Купина

ВНИЗУ — СВАНЕТИЯ

Верхняя Сванетия находится в центральной части Главного Кавказского хребта, между 42°48′ и 43°15′ сев. широты и между 59°30′ и 61°00′ вост. долготы и занимает площадь 3154 кв. м.

С севера и востока ее окаймляет Гл. Кавказский хребет, с юга — Сванский. Сванский хребет примыкает непосредственно к Гл. Кавказскому хребту и этим замыкает Верхнюю Сванетию с востока. С запада район отделен хребтом Хурум.

Вся Верхняя Сванетия расположена в верховьях бассейна реки Ингури.

Из справочника

ВСТУПЛЕНИЕ

— Зачем тебе это? Ну зачем? — спрашивал меня друг. — Зимой никто не ходит через перевал. Это риск, пойми!

— Для двух мастеров спорта?

— Мы тоже не бессмертны.

— Это верно, но хоть знаем немного, что такое лавины.

— Э… брось! Никто этого не знает.

Он был прав. Все это так, все это правильно, однако мне надо было идти.

— Мне надо, можешь ты это понять? Надо. Почему ты можешь лезть на эту проклятую стену зимой, а мне нельзя сходить за какой-то перевал?! — сказал я. — Ты знаешь, зачем я иду в Сванетию: Виссарион болен, я хочу его повидать.

…Снег затаился и ждет. Ждет нашей оплошности. Стоит только подрезать пласт, может быть, даже громко крикнуть — и склон уйдет из-под ног. Мы знаем, как это бывает: сначала негромкий треск, затем шуршание, а потом грохот. Всего секунда. Не успеешь оглянуться, как будешь похоронен под многометровой толщей холодного и тяжелого, как чугун, снега.

Мы идем прямо вверх, «в лоб». У меня на лыжах камусы, позволяющие подниматься, не расставляя лыж «елочкой», у Шалико Маргиани и Юры Арутюнова лыжи обмотаны репшнурами.

Горы молчат. Молчим и мы. Когда на минутку прекращается скрип снега под нашими лыжами, тишина подчеркивается редкими ударами скатывающихся где-то камней или неожиданным и пронзительным криком альпийских галок. День солнечный. Небо синее и без облаков. Таким синим оно бывает только в горах. На снегу резко обозначаются тени от гребней скал, нагромождений льда. Хотя сейчас зима, и горы засыпаны глубоким снегом, черного цвета вокруг не меньше, чем белого. Снег не держится на крутых скальных стенах и испаряется (не тает — испаряется) на южных склонах. Даже морены пестрят камнями, издали кажется, что по ним не пройти на лыжах. Но это только видимость — между камнями всегда есть кусок твердого снега. Голый лед стен и ледопадов, не освещенный солнцем, кажется издали серым. А в лучах солнца блестит и сверкает до боли в глазах. Снег под ногами усеян миллионами крошечных зеркал, все они направили свои «зайчики» тебе в лицо и слепят даже сквозь темные очки. Внизу, под нами, стекают в долину покрытые чистым снегом ледники, синеют разрывы ледопадов, чернеют скалы.

Шалико Маргиани идет первым, он лучше нас знает путь, хотя нам с Юрой тоже приходилось ходить здесь. Но летом. Это совсем другое дело. Иногда мы останавливаемся и обмениваемся односложными фразами: советуемся. Это для приличия — нас ведет Шалико, он здесь родился, он не ошибется. С ним спокойно, я верю в Шалико.

…Начальник был болен и лежал в постели, у него разыгрался радикулит. Когда мы вошли, он приподнял свою седую голову с подушки и увидел Шалико. Не сводя с него глаз, медленно поднялся, встал с кровати и обнял моего спутника.

— Ложитесь, ложитесь! — захлопотал Шалико. Но старик сел осторожно на край кровати и посмотрел сначала на меня, потом на Маргиани.

— Шалико, я рад тебя видеть живым и здоровым, — наконец проговорил он. — Как ноги?

— Спасибо, хорошо, — ответил Шалико.

— Ты пришел в гости, Шалико. Я рад тебе как гостю. Но работать ты у меня не будешь. Об этом разговора быть не может.

— Я давно уже без работы, — сказал Шалико, — меня нигде не берут.

— Вот. И я не возьму.

Неловкое молчание.

— Зачем ты его привел? — обратился ко мне начальник.

Ответить мне было нечего.

— Ты знаешь, кого ты привел? — опять спросил он.

Я пожал плечами.

— Зачем ты его привел, я тебя спрашиваю?!

— Ему надо поверить еще раз, — сказал я. — Человеку нельзя не верить.

— Поверить?! — старик вскочил, но, застонав, ухватился за поясницу и тихонько опустился на кровать. — Много ты знаешь… Я верил ему не один раз. Это ты можешь ему поверить, но не я. Думаешь, я забыл, как он тащил на себе Дьякова? По грудь в снегу тащил через лавины. До сих пор не понимаю, как они остались целы. Принес и упал вон там у сосны, — начальник ткнул пальцем окно. — Ночью. Он может отдать тебе все, такого товарища надо поискать. Он отдаст тебе все… а потом тебя же ни с того ни с сего зарежет. Один раз я поверил ему, а он… Я опять поверил, так он затеял драку один против семнадцати, и его выбросили из окна второго этажа. На нем живого места нет, он весь поломан. У него нет даже менисков в коленях.

— Мы пришли на лыжах, — сказал я.

— Знаю. На нем все заживает. Врачи говорили, что он никогда не будет ходить без костылей. Это уже не первое чудо, связанное с ним. Глядя на него, приходится верить в чудеса. Но будь я проклят, если я еще раз свяжусь с ним. С меня хватит!

Во время этого разговора Шалико сел на стул и охватил опущенную голову руками. При последних словах он поднял ее. Черные пряди курчавых волос спадали на его сумасшедшие глаза. Резко обрисовывался большой орлиный нос.

— Все было так. Только одного не было: насчет этой женщины, — сказал он.

— Знаю. Но почему это случилось с тобой, а не со мной и не с ним? — кивнул начальник на меня. — Потому что у тебя отсутствует контроль над собой. Какой же ты после этого альпинист, тренер, мастер спорта?

— Не тебе рассказывать, какой он альпинист, — сказал я. Когда начальник говорил мне «ты», я всегда отвечал ему тем же.

— А ты помолчи, — бросил он мне и продолжал: — Знаю, что те семнадцать оскорбили сванов. Знаю, как было и с тем, первым. Но я не хочу больше быть дураком.

«Ты хочешь быть трусом, — хотелось сказать мне. — Это куда проще, чем помочь человеку». Но я промолчал, решил посмотреть, что будет дальше. А начальник выбирал самые обидные слова и ронял их не спеша, с тупым упорством. Мне стало страшно. Надо было кончать. Руки Шалико, лежащие на коленях, уже дрожали.

— Что ты смотришь на меня?! — сказал старик. — Ты думаешь сейчас о том, что он сван? А что такое сван? Это смелость и честность. Так вот пусть слушает, я говорю правду. Он и в Сванетию не показывается. Почему он сейчас не там? Потому что Мобиль — честный и достойный человек, он не хочет видеть такого сына.

Бросив еще несколько жестоких фраз, начальник проговорил, словно отложил в сторону плетку, которой он хлестал Шалико:

— Хватит.

И через минуту:

— В последний раз. Запомни. А завтра пойдешь к отцу.

— Спасибо, — чуть слышно ответил Шалико.

— Если что случится в этот раз, я сам тебя убью. Я не буду резать или стрелять, я тебя убью раз и навсегда, как спортсмена. Ты знаешь мое слово.

— Да. Спасибо.

— Водки привез? — повернулся ко мне начальник.

Я достал из рюкзака бутылку и налил три стакана.

…Мы подошли к хижине, когда уже начало смеркаться. До перевала, до водораздела Главного Кавказского хребта, оставалось метров четыреста. Хижина — маленький домик из железного листа, облицованный изнутри деревом. По углам она укреплена растяжками из толстой проволоки. Дверь сорвана с петель ветром и валяется рядом на скалах. Пока выбрасывали снег из хижины, согрелись и теперь сидим на нарах и слушаем рокочущий голос Шалико. Приятно шумит примус, растапливая снег в котелке, завывает снаружи ветер, кланяется его порывам пламя оплывшей свечи. Шалико рассказывает хорошо знакомую мне историю, но я слушаю его с удовольствием.

Константин Дадешкелиани правил княжеской Сванетией, правил сурово. Его подданные начали роптать. Особенно их возмущало, что князь слишком прилежно пользуется правом первой ночи. Его вызвал в Кутаиси генерал-губернатор Гагарин.

Наместник русского царя сидел за большим письменным столом, когда князь вошел к нему в сопровождении восьми своих джигитов. За спиной губернатора висел портрет государя во весь рост. У дверей стояла охрана. Генерал не поднялся приветствовать князя. Сидя за столом, он начал сразу же отчитывать Дадешкелиани за его недостойное поведение.

Князь стоял перед ним с высоко поднятой головой и слушал. Это был красивый и очень сильный человек. О силе Константина Дадешкелиани до сих пор рассказывают в Сванетии легенды. Говорят, он мог, стоя на балконе своего дома, держать на весу одной рукой трехгодовалого бычка, пока с того снимали шкуру. Кроме того, князь был весьма образованный для своего времени человек. И, как всякий сван, очень гордый. Он долго стоял и слушал молча. Потом, так же ни слова не говоря, выхватил саблю и одним ударом рассек Гагарина пополам. Перебив бросившуюся на них охрану, сваны вскочили на коней и ускакали в горы.

Случай этот исторически достоверен. Только не знаю, так ли все это было на самом деле в подробностях. Во всяком случае, Шалико хотелось, чтобы было именно так, как он рассказывал. И мне тоже.

…Подъем кончился. Впереди — спуск на ледник Лекзыр, справа — отвесные стены массива Уллу-тау, слева — склоны, уходящие к вершине Местиа-тау. За спиной — Балкария, внизу — Сванетия.

Сванетия… «Страна тишины и спокойствия», как назвал ее в 253 году до нашей эры грузинский царь Саурмаг, выселивший сюда своих непокорных подданных. Сванетия — символ гордого свободолюбия. Сванетия, крошечная страна, мир ледников, узких долин, бешеных потоков.

Горцы мужественно защищали свою независимость, и только в XV веке князья Дадешкелиани захватили несколько западных обществ Верхней Сванетии — Чубухеви, Лохамули, Пари, Эцери, Цхумари и Бечо. Но за отрогом, в котором стоит красавица Ушба, и в верховьях Ингури Верхняя Сванетия навсегда осталась вольной, она никогда не знала власти князей-феодалов. Верхняя Сванетия стала синонимом Вольной Сванетии. Столицей ее была Местиа.

Сваны долгое время сохраняли родовой строй. Совсем недавно здесь еще были живы родовые отношения в своей неприкосновенности. В один род входило около тридцати домов, только они назывались не домами, а «дымами» — дым, очаг, кладовая, хозяйство. В роду насчитывалось обычно двести-триста родичей. Поселение бывшего рода так и называлось «селение».

Маленький отважный народ (в 1931 году в Верхней Сванетии насчитывалось всего 12006 человек, а в 1970 году — 18 тысяч) в течение многих веков вел постоянную, изнурительную войну с иноземными пришельцами, с соседними племенами и с княжеской Сванетией. И никогда нога завоевателей не ступала по земле Вольной Сванетии. Волны орд и полчищ, устремлявшиеся через Кавказ, ударялись о неприступные скалы страны, откатывались назад, обтекали ее. В Верхнюю Сванетию можно попасть только так, как мы пришли, — через перевалы или по узкому ущелью реки Ингури. Но воинственный народ с помощью самой природы сделал этот путь непроходимым для врагов. В Верхней Сванетии говорят так: «Плохая дорога это та, с которой путник обязательно свалится, и тела его найти нельзя. Хорошая дорога — та, с которой путник падает, но труп его можно найти и похоронить. А прекрасная дорога та, с которой путник может и не упасть». Так вот, Ингури, Ингурская тропа всегда была для врагов плохой дорогой.

Только в 1937 году, когда по ней была проложена автомобильная магистраль, сваны впервые увидели колесо, до этого весь груз перевозился здесь вьюком или на санях при помощи быков. Сваны и сейчас пользуются этим транспортом, поскольку он оправдывает себя в горах. Разве на телеге можно съездить в горы за сеном? Пустые сани легко тянутся быками прямо вверх по склону и так же легко идут вниз груженые. Появление в Верхней Сванетии автомобиля было событием. Рассказывают, первой автомашине один старик вынес охапку сена и очень обиделся, когда машина переехала сено и покатила дальше.

Русское владычество стало постепенно проникать в Верхнюю Сванетию в 30-х годах прошлого столетия. В 1833 году Циох Дадешкелиани, опасаясь нападения своего брата Татархана, ищет покровительства у царского самодержавия и принимает русское подданство. Вскоре тот же ход предпринимает и Татархан. Русское правительство сохраняет за князем Дадешкелиани земли Чубухеви, Лохамули, Пари, Эцери, Цхумари и Бечо. Узакониваются и крепостные отношения на этих землях. Царское правительство оказывает князьям Дадешкелиани всяческое внимание, их принимает в Тифлисе сам наместник Кавказа граф Воронцов, потом их награждают офицерскими чинами и разными должностями. Верхняя Сванетия нужна была царскому правительству по стратегическим соображениям — благодаря своему положению по соседству с другими непокоренными горцами и из-за перевалов через Главный Кавказский хребет. Верхней Сванетией начинает управлять пристав, назначенный русскими властями.

Однако дела царского самодержавия идут здесь неважно. Уже в 1849 году пристав князь Микаладзе едва унес ноги из Вольной Сванетии и вынужден был бежать в Мингрелию. Сваны же были исключены из числа «верноподданных».

«Как же подчинить Верхнюю Сванетию?» — ломали себе голову царские чиновники. Один из них рассуждал так: «Сванетия у нас мало известна, и Дадешкелиани, опасаясь прихода русских, тщательно скрывают все сведения о ней. С этой же целью преувеличенная молва об ее неприступности поддерживается ими весьма расчетливо, но достаточно двух батальонов и нескольких горных орудий, гула которых сваны не слыхивали, чтобы покорить весь край». Предлагалось также более тонкое, но верное оружие: очищение христианства от языческих примесей. Ведь все население Верхней Сванетии, за исключением князей Дадешкелиани, было христианским. Все средства для царского самодержавия были хороши, оно старалось проникнуть сюда и с огнем, и с мечом, и с крестом.

Использовалось для этой цели и «освобождение» крестьян 1861 года. Перед этим Константин Дадешкелиани убивает кутаисского генерал-губернатора князя Гагарина.

Константин был пойман и казнен. Его сыновья и братья были высланы из Верхней Сванетии. В том же году и другой князь, Отар Дадешкелиани, за принятие мусульманства был лишен своих владений и тоже выслан. Земли Отара передали Тенгизу Дадешкелиани, владевшему Эцери и Цхумари, но он отказался от них ввиду их малой доходности. Так Чубухеви, Пари и Бечо перешли в пользование казны (в 1898 году переданы сыну Тенгиза — Татархану Дадешкелиани). Царские чиновники воспользовались земельной реформой для проникновения русского владычества в Верхнюю Сванетию. Но и здесь, как по всей России, «освобождение» привело к еще большему закабалению крестьян. Сваны это скоро поняли. И хотя земельная реформа относилась только к княжеским землям Верхней Сванетии, вся страна взбунтовалась против царского самодержавия.

Революционные события 1905 года эхом отдались и в горах Сванетии. Пристав со всей свитой был избит и бежал. Вольных сванов казнили, мучили в тюрьмах, но восстановить полностью власть пристава так и не удалось. С начала первой империалистической войны Верхняя Сванетия окончательно и навсегда выходит из-под власти русского царя. В 1918 году сваны расправились с князьями Дадешкелиани, подожгли их замки. Начался бурный период истории Верхней Сванетии. До 1924 года, до окончательного установления здесь Советской власти, не прекращались народные восстания против местных царских чиновников.

Впервые Советская власть победила тут в 1921 году. Но малочисленной группе партийцев во главе с С. Навериани пришлось отступить под натиском контрреволюционных сил. Отряд Красной Армии, посланный на подавление контрреволюции, погибает вместе со своим командиром Прохоровым в теснине Ингури, где была устроена засада. В 1922 году Навериани переходит с отрядом перевал Твибер и восстанавливает Советскую власть в Верхней Сванетии, но по ошибочному распоряжению центра коммунисты вынуждены вновь покинуть ее. Во главе Сванетии оказываются примазавшиеся к революции меньшевики Грузии. Окончательная победа приходит в 1924 году, когда сваны расстреливают последних князей Дадешкелиани, разрушают их замок в Мазери и восстанавливают Советскую власть по всей Верхней Сванетии. Центром ее становится революционный очаг — Местиа.

Бесконечные войны придали своеобразный внешний облик стране. Самый отличительный признак Вольной Сванетии — ее боевые башни. Наиболее многобашенные селения — пограничные: Ушгули на востоке и Латали на западе. Да и в Местии каждый дом имел свою башню. Издали сванские селения выглядят как лес башен. Их отвесные стены сложены из камней никому теперь не известным способом. Предполагают, что вокруг возводящейся башни строили деревянные леса, по ним прокладывали по спирали такой же деревянный настил и по нему завозили на быках камни. О времени этих построек было много споров, но большинство ученых склонно теперь считать, что сванские башни сооружены в XII—XIII веках, по время «золотого столетия» Сванетии, во времена царствования в Грузии царицы Тамары.

Стены башен ровные и напоминают поставленную вертикально мостовую, только камни бывают весьма крупные. Верх башен венчают крепостные зазубрины, в стенах — узкие бойницы.

Башни в несколько этажей, каждый этаж — это трехметровый куб с люком. К люку ведет бревно с зарубками, своеобразная лестница. По ней добираешься до следующего этажа, но так, что можешь просунуть в люк только голову, а затем надо опираться локтями о края люка, подтягиваться, выжиматься на руках, и только тогда попадаешь на следующий этаж. Бревно это раньше втягивали за собой, и тогда подняться в башню было уже невозможно. Люк не приходится над люком, такая конструкция исключает опасность сквозного падения. Этими башнями сванам приходилось пользоваться совсем недавно, всего каких-нибудь несколько десятков лет назад: здесь месяцами скрывались от кровной мести.

Кровная месть в Верхней Сванетии, или «лицври», изнуряла страну еще больше, чем постоянные войны с внешними врагами. Война шла не только между отдельными селениями, но и между домами. Достаточно было сказать обидное слово или пнуть ногой собаку, чтобы получить пулю в лоб. И тогда мужчины поднимались в башни. Они забирали туда женщин и детей, прокопченные мясные туши, боеприпасы, наполняли водой деревянные баклаги в башнях. Башни имеют выход в дом, который тоже представлял из себя крепость. Вместо окон в сванских домах узкие бойницы, а сами дома построены из камня — не подожжешь.

Мне рассказывали, бывали случаи, когда мужчины отсиживались в башнях годами. Пока кровная месть не была осуществлена, старики гневались, молодые издевались, жены отказывали в общей постели. Земля в это время стояла невозделанной, пропадал скот, гибли люди.

Между одной из ветвей рода князей Дадешкелиани и «дымом» свана Бимурзы кровная месть продолжалась более ста лет. Началась она в 1813 году, а закончилась только тогда, когда один из представителей рода Бимурзы поймал и убил безобразника и самоуправца Тенгиза Дадешкелиани, чем сравнял счет 14:14.

Только с 1917 года по 1924 год, до установления в Верхней Сванетии Советской власти, от кровной мести погибло здесь 600 мужчин. За семь лет — 600 мужей Сванетии, 600 пастухов, пахарей, отцов, братьев! Почти по сто человек в год уносила в это время кровная месть. А бывали в истории Сванетии годы, когда эти страшные цифры были еще больше.

Правда, от кровной мести можно было откупиться, уплатив «цор». Плата принималась самым дорогим для свана — землей, быками и оружием. «Цор» определялся специальным судом, состоявшим из 12 родственников убийцы и 13 родичей убитого. Но все это делалось непросто… Бывали случаи, когда споры в суде приводили к новым убийствам прямо на месте судилища, и тогда вражда вспыхивала снова.

Война, распри, кровная месть тяжелым бременем ложились на маленький гордый народ, были для него страшной бедой. И вот теперь башни служат памятниками этим черным временам, они грозно напоминают людям об ужасах междоусобиц, смерти. Очевидно, именно отсюда в Сванетии ведет свое начало обычай носить такой продолжительный траур. Ведь если в год погибало только от «лицври» около ста человек, имеющие очень широкое родство сваны просто никогда не снимали черной одежды, они не успевали окончить один траур, как начинался другой.

…Склоны так круты, что спускаться по ним на лыжах без поворотов, напрямую невозможно. Но и подрезать склон зигзагом поворота нельзя, он еле держится. Мы берем лыжи на плечи и осторожно, ступая след в след, идем прямо вниз. Проваливаемся по пояс. Верхний слой снега отделен от нижнего прослойкой глубинного инея. Это как раз то, что надо для лавины, по этой прослойке она и соскользнет, коли наша тяжесть окажется для этого достаточной. Не везде можно выбрать для спуска намечающиеся гребешки, где чувствуешь себя спокойнее, временами приходится спускаться в мульды. Очень плохо, совсем плохо, опасно.

В нижней части склона приходится еще напряженно следить за кулуарами боковых склонов, где повсюду видны следы лавин — конусы из снежных комьев. Миновав крутизну, со вздохом облегчения выходим на громоздящийся ледопад. Здесь уже чуть спокойнее. Снова становимся на лыжи. Шалико красивыми поворотами плавно объезжает голубые глыбы льда, боковым соскальзыванием идет по участкам твердого наста. Юра едет по его следу, повторяя движения Шалико. Вдруг он исчезает. Просто вот так — был Юра, и нет его. В это время Шалико останавливается, оборачивается и тут же, быстро возвращается назад. Я подъезжаю чуть позже.

— Провалился! — кричит мне Шалико и смеется.

Смеется — это хорошо.

— Цел? — спрашиваю я.

— Да. Ругается, — отвечает он, — неглубоко упал.

Я подкатываю к зияющей дыре и вижу в трещине на глубине трех-четырех метров Юру. Он стоит на снежном мосту и обвязывается веревкой, сброшенной ему Шалико. Рядом с Юрой чернеет глубина. Может быть, там тридцать метров, а может быть, и все сто. Юре здорово повезло, что он упал на снежный мост.

Юра Арутюнов — начальник спасательной службы Эльбрусского района. Это нас и веселит. Но он невозмутим. Когда мы его вытаскиваем, он вновь собирается лезть в трещину за оставшейся там рукавицей. Мы его не пускаем, и он сердится с присущим ему армянским темпераментом. Это он уговаривал меня не ходить через перевал. А потом пошел сам. Так ему спокойнее. К тому же он хотел ознакомиться с состоянием снега в это время года в горах и обследовать ледники. Знакомство состоялось самое близкое, все очень довольны.

Вскоре мы выходим на ровный ледник и быстро летим на лыжах вниз. Позади грохочет. Лавины сошли слева и справа от нас, но мы уже в безопасности и несемся, подгоняемые своими тяжелыми рюкзаками по наклонному леднику, оставляя на его снегу узкий след.

Ледник, увалы морен под глубоким снегом, первые угнетенные березки и, наконец, лес. Пригнутые к земле березы, сброшенные в реку стволы елей говорят о том, что здесь склоны всю зиму проутюживались снежными лавинами. Мы держимся подальше от таких мест или стараемся проскочить их побыстрее. Вдали показались башни Местии. На дороге появились первые свиньи.

Ох уж эти сванские свиньи! Они похожи на кого угодно, только не на свиней. Это дикие кабаны, сплюснутые с боков, как рыбы. Черные или пятнистые, худые, со стоящей на загривке щетиной, они напоминают гиен со свиными пятачками и на антилопьих ножках. Многие сванские свиньи добывают себе пропитание сами, кормятся в лесу и возле селений. А когда надо зарезать такую полуодичавшую свинью, приходится охотиться на нее с ножом, а то и стрелять.

Мы останавливаемся, и я переодеваюсь в национальный сванский костюм. Конечно, это выглядит смешно, может быть, но это моя слабость. У каждого есть слабости, полагаю, моя не самая худшая.

Юра хохочет. Для него такой карнавал неожиданность, он не знал, что у меня в рюкзаке черкеска из настоящего домотканого материала. А Шалико доволен, улыбается.

— Ну, что ты ржешь? — говорю я Юре. — Разве плохо?

— Нет, ты знаешь, хорошо, — отвечает он совершенно искренне, — но ты, наверное, последний сван, который еще носит черкеску.

К сожалению, он прав. Носить национальный костюм уже не принято в Сванетии. Традиция умерла. Об этом можно только пожалеть. Непонятно, как такое случается. Что может сван надеть на себя красивее черкески с газырями («чоха» — по-свански), перетянутой в талии тонким с серебряными бляшками ремешком? Совсем еще недавно этот костюм носил весь Кавказ. Только головной убор был различным: у осетин — мохнатая папаха, у балкарцев — расширяющаяся кверху каракулевая шапка, у грузин-имеретинцев — свернутый на голове калабахи, а у сванов — круглая войлочная шапочка — сванка. Почему шотландцы могут с гордостью носить до сих пор свои клетчатые юбки, а у свана на голове теперь напялена до ушей огромная «грузинская» кепка, вместо чоха — пиджак, вместо капа (рубашка с высоким воротником, застегивающаяся спереди) — галстук и на ногах вместо чафлар и заткарал (гетры и обувь) — модные остроносые ботинки?! Разве национальная одежда годится только для ансамблей? Разве она не удобна? Разве она не красива?

Мы не можем обидеть Шалико. Поскольку мы пришли вместе с ним, мы обязаны прежде всего посетить его дом. А потом уже я могу пойти и к Виссариону.

Дом Мобиля Маргиани — типичный современный сванский дом. Он двухэтажный, просторный, нижний этаж из камня, верхний из дерева. Вдоль всего второго этажа идет веранда, внизу — большое помещение с железной печкой и длинным столом. Встреча весьма сдержанная, ни громких криков и возгласов, ни шумных проявлений восторга, ни слез. Скупые объятия для Шалико, рукопожатия для нас. Садимся к огню, переобуваемся, не спеша обмениваемся новостями и передаем приветы. Женщины неторопливо принимаются за приготовление еды. Иной мог бы подумать, что нам здесь и не рады вовсе, но мы-то знаем: все, что есть у семьи, будет сейчас на столе, наверху нам уже стелют постели с лучшим бельем и одеялами, где-то о подвале переливается в бутылки арака. Узнаем, что Виссарион несколько дней назад улетел лечиться в Тбилиси.

Братья Шалико — Илико, Валико и Датико — выходят к столу в черкесках. Достали из какого-то дальнего сундука черкеску и хозяину дома. Мобиль доволен, я еще больше. Жаль, если все это сделано только из уважения к чудаковатому гостю. Но, видимо, не совсем так. В движениях старика появилась какая-то величавость, в осанке ребят — гордость. Они выпрямили спины, держатся прямо, подтянуто. Перед тем как сесть за стол, мать Шалико обходит всех и просит каждого снять и отдать ей кинжал. Она собирает их и уносит куда-то вместе с поясами. Таков обычай. За столом люди должны быть без оружия.

Как всегда, ставя на стол все лучшее, что у них есть, хозяева извиняются за плохой прием, за плохое угощение, хотя всем ясно, что такую еду сами они видят не каждый день. Такой обычай не может нас разубедить в их искренности, больше у них действительно ничего нет. Сваны небогатый народ. Что можно получить от скал, лежащих под самым небом? Ячмень, картошка, немного баранов, маленькие коровы да поджарые свиньи. Внизу же, если спуститься по Ингурской тропе к морю, мингрелы выращивают цитрусы и все, что твоей душе угодно. Но зато в Верхней Сванетии живут самые гордые и самые гостеприимные люди на земле.

Традиционные тосты, тосты, за которые нельзя не выпить за удачный переход, за меня, за Юру, за Шалико, за хозяина, за хозяйку, за Сванетию… Много хороших слов и так же много стаканов напитка с резким, специфическим запахом — араки. Чокаясь, стараешься из уважения держать свой стакан ниже стакана партнера. Для этого наши руки со стаканами опускаются иногда ниже стола. Тогда протягивается ладонь, и мы чокаемся, сдвигая стаканы на ладони, чем уравновешиваем нашу значимость за столом, делаем себя равными.

Юра художник. При свете керосиновых ламп он без конца делает карандашные наброски. Сейчас он рисует Мобиля. Мне его рисунок нравится, но у окружающих отношение к этому портрету сдержанное, главным образом из-за отсутствия фотографического сходства.

— Пойми, Шалико, — втолковываю я своему другу, — это рисунок, художественное произведение. Сходство здесь не самое главное. Главное — образ.

— Какой образ?! — обижается Шалико. — Что, мой отец — образ? Он рисует моего отца. Это мой отец! А он нарисовал ему одно плечо и не хочет рисовать второе. Что, у моего отца одно плечо, что ли?!

— Да это не важно! Он может быть совсем без плеч… — продолжаю я.

Но Шалико меня перебивает:

— Это тебе не важно, — сердито говорит он, — а я хочу, чтобы у моего отца было два плеча, а не одно.

— Не болтай о том, чего не понимаешь! — теряю терпение и я.

— Кто здесь болтает?! — Шалико поднимается из-за стола во весь свой громадный рост.

Вскакиваю и я:

— Ты! Ты думаешь, что понимаешь в этом больше, чем художник или я?

— А ты кто такой?!

— А ты кто такой?! — я ударяю по столу кулаком, звенят стаканы.

Отшвырнув стул, Шалико выходит из-за стола. Мы стоим с ним друг перед другом, словно два петуха. Нас уже держат за руки.

Голова моя падает на грудь, и я говорю:

— Прости меня, Шалико, я не прав. Не тот разговор.

— Ну что ты… — отвечает он, — это я виноват, прости меня. Я не должен был так говорить, ведь ты гость в доме моего отца, — он заботливо берет меня под руку. — Тебе пора отдыхать. Пойдем, я отведу тебя наверх.

Когда меня раздевают, я бормочу уже что-то совершенно бессвязное. Однако мне хорошо запомнились руки Шалико, расшнуровывающие мои ботинки.

На следующий день мы прежде всего отправляемся посетить дом Илико Габлиани, нашего товарища, погибшего при восхождении на пик Победы.

В одной из комнат его дома теперь что-то вроде маленького музея. По стенам развешаны его одежда, альпинистское снаряжение, ружье, бинокль, фотографии, грамоты. На столе стоит бюст погибшего, разложены памятные подарки от его друзей. Одетая с ног до головы в черное дочь Илико посылает кого-то за матерью. Появляются вино и горячие хачапури (лепешки с сыром).

Я был здесь в тот несчастливый год. Вся Сванетия тогда носила траур: женщины в черном, у небритых мужчин на рукавах черные повязки, у многих на груди маленький портрет Илико в черном окаймлении. Траур здесь длится сорок дней, а для близких — не меньше года.

…Мы входим в дом Илико вчетвером — Иосиф Кахиани и Миша Хергиани, оба уже заслуженные мастера спорта, Женя Гиппенрейтер — мастер спорта и я. За длинным столом поднимаются молчаливые, серьезные мужчины, вдоль завешенной ковром стены стоят женщины в черном. На кровати Илико лежит его новый костюм: пиджак со значком мастера спорта, брюки и кепка. На столике у изголовья постели расставлены вино, мясо, фрукты. Как-то жутковато смотреть в ту сторону.

Нас ждали. Небритый сван неторопливо рассаживает нас на почетные места во главе стола, наливает араку. Все это в полном молчании, ни знакомства, ни приветствий. Взоры устремляются на меня. Вероятно, из-за бороды меня принимают за старшего. Смотрю на Иосифа, Мишу, Женю. Те тоже ждут от меня первого тоста. Я поднимаюсь:

— Мы все альпинисты. Гибель Илико — тяжелая утрата для нас…

Все молчат, лишь горько, навзрыд плачет вдова.

За несколько дней до нашего приезда в этом доме триста человек пришли на поминки, которые длились несколько дней. Было съедено и выпито все, что заготавливалось семьей на долгую зиму. И хотя дом теперь пуст, семья Илико не будет нуждаться ни в чем: все дома, все кладовые сванов открыты для нее, приходи и бери.

Поднимается Миша:

— Мы были рядом с ним, когда он погиб. Мы опять поднимемся на эту вершину. Он будет похоронен в родной земле.

По обычаю тело погибшего на чужбине свана доставляется на родину, он должен быть похоронен только в Сванетии, на своем родовом кладбище, в родной земле. И сваны отправятся на далекий Тянь-Шань, на грозные склоны пика Победы, отнявшего у нас слишком много жизней. Они будут рисковать собой, чтобы добраться до того места, где на высоте семи тысяч метров лежит заложенный камнями Илико. Нет гарантий, что они вернутся обратно. Вот что значат эти слова.

…По какому-то непонятному для нас правилу визиты обусловлены заранее. На следующее утро нас ведут к Гварлиани, потом к Чартолани, потом к Кахиани.

Не забыть первого посещения Местии.

…Виссарион Хергиани — отец Миши, старейший альпинист Сванетии. Мы сидим за столом уже очень давно, и нам не уйти из-за него до конца дня, до поздней ночи, пока не отведут под руки, не разденут и не уложат в приготовленную постель. Старик полон достоинства и весьма сдержан. Первый тост, который он произнес за меня, звучал приблизительно так: «Я не могу пока сказать, что это самый лучший человек, я вижу его в первый раз, но он альпинист, ваш друг. Я желаю ему, как опытному альпинисту, хорошо учить нашу молодежь».

Умение просидеть за столом много часов подряд и, выпив фантастическое количество стаканов араки, не свалиться под стол, не наговорить глупостей — нелегкое искусство. Еще труднее для меня было усвоить традиционную систему произношения тостов. Тут я без конца попадал впросак. Тост тамады остается главной темой для всех присутствующих до тех пор, пока он не произнесет следующий. Все желающие гости могут вслед за тамадой поднять стакан и произнести свой тост, но он обязательно должен поддержать основную мысль, высказанную тамадой. Варианты возможны самые различные, но тема, заданная тамадой, должна сохраняться, пока он не произнесет следующего тоста. Мне же после третьего стакана стало казаться, что я полон оригинальных идей, и я считал своим долгом поделиться ими с присутствующими. И конечно, я никак не мог понять моего друга Женю Гиппенрейтера, дергающего меня за куртку, когда я пытался подняться, и повторявшего в своих тостах чуть ли не слово в слово только что сказанное. Я дивился, как глупеет мой друг от араки, и начал уже обижаться, когда Женя наклонился ко мне и объяснил мое неприличное поведение.

Сваны уважают старших. Если в комнату входит человек, по возрасту старше присутствующих, все встают. Тамада, им был Виссарион, — за столом самый старший, и мое поведение могло быть истолковано как непочтение к нему. Но старик понял, в чем дело, и только добро улыбался.

Виссарион сидел во главе стола. Слева от него — сын Миша и наш друг Иосиф Кахиани, справа — я и Женя.

— Говорят, Саша, ты всегда ездишь с ружьем и никогда с ним не расстаешься, — обратился ко мне старик. — Почему это?

— Я, дядя Виссарион, по своей основной специальности зоолог, изучаю птиц. Мне всегда может понадобиться добыть какую-нибудь редкую птицу.

— Можно посмотреть твое ружье?

— Конечно. — Я взял ружье и, не вынимая его из чехла, протянул старику. — Дарю его вам, дядя Виссарион.

За столом замолчали. Виссарион обвел глазами присутствующих, встал и вышел. До его возвращения никто не пошевелился.

Минут через пять старик торжественно, на вытянутых руках вынес огромный кинжал. Между серебряными с чернью ножнами и белой костяной ручкой проглядывал потертый сафьян. Миша что-то тихо сказал по-свански. Старик сверкнул на него глазами.

— Этот кинжал, — сказал Виссарион, — принадлежал трем поколениям Хергиани. Брат моего отца выкупил его как ценность…

Старик был взволнован и перешел на сванский язык, Миша переводил: «Раньше его носил Дадешкелиани — старший, Мирзахан Дадешкелиани. Потом он был у Тенгиза Дадешкелиани, который убил им из кровной мести двадцать сванов. Тенгиза убил Бимурза. Этим кинжалом убито много людей. На нем кровная месть. Он старый, но может убивать еще. Возьми его, Саша, и пусть он больше никого не убивает».

Пока Виссарион говорил, все стояли. Я принял кинжал, поцеловал его, поцеловал старика.

Кинжал был старинный, работы тифлисских мастеров. Клинок травленой стали и с тремя канавками, как делали только до середины прошлого века. Он и костяная рукоятка были лет на полсотни старше ножен. А на обратной стороне серебряных ножен стояла дата — 1868 год. Тут же вычерчены по серебру замысловатой грузинской вязью какие-то слова.

— Что здесь написано, дядя Виссарион? — спросил я.

Старик велит Мише перевести надпись. Миша переводит так: «Кинжал я, режу врага, убийцу моего». И добавляет:

— У нас не принято дарить кинжал. Кинжал — это лицо человека, его дарят только в очень редких случаях. И лишь родственникам.

В голосе Миши откровенно звучит сожаление об утраченной семейной реликвии.

— А этот кинжал, этот кинжал… Отец оказал тебе большую честь, Саша, — заканчивает он.

— Ты теперь мой сын, — говорит мне Виссарион, — брат Миши.

…Когда я впервые гостил в Верхней Сванетии у Иосифа Кахиани в его родном селении Жабеши, самом верхнем по ущелью Мульхуры, я не смог вынести столь многочисленных визитов. Решив сбежать с ружьем в лес, я на рассвете оделся и прокрался на веранду. Но перед домом уже дежурили сванские мальчишки, жаждавшие увидеть «скальных тигров». (Иосиф и Миша совершили несколько серьезных восхождений совместно с альпинистами Великобритании, а после блестящего прохождения сложнейших скальных стен на острове Скай в Шотландии им было присвоено почетное звание «скальных тигров».) Ребятишки были несколько разочарованы, не обнаружив у них когтей и хвоста, но оставались самыми ярыми поклонниками героев. В Сванетии ценят альпинистов. С трудом обманув бдительность юных почитателей моих друзей, я все-таки сбежал тогда и поднялся на лесистый склон.

Стояла осень, и горы пестрели желтыми кленами, разноцветными кустарниками и зелеными еще кое-где березками. Были здесь и шиповник, и малина, и какие-то неизвестные мне кусты с розовыми листьями. Полыхала огнем рябина, темными силуэтами на фоне всей этой игры красок выделялись ели и пихты. Если не смотреть на снежные вершины и глубокие ущелья, может даже показаться, что ты находишься в русском лесу, среди елей, берез, рябин. И птицы вокруг те же — пеночки, синичка-московка, дрозд-деряба. Но стоит взглянуть себе под ноги, и увидишь закругленные листья черники и алые ягоды брусники… среди рододендронов. А вслед за дерябой вылетит стремглав из кустов белозобый дрозд, типичный обитатель кавказских высокогорий. Это сразу возвращает тебя в Верхнюю Сванетию. И еще. Поднимешь голову — перед тобой Ушба.

Ушба… Она поднимается в самом центре Верхней Сванетии, над Местией. Вид ее поражает, ошеломляет, пугает и восхищает. Два с лишним километра отвесных недоступных скал из розовых гранитов и гнейсов! Два с лишним километра отвеса над зеленым ковром лугов и над сверкающими ледниками! Попробуйте себе это представить. Нет, не получится, если вы не видели Ушбы. Не получится.

Я много видел разных гор — Кавказ, Тянь-Шань, Памир, Алтай, Саяны, Камчатка… Бывал в Татрах, поднимался на красивейшие вершины Альп — Монблан и Маттергорн. Все горы прекрасны. Ушба одна. Нет и не может быть второй Ушбы.

Несколько лет назад довелось мне смотреть на нее в предрассветный час с ее соседки Шхельды. Пока светало, фантастические краски беспрерывно сменяли друг друга. Синие, розовые, лиловые, фиолетовые тона расплывались, переходили один в другой, излучая в дымке утреннего тумана какое-то своеобразное свечение. Цвета были яркими, насыщенными и совершенно неестественными. Да, да, неестественными. В жизни так не бывает, не видел. Это напоминало искусно подсвеченную декорацию, задник огромной, во все небо сцены, созданный художником, ничего общего не имеющим с реализмом. Стена Ушбы обрывалась вниз, вглубь, куда-то под землю, в тартарары. Запрокинешь голову и не видишь за повисшим облачком самой вершины, посмотришь вниз, и не видно под находящими с ледника облаками подножья Ушбы. Только стена. Страшная и прекрасная, грозная и возвышающая тебя над всеми жизненными невзгодами, над всем преходящим. Будто ты один на один с самой вечностью. Это было настолько грандиозное, настолько захватывающее зрелище, что я совсем забыл, кто я, где я и зачем я здесь. А был я в то утро руководителем спасательных работ, лежал на крохотном уступчике над пропастью и должен был организовать спуск своего пострадавшего товарища по километровой стене Шхельды.

Не каждому дано вступить в единоборство с Ушбой. Но нет бо́льшего счастья для альпиниста, чем покорить ее, победить, стать ее властелином. Тот, кто выиграл этот бой, тот прежде всего победил самого себя, свои слабости, свой страх, все, что было в нем ничтожного, ползучего, мелкого. Тот, кто поднимется на Ушбу, навсегда поверит в себя. И ничем тогда его не сломить, ничем не запугать, ничем не остановить в самых дерзновенных мечтах и делах.

Одними из первых людей на вершину Ушбы поднялись сваны. Ночью на вершине они разожгли костер, чтобы все люди узнали о том, что нет на свете ничего и никого сильнее людей, что человек, выглядевший рядом с Ушбой ничтожной букашкой, может все… Даже победить Ушбу.

Как-то мы с Женей Гиппенрейтером сидели у меня дома и пили кофе. Когда он начал рассказывать мне о своей недавней поездке в Индию, в Даржилинг, о встречах с «тигром снегов» Тенцингом и о племени шерпов, я совершенно неожиданно задал ему вопрос:

— Скажи мне, что ты будешь делать, когда постареешь и не сможешь больше ходить в горах, делать восхождения?

И Женя, человек, объездивший весь свет, побывавший в Европе, Азии, Америке и Австралии, ответил не задумываясь:

— Тогда я поеду в Сванетию и буду сидеть на солнышке у порога нашего дома вместе с Мишей и Иосифом. Нам некуда будет спешить. Мы будем сидеть и вспоминать… А ты? — спросил он.

— Мне хотелось бы сидеть рядом с вами, — ответил я Жене, — только спешить все равно придется: хочу написать о Сванетии, о горах, о Мише.

ВРЕМЯ САДИТЬСЯ НА КОНЕЙ

Прошло немало лет. Я давно уже не работал инструктором альпинизма, появились совсем другие заботы и интересы. Жизнь раскручивалась все быстрее и быстрее, некогда было оглянуться. Разве только ложась в постель, я иногда задавал себе вопрос: «Зачем все это? Что дают человеку статьи и книги, ученые степени и звания? Становится ли он от этого счастливее?» И приходил к выводу, что нет, не становится. В горах жилось лучше. Однако наутро все начиналось сначала и шло в том же духе, по заведенному непонятно кем, только не мною, порядку.

И вот однажды ночью я встал, накинул халат, вставил в пишущую машинку лист бумаги и написал Мише Хергиани письмо.

«Дорогой Миша!

У тебя теперь все есть. Ты достиг всего, чего можно достигнуть в спорте, — ты мастер спорта СССР, ты почетный мастер спорта, ты международный мастер спорта, ты заслуженный мастер спорта, ты заслуженный тренер и даже «тигр скал». Ты стал в Союзе альпинистом № 1 и сделался национальным героем Сванетии и всей Грузии. Что же дальше?

Не пора ли нам с тобой сесть на коней, объехать Верхнюю Сванетию и написать о ней книгу? Мы заедем в каждое ущелье, поговорим со стариками, соберем легенды и песни сванского народа, постараемся лучше понять его дух и рассказать обо всем этом людям.

Если ты согласен, я брошу все и, как только сойдет снег, приеду в Местию. Жду твоего ответа. Обнимаю тебя.

Твой Александр Кузнецов».

Ждать пришлось недолго, ответ пришел через неделю.

«Здравствуй, дорогой брат Саша! — писал мне Миша. — Ты задумал хорошее дело. Правильно, в спорте все сделано. Мне надо только снять с Победы и похоронить в Сванетии Илико, больше мне ничего не нужно. На этот год планируется совместное франко-советское восхождение на пик Коммунизма и восхождение сванов на Ушбу. Но как только ты скажешь, что нам пора садиться на коней, я тоже все брошу и прилечу в Местию. Сейчас я нахожусь в Итколе…»

Однако в Итколе, под Эльбрусом, я Миши не застал. Мне рассказали, что Мишу недавно сбил на склоне Чегета какой-то неуправляемый турист, и сейчас Миша лечится в Тбилиси. На самом деле все это оказалось не совсем так.

— Я занимался с новичками, — рассказывал мне об этом случае потом Миша, — поднял их на подъемнике на самый верх и спускал по одному, с остановками. Смотрю, на спуске упала моя девушка и лежит, не встает. Я к ней на всей скорости. Понятно, смотрю на нее, чтоб сделать около нее вираж и остановиться. Делаю поворот к девушке, а тут сверху летит этот неуправляемый, я его не мог видеть, смотрел на девушку, заметил только в последний момент. Думаю, повернет человек, у него еще есть время, а он прямо на меня. Ударил мне в солнечное сплетение плечом. Разлетелись в разные стороны. Я вдохнул и не могу выдохнуть. Посинел весь, говорят. Долго не мог отойти. Приехали спасатели с акьей[1], но я все же встал и спустился сам. Того парня повезли, он о мой живот сломал три кости. Положили меня в постель, говорят, внутреннее кровоизлияние. Лежи, мол, не двигайся. Три дня лежи, потом посмотрим. А я подумал: что толку лежать, если что оборвалось, все равно уж не прирастет. Встал утром потихоньку и убежал делать зарядку. Прибегаю к реке, а за скалой стоит доктор Жемчужников. Смеется. «Я так и знал, — говорит, — что ты сейчас на зарядку прибежишь, решил посмотреть, как ты делаешь свою зарядку».

Не застав Мишу в Итколе, я дал ему телеграмму в Тбилиси:

«Первых числах мая перехожу Донгуз-Орун. Саша».

Но контрольно-спасательная служба зорко следила за тем, чтобы какие-нибудь безумцы не вздумали идти через перевал из Кабардино-Балкарии в Сванетию. 1968 год был очень снежным, лавины неистовствовали по обе стороны хребта, весенние лавины, мокрые и тяжелые. Начальник спасательной службы Юра Арутюнов вылетел зачем-то в Москву, заместитель его и разговаривать со мной не стал.

— Один не пойдешь, — говорил мне Шалико Маргиани, — я тебе сванов найду. Надо немножко подождать.

Сам он не мог идти со мной в Сванетию, Шалико работал инструктором в Итколе. Работал он хорошо, с тех пор у него все наладилось, он был одним из самых квалифицированных и уважаемых альпинистов в Итколе.

— Я сам провожу тебя до перевала, без меня не ходи, — Шалико тоже не на шутку был озабочен. И не зря: единственная группа, прорвавшаяся через перевал перед нами, угодила-таки в лавину. Обошлось без смертей, но были серьезные травмы, и сванам пришлось на руках транспортировать пострадавших от перевала до дороги.

Слухом земля полнится, ко мне стали приходить киевляне, харьковчане, ростовчане и все просили взять их с собой через перевал. Спасатели устроили мне сцену, и я заявил, что не иду и не собирался идти через перевал. И действительно, я начал уже подумывать об окольном пути через Нальчик, Тбилиси, и Кутаиси, но тут встретил своего ученика и большого друга Нуриса Урумбаева. Нурис окончил Московский университет и работал теперь научным сотрудником лаборатории МГУ по изучению снежных лавин. Всю зиму он прожил под Эльбрусом, в Терсколе, был в прекрасной спортивной форме и к тому же хорошо разбирался в лавинах. О лучшем спутнике нечего было и мечтать. Особенно если иметь в виду, что в последнее время моя тренировка сводилась к подъему на восьмой этаж, когда я возвращался домой после двенадцати и лифт уже не работал.

— А вы ходили через Донгуз-Орун? — спросил он меня.

— Нет. Ходил через все остальные перевалы, а через этот не ходил.

— Я тоже не ходил, а любопытно глянуть, что там происходит с лавинами.

Донгуз-Орун — перевал пустяковый, летом через него идут толпы туристов. Это самый простой перевал, ведущий из Балкарии в Сванетию. Но это летом, а сейчас нам пришлось, поселившись на «Луне» (так называется хижина и кафе на горнолыжном подъемнике Чегета, «Луна», или «Ай» по-балкарски), несколько дней покататься на лыжах в ожидании морозной ночи.

Нет худа без добра, поездив с Нурисом, я слегка обновил свою устаревшую горнолыжную технику.

Освоить технику слалома не так-то просто, но еще труднее переучиваться. Она, как и все в нашей жизни, без конца меняется, эта техника. Мне приходилось осваивать ее три раза. Сначала мы делали на горных лыжах повороты типа «телемарк»: выставляешь одну лыжу далеко вперед, сильно сгибаешь колени, руки разносишь в стороны. Так катался в 30-х годах Хемингуэй. Затем пришла упоровая техника. Освоил и ее. Но тут появились «параллельные лыжи». Пришлось учиться заново. А теперь уже у нас шесть групп поворотов «христианией». Теоретически я изучил их достаточно, но это маловато для того, чтобы обучать других.

Пожалуй, никто в Союзе в этом году не «накатал» столько, сколько Нурис. В течение всей зимы он ежедневно, без выходных делал до десятка спусков с самого верха Чегета. Он так расставил свои контрольные шурфы в снегу, которые надо было проверять чуть ли не каждый час, что ежедневно спуск на лыжах составлял у него десятки километров. Поднимался он, конечно, на подъемнике. Нижняя станция Чегетского подъемника стоит на высоте 2170 метров над уровнем моря, кафе «Ай» — 2750 метров, а верхняя станция расположена на высоте 3050 метров. Вот и посчитайте, перепад высот около 900 метров, спуска километра три с половиной, а что выйдет за день? Или за сезон?

Нурис относится к той категории людей, которым горы не могут надоесть. Уже в мае, в конце сезона, он катался еще с удовольствием. Это сделало его первоклассным горнолыжником, я любовался им, как знатоки балета любуются, наверное, прима-балериной.

Вечером 2 мая я подмигнул Нурису:

— Подмораживает…

— Да, похоже. Я думаю, будет держать, — ответил он.

— Собираемся, — решил я. — Выйдем в двенадцать часов ночи.

Я поспешил оповестить Шалико, чтобы он не волновался, и ровно в полночь мы вышли на перевал. Шли без лыж, семнадцать часов шли до ближайшего в Сванетии селения Накра; шли, проваливаясь на спуске выше колен, а на леднике — по пояс; шли в постоянном напряжении, то и дело прислушиваясь, вздрагивая и озираясь по сторонам.

Когда же спустились наконец на ледник, обычно молчаливый и сдержанный Нурис не мог сдержаться.

— Вы только посмотрите. Сан Саныч, что делается! — восклицал он то и дело. — Сотни, тысячи лавин в одном ущелье! Какая красота!

Я как-то не мог до конца разделить его чисто профессионального восхищения и без всякого удовольствия посматривал на склоны, где вплотную, конус к конусу, вдоль всего ущелья были навалены многие миллионы тонн спрессовавшегося в лавинах снега. Зато меня заинтересовали маленькие лунки на снегу, этакие небольшие углубления, в которых лежали то прошлогодний листочек, то пучок травы, то просто кусочек дерна. Попадались и цветы. Каждая проталинка повторяла форму предмета. Привыкнув к тому, что летом ледники бывают усеяны бабочками, стрекозами, комарами и другими насекомыми, заносимыми сюда горными бризами, я не мог понять, откуда зимой на поверхности ледника могли оказаться все эти предметы. Нурис просветил меня. Оказывается, все это приносится сюда воздушной волной лавин. При падении тяжелой лавины захваченные ею предметы взмывают вверх и оседают на снег после того, как лавина остановится.

— Когда растает снег, вы найдете на месте этих конусов точно такие же растения, что и наверху, те же самые травки и цветы, — объяснял мне Нурис, — а там, где лавины не падают, вы их уже не встретите.

Глубокий снег лежал до самой Накры, только на окраине селения стали появляться у корней пихт и буков небольшие проталинки с белыми подснежниками, синими фиалками и лиловыми колокольчиками. Весна тоже не хотела признавать особых снежных условий этого года.

В Накре мы остановились в доме альпиниста Константина Дадешкелиани, потомка князей и бригадира колхоза. Костя всегда категорически отрицал свою принадлежность к князьям, но, поговорив со стариками, я все-таки вывел ему недурную родословную. С нашим приходом в доме началось заметное оживление, забулькала арака, раздались удары большого ножа, разрубающего кости. Нас пытались разуть и вымыть нам ноги. Начиналась Сванетия. Но пока шла вся эта суета, мы упали и уснули. Спали столько же, сколько и шли.

Раньше Накра была пустынным, совершенно необитаемым ущельем. Один путешественник писал о ней восемьдесят лет назад: «Сванеты боятся селиться в этой узкой таинственной долине, и не без основания: следы весенних и зимних разрушений завалами видны на каждом шагу». Теперь в Накру проведена приличная автомобильная дорога. Ущелье начало заселяться лет 60 тому назад, а после войны с образованием тут колхозов сюда перебрались жители верхних селений — Лашграши, Таврали, Кичкилдаши. Сванской старины, понятно, здесь не увидишь — дома, селения, мосты в этом ущелье новые. Но мне повезло: разговорившись с незнакомым стариком, я узнал, что в одном из домов полузаброшенного верхнего селения Кичкилдаши можно посмотреть старинное сванское оружие. При первой возможности я, конечно, отправился туда.

Страсть к старинному оружию живет во мне с детства. Может быть, потому, что дома у нас висели когда-то над диваном дуэльные пистолеты, сабля, кинжал и шпага, принадлежавшие моему деду.

В Кичкилдаши я нашел несколько старых кинжалов и сабель, два кремневых ружья — все оружие грузинского происхождения. Грузия — одна из классических стран, где производили высококачественную сталь для кинжальных и сабельных клинков. Иногда эту сталь называют булатом. Но это неправильно. Настоящий булат изготавливался только в Индии и в Персии. Его не могли получить даже в таком всемирно известном городе оружейников, как Дамаск, где пользовались сталью индийской выплавки. Дамасская сталь отличалась узором, получаемым при перековке. Клинки с таким слоистым узором стали называть дамаском или дамасской сталью. Секрет изготовления грузинского Дамаска народные металлурги тщательно берегли и передавали из поколения в поколения. В России долгое время пытались изготовить клинки, подобные грузинским, но ничего из этого не получалось. Даже, когда в 1826 году через знаменитого мастера Карамана Элизарашвили царскому правительству стал известен рецепт стали и технология ее изготовления, выковать клинки, равные по качеству грузинским, не удавалось: оказывается, для этого необходимы были грузинская руда и умелые, привычные руки.

В Грузии изготавливали сварочный дамаск. Делалось это так: брали кусок чистого железа и кусок стали, затем их сваривали и обковывали, посыпая мелким песком. Многократная перековка давала дамаск. Очень важно, безусловно, качество железа и стали, кроме того, многое зависело от искусства самой ковки. Ведь делалось все на глазок, без приборов устанавливалась температура, степень деформации, расположение сваренных слоев, продолжительность ковки.

Из этой многослойной заготовки отковывалось оружие. Затем на его поверхность наносились зубилом клейма, насечки и надписи. (Традиция эта дает возможность установить различные школы оружейных мастеров, принадлежность оружия отдельным лицам, помогает разобраться в истории.) После этого клинок обтачивали на обычном мелкозернистом точиле и закаливали в воде. Вслед за закалкой чистили наждачным порошком и полировали липовой палкой. Для выявления «булатного» узора оружие помещали на 15—20 минут в раствор квасцов. Этим и заканчивалось простейшее изготовление дамасских клинков. Но у каждого мастера были и свои хитрости. При ковке, например, иногда посыпали заготовку чугунным порошком. Закалку проводили так: возле кузницы стоял наготове всадник. Раскаленное в горне лезвие кузнец передавал ему в руки и всадник с места пускался вскачь, летел во весь опор строго до определенного места, подняв клинок над собой. Сталь закаливалась быстрым движением воздуха.

При испытании изготовленной таким образом сабли одним ударом ее отсекали голову взрослому быку. Показывая мне такую саблю, владелец ее сгибал клинок в колесо. Страшно было смотреть, сердце екало: вот-вот клинок сломается. И ничего. Упругая сталь выпрямлялась и, чуть дрогнув, принимала первоначальную форму.

Кинжалы были прямые и обычно обоюдоострые, как и кинжал, подаренный мне Виссарионом Хергиани. Конец XVIII — начало XIX веков — время расцвета грузинского дамаска, тогда кинжалы изготавливались в Тифлисе в больших количествах. Они, шли во многие страны, больше всего в Персию. Рукоятки и ножны кинжалов, виденных мной в Сванетии, имели самую разнообразную отделку, наиболее распространенная из них — чеканка, филигрань и чернение по серебру. Иногда рукоятки отделывались костью. Встречаются в Сванетии кинжалы, у которых клинки старше по возрасту на 50—100 лет, чем ножны, клинки — они долговечнее.

Заполучить какое-нибудь оружие в Кичкилдаши — дело безнадежное, старики не отдавали его ни за какие деньги. По обычаю оружие переходит к старшему сыну, чужим его не отдают. И все-таки мне удалось раздобыть кремневое ружье. Его подарил мне молодой сван Шота Чкадуа. Ружье давно уже ржавело на чердаке его дома и состояло из трех кусков — ствол с цевьем отдельно, приклад отдельно и кремневый механизм отдельно. Я был счастлив. Удалось его собрать, починить и полностью реставрировать. Правда, стрелять из него нельзя. Восьмигранный ствол ружья изготовлен из той же кованой стали, на нем хорошо видна насечка и даже золотинки отделки. Непривычно тонкий приклад и длинное, до конца ствола, цевье сделано из ореха с красивым рисунком. Конец приклада отделан костью. Ружье старое, очень старое. Я думаю, ему не менее чем 250—300 лет. Грузинские воины были вооружены кремневыми ружьями уже в XVI веке. Возможно, это ружье даже не грузинского происхождения, а местного, сванского. Ведь хранится же в краеведческом музее Местии приспособление для изготовления таких ружейных стволов! Не исключено, что какой-то сван, обучившись оружейному мастерству в Тбилиси, стал делать такие ружья в Сванетии.

Образовывалась новая коллекция. Кинжал Виссариона — это реликвия, сувенир, память. А кинжал плюс кремневое ружье — это уже начало коллекции старинного кавказского оружия. Это постоянное беспокойство, поиски. Кое-кто считает, что подобные коллекции занимают в квартире слишком много места. Но ведь они украшают жизнь!

КТО ТАКИЕ СВАНЫ?

О сванах, в силу своеобразия их истории и культуры, высказывались порою совершенно фантастические предположения. Одни считали их персами по происхождению; другие утверждали, что это выходцы из Месопотамии и Сирии; находились и такие, которые доказывали непосредственное происхождение сванов от древних римлян. Основанием для таких гипотез служили отдельные сходства сванского и персидского языков, сирийские орнаменты на старинных сванских украшениях, а также некоторые италийские элементы в древней архитектуре Сванетии.

Теперь мы знаем, что сваны по своему происхождению картвелы, они принадлежат к семье собственно кавказских, или яфетических народов. Яфетидами назывались древнейшие жители Кавказа, его аборигены. Сванетия — органическая часть Грузии. Она связана с ней не только территориально, но и всей своей историей и многовековой культурой.

Тем не менее сванский язык совершенно непохож на современный грузинский. Сванский язык никогда не имел своей письменности, письменность была принята грузинская. На грузинском языке ведется преподаванием школах, на нем же печатаются в Сванетии все книги, журналы и газеты.

Язык сванов принадлежат к кавказской группе языков, к южной ее группе, но обособлен отдельной сванской подгруппой. В первой подгруппе южных кавказских языков стоят мингрельский и чанский, во второй, картвельской подгруппе — грузинский с его различными говорами (хевсурским, карталинским, имеретинским, гурийским и т. д.), а в третьей, особняком — сванский. Не раз приходилось убеждаться в том, что грузины с говорами картвельской подгруппы ни слова не понимают по-свански.

Сванский язык живет параллельно с грузинским. По-грузински читают и учатся, а на сванском говорят в семье и поют песни. Большинство сванов таким образом пользуются теперь тремя различными языками — сванским, грузинским и русским.

Что же касается Месопотамии и Персии, то теперь известно: далекие предки картвел заселяли когда-то Малую Азию. Сванетия, как и другие части Грузии, с древнейших времен находилась в самом тесном культурном общении с Сирией, Палестиной и Северной Месопотамией. С распространением в Грузии христианства эти связи окрепли еще больше. В отношении связей с Италией дело обстоит несколько сложнее. Римляне были знакомы со Сванетией уже с I века нашей эры, когда сваны занимали гораздо большую территорию. Ученые Рима, историки и географы, считали сванов могучим и воинственным народом, с которым приходилось считаться даже римским полководцам. Уже тогда сваны обладали высокой культурой и были хорошо организованы, крепко спаяны своим родовым общественным строем. Не исключено, что какое-то италийское влияние проникло в Сванетию и принесло сюда совершенно чуждые другим районам Кавказа архитектурные формы. Зубцы сванских башен чем-то напоминают о Московском Кремле. Известно, кремлевские стены строили в XV веке итальянцы. На Кавказе и в других местах есть сторожевые башни, в Осетии, например, но нигде ничего подобного архитектурным формам сванских башен вы не найдете. Разве что в средневековой Италии…

Картвелы появились в Грузии за 1000 лет до нашей эры, когда же они поселились в Сванетии, доподлинно пока неизвестно. Однако в Местийском музее можно видеть найденные в Сванетии предметы, принадлежащие людям не только бронзового, но и каменного века.

Документы, книги, иконы, архитектурные памятники, с которыми удалось познакомиться и которые дают более или менее ясное представление об истории и древней культуре Сванетии, не уходят в глубь веков далее, чем к X—XII столетию нашей эры. Легенды, предания и исторические песни тоже начинаются со времен царицы Тамары (конец XII и начало XIII века).

Ясно одно: вся история и развитие культуры сванов, их быт, обычаи и нравы связаны с двумя противоречивыми на первый взгляд явлениями. Это изоляция от внешнего мира и в то же время влияние грузинской культуры, главным образом через христианскую религию. Именно изоляция привела к сохранению и укреплению родового строя, просуществовавшего до XX века, в то время как в других частях Грузии родовой строй сменился феодальным еще за три века до нашей эры. Самоуправление, видимо, и послужило развитию обостренного чувства независимости сванов, сложило сванский характер — гордый и отважный. Что же еще, кроме желания быть независимыми, всеми силами и даже ценой жизни сохранить свою свободу, могло создать эти башни, эти дома-крепости, это стремление к сохранению своего, и только своего образа жизни? Ведь Верхняя, или Вольная Сванетия вела веками беспрестанную и упорную борьбу за свою свободу.

Своими же историческими памятниками — церквами, книгами, написанными на пергаменте по-древнегрузински, серебряными чеканными иконами, фресками и другими произведениями искусства давно ушедших времен — Сванетия, безусловно, обязана общей культуре Грузии, в которую христианство пришло из Византии в IV веке.

Сваны — небольшой народ. В настоящее время в Верхней Сванетии насчитывается всего около 18 тысяч жителей. Весьма интересны данные по соотношению полов для 1931 года. До 15-летнего возраста включительно в Верхней Сванетии преобладали в это время мужчины, а после 15 лет — женщины. Это объясняется несчастными случаями в горах (на охоте, в лавинах — при переходе перевалов в горных реках), гибелью во время гражданской войны, а также результатом расцветшей в 1917—1924 годах кровной мести. К счастью, эта вспышка «лицври» была последней. Повзрослевшие ребятишки уже уравновесили это страшное несоответствие.

Все сваны до фанатичности гостеприимны. Сейчас по Сванетии ходит много всякого народа, и все пока находят себе кров, приют и пищу в сванских домах. Сваны неторопливы, сдержанны и вежливы. Они никогда не обидят человека. Сванский язык отличается отсутствием бранных слов. Самое сильное ругательство у сванов — слово «дурак». (Остальные заимствованы из других языков.) Но и это слово самолюбие свана не могло вынести, часто из-за него возникала вражда и даже кровная месть. Вежливость сидит в крови у свана, заложена многими поколениями. Уважение к старшим, почитание стариков возведено в Верхней Сванетии в незыблемый закон.

С глубокой внутренней культурой, тактом и выдержанностью в характере свана уживаются безумная смелость и отвага.

Понятно, многое зависит от того, какими глазами смотреть на вещи, от того, что человек хочет увидеть. Например, доктор Орбели выпустил в 1903 году брошюрку о зобе и кретинизме в Сванетии. Так, он увидел здесь только болезни. А другой доктор, Ольдерочче, написал в 1897 году «Очерк вырождения в Княжеской и Вольной Сванетии». Этот доктор предсказывал полное вырождение сванов через полвека. Полвека прошло — и ничего… Подвела доктора его дальновидность.

Первым русским человеком, написавшим о Сванетии, был царский полковник Бартоломей[2]. Уж на что спесивый аристократ, а все-таки сумел рассмотреть и понять сванов:

«Знакомясь все более и более с Вольными сванетами, я убеждался, как несправедливы и преувеличены слухи об их закостенелой жестокости; я видел перед собой народ в детстве, людей почти первобытных, следовательно, сильно впечатлительных, неумолимых в кровомщении, но помнящих и понимающих добро; я в них заметил добродушие, веселость, признательность…»

Каждый видит, понимает и любит в первую очередь то, что знает. Поэтому я расскажу о сванском характере на примере альпинизма. Да говоря о современных сванах, просто и нельзя не остановиться на этом.

Никто и никогда не скажет вам совершенно определенно, для чего люди стремятся к вершинам. С уверенностью можно сказать только одно: никаких материальных выгод это занятие не дает. Тут приобретаются лишь духовные ценности. Поэтому альпинизм так по душе сванам. Это как раз в их характере.

Мне могут возразить: «Еще бы сванам не быть альпинистами, когда они живут чуть ли не на вершинах!» О, это будет непродуманное возражение! Среди местного населения Памира или Тянь-Шаня редко встретишь выдающегося альпиниста. А это ли не горы? Существует, видимо, общая для всего мира закономерность — среди горцев почти не бывает альпинистов. Исключение составляют шерпы в Гималаях, сваны на Кавказе и жители Альп.

На эту черту сванов обратил внимание уже в прошлом веке учитель Кутаисского городского училища В. Я. Тепцов, не всегда лестно отзывавшийся о сванах. В своей книге «Сванетия», изданной в Тифлисе в 1888 году, он писал:

«Иному горцу посулите рай Магомета за ледниками, он не пойдет, а сванет лезет прямо в пасть смерти… Говорят, что бродить за горы у сванет обратилось в такую же привычку, как кочевать у цыган».

Вот список известных альпинистов — жителей Верхней Сванетии.

Старшее поколение, зачинатели советского альпинизма, о которых речь еще впереди:

1. Гио Нигуриани.

2. Габриэль Хергиани.

3. Виссарион Хергиани, мастер спорта.

4. Бекну Хергиани, заслуженный мастер спорта.

5. Максим Гварлиани, заслуженный мастер спорта.

6. Чичико Чартолани, заслуженный мастер спорта.

7. Годжи Зуребиани, заслуженный мастер спорта.

8. Алмацгил Квициани.

Молодое поколение сванских альпинистов:

1. Иосиф Кахиани, заслуженный мастер спорта.

2. Михаил Хергиани, заслуженный мастер спорта.

3. Гриша Гулбани, мастер спорта.

4. Илико Габлиани, мастер спорта.

5. Джокия Гугава, мастер спорта.

6. Созар Гугава, мастер спорта.

7. Шалико Маргиани, мастер спорта.

8. Михаил Хергиани (младший) мастер спорта.

9. Джумбер Кахиани, мастер спорта.

10. Гиви Цередиани, мастер спорта.

11. Борис Гварлиани, мастер спорта.

12. Валико Гвармиани, мастер спорта.

13. Отар (Константин) Дадешкелиани, мастер спорта.

Кое-кого из этих списков сегодня уже нет в живых. Если учесть, что среди мужчин определенную и немалую часть составляют дети и старики, то, по самым грубым подсчетам, получится, что на 200—300 взрослых мужчин Верхней Сванетии приходится один мастер или заслуженный мастер спорта по альпинизму. Такого вы не встретите ни в одной другой горной стране мира, в том числе и в Непале.

В Верхней Сванетии уважаемыми людьми считаются шоферы и, особенно, летчики — люди, которые связывают страну с внешним миром, дают ей жизнь. Летчиков-сванов тоже много. Но ни к кому вы не встретите здесь такого теплого, такого любовного отношения, как к альпинистам. Хороший альпинист, в представлении сванов, — это настоящий мужчина.

Слава альпинистов Верхней Сванетии связана с Ушбой — вершиной, поднимающейся над Местией. Тот же В. Я. Тепцов писал в своей книге:

«Пик Ушба у сванов известен как обиталище нечистых. На его склоны ни один сванет не рискнет взобраться из-за суеверного страха попасть к чертям».

Так оно и было когда-то. Сваны редко подходили к Ушбе, с ее неприступными стенами было связано много суеверий и легенд. Вот одна из них, легенда о богине Дали, сванской Диане — богине охоты.

Жил на свете отважный охотник по имени Беткиль. Беткиль был молод, строен, красив и ничего на свете не боялся. Удача всегда сопутствовала ему, он никогда не возвращался с охоты с пустыми руками. Не испугался он и грозной Ушбы и, как его ни отговаривали, отправился охотиться на ее склоны. Но как только охотник поднялся к леднику, его встретила сама Дали. Она заворожила молодого красавца, и он, забыв про свой дом и род, остался с ней жить на Ушбе.

Долго они наслаждались своим счастьем, но однажды Беткиль глянул вниз, увидел башни своего родного селения и заскучал. Ночью он тайком покинул Дали и спустился вниз. А там его ждала, проливая слезы, красивейшая женщина Сванетии. Беткиль отдался новой любви и забыл о Дали.

На большом празднике весь народ веселился и пировал, не прекращались песни, танцы и хороводы. И вдруг видят люди — через поляну бежит огромный, как лошадь, тур. Такого большого тура никто никогда не видел. Не выдержало сердце отважного охотника, схватил он свой лук и погнался за туром. Тур скачет по широкой тропе, бежит за ним Беткиль, а сзади, как только он ступит, исчезает тропа и сразу обрывается в отвесные пропасти.

Но не испугался отважный Беткиль (он не боялся ничего на свете), продолжал преследовать тура. И вот на склонах Ушбы тур исчез, а Беткиль остался на отвесных скалах, откуда возврата нет. Тогда он понял, кем был послан этот громадный тур — самой богиней Дали.

Внизу под скалой, на которой остался Беткиль, собрался народ, люди кричали, плакали, протягивали к нему руки, но ничем помочь не могли. Тогда крикнул громко смелый юноша: «Пусть танцует моя невеста!» Расступились сваны, и возлюбленная Беткиля исполнила для него танец шушпари. Снова крикнул Беткиль: «Хочу видеть, как моя сестра будет оплакивать меня!» Вышла его сестра, и он смотрел танец плача и печали. «А теперь хочу видеть пляску народа!» Сваны повели хоровод с припевом о погибающем Беткиле. И тогда смелый красавец крикнул: «Прощайте!» — и эхо разнесло его голос по горам. Беткиль бросился со скалы и разбился. Белый снег среди скал Ушбы — это его кости, кровь его окрасила скалы Ушбы в красный цвет.

С тех пор богиня Дали никогда больше не показывалась людям, а охотники не подходили близко к скалам Ушбы, где обитает богиня охоты.

В конце прошлого и начале нынешнего века прославленную на весь мир вершину пытаются покорить иностранные альпинисты. В Англии был создан даже «Клуб ушбистов». Членами его были английские альпинисты, побывавшие на Ушбе. Теперь в этом клубе всего один член — очень старый человек, школьный учитель по фамилии Ходчкин. Когда наши альпинисты в последний раз были в Англии, Женя Гиппенрейтер вручил мистеру Ходчкину наградной значок «За восхождение на Ушбу». Восьмидесятилетний старик не мог сдержать слез.

В то время почти все попытки подняться на Ушбу кончались неудачно. С 1888 по 1936 год на северной вершине Ушбы побывало лишь пять, а на южной только десять иностранных спортсменов, а штурмовали эту вершину более 60 человек. На ее склонах за эти полсотни лет разыгралось и немало трагедий.

В 1906 году в Сванетию приезжают два англичанина и заявляют о своем желании подняться на вершину Ушбы. Они ищут проводника, но ни один сван не соглашается переступить границу владений Дали. Однако находится новый Беткиль, отважный охотник Муратби Киболани. Он смело ведет англичан по отвесным скалам и достигает обеих вершин страшной Ушбы. Хоть на этот раз и обошлось без встречи с богиней Дали, один из англичан при спуске погиб.

Сваны не могли поверить, что люди побывали на вершине Ушбы. Тогда Киболани, захватив с собой дров, поднялся на вершину один и разжег там костер. Богиня Дали была посрамлена. Началось суровое состязание сванов с неприступной вершиной.

Среди первых советских людей, побывавших на Ушбе, также был сван, его звали Гио Нигуриани. Четыре года группа грузинских альпинистов во главе с Алешей Джапаридзе предпринимала попытки восхождения, и только в 1934 году четверо советских людей — Алеша и Александра Джапаридзе (первая грузинская альпинистка), Ягор Казаликашвили и Гио Нигуриани — зажигают огонь на вершине двурога.

В 30-е годы восхождения на вершины гор принимают уже спортивный характер. Начинает развиваться в Сванетии и горнолыжный спорт.

— Однажды зимой, — рассказывает Виссарион Хергиани, — мы услышали, что к нам через перевал Твибер идут семь русских. Что на ногах у них надеты сани и русские могут очень быстро ехать на этих санях по снегу. Мы не верили, пока не увидели сами.

Мир тесен. 1 мая в кафе «Ай» мне рассказывал об этом походе его участник Алексей Александрович Малеинов, заслуженный мастер спорта, главный инженер строительства Эльбрусского спортивного комплекса. Возглавлял же этот первый переход через Кавказский хребет на лыжах тот самый доктор А. А. Жемчужников, который только что лечил Мишу после столкновения с неуправляемым туристом.

— Собралась вся Местиа, — рассказывал Виссарион. — Русские показывали нам, как надо спускаться с гор на лыжах. Все очень смеялись, а потом сказали: «Пусть попробует Виссарион». Мне дали лыжи, я надел их, поехал далеко-далеко и не упал. Когда русские ушли, мы с Габриэлем и Максимом сделали себе из досок лыжи и стали ходить по глубокому снегу друг к другу на коши[3]. А потом взяли и перешли на своих лыжах перевал Башиль.

После этого сванов отправили на курсы в Нальчик, а потом в школу альпинизма, которая располагалась в нынешнем альплагере «Джантуган» в Кабардино-Балкарии.

— Нам было очень трудно, — говорит Виссарион, — мы не знали русского языка и не могли понять, чего от нас хотят. По льду мы всегда ходили без ступеней и не знали, что такое страховка. Но потом привыкли к ледорубу и веревке, научились ходить на кошках и забивать крючья. Это стало для нас удобным и привычным.

И вот в 1937 году, в тот самый год, когда в Верхней Сванетии увидели первое колесо, спортивная группа, состоявшая целиком из сванов, поднимается на Южную Ушбу. Участники этого восхождения почти все принадлежали к роду Хергиани, это были Виссарион Хергиани и Максим Гварлиани, их родственники Габриэль и Бекну Хергиани и Чичико Чартолани. Не обошлось без приключений, Габриэль и Виссарион улетели в трещину: порвалась непрочная веревка; сваны поднимались напрямую, далеко не по самому легкому пути и попали на очень сложный участок скал. Но все кончилось благополучно. Это было первое советское стенное восхождение, первое восхождение, принесшее сванам славу настоящих альпинистов. Альпинизм стал в Сванетии национальным спортом.

БРЕМЯ СЛАВЫ

У первого знакомого в Местии я спросил: «Миша здесь?» — «Мишу вы не найдете, — ответили мне, — он в селении не показывается, живет в горах, на своем коше. Воздух там чистый».

Я поднялся на кош. Когда мы обнялись и поцеловались, я спросил Мишу:

— Дышишь свежим воздухом? Говорят, бегаешь нагишом по горам и на глаза никому не показываешься. Даже обижаются люди, неужели, говорят, ему не надоели горы?

— Не в воздухе дело, — ответил он, загадочно улыбаясь. — Но теперь в честь вашего приезда надо пойти повидать друзей.

Мы спустились вниз, к дому. В нескольких шагах от нас на длинном бревне сидели человек десять сванов. При нашем появлении все встали. Миша представил меня и Нуриса, каждому пожал руку, с родственниками (а их было больше половины) поцеловался. Постояли, поговорили. Каждый задавал Мише какой-нибудь вопрос, он терпеливо и не торопясь что-то отвечал. И только когда седой старик начал тащить Мишу за рукав в сторону своего дома, а нас с Нурисом подхватили под руки два здоровенных парня, Миша твердо заявил, что мы спешим и не можем принять их приглашение. Старик печально качал головой. Мы оставили этих разочарованных, убитых горем людей и пошли к центру селения.

Ходьбы было всего минут десять, но мы шли два часа. На каждом шагу Миша пожимал руки встречным, целовал седую щетину стариков и сморщенные лица старух, одетых в черные платья и черные платки, с каждым из них долго вел непонятный для нас разговор. Возле нас останавливались все до одной проезжающие мимо автомашины, выходившие из них люди открывали Мише объятия, целовали его, и опять с каждым из них нужно было что-то долго обсуждать. Несколько раз нас с Нурисом начинали вежливо подталкивать к грузовым машинам в расчете, что, если удастся заполучить нас, сядет и Миша. Мы сопротивлялись как могли. Но в центре Местии, у Джграга — церкви святого Георгия, после получасовой беседы Миши с окружившей его толпой сванов, за нас с Нурисом принялись уже совсем решительно. С немым вопросом я взглянул на своего названого брата. Миша, улыбаясь, кивнул головой в знак согласия. Нас поволокли к машине.

Миша сел рядом с шофером, и мы куда-то поехали. Но машина нас не спасала. Она тоже останавливалась перед черными старушками и небритыми стариками, Миша выходил, целовал их и, не нарушая законов вежливости, садился обратно только тогда, когда все необходимое было сказано.

Чуть быстрее мы начали двигаться, выехав на окраину Местии по направлению к аэродрому. Но тут развлекавшие нас в кузове разговором спутники начали вдруг выскакивать из машины и забегать в попадавшиеся на пути дома. При этом они что-то горячо обсуждали и размахивали руками.

— Миша, объясни, пожалуйста, что происходит? — не вытерпел я.

— Мясо ищем, — ответил он, — свежее мясо. Теленка или барашка.

Нас усадили на открытой веранде аэродромного ресторанчика. Вместе с нами было человек десять. Здесь были секретарь райкома комсомола, председатель Союзспорта, председатель спортивного общества, руководитель сванского ансамбля, летчик, друзья Мишиного детства.

Принесли сначала один ящик сухого вина, потом второй, затем третий… Время от времени к нашей веранде подъезжала машина или подходил человек, что-то говорил и ставил на пол три, шесть, десять или двадцать бутылок вина.

— Все не могут здесь разместиться, — пояснил Миша напуганному лесом бутылок Нурису, — поэтому посылают нам вино, чтоб мы хорошо провели время. Я нарочно отказался от всех приглашений в дома, чтоб не мучить вас аракой.

— Кто посылает? — не понял Нурис.

— Да все. Вот когда приносят, говорят от кого.

Мимо нас пронесли на руках двух глазастых молочных телят. Доверчивых и беспомощных. У меня сжалось сердце.

— Да… — протянул Нурис. — Такого я еще не видел. Но оказалось, он не разделял моей интеллигентской сентиментальности, а смотрел на вещи как казах, человек, родившийся и выросший в Средней Азии.

— Настоящий скотовод, — сказал он, — никогда не зарежет такого теленка. Это кощунство: ведь к осени он уже бычок или телка.

Миша вежливо улыбнулся:

— Для вас. Для гостей здесь ничего не жалеют.

Нурис только начинал осваивать сванский характер и так же часто попадал впросак, как когда-то и я…

Тосты, тосты, тосты… Когда стало смеркаться, откуда ни возьмись появилась машина и стала освещать наш стол своими фарами. Тосты за всех присутствующих, тосты, самые приятные, хвалебные, доброжелательные.

Почему здесь люди говорят за столом друг другу так много приятного? У русских ведь не так. «Ваше здоровье!» — «Ваше здоровье!» — и все. Видимо, это исторически сложившаяся традиция. Она родилась из склада жизни вечно враждующих и в то же время ненавидящих вражду людей, она в какой-то степени результат многовековой кровной мести. Попробуй сказать о человеке плохо, попробуй за столом покритиковать свана, сказать о его недостатках! Не знаю, чем это может кончиться… Я высказал эту мысль вслух, но Миша со мной не согласился.

— Просто все люди должны всегда желать другим добра, — опять вежливо улыбнулся он и затянул: — «О, Лиле!» — гимн солнцу. Его сразу подхватил дружный хор упругих голосов. Пели ребята здорово. На несколько голосов, слаженно, густо. Звук вставал тугой стеной, не пробьешь и колоколом. Любой хор в Верхней Сванетии, даже самый импровизированный, звучит как хорошо отрепетированный ансамбль.

Спели и мою любимую. «Неужели тебе не надоели горы и ты не хочешь спуститься вниз ко мне?» — спрашивает невеста. «Нет, горы никогда не надоедают, они всегда красивее и желаннее, чем женщина».

О песнях трудно писать, их надо слушать. Попробую все-таки кое-что о них рассказать.

Сванские песни прежде всего отражают историю народа и его оригинальный быт. Многие из них сохранились точно в таком виде, какими они были пять, семь, девять столетий назад. Почти исчезла национальная одежда свана, умерли многие обычаи и традиции, разрушились даже кое-где башни и дома-за́мки сванов, но песни остались жить во всей своей первозданной красоте и неприкосновенности.

До сих пор старинные сванские песни сопровождаются иногда хороводами и сольными танцами, к этому присоединяются также мимические сцены, что-то вроде театрального действа. Получается сочетание пения, танца и драмы. Это очень древняя форма искусства, такая древняя, что вряд ли где-нибудь в другом месте, кроме горной Грузии, ее и увидишь. Да и здесь-то теперь это случается не часто: старики уходят, а молодежь не очень этим интересуется. Я уверен, придет время, и сваны будут по крупицам собирать и восстанавливать свои замечательные, неповторимые песни, танцы и хороводы. Хорошо, если удастся еще кое-что сохранить постоянно действующему сванскому ансамблю песни и пляски.

По своему характеру все сванские песни можно разделить, видимо, на бытовые, или трудовые, военные, походные и культовые песни и хороводы.

Песни походные звучат как своеобразные марши с очень интересным, оригинальным ритмом. С ними хорошо идти на перевал, еще лучше с перевала. О свободе сванов, о народных героях и вождях рассказывают песни военные. Они обычно сопровождаются хороводами. В этих песнях часто упоминается царица Тамара, воспеваются ее красота, ее дорогой наряд, убранство коня и т. д.

Но больше всего у сванов старинных обрядовых песен и хороводов. Чаще это гимны, воспевающие природу — солнце, горы, поля и леса Сванетии, но среди них есть много песен, посвященных легендарным героям. Скажем, весьма популярен хоровод «Беткиль», изображающий описанную уже историю молодого охотника и богини охоты Дали. В этом хороводе танцуют и поют все — и мужчины, и женщины, и дети. Обычно хороводы Сванетии общие, за исключением разве что военных.

Строги и печальны похоронные сванские песни, или «зари». Их поют только мужчины. С этими песнями, бывало, сваны несли через перевалы тело погибшего родственника, чтоб похоронить его на родовом кладбище. Есть еще целая группа свадебных обрядовых песен, всех не перечислить.

Сванские песни обычно хоровые, поются на три, редко на четыре голоса. Мелодия у них проста, но многоголосая песня звучит удивительно гармонично. Льется она мощно, сурово и грозно, как горный поток или низвергающийся с высоты водопад, как снежная лавина.

— Ну, как насчет свежего воздуха, — спросил меня наутро Миша.

— Сейчас же идем на кош и начинаем работать, — ответил я.

— Придется подождать денек. Сегодня я собираю всю молодежь наших фамильцев (так он называл представителей своего рода), надо с ними кое о чем поговорить. Ты помнишь, на чем нас вчера привезли?

Я замотал головой.

— На ветеринарной машине, — подсказал Нурис.

— Да что ты говоришь?! — искренне изумился я.

Точно. «Газик», а на нем написано: «Ветеринарная служба».

— Прекрасно, — сказал я, — докатились! В таком состоянии людей надо возить только в фургонах для скота.

Нас возили на всяких машинах: и на «скорой помощи», и на милицейской, и на райкомовской, и на пожарной — на чем нас только не возили в Местии! Все — к нашим услугам. Для нас троих специально топили баню, для нас троих показывали кино, нас катали над Сванетией и вокруг Ушбы на самолете. Не забыть, как мы лежали у ручья возле аэродрома, загорали и работали. Миша рассказывал, я записывал. Вдруг прямо к нам подруливает самолет, вылезают летчики: «Не хотите полетать над Сванетией, посмотреть теперь на нее сверху?» Нас принимали так, что восточные султаны и паши позеленели бы от зависти, вздумай они пройти в это время в Сванетию через один из перевалов.

Предупреждалось малейшее наше желание, мы не могли даже купить себе сигарет. Как только я направлялся к магазину, кто-нибудь из сопровождавших нас моментально останавливал меня и спрашивал: «Куда? Зачем?» И не успевал я опомниться, как мне вручали самые лучшие и самые дорогие сигареты, которые я и не курю.

Все это внимание, предупредительность и, я бы сказал, какое-то священное обожание относились, конечно, не ко мне и не к Нурису. Но раз мы были с Мишей, мы были его гостями, тень его славы падала и на нас. А Мише жилось нелегко. Его слава куда более обременительна, чем слава какой-нибудь кинозвезды. В ту только тыкают пальцами да разевают перед самым ее носом рты, а Мишу каждый хотел заполучить в свой дом и обязательно угостить. Каждый хотел поговорить с ним о своих делах, и, что самое сложное, каждый имел на него права как родственник, сосед, друг детства или просто как односельчанин. Немалую надо иметь выдержку, чтобы никого в такой ситуации не обидеть и что-то еще делать, скажем, отвечать на мои несуразные вопросы и тренироваться перед сезоном. А главное, во всем этом постоянно таится опасность (так уж устроен человек!) начать принимать подобное отношение к себе за должное; перестать разговаривать с людьми, когда это нужно им, а не тебе; начать возмущаться недостаточным проявлением внимания к своей особе; требовать для себя особых условий жизни. Глядя на Мишу, я постоянно радовался, что этого с ним не случилось.

Я заметил: выдающиеся люди Сванетии, так же как ее руководители, не утрачивают непосредственной связи с народом. Вот одна из обычных для Сванетии картин: идет за волами, тянущими по узеньким улочкам Местии деревянные сани, усталая женщина в черном запыленном платье. Миша вежливо здоровается с ней, почтительно, как всегда, разговаривает о чем-то, а когда мы расходимся, он говорит:

— Депутат Верховного Совета.

ДЖГРАГ

— У меня, как ты знаешь, три имени. Настоящее мое имя Чхумлиан. Так назвали меня при крещении в честь одного нашего далекого предка, — начал свой рассказ Миша. — Второе мое имя — Минан, так называют меня дома отец, братья, сестры, самые близкие родственники. И третье мое имя русское — Михаил. Мишей, Михаилом окрестили меня впервые в школе инструкторов альпинизма, не могли выговорить — Чхумлиан. А теперь у меня и в паспорте написано: «Михаил Хергиани».

Мы условились, что Миша расскажет мне, а я запишу всю его жизнь с того времени, как он начал себя помнить и до сегодняшнего дня. Расскажет все по порядку, останавливаясь подробнее на самых ярких событиях. Но это оказалось пустой затеей. Никому не советую прибегать к подобному методу — сажать человека за стол и заставлять рассказывать его о своей жизни. Ровно через час несчастный возненавидит вас лютой ненавистью. К сожалению, понял я эту истину не сразу и до сих пор удивляюсь, как это Миша не послал меня ко всем чертям вместе с моим блокнотом и дотошностью. Позже мы условились, что при случае он будет мне кое-что рассказывать в непринужденной обстановке, когда это будет уместно. Так и было впоследствии. Подробно он рассказал мне только о нескольких своих восхождениях.

Не получалось у меня сначала и со стариками. Когда я садился с блокнотом перед старым сваном и просил его рассказать «какую-нибудь легенду», он совсем переставал понимать по-русски и даже, как мне начинало казаться, по-свански. А я никак не мог взять в толк, в чем тут дело, и старался вытягивать из людей какие-нибудь новые сведения о Верхней Сванетии почти насильно, как клещами. Эффекта это не давало. Совсем уж было начав впадать в отчаяние, я вдруг понял всю порочность своего метода. А случилось это так. Ехали мы на машине в общество Кали. Болтали по дороге о том, о сем, а потом как-то примолкли. И тут мне шофер говорит: «Что ж ты замолчал, Саша, расскажи что-нибудь веселенькое». И я ничего уже не мог сказать до конца дороги. Пыжился, вспоминал какую-нибудь смешную историю, но так ничего «веселенького» рассказать и не смог.

Михаил Хергиани родился в той части Местии, которая называется Ланчвали. Родился в 1935 году. Местиа состояла из четырех отдельных селений — Ланчвали, Лагами, Лахтаги и Сети. Многие названия селений Верхней Сванетии произносят по-грузински, с прибавлением буквы «и» к концу слова: Лагам — Лагами, Кал — Кали, Ушгул — Ушгули. Селения Местии, как и все селения Верхней Сванетии, хоть и не похожи ни на какие другие в мире, зато весьма похожи друг на друга. Те же дома-крепости с узкими бойницами вместо окон, те же башни и похожие друг на друга церкви с такими же бойницами. Названия селений Местии существуют и по сей день, только Джграг уже соединился с домами Ланчвали, а Ланчвали с Лахтаги. «Лишь Лагами, куда семья Хергиани перешла жить, когда Мише было 8 лет, стоит еще в стороне. Но и к нему протянулась уже цепочка современных «не сванских» домов.

Раннее детство прошло в старом сванском доме, в каких теперь уже не живут в Местии. Мы были в этом ланчвальском доме, Миша всегда посещает его, приезжая в Местию, но там мало что осталось от прежних времен, теперь там держат скот. Зато мы видели дом тети Сары и дяди Никалоза Хергиани, сохранившийся почти в полной неприкосновенности. Он вполне мог бы служить музеем старого сванского быта. Поскольку внешне и внутренне строения сванского дома были во всех дворах одинаковыми, я опишу дом Сары Хергиани, воспитавшей Мишу, так как он рано остался без матери.

Этот довольно сложно устроенный дом прежде всего каменный: строился с таким расчетом, чтобы его невозможно было поджечь. Состоит он из трех этажей и башни. Стены дома и башни украшены снаружи рогами туров, их было на стенах великое множество. Пропали рога сравнительно недавно: в Грузии вошли в моду турьи рога, их стали выделывать в большом количестве для вина. И рогов на стенах сванских домов не стало. Зато остались турьи кости. Их никогда не выбрасывали, а складывали в башне. Убить тура из лука и даже из кремневого ружья дело нелегкое, поэтому кости тура — свидетельство ловкости и охотничьего искусства хозяина дома и его предков.

Средний этаж — мачуб — служил зимним помещением. Большая комната, скорее даже зал с одной узкой бойницей вместо окна. Тонкий луч света и в самый солнечный день не освещает помещения, тут всегда полумрак. Вдоль трех стен отгорожены помещения для скота. Смотрятся они как театральные ложи, из которых выглядывают не меломаны, а рогатые морды коров и быков. Каждая такая ложа обрамлена закругленным сверху окном с деревянной резьбой. Амбразуры эти соединены сплошной деревянной и тоже резной стеной. Бывает у этих лож и бельэтаж. Верхние амбразуры поменьше, и из них выглядывают овечьи морды. В сванском доме-крепости скот должен был всегда находиться при людях, чтобы в случае нападения враги не могли увести его со двора. Вдоль четвертой стены идет такая же резная перегородка, там помещены шкафы с полками для посуды и продуктов.

Посередине зала горит костер. Никаких печей у сванов не было. Просто очаг, и над ним повешена во избежание пожара большая каменная, обычно из шифера, плита. Бревна, поддерживающие эту плиту, по концам украшены деревянной скульптурой в виде воловьих голов, реже лошадиных или турьих. Дым от огня выходит через окно-щель в верхнее помещение, а там через крышу. Возле очага установлена на треноге или иной подставке другая шиферная плита, поменьше. На ней пекли лепешки.

Медные котлы для приготовления пищи вешались над огнем на очажной цепи. Кованая и всегда очень древняя цепь — предмет священный, символ очага, символ семьи, дома, рода. На ней клялись, на ней проклинали. Унести ее из чужого дома считалось страшным оскорблением, смываемым только кровью. Такую цепь из своего старого дома Миша перенес к себе. Хергиани строили новый дом, и Миша хотел оборудовать его так, чтобы современность интерьера сочеталась со сванской стариной. Перенес он оттуда и старинный светильник. Светильники хороши в доме тети Сары, один стоящий на полу, другой подвесной. Оба кованые, круглые, с четырьмя бычьими мордами. Служили они подставками для лучины, так же как и русский светец.

У очага стоит украшенное деревянной резьбой кресло — место старшего, главы семьи. Удобное с подлокотниками сиденье это напоминает трон, эмблему власти. Против него место для детей, а по бокам располагаются деревянные диваны, тоже в резьбе, по одну сторону — для мужчин, по другую — для женщин. Поодаль от очага такие же диваны заменяют кровати; но бывали в иных домах, как утверждает Миша, широкие и удобные кровати, резные, красивые. Я их не видел. В иных домах на ночь располагались над помещением для скота. В углах могут стоять большие лари для зерна, муки, сундуки для одежды и огромные медные котлы для варки араки. Ну, иногда встречались еще низенькие столики и треногие табуретки, они чаще стояли наверху — в дарбазе.

Летнее помещение — дарбаз — располагалось над мачубом. Зимой тут сеновал. Дарбаз соединяется с мачубом небольшим закрывающимся отверстием, в него прямо на пол мачуба сбрасывают сено скотине. С пола сено подбирают и отправляют в резные окна. На лето из мачуба часть мебели переносили в дарбаз и кили там. Мачуб летом пустовал.

В нижнем этаже сванского дома имеется нежилое помещение, использовавшееся как подвал или подземелье. Оно без окон, стены сложены из огромных, иной раз до двух метров в длину, камней, и выглядит мрачно. Здесь, так же как и в башнях, отсиживались при осаде, держали в этом каменном мешке пленных или украденных. По словам дяди Никалоза, воровать людей из соседних селений или обществ было делом довольно обычным для сванов. Существовала даже определенная такса для выкупа украденных людей, она обычно исчислялась не быками, не землей, а оружием. Например, молодая и красивая девушка была «эквивалентна» позолоченному ружью.

В углу подземелья Хергиани стоит огромный, ведер на тридцать, резервуар для воды. Недавно он раскололся, и теперь можно видеть, что он внутри сделан из обожженной глины, а снаружи выложен мелким камнем, скрепленным известью.

Сводчатый потолок подземелья весь белый от толстого слоя плесени. Она свисает хлопьями в несколько сантиметров длины. Дядя Никалоз утверждал, что из этой плесени сваны изготавливали порох, что порох получался в виде черного порошка, наподобие муки. Мне как-то не очень верилось в это тогда, и я взял щепоть плесени, завернул в бумажку. В Москве отдал ребятам из МГУ это вещество для химического анализа. И оказалось, что действительно в состав белого налета, покрывающего потолки в сванских подземельях, входят сера и селитра.

В обстановке такого дома Миша и рос до тех пор, пока не пошел в школу. Семья была большой и веселой. Только у одной тети Сары, которой сейчас семьдесят четыре года, было двенадцать детей, да у другого дяди было восемь ребятишек, с ними и рос. Характер в эти годы был, видимо, у моего названого брата скверный, ибо отец называл его не иначе как «все наоборот». Обыкновенный детский негативизм, наверное. Был он обидчив, драчлив и часто после очередной драки или обиды не приходил домой, а прятался где-нибудь в башне, в подземелье и ночевал там в темных углах. Слушался он в своем раннем детстве только одного человека — деда Антона. Я видел фотографию этого деда. На ней изображен человек высокого роста, с пышными усами, в черкеске и с длинной палкой в руках. Стоит он на леднике на фоне гор. Деду приходилось бывать проводником, водить иностранцев.

Мы ходили по Лагами, по узким проулочкам мимо закопченных дымом многих веков узких окон-бойниц, мимо старых развалин; по кладбищу, расположенному тут же, среди домов; мимо башен; мимо таинственных, выложенных у подножья башен каменных пещер — гуэм. Достаточно только посмотреть на все это, чтобы понять: детство, проведенное здесь, не забыть. Как все это должно быть дорого человеку, выросшему в таком окружении! Какую сильную привязанность к своей земле оставляет в человеке такая своеобразная, неповторимая обстановка! Разве можно сравнить это с детством, проведенным среди одинаковых домов-коробок? Как обедняет себя человек стандартом, стереотипностью, штампом…

Возможно, я особенно остро чувствую это потому, что и мое детство прошло в старинном доме, в бывшем селе Измайлове, тогда это была окраина Москвы. Гулкое эхо шагов в заброшенной церкви; полуосыпавшиеся и неразборчивые лики фресок, страшные, страшнее Вия; обвалившиеся подземные ходы, таинственные и манящие; узкие проходы с ржавыми скобами в стенах; высокие ступени каменных лестниц с выемками в середине от ног многих поколений людей — все это и означает для меня дом, детство.

— Вот это церковь Мацхвар, — говорит Миша, — церковь нашего селения. Здесь находится большой склеп, в нем лагамцев хоронили десять веков, — указывает он на зеленую лужайку с едва заметными холмиками и несколькими надгробными плитами.

Церковь, как и все церкви в Сванетии, небольшая, простой, почти кубической формы, с узкой щелью — бойницей. Архитекторы называют такую форму церквей однонефными базиликами. Она обнесена невысокой полуразвалившейся оградой из камня.

— Если хочешь, мы можем потом попасть внутрь. Только это не сразу, надо поговорить.

— Обязательно! — обрадованно говорю я. — Мне до сих пор не удавалось еще проникнуть ни в одну сванскую церковь.

Миша заводит меня в продолговатую пристройку перед входом в церковь. В закопченных стенах глубокие ниши, под ними старые, полусгнившие скамейки. Посреди пола видны остатки костра.

— Здесь мы мальчишками собирались на лампроб. Жгли березовые дрова, рассказывали страшные историй. Я очень любил рассказывать про Дэва.

— Что такое лампроб?

И Миша объяснил.

Каждое из селений Местии имеет свои церкви и свои праздники. В Лагами церковь Мацхвар (Спаса), в Ланчвали — Тарингзел (святых апостолов), в Сети церковь святого Георгия (Джграг) и в Лахтаги — Натумцвель (Иоанна Предтечи) и Ламария (Богоматери). Кроме этого, есть над селением еще общая церковь, Фусд называется.

Праздник селения Лагами бывает в феврале и длится целую неделю. Начинался он с того, что лагамцы возле Мацхвара строили на большом камне высокую снежную башню. В середине этой башни устанавливают бревно с крестом наверху. Мужчины, желающие иметь сына, приходили сюда рано утром и закладывали фундамент башни. Считалось, что это помогает. Отсюда, кстати, и пошел обычай: желающих иметь сыновей много, каждый из них положит несколько комков снега — вот тебе и башня.

Позже возле башни собирается вся Местиа, Пока снежная башня еще не совсем готова, кто-нибудь пробует подняться по столбу до самого креста. А столб выбирали нарочно гладкий и скользкий, не очень-то и заберешься. Когда башню заканчивали, начиналась игра. Пришедшие гости стараются повалить башню, лагамцы ее защищают. Гости копают, отбрасывают руками снег, а хозяева оттаскивают их за ноги, кидают в них снежками. Конечно, смех, возня, веселье…

Наконец башню заваливают. Начинается борьба за столб, напоминающая перетягивание каната. Гости тянут бревно вниз по склону, им легче, а лагамцы вверх. Обычно побеждали гости. Эта игра с башней называется «джгвиб», что означает по-свански — «бей!».

Потом за оградой растаптывают площадку на снегу, и происходит либургиел — сванская борьба. Борются, держа противника за ремень. Против победителя выходит новый борец. Победителем — маркланом считается тот, кто сбил противника с ног или поставил его хотя бы на колено, не обязательно класть на лопатки. Происходили и другие спортивные состязания, например, поднятие тяжестей. До сих пор лежит на площадке около церкви Мацхвар большой камень с двумя «ручками». Еще мальчишкой Миша пробовал поднять его, но оторвать от земли не мог. Потом это удалось. Вскоре он начал бросать его уже через голову, а теперь говорит: «Как приезжаю домой, сразу подхожу к этому камню. И с каждым разом все больше удивляюсь — он становится все легче и легче».

Бывало, устраивали на границе владений Лагами общую борьбу, стенка выходила на стенку. Боролись по правилам, применять кулаки или брать ниже пояса запрещалось. На праздник приходили всегда без оружия, и не было случая, чтобы при этом возникали драки или ссоры. Эта борьба заканчивалась исполнением общего кругового танца «Лачшхаш». Конец игр объявляли старики, и тогда все гости и хозяева исполняли песню-хоровод «Квириа», в которой просили у своего защитника Мацхвара помощи в семейных делах, здоровья и хорошего урожая. Тогда уже приглашали гостей, расходились по домам и неделю пировали.

А дети собирались в эти дни в церковной пристройке на «лампроб». Каждый обязательно приносил с собой березовые дрова, посередине помещения разжигался костер, и начиналось соревнование на самый лучший рассказ. В сказках и легендах действовали герои, боги, черти и всякая нечистая сила, кони, пастухи, охотники. Самым частым персонажем был лесной человек — Дэв. Он был очень сильным, иногда о двух или трех головах, всегда причинял людям зло, и справиться с ним не было никакой возможности. Этот самый Дэв любил доставлять неприятности не только людям, но и сванским богам, богине охоты Дали, повелителю гор Али, владыке лесов Ансаду, богу неба Гербету и богу араки Салому. Боги кое-как с ним еще справлялись.

Страшные рассказы, сказки и легенды длились до поздней ночи, в эти дни детей не ругали за то, что они приходили домой так поздно.

В церковь Мацхвар я попал. И не только в нее, мне удалось побывать во всех церквах Местии. Это произошло, конечно, благодаря авторитету Миши. До сих пор мне не удавалось проникнуть ни в одну из них. В общем-то мне никогда раньше в этом не отказывали, но начинали искать ключи и никогда почему-то не могли их найти. Сваны, как никто, бережно относятся к своим церквам и их содержимому. Не из одних лишь религиозных соображений, а потому, что свято берегут все связанное с их стариной. Об этом много еще будет сказано.

Ключи от Мацхвара оказались у матери талантливого сванского художника Левана Хаджелани. Она учительница, и ее не заподозришь в религиозности, общество доверило ей ключи потому, что она лучше других понимает цену сокровищам, хранящимся в Мацхваре. Туристам в сванские церкви путь закрыт, им трудно туда проникнуть.

Церкви Сванетии по своей архитектуре резко отличаются от всех остальных строений. В них нет ничего самобытного, сванского: форма их общегрузинская. Но зато в гражданском зодчестве вы не увидите ни элементов, ни приемов церковной архитектуры. Обычно церкви здесь одноэтажные, состоят из одного помещения, с восточной стороны полуциркульная абсида, которая снаружи не всегда заметна. Эти однонефные церкви скорее напоминают часовни. Иногда к ним пристроены с одной или с двух сторон притворы, почти всегда более позднего происхождения.

Башни и дома-крепости сванов никогда не строились из туфа, а церкви обязательно сложены из этого местного материала. Из туфа же вырубались и капители, венчающие пилястры, и орнаменты, украшающие стены и проемы в них. Внутреннее перекрытие — сводчатое, наиболее часто встречается цилиндрический свод. Они очень малы, эти церкви, вместе с алтарем площадь их не превышает 20—25 квадратных метров.

Возле церквей можно видеть родовые кладбища, столы и скамьи из шиферных плит, на которых располагаются сваны во время праздников. Почти у каждой такой церкви растет старое священное дерево. Возле Мацхвара остался от него лишь огромный пень с корнями, который не выкорчевывают, хоть он и мешает проходу.

Церкви настолько малы, что молящимся в них просто не разместиться. Да они для этого и не предназначены, в них только заходят поставить свечи и принести дары, а все праздники и похоронные обряды происходят вне церкви, под открытым небом. Крохотные полукружные алтари в виде ниши и с окном-бойницей не отделяются сплошным иконостасом, как в русских православных церквах, а отгорожены каменной аркой с двумя колоннами. Царских врат и боковых дверей в них нет, но по бокам алтаря всегда имеются ниши, в которых сложены старые книги и различные реликвии. Тут могут храниться как чисто церковная утварь, так и различные ценные вещи — старинное оружие, одежда, посуда. Многие из этих предметов представляют собой огромную научную и художественную ценность, но часто среди них попадаются новые и дешевые безделушки в виде медных подстаканников или ширпотребовских рогов для вина из магазина сувениров. Однако что сюда попало, здесь и будет лежать. Вынести что-либо из церкви никто не имеет права.

В Мацхваре я нашел, например, среди предметов глубокой старины бильярдный шар и примусную головку. Когда я обратил на это внимание своих провожатых, мне строго было заявлено, что это не простой бильярдный шар и не простая примусная головка. Раз они сюда попали, значит, так надо. Пришлось прикусить язык.

Хранится тут и старинное облачение священника, несколько досок с исчезнувшей живописью, две печатные книги, несколько старинных посохов, оловянная чаша русского производства, два русских же колокола и 12 замечательных драгоценных серебряных окладов и икон, очень старых и выполненных с большим мастерством.

Позже я узнал, что видел далеко не все, что самые ценные (ценные в номинальном смысле — золотые) вещи спрятаны в одном из тайников, о местонахождении которого знают лишь два старика.

Одну из самых больших ценностей сванских церквей составляют, безусловно, серебряные иконы, чеканные, давленые и кованые, многие из которых относятся к X—XII векам.

Среди старых чеканных икон церкви Лагами самой драгоценной представляется знаменитая икона Симеона Столпника. Икона начала XI века, изготовленная золотых дел мастером Филиппом по заказу Антония, епископа Цагерского. Размером она 35 на 23 сантиметра, чеканка по серебру, без позолоты. Нижняя часть ее шире верхней. Икона изображает Симеона Столпника на своем столпе. Ладони раскрыты на зрителя, одет Симеон в монашескую кукуль и плащ.

В медальонах изображены вверху — деисус; внизу — евангелисты Матвей, Иоанн, Лука; по сторонам архангелы и святые Петр и Павел. Очень интересна надпись:

«Я, убогий Антоний, Цагерский епископ, в бытность мою в Ишхане обработал под виноградник вымороченный участок Мхатвареули и пожертвовал его святому Симеону и икону эту сделал, поставил ему в его церкви во спасение души моей. Кто изменит эти малые заслуги, да будет святой Симеон карателем его перед Христом в день судный. Аминь».

Кроме этой иконы, запомнились еще две другие с изображением любимого святого Сванетии — Георгия. На обеих конный Джграг поражает змия. Одна из икон чуть постарее и сохранилась плохо. Бо́льшая часть чеканной рамы и весь правый угол осыпались. Вторая (безусловно, памятник XI—XII веков) сохранилась лучше, у нее нет только правого нижнего угла рамы.

На нескольких других иконах ничего уже невозможно разобрать — на досках висят клочьями остатки потемневшего от грязи и рассыпавшегося от времени серебра. Лучше других сохранилась небольшая (17 на 15 сантиметров) икона с изображением деисуса. Монофигурная композиция. Она изображает три стоящие рядом фигуры в длинных одеяниях. В центре Христос благословляет правой рукой, а в левой держит евангелие. Слева от него с воздетыми руками Богоматерь, а справа — Иоанн Креститель. Икона серебряная, со слабой позолотой. Древней станковой живописи, то есть живописных икон тех времен, в Верхней Сванетии почти не осталось из-за плохого хранения. Окна и щели церквей никогда здесь не закрываются, стены в трещинах, кровли текут, двери прикрываются неплотно и держатся на заржавленных старых петлях. Внутрь церквей попадает вода, снег. Прибирать внутри не принято. Никто и никогда не обметает, не вытирает пыль с икон, не чистит утвари. Поэтому изображения на живописных иконах почти не сохранились, если они не совсем молодые. Но настенная роспись, представляющая весьма ценные памятники грузинской и сванской культуры, кое-где сохранилась очень неплохо, в том числе и здесь, в церкви Лагами Мацхвар.

Верхняя Сванетия занимает одно из первых в Грузии мест по количеству и разнообразию сохранившихся здесь стенных росписей X—XII веков. Эти росписи представляют исключительный интерес как для искусствоведа, так и для историка, свидетельствуют о высоком уровне развития искусства в Сванетии в средние века, помогают раскрыть историческую роль этой маленькой и своеобразной страны в истории Грузии и ее культуры. Своеобразие стенных росписей Верхней Сванетии состоит в том, что здесь можно встретить работы самых различных мастеров (с точки зрения искусства живописи) — от лубочных фресок церкви Барбар в селении Хе до артистически выполненных произведений монументальной живописи в церкви святого Георгия (Джграг) в Накипари, в церкви Спаса (Мацхвар) в селении Цвирми, в церкви Мацхвар в селении Мацхвариши и т. д.

В Верхней Сванетии сохранилось много фресок на наружных стенах церкви (это характерно для Сванетии). На наружных стенах храмов в селениях Сюпи и Твиби остались изображения конных воинов, на стене церкви в селении Ипхи изображены пешие святые воины. На наружных стенах храмов в селениях Чажаши и Ипари сохранились сцены охоты святого Евстафия; в Накипари — сцена «сошествия во ад».

Наряду с культовыми изображениями до нас дошли отдельные росписи X—XII веков с сюжетами светского характера, например, ктиторские портреты в церкви селения Мадхвариши. Фрески Верхней Сванетии, помимо того, часто содержат точные сведения о дате этих росписей, имена художников, заказчиков и даже объясняют иногда некоторые социальные и бытовые положения того времени.

В Тарингзел, в церковь селения Ланчвали, меня свел отец моего друга Шалико — Мобиль Маргиани. Эти двери тоже открылись передо мною не сразу. Мы знакомы с Мобилем не один год и всегда были в самых лучших отношениях, но ключа от церкви Тарингзел он не мог найти несколько лет. Наконец Мобиль, кряхтя, полез в щель между камнями своего дома и вынул оттуда завернутый в тряпочку ключ. При этом он извинялся и оправдывался.

— Теперь мы тебя хорошо знаем, — говорил Мобиль, — видят люди, ты хочешь добра, и не обидятся, если я тебя пущу в церковь. А раньше как я мог тебя пустить?! — Мобиль плохо говорит по-русски, но я его понимал, слова его не показались мне обидными, наоборот, такая преданность долгу только усилила мое и без того большое уважение к старику. После этого я переступил порог церкви Тарингзел с еще большим благоговением.

Мы пришли с ним одни, но поодаль сразу же появилось несколько стариков и старух. Молча и неподвижно наблюдали они за всеми нашими действиями.

По словам Мобиля, Тарингзел вторая после Фусда по древности церковь Местии. И, как я сам увидел, содержимое ее оказалось побогаче всех остальных местийских церквей. Тут уже было около 30 чеканных по тонкому серебряному листу икон X—XII столетий. Многие из них буквально рассыпаются в прах, нельзя тронуть. Кроме них, тут хранятся четыре обитых серебряными пластинками с чеканкой креста, на один из которых надет старинный шлем сванского воина. В двух котлах сложены различные мелкие предметы, не имеющие отношения к религии. Среди них я заметил совершенно заржавленные сабельные клинки. Ну, конечно, колокол и несколько совсем молодых икон в дешевых безвкусных киотах, икон даже не живописных, а литографских.

Прежде всего я принялся рассматривать кресты. Они собраны сюда из других старинных и опустевших церквей Сванетии. Я уже знал тогда, что эти вот обитые серебряными пластинками с чеканкой кресты не что иное, как уникальные памятники чеканного искусства Верхней Сванетии. Уникальны они потому, что не встречаются больше нигде среди средневековых памятников искусства народов европейского круга. Кресты эти делались большими, в рост человека и выше, устанавливались в середине сванских церквей. Не в алтаре, а перед алтарной преградой. Этот сванский обычай уходил в глубь веков, к IV столетию, и был запрещен специальным постановлением только в XVI веке.

Делались кресты из дубовых балок и сплошь обивались чеканными серебряными пластинками. По лицевой стороне чеканка золотилась. На примере известного Местийского креста, относящегося к первой половине XI века, который хранится в краеведческом музее Местии, мы знаем, что сцены на чеканных крестах располагались, подчиняясь сюжетной логике: по вертикали давались сцены мученичества, а по горизонтали — «чудеса». И вот передо мной сразу четыре таких креста, каждый из которых является памятником исключительного художественного и исторического значения.

Почти все сохранившиеся в Верхней Сванетии предалтарные кресты относятся к X—XII векам. Обычай устанавливать их перед алтарем был в Сванетии настолько живуч, что и сейчас, в XX веке, многие из них стоят еще на своих местах. Иногда серебро чеканных пластин рассыпается уже в прах, кое-где их заменили другими, заметно отличающимися от первоначальных по времени, исполнению и даже по размерам, а крест все равно стоит на своем месте, как и тысячу лет назад. Г. Н. Чубинашвили[4] подсчитал, что в Сванетии и в музеях Тбилиси, Кутаиси и Зугдиди сохранилось до нашего времени около 50 таких сванских крестов. Те, что стояли в церкви рода Маргиани — Тарингзел, были в отличном для своего возраста состоянии. Пластин с более поздней чеканкой я на них не заметил.

Колокол, естественно, был русский, не более чем столетней давности. Со старославянской надписью и с указанием фамилии владельца завода. В давние времена в Верхней Сванетии не пользовались колоколами. Колокольный звон, колокольня для Сванетии — нововведение XVI века. Раньше, да и долгое время спустя, сваны пользовались для подачи сигналов прямыми медными трубами, называемыми «санкур». Такие же трубы были у египтян, ассирийцев, ливийцев и персов. Звуки санкура далеко разносились по горам и были слышны не хуже колокольного звона. Они предупреждали сванов о приближении врага, звали на праздники, извещали о происшедшем несчастье.

Попадали в Сванетию колокола и грузинского происхождения, но изготовленные тоже не раньше XVI века. Один из таких колоколов описан Бартоломеем. У полковника была оригинальная страсть — он собирал надписи. Списывал их со стен церквей, с икон, с крестов, с оружия и переводил, объяснял, истолковывал. В общем-то полезное дело. В своей книге он приводит такую надпись, найденную на большом колоколе церкви святого Иоанна:

«Мы, Царь Царей, Александр, сын Леона, прислали из Кахетии колокол сей в потребу служения Св. Храма твоего, Пророче Иона Латальский. Ныне предстательством твоим защити меня от треволнений в сей и другой жизни, так же невредимо, как сохранил тебя Бог от моря и кита морского. В год хроникона 286 (1598 от Р. Х.)».

Хотелось сфотографировать древние чеканные иконы, но в сванских церквах всегда царит полумрак. Я спросил у Мобиля, нельзя ли кое-какие иконы вынести и сфотографировать. Мобиль долго и печально смотрел на меня и сказал: «Не могу. Этого, Саша, не могу». Чтобы окончательно не огорчать старика, пришлось здесь же, в церкви, выпить стакан крепкой араки, хотя мы с Мишей в то время уже категорически отказались от выпивок, по какому бы поводу они ни намечались.

Ну что ж… Мобиль прав. Если бы каждый желающий стал бы трогать руками эти реликвии, да еще выносить их на улицу, от них давно бы уже ничего не осталось. И все-таки кое-что сфотографировать удалось. В том числе одну из самых ценных икон коллекции рода Маргиани — «Спас на троне». Икона XI века и выполнена с большим мастерством. Размером она приблизительно 50 на 40 сантиметров. По имеющейся на ней надписи известно, что изготовлен этот Спас Георгием, сыном Гвазавы, по заказу Иоанна Доробеласдзе. На ней изображен Христос, благословляющий правой рукой в так называемом двуперстном сложении, где остальные три пальца соединены вместе. Такое положение благословляющей руки типично византийское, пришедшее туда из Греции. Оно обычно для икон V—VI веков в этих странах. Однако «Спас на троне» создан здесь, в Сванетии. Надо сказать, что сюжет этот весьма характерен для Верхней Сванетии, хотя в Грузии того времени встречается всего один раз — заказ дочери царя Дмитрия царицы Русуданы[5].

Поясная фигура Христа очень пластична, все детали великолепно проработаны. Широкими ровными прядями лежат волосы, на плечах они завиваются. Борода тоже с тугими локонами. Широкий, но не длинный нос, большой плоский лоб. В других церквах Верхней Сванетии мы встретим еще немало чеканных «Спасов на троне», но многие из них будут сделаны оттиском по готовой форме, выполнены ремесленно, что заметно отличает их от этой прямо-таки артистической работы. Такие ремесленные изображения принадлежат более позднему времени. Высокое искусство чеканки встречается в Грузии только в произведениях X—XII веков.

Памятники чеканного искусства известны в Грузии с VIII века. Подражательное, воспроизводящее иностранные образцы скульптурное искусство Грузин V—VII веков сменилось в этом столетии самобытным искусством чеканки. Появились золотых дел мастера, отказавшиеся от насильственно привитого копирования сюжетов и техники византийских и греческих художников. В искусство грузинской чеканки пришло течение условного, «иероглифического» изображения. Работы VIII—X века носят характерные черты детских рисунков, в них нет правильных пропорций, рисунок наивен, но зато это начало своего, самостоятельного искусства, которое в последующие два столетия поднимется до недосягаемых по тому времени вершин.

В произведениях чеканки X—XI веков появляются правильность пропорций тела, уравновешенное и спокойное выражение лиц, монументальность, декоративность, экспрессия. И конечно, большое техническое мастерство. То есть все то, что можно видеть на маргианской иконе «Спас на троне» или на примере не менее замечательного произведения XI века — иконы Симеона Столпника из церкви Лагами. К середине XI века грузинские и сванские мастера достигают в своих изображениях большой пластичности, великолепно передают эластичность форм и движений. Не только техническим мастерством, а в первую очередь скульптурным решением работ определяются достижения чеканного искусства этого времени, его удивительная художественная законченность. Вместе с тем художественная ценность произведений чеканки времени ее расцвета в Грузии (X—XII века) определяется также ее замечательной декоративностью, выраженной в орнаменте, украшающем рамы икон. На многих иконах того времени мы встречаем растительный и геометрический орнамент не только на рамах, но и на наружном контуре бортов, где сделан для этого второй наружный скос. Но самое главное, наверное, — это эмоциональная и этическая глубина библейских сюжетов чеканных произведений «золотого столетия». Они отражают людские страдания, горе и радость, любовь и ненависть, дают нам возможность проникнуть в душу и мысли людей, живших почти за тысячу лет до нас.

Стремительный расцвет чеканного искусства Грузии, который мы можем теперь так хорошо изучать по памятникам Верхней Сванетии, длился всего 100 лет. Свидетелями его были лишь несколько поколений людей, живших в X—XII веках. После этого наступил резкий упадок в развитии грузинской чеканки. Причинами тому послужили главным образом запреты церкви. Православие не поощряло скульптурные изображения Христа, святых и библейских сцен, ссылаясь на живописца-евангелиста Луку и на легенду о Спасе Нерукотворном. Вы помните, наверное, что по этой легенде шедшему на Голгофу Христу женщина подала платок, чтобы он мог утереться. Христос приложил его к своему лицу, и на платке осталось его изображение. Средневековые церковники поощряли только живописные изображения святых и отвергали чеканные иконы.

XII столетие — время расцвета политической мощи Грузии в средние века. В чеканном искусстве до середины этого века решающее значение приобретают скульптурность рельефа, декоративность, орнаментация, продуманность композиций. Но в середине XII века наступает резкий перелом. Лица на чеканных иконах пишутся красками, утрачивается скульптурность, понижается рельеф чеканки. Начинают применяться украшения в виде чернения, эмали, жемчуга к драгоценных камней. Чеканные иконы стали штамповать по скульптурным матрицам. На иконах выполняются чеканкой только одежда и фон, все остальное — живописью.

В XIII веке Грузия переживает монгольское нашествие. В связи с наступившими экономическими трудностями не хватает золота и серебра. Оставшиеся золотых дел мастера продолжают повторять прежние образцы. Богатые люди, желающие угодить богу, не заказывают новых икон, а украшают старые драгоценными камнями. Надо сказать, серебро в это время было довольно дорогим. Дело в том, что соотношение ценности серебра и золота на протяжении истории Грузии постоянно менялось. Если в начале XX века это соотношение было 1:35, то в XII веке в Грузии оно было 1:13, в XIII — 1:10, а в XIV — даже 1:6.

XV век для Грузии — это опустошительное нашествие Тамерлана, и все же в это столетие намечается некоторое возрождение чеканного искусства. Наряду с ремесленными работами появляются вновь высокохудожественные произведения. В XV веке и в последующих веках иконы опять начинают делать целиком из металла, без живописного исполнения ликов, рук и ног. Иконы штампуют не только с новых, но и с древних матриц. Однако пластики в них мало; рисунок с низким рельефом.

К XVI веку улучшается не только техническое мастерство, но и композиции становятся более продуманными, вырабатываются новые приемы трактовки сюжетов, появляются и неизвестные ранее артистические приемы чеканки. Довольно широко применяются жемчуг, драгоценные камни, главным образом найденная в это время в Грузии бирюза. Орнамент выполняется не только рельефом, но и гравировкой. Однако определенный подъем искусства чеканки в малой степени коснулся Верхней Сванетии. Если в X—XII веках высокий уровень чеканного искусства был общим для всей Грузии, то возрождение его в XV—XVI веках концентрировалось в основном в Кахетии.

В XVII и XVIII столетиях чеканное искусство Грузии теряет свое лицо и подчиняется иноземному влиянию. Чеканка XVIII века повторяет образцы европейского искусства. В XIX же столетии грузинская чеканка использует русские фабричные образцы.

Таким образом, наибольший интерес для нас представляет самобытное, высокое по своему художественному уровню искусство чеканки X—XII веков. Верхняя же Сванетия представляется нам своеобразной кладовой этих бесценных памятников культуры и искусства Грузии. И те иконы, которые я насчитал в церкви Тарингзел, принадлежащей роду Маргиани, есть лишь часть бесценных сокровищ, хранящихся в маленькой горной Верхней Сванетии. Их надо оберегать от различного рода невежд самым тщательным образом.

Церкви Местии, так же как верховьев Ингури и других районов Верхней Сванетии, представляют собой филиалы краеведческого музея Сванетии, причем подчас филиалы, хранящие в себе богатства ни чуть не меньшие, чем сам музей. Как памятники культуры и искусства средних веков церкви Верхней Сванетии заслуживают гораздо большего внимания и заботы, чем мы к ним проявляем.

Праздник Тарингзел и праздник селения Ланчвали называется «Ликреши» и происходит зимой. Каждая семья режет барана, роды Маргиани и Гоштелиани по традиции жертвуют для этого праздника быка. Дело бывает поставлено на широкую ногу. В первый день праздника ланчвальцы пируют сами, а в остальные дни приглашают в гости родственников.

Натумцвель в Лахтаги — церковь, принадлежащая роду Хергиани. Здесь и родовое кладбище Хергиани. Хергиани древний род. Он дал несколько ветвей. Сейчас в Сванетии существует 67 семей Хергиани. От Миндо пошел род Миндохша — это род Миши; от Шайту пошел род Шайтуша, к нему принадлежит Бекну Хергиани и покойный Габриэль, а также Кадерби и его погибший сын Миша, тоже известный альпинист, мастер спорта. Байша живут в Ланчвали, там где родился мой названый брат; Бекейша — в Лахтаги; Таташа — тоже в Лахтаги, у самого Натумцвеля, к нему как раз и относятся дядя Никалоз и тетя Сара, охраняющие церковь и кладбище. Их сыновья давно уже отстроили себе новые дома и всеми силами хотят перетащить стариков к себе, но те не желают оставлять родовое гнездо. Очень жалко будет и обидно, если когда-нибудь этот дом опустеет, будет заброшен и его разберут для строительства еще одной стандартной коробки, которые вырастают сейчас в Сванетии как грибы. Этот дом, если он и не станет музеем сванской старины, должен сохраняться как памятник старинного сванского быта.

Уже после того, как работа над рукописью этой книги была закончена, мне попался в руки солидный труд Г. И. Лежавы и М. И. Джандиери «Архитектура Сванетии» (Москва, 1938 год). Прочтя его, я очень обрадовался, ибо авторы для анализа сванского зодчества выбрали в нем три объекта: дом Сары и Никалоза Хергиани в Лахтаги; дом Хергиани в Ланчвали, где родился Миша, и архитектурный ансамбль общества Ушгули.

Стоящая рядом с домом Сары и Никалоза церковь Натумцвель пуста. В ней нет уже ничего, кроме многовековой копоти от свечей и паутины. Последняя ее реликвия — большая серебряная рыба — исчезла лет двадцать назад. Кто-то из стариков так запрятал ее, что после его смерти найти уже не удалось.

Натумцвель имеет два праздника. Весной на праздник «Лескери» собирается весь род Хергиани. Режут баранов, на каждый двор «хергианцев» пекут по три огромных лепешки — хачапури. Пьют араку и просят своего бога-покровителя Натумцвеля о даровании роду всяческого благополучия. На втором, осеннем празднике режут быка и, если нет траура, поют песни, танцуют, устраивают хороводы. Особенно популярен здесь круговой танец «Лачшхаш».

Есть еще день поминовения усопших. 4 февраля на родовое кладбище приносят березовые дрова, зажигают костер и поминают мертвых.

Впервые я пришел на это кладбище, когда был на поминках Хергиани-младшего, Михаила Кадербиевича, двоюродного брата Чхумлиана, который погиб после трагического восхождения на высшую точку Тянь-Шаня — пик Победы. Об этом речь впереди. В доме Кадерби в тот день в огромных котлах варилось целиком 20 коров и баранов. Голые по пояс и небритые люди вытаскивали туши из котлов, вонзив в них вилы, и вываливали на большие столы. Тела людей блестели от пота в свете пламени, огромные тени метались по закопченным стенам. Вся Сванетия собралась тогда почтить память своего любимца. Не было только Чхумлиана, в это время он на склонах пика Победы, на высоте семи тысяч метров пытался найти, чтоб доставить в Сванетию, другого свана — Илико Габлиани.

В последний мой приезд мы пришли с Чхумлианом на могилу Миши. С нами был Нурис. Чхумлиан сел на опалубку, приготовленную для надгробья.

— Вот здесь похоронен Габриэль Хергиани, — говорил он, — вот здесь лежит моя мать.

Я все это знал и молча кивал головой. Кругом цвели яблоки и пели птицы.

— Дурак, какой он был дурак, — сказал Чхумлиан и вдруг всхлипнул, — я всегда ему говорил, совсем ты у меня дурачок маленький… Я так сказал: «Больше за Мишу я никогда не буду плакать». Но почему-то вот слезы сами…

…Тетя Сара утверждала, что Натумцвель родился раньше Христа. Натумцвель даже его крестил. (Натумцвель — сванское имя Иоанна Предтечи.) В ее рассказах я узнавал библейские легенды, только в несколько измененном виде. Христос в этих легендах мог пить араку, схватить дьявола Самаала за горло, участвовать в кровомщении. Богоматерь, пресвятая богородица Мария называлась «Марьям», ее почтенный супруг именовался «Есипом». А в остальном все происходило как полагается. Был царь Ирод, уничтоживший всех младенцев в Вифлееме, чтоб не родился человек сильнее его, были ясли, река Иордан и т. д.

Библейские легенды у тети Сары переплетались с чисто сванскими. Эти отличались многими подробностями, часто уводившими в сторону от основного сюжетного стержня. Приведу одну из них в сокращенном виде. Это легенда о солнце и луне.

До появления солнца землю освещало что-то другое. Но бог потребовал это земное светило к себе. У бога был большой праздник, ему нужно было освещение. Земля осталась во тьме. Люди кричали и плакали, они готовились уже к смерти, но тут на небе показалось другое светило, которое называется «миж» — солнце. Вот как это случилось.

Солнце и луна единокровные братья. Отец у них один, а матери разные. Луна моложе солнца. Раз бог им объявил: кто встанет раньше, тот будет светить днем. Каждый хотел быть дневным светилом. Поэтому младший, чтоб не проспать, подостлал под себя шиповник и крапиву. Он долго не мог уснуть, а к утру заснул как убитый. Старший был умнее, он лег вечером пораньше и рано проснулся. Встал первым, вышел из дома и стал светить. Бог запретил матерям будить своих детей, и младший проспал до вечера. А когда этот соня проснулся, рассерженная мать шлепнула его по лицу. Рука у нее была в это время в тесте, отсюда и след на луне. У луны только одна сторона светлая, другая темная.

— Тетя Сара, — спросил я, — а что это за предок у вас был такой — Чхумлиан?

— О, это был большой и очень сильный человек! — ответила она и принялась рассказывать. — В роде Хергиани было много сильных людей. Дед Никалоз мог поднять сразу семь взрослых мужчин. В роде Хергиани было много и мудрых людей, недаром для осуществления кровной мести всегда выбирали стариков из нашего рода. Но Чхумлиан, брат нашего родоначальника, был самым сильным и мудрым из всех. Он понимал даже разговор птиц. Однажды он сидел в гостях, когда к нему прилетела птица и сказала: «Ты здесь сидишь, пируешь, а в Чубери горит твой дом!» Он встал и пошел в Чубери. Приходит, дом сгорел. «Успели вы вынести деревянное корыто, в котором мы делаем хлеб?» — спросил Чхумлиан женщин. «Да. Вот оно», — отвечают те. «Ну тогда все хорошо, — сказал Чхумлиан, — птица указала мне, из какого дерева я должен был сделать это корыто и сказала, что, если оно будет в доме, в нем всегда будет счастье». Чхумлиан был братом Хергиана, нашего предка. Третьего их брата звали Маргулан. Сванов тогда было мало, а земли много. Хергиану, как старшему, дали право первому выбрать себе место. Он выбрал Местию. Так и расселились эти три рода: Чхумлиан выбрал Чубери, а Маргулан — Кали.

…Дядя Никалоз порадовал нас игрой на чунире. У сванов два музыкальных инструмента: щипковый инструмент чанг, напоминающий лиру или кифару, с которой древние греки изображали предводителя муз Аполлона, и чунир, или чанур, смычковый инструмент вроде предка скрипки или скорее виолончели. Когда они звучат вместе, на чунире исполняют мелодию, а на чанге аккомпанируют.

По сванской легенде, чанг — это рука певца и музыканта Ростома, народного сванского героя, несколько напоминающего греческого Орфея. После смерти Ростома на его окостенелой руке сами натянулись струны. Чанг — инструмент печали. Когда-то на нем играли у постели умирающего, раненого воина или охотника, разбившегося в горах. Звук его успокаивает, как колыбельная песня.

Звучание чунира тоже весьма грустное. Чунир дяди Никалоза — круглый, обтянут кожей. Три его струны, изготовленные из конского волоса, натянуты на деревянный гриф и укреплены на колках. Смычок тоже волосяной. Щемящий, скорбящий звук чунира красиво сливался в мелодии с голосом старика. Пел дядя Никалоз, как и поют всегда под этот инструмент, с закрытым ртом, еле слышно. Музыка интимная, она не годится для большой аудитории. Зато, когда ты сидишь вот так рядом с семидесятивосьмилетним стариком и он, закрыв глаза, неторопливо выводит свою печальную песню, кажется, что это волшебник, играющий на струнах твоей души. Неизгладимое впечатление.

Церковь святой Ламарии (Богоматери) в Лахтаги считается женской. Церквей с одинаковыми названиями в Верхней Сванетии немало. И везде почему-то я встречал со стороны мужчин-сванов несколько ироническое отношение к церквам Ламарии. Они любят говорить, что женщины собираются сюда, чтоб посплетничать о своих мужьях, одних поругать, другими похвалиться, В местийской церкви Богоматери есть июльский праздник «Лильшоми». В этот день сюда собираются женщины селения и обращаются к святой — каждая со своими нуждами. Потом пекут лепешки и пьют араку. Находится церковь в ведении «фамильцев» Чартолани. Был здесь еще и другой праздник, собиралась молодежь, играла и веселилась, пела и танцевала до утра. Уже без всякой араки. В церквах Ламарии, которые мне довелось увидеть, внутри нет никакого убранства. Разве что плиты для приготовления лепешек, такие же каменные сиденья да пучок разноцветных тряпочек и лоскутков, привязанных в знак напоминания о своих просьбах. Обычай в общем-то не христианский.

Теперь Сети. Это сердце Сванетии, да простится мне такая затасканная метафора. Но иначе не скажешь. Сердце. Местиа — центр Верхней Сванетии, а Сети — центр Местии. Но не только. Это понятие тождественно для сванов понятию Родина, народ — всему самому дорогому для человека. По какому бы поводу ни было торжество, сваны поднимают тост за Джграг — «За наш Джграг». «Джграг не раз меня выручал, — говорил Миша, — как-то на стене Тютю-Баши была полная безнадега, не было выхода, надо было умирать. Все померкло, остался один Джграг. Он дал надежду и силы».

Что такое Сети, или Джграг? Формально это небольшая территория с краеведческим музеем, занимающим теперь церковь святого Георгия, с кладбищем, кинотеатром, универмагом, гостиницей… Здесь посреди площади часами могут стоять подвыпившие молодые люди, расхаживать самоуверенные туристы, гулять по асфальту свиньи. Тут стоят оштукатуренные и окрашенные в нелепую розовую краску дома, не имеющие в своей архитектуре ничего сванского. Но вместе с тем это центр Верхней Сванетии, его душа и сердце, символ родины, эмблема преданности своему народу.

Краеведческий музей в Местии интересен, но беден. Располагается он в двух помещениях, в доме, специально для него построенном, и в церкви Георгия. Литературы по истории, этнографии и искусству Верхней Сванетии в музее почти нет. Но там имеются великолепные книги о Кавказе Дугласа Фрешфельда, изданные в прошлом веке в Лондоне. Они, конечно, на английском языке. Эти книги привез из Англии в качестве подарка профессор Ален, побывавший в Сванетии в 1967 году. Фрешфельд был не только блестящим альпинистом, но и замечательным ученым, ученым старой доброй школы. Он дал подробнейшее описание Кавказа, и в том числе Сванетии. Тут и география, и этнография, и история, и даже оригинальная, подробнейшая для того времени геологическая карта. Книги снабжены прекрасными фотографиями и цветными иллюстрациями. Умели работать ученые в XIX веке! Кроме книг Фрешфельда, в музее имеется еще каталог литературы о Сванетии. Но самой литературы нет. Ее негде взять молодому музею. Надо несколько лет копаться у московских букинистов, чтоб хоть что-нибудь найти. Книги о Сванетии давно не издавались.

Не будем описывать экспозиции музея, они доступны каждому. Видел я кое-что и из запасников и должен сказать, что в некотором отношении, скажем в отношении искусства X—XII веков, музей беднее, чем церковь Тарингзел, я уже не говорю о церкви Квирика и Ивлиты в верховьях Ингури. У работников музея, весьма достойных людей и больших энтузиастов своего дела, трудное положение. Они не могут в силу сложившихся сванских традиций заполучить наиболее интересные в историческом и художественном плане ценности из селений страны. Пока это совершенно невозможно.

У краеведческого музея большая и чрезвычайно сложная задача — сохранить памятники своеобразной, единственной и неповторимой сванской культуры, памятники, представляющие собой огромный научный и художественный интерес не только для Верхней Сванетии и Грузии, но и для всей нашей страны и для всего мира.

Праздник Джграга — «Праздник льва», пожалуй, самый красочный в Верхней Сванетии. Проводится он в июле. Его организуют по издавна заведенной традиции роды Палиани, Ратиани, Мчедлиани и Нигуриани. Начинается праздник со скачек. Все желающие одеваются в национальные костюмы, садятся на коней и соревнуются в искусстве верховой езды, в ловкости и быстроте. Происходят скачки в самом центре Местии. Четыре круга. Финиш у Джграга, у церкви святого Георгия, в честь которого и организовывалось торжество. Победителю скачек вручают знамя «льва», с ним он гарцует по селению под всеобщее ликование.

Знамя это хранится в музее. Старики говорили мне, что оно отнято у татар, хотя не совсем понятно, как это могло произойти. Ведь за всю историю Верхней Сванетии на ее территории не было внешнего врага — ни арабов, ни персов, ни турок, ни татар. Один-единственный раз царскому правительству в 1875 году удалось ввести войска в Вольную Сванетию и обстрелять из пушек «непокорных горцев» в селении Халдэ. Знамя сшито из желтого материала мешком и таким образом, что в руках скачущего победителя оно надувается на ветру и приобретает форму прыгнувшего льва. «Лев» — одна из самых драгоценных реликвий сванов.

Обычай этот очень древний. Понятно, «лев» не мог сохраниться в течение многих веков, время от времени его приходилось обновлять. В последний раз «он» был сшит заново и точно по старому образцу в 20-х годах нашего столетия. Но наконечник древка знамени и рамка пасти «льва» подлинные, настоящие. Сваны считают пасть «льва» подарком царицы Тамары. Наконечник искусно изготовлен из серебра, на нем изображены чеканкой фигуры воинов или святых и имеются надписи на древнегрузинском языке. Величиной наконечник чуть больше ладони.

Только на этом празднике, пожалуй, да еще в ансамбле можно увидеть сванов в их национальной одежде. Кроме «осар» — черкески с газырями и надетой под нее рубашки с высоким воротником и самодельными пуговицами из ниток (рубашка называется по-свански «кап»), в национальную одежду свана входят поясок с бляшками и подвесами, кинжал, круглая войлочная шапочка-сванка (фаг), на ногах — заткаралы и чафлары. Сваны не носили сапог. Вместо них они надевали на голень что-то вроде гетр или краг из шерстяной материи — «заткаралы». Заткаралы схватывались ремешками под коленями, на этих ремешках были такие же бляшки, как и на поясах. На ногах же носили туфли из мягкой кожи — чафлары. Для хождения по горам и для охоты такая обувь незаменима — нога не скользит на камнях.

Красивая одежда и удобная. Но ее почти уже не осталось в Сванетии. Два дня мы с Мишей потратили на то, чтобы сделать себе настоящие сванские пояса. Для этого нам пришлось посылать младшего брата Эвереза по домам, собирать остатки старых поясов. Он принес несколько обрывков совершенно сгнивших ремней, выброшенных и никому не нужных. После долгих комбинаций нам удалось составить из них два пояса с одинаковыми бляшками, Бляшки мы отреза́ли и раскладывали на столе, подбирая рисунок. На моем поясе красуются теперь медные бляшки, повторяющие форму полумесяца. Они, конечно, не сванского и не грузинского происхождения, а мусульманского. Пояса с такими бляшками могли попасть сюда из других мест Кавказа, скорее всего, из Кабардино-Балкарии. А вот у Миши получился настоящий сванский пояс с серебряными бляшками и подвесами, чернеными и даже с остатками золочения. Основным рисунком, вернее — основой рисунка здесь служит крест, причем крест почему-то мальтийский.

Поясов, газырей для осаров и других предметов одежды почти не осталось. А почему бы не заняться их изготовлением, не создать для этого в Местии небольшую артель? Кстати, в Верхней Сванетии нет никакого промышленного производства. Почему бы не изготавливать эти вещи, хотя бы в качестве сувениров? Думаю, появись они в продаже, туристам понравились бы сванские пояса, газыри, кинжалы (пусть бутафорские). Да и сами сваны покупали бы их очень охотно. Мы говорили об этом с секретарем райкома комсомола Иовелом Мерлани.

Проезжая Францию на автомобиле с юга на север, я видел в праздничные дни крестьян, одетых в свои национальные костюмы. Даже в будние дни женщины носят деревянные башмаки — сабо. Надо полагать, не от бедности, а из любви и уважения к традициям своего народа. Что-то похожее приходилось видеть в Италии. Причем каждая провинция имеет свой костюм. А польские горцы гуралы? Все извозчики в Закопане одеты в яркие национальные костюмы, они знают, что это красиво, нравится людям, и те охотнее сядут в их сани, чем в сани обычно одетого возницы. А голландцы со своими деревянными кломпами?! Они даже за границу в них едут. Когда было первенство мира по конькам в Норвегии, три тысячи голландцев с гордостью стучали по улицам Осло своими деревянными башмаками. Я не был в Шотландии, но Миша был там, и он рассказывает, что на воскресенье и на праздники мужчины-шотландцы надевают клетчатые юбки. Юбка юбкой, это их дело, нам кажется, юбка не самая лучшая одежда для мужчины, но разве черкеска не одежда для мужчины?!

Тут существует удивительный парадокс — сванской молодежи национальная одежда представляется чем-то отсталым, деревенским, некультурным, в то время как сохранение обычаев и традиций своего народа и есть как раз одно из проявлений его культуры. Нашей, советской культуры, национальной по форме и социалистической по содержанию. А речь идет об отмирании яркой и своеобразной национальной формы. Мода — вещь преходящая. Сегодня ботинки с узкими носками, завтра с широкими. Идет мода, как мы знаем, с Запада. Своего же, векового мы не ценим, перестали ценить. По всему Кавказу и даже в такой любящей и сохраняющей свои традиции стране, как Сванетия. Очень досадно! Уверен, не найдется свана, который не разделил бы со мной такого мнения. Убедил меня в этом один факт. Отправляясь в последний раз в Сванетию, я сшил себе пиджак из домотканого сванского материала — кули. Не видел я свана, которому бы это не понравилось.

Осталось рассказать о последней церкви Местии — церкви Фусд.

У некоторых читателей может возникнуть недоумение: почему в этой книге так много говорится о церквах? Не религиозная ли это пропаганда?

Но нельзя не понимать, что с церквами тесно и неразрывно связаны история сванского народа и его культура. Искусство живописи, чеканки, ваяния, архитектуры, прикладное искусство, так же как устное народное творчество — легенды, песни, танцы, хороводы, музыка, складывались в народе под влиянием религиозных верований. Определенное влияние религия оказала и на живые ныне обычаи и традиции сванов, на их праздники, образ жизни, на сам склад их характеров. Мы не можем, не имеем права выбросить все это за борт вместе с религией. Было такое время, но, как мы теперь знаем, оно не дало полезных плодов. Мы ломали и взрывали церкви, уничтожали древнерусские иконы, выкорчевывай все старое, а теперь? В Москве организован музей древней иконописи, музей Андрея Рублева. В Суздале и в других старинных городах церкви реставрируются и даже строятся заново. На это затрачиваются миллионы рублей.

Третьяков в 1928 году ратовал[6] за снос всех старых домов, башен и замков Верхней Сванетии для создания новой жизни. Тоже дань времени.

Мы гордимся искусством и культурой своих предков, гордость эта укрепляет в нас патриотизм, любовь к Отчизне, к своему народу. Тот же Суздаль в последние годы сделался своеобразной Меккой, которую в 1966 году посетило только 4147 организованных экскурсий, 171648 советских людей. Наверное, столько же, если не больше, приезжало сюда в этом же году самостоятельно. Люди приходили поклониться великому прошлому своего великого народа.

Да что говорить, представьте себе, как бы смотрелась Красная площадь без храма Василия Блаженного. Или новая гостиница «Россия» в центре Москвы без стоящих рядом реставрированных церквушек XVI—XVII веков? Оказывается, в этом, кроме всего прочего, содержится еще и красота. А человек не может жить без красоты.

Мы должны сейчас сохранить для наших потомков приносящие людям радость обычаи, традиции, праздники. Что плохого в «Празднике льва»? Разве будет хорошо, если он исчезнет? Ведь осталась же нам елка от чисто религиозного праздника рождества Христова. Причем это вовсе и не христианский обряд: елка — языческий обычай, появившийся впервые на Западе. Московская Русь праздновала рождество Христово без елки. Украшение елки стало русским обычаем только в императорский период.

Сваны считают себя православными христианами уже полторы тысячи лет. Христианство проникло сюда, в Грузию из Византии раньше, чем в древнюю Русь, но, видимо, не ранее IX столетия, хотя в других частях Грузии оно и укоренилось уже с IV века. В сванских богослужебных обрядах и песнопениях, в иконописи, фресках и чеканных иконах, так же как в архитектурных памятниках, сильно заметно византийское влияние. Но, несмотря на такое многовековое господство христианства, сваны сумели сохранить многое от древней религии картвел. В этой религии все явления природы имели свой культ, поэтому в религии сванов до сих пор существует чисто языческое почитание Солнца, Луны и небесных светил, живут боги неба (Гербет), гор (Ал), охоты (Дали), лесов (Ансад), сладострастия (Квириа — не путать со святым Квириком), араки (Солом) и т. д. Христианские верования в Верхней Сванетии часто переплетаются с языческими. Например, культ святого Георгия сочетается с культом Луны. Сохранились до наших дней культ огня и воды, культ домашнего очага. Совсем еще недавно каждая отрасль хозяйства у сванов связывалась с определенными обрядами и верованиями. Все основные моменты жизни, такие как рождение, брак, болезнь, смерть, сопровождались обрядами.

Особенно живучим оказался культ умерших. Он соблюдается до сих пор. На похороны сходятся не только все родственники, но и сваны из других селений. Виссариону Хергиани, как знающему все обряды и похоронные песни, приходится посещать похороны и поминки, в каком бы селении Верхней Сванетии они ни случались. Виссарион большой труженик, он минуты не может просидеть без дела, а похороны отвлекают его на многие недели в году от хозяйства, от работы в колхозе. Поминки справляются на седьмой, сороковой и 360-й день после смерти. Так как в представлении верующих людей покойники и после смерти сохраняют образ жизни живых, у постели умершего, где теперь лежит его костюм и личные вещи, оставляют столик с едой. Обычай обязательного погребения в родной земле, на фамильном кладбище, тоже ведет свое начало из тех же представлений. Сохранились и элементы жертвоприношения.

Праздник Фусд как раз и является одним из таких полухристианских, полуязыческих отправлений. Церковь Фусд стоит над Местией. 12 мая и я отправился туда, чтоб увидеть все своими глазами. Мне хотелось пойти вместе с Виссарионом, мы слишком мало с ним виделись. Просыпаясь, не заставали его дома, он пахал на своих быках или работал на коше, а когда мы возвращались поздно вечером, отец уже спал. Но Виссарион не мог пойти со мной на праздник Фусд, в этом году он находился у постели умирающего и не имел права поэтому присутствовать на празднике, посвященном благополучию семьи и счастью в доме.

Церковь-защитник Фусд — самая древняя в Местии. Рассказывают, очень-очень давно эту богатую церковь обокрали. Жители Местии пришли сюда проклинать воров. При этом в жертву был принесен теленок. Проклятие подействовало таким образом, что воры навсегда исчезли из Сванетии. С тех пор 12 мая все приводят сюда телят или баранов (козы не допускаются), освящают их и уводят домой. Там режут и возвращаются в Фусд с сердцем, легкими и печенью, насажанными на палку. Самый что ни на есть языческий обычай жертвоприношения.

Я немного опоздал, «освященных» баранов вели домой. Вокруг Фусда толпилось много народу с бутылками и стаканами в руках. В самой церкви священнодействовал тот же Мобиль Маргиани. Внутри церковь пуста. Стоит лишь большой деревянный крест перед алтарем.

В тот день была прекрасная погода, в небе гудели самолеты. Ни один из летчиков-сванов не мог отказать себе в удовольствии пройти над Фусдом на бреющем полете. Маленькие самолеты, чуть не задевая наши головы, взмывали в небо. Люди поднимали вверх стаканы и пили за счастье и благополучие в доме летчиков.

ВОЗМУЖАНИЕ

— Альпинистом я решил стать, когда мне было лет одиннадцать, — рассказывает Миша. — С детства я слышал разговоры о восхождениях, об Ушбе. Отец и дядя Максим часто вспоминали о своем первом восхождении на Ушбу, и я знал о нем все до мельчайших подробностей. У нас считается так: если человек побывал на Ушбе, он альпинист. Даже если он сделал много хороших восхождений, но не был на Ушбе, его не считали еще альпинистом. И я решил подняться на Ушбу во что бы то ни стало.

Помню, как-то раз стал я доставать консервной банкой нарзан из колодца и упал туда вниз головой. А колодец был сделан из долбленого ствола дерева — узкий и длинный, никак мне в нем не вывернуться. Был я один, помощи ждать неоткуда, это там, возле нашего коша. Стоял я вверх ногами на вытянутых руках в этой деревянной трубе и понимал, что долго так не продержусь, устанут руки. Да и нарзан к вечеру прибывает в этом колодце. А стенки гладкие, скользкие, зацепиться не за что. Понял я, не выбраться мне, пропал. Обидно стало, что не попаду на Ушбу. Тогда встал на одну руку, а другую просунул назад и нашел маленькую дырочку. Зацепился одним пальцем и вылез.

Отец и слышать не хотел, чтоб я стал альпинистом. На восхождения меня никогда не брал, только на охоту мы с ним ходили. Но в тринадцать лет я все-таки получил значок «Альпинист СССР». Случилось это так: проводилась грузинская альпиниада с восхождением на вершину Бангуриани, вот сюда, — Миша указал на сравнительно невысокую вершину, возвышающуюся на северо-восток от Местии и хорошо видную отовсюду. — Отец и дядя Максим были инструкторами. Меня не взяли. А я потихоньку за ними. Прятался, скрывался за скалами, чтоб не увидели. Когда стали вечером под вершиной на бивак, я не вытерпел и подошел к ним, есть очень хотелось. Отец меня побил, прямо при всех. Но вниз одного не отправил, темно уже стало. Утром посоветовались с начальником альпиниады Сандро Гвалия и взяли меня на вершину.

Очень я гордился значком альпиниста, не снимал его, хвалился перед ребятами. Отец проучил меня за это. Вскоре мы пошли на охоту. Отец нарочно полез по таким скалам, где я не мог пройти. Тут он и начал костить мой паршивый значок, возомнил, мол, себя альпинистом, а по простым скалам не можешь пролезть. «Что ж тебе твой значок не поможет?!»

С тех пор я свои значки и медали никогда не ношу. И еще после этого случая стал я тренироваться на старой башне. Каждый день.

Мы ходили с Мишей к этой башне. На ее отвесных стенках, выложенных из неотесанного камня, видны забитые крючья. Когда Миша живет в Местии, он и теперь лазает тут, делает ежедневно утреннюю зарядку. Я тоже бегал с ним на зарядку, чтобы быть еще больше похожим на своего брата, хотя было бы некоторой натяжкой утверждать, что мы выглядим с ним как близнецы.

— «Выбирай любой спорт, — говорил мне отец, — продолжает свой рассказ Миша, — только не альпинизм». Записал меня в секцию национальной грузинской борьбы. Стало получаться, был чемпионом района. Но не нравилась мне борьба. Повезли нас бороться в Тбилиси… а я взял да и сбежал. Домой вернулся не сразу, болтался со шпаной в Мингрелии, чуть было не пошел по этой дорожке, знаешь, в юности, бывает…

Вернулся, говорю отцу: «Не хочу бороться, хочу быть альпинистом». — «Пойдем», — отвечает отец и ведет к той самой, башне. Ну, думаю, тут уж я не подкачаю, всю излазил. А он приказывает: «Поднимись до самого верха и обойди кругом». Поднялся я и испугался. «Слезай, — говорит отец, — не получится из тебя альпиниста». Я разозлился и прошел кругом, да не один раз, а два. «Ладно, я тебе еще одно испытание устрою».

Есть у нас под Ушбой пещера, ее теперь называют «пещерой Антона». Антон — мой дед. Ходили о ней всякие слухи. Говорили, что живут там черти разные, духи. Последний раз ночевал в ней мой дед Антон. Я помню, как он рассказывал об этом. Когда стемнело и дед залез в пещеру, стали раздаваться всякие голоса. Дед не мог уснуть, а в полночь кто-то стал его звать: «Антон, спаси, помоги мне! Ничего не пожалею! Антон! Где же ты?! Иди сюда! Погибаю!» Дед не вышел из пещеры, всю ночь просидел со взведенным курком кремневого ружья, а когда рассвело, спустился вниз и больше туда не ходил. Дед много раз рассказывал эту историю и всегда заканчивал ее тем, что оставил в пещере свое огниво.

Вот отец мне и приказывает: «Возьми ружье и свечку, пойди переночуй в пещере Антона и принеси его огниво. Сделаешь — будешь альпинистом». Я пошел. Бегом поднялся, пока было светло, поохотился, убил улара[7]. Пока не стемнело, все шло хорошо. А потом началось: кто-то ходит, камни сыплются, звуки непонятные, а ночью начались голоса: «Чхумлиан, это ты? Чхумлиан, помоги мне! Спаси меня!» Голос глухой такой, тихий, и не поймешь откуда. Я решил, это отец меня испытывает, и давай петь сванские песни. До сих пор не знаю, кто это был. Отец отказывается, и Мамол (мачеха Миши) говорит, что отец в ту ночь был дома. Может, он послал кого? Не знаю. Так всю ночь и пел песни. Рано утром прибегаю, отдаю улара и огниво. Отец спрашивает:

— Что было?

— Голоса слышал. Звали меня, помощи просили. Про Антона тоже: «Где Антон?»

— Боялся? — допытывался отец.

— Боялся, — говорю, — но сделал.

Отец засмеялся.

— Тогда молодец, правду говоришь. Дам тебе денег, пойдешь через перевал в школу альпинизма.

Через перевал Гарваш я пошел один. Должен был еще со мной парень идти, да отказался, а мне не хотелось ждать. Отец, как узнал, побежал с родственниками за мной вдогонку. Вышли они на перевал, увидели следы моего спуска и успокоились, вернулись. А я как раз в трещину провалился метров на десять. Хорошо, снег мягкий оказался. Ледоруб у меня был, подрубил ступени и к ночи выбрался.

Выполнил в альплагере третий спортивный разряд по альпинизму, приняли меня в школу. Русского языка совсем не знал, только два слова — «камень» и «хлеб». В школе я ничего не понял. Практика у меня лучше всех, а по теории знал только один вопрос из всех экзаменационных билетов — про Главный Кавказский хребет. Даже не знаю, какие вопросы у меня были на экзамене. Как спросят что-нибудь, я давай рассказывать про вершины и высоты Главного Кавказского хребта. Засмеялись экзаменаторы и отпустили. Ладно, говорят, научится по-русски, разберется, что к чему. Отца все знали, уважали, дядю Максима тоже, не выгнали, выдали справки. Стал я не Чхумлианом, а Мишей.

Разыгрывали меня в школе, а я тогда шуток не понимал, обижался страшно. Раз Кизель (заслуженный мастер спорта) говорит: «Альпинисты, они все немного того… чокнутые», — и пальцем у виска крутит. А я думаю: «Как же так?! Отец у меня альпинист, дядя Максим альпинист, сам я теперь альпинист, что ж, выходит, мы все дураки?!» Обиделся.

В другой раз девушке одной внушили, что я собираюсь ее украсть. А тут как раз дядя Максим на коне прискакал, он тогда в Балкарии работал. Вот эта девушка подходит ко мне и просит: «Миша, не надо меня воровать. Когда школу закончим, я сама с тобой пойду в Сванетию». Засмущался я и убежал. Девушек ведь тогда не видел. А они все смеются, надрываются. Но не зло, а так просто. Знаешь, как у нас любят разыграть, хлебом не корми…

Лекций я не понимал и не знал, что нельзя ходить в горах в одиночку. Как получил справки, так и махнул к дяде Максиму в другое ущелье, из Адыл-су в Адыр-су. Прямо через вершину Виатау. Лез по скалам, по стенам, на вершине пришлось заночевать. Показываю Максиму справки, объясняю, как шел. Он слушал, слушал меня да как даст в ухо. «Иди, — говорит, — в Сванетию! Дураком ты был, дураком и остался, ничему тебя не научили. Будешь в Местии коров пасти».

Но потом все хорошо пошло. В 1952 году на первенстве Союза по скалолазанию в Ялте выиграл первое место. В связке с Шалико Маргиани тоже первое место взяли. Правда, однажды была небольшая история… Не поняли мы с отцом друг друга.

…К тому времени Миша сделал немало хороших восхождений, и ему присвоили уже звание мастера спорта. Самым, пожалуй, сложным из него было первопрохождение северной полуторакилометровой стены Тютю-баши. Вместе с Ю. Мурзаевым, Л. Заниловым и А. Синьковским Миша получил за это восхождение золотую медаль чемпиона Советского Союза. Это было в 1956 году, а в следующем году Михаил Хергиани «заявляет» на первенство Союза северную стену Донгуз-Оруна.

Об этом восхождении стоит рассказать, ибо Донгуз-Орун знают многие. Во всяком случае, все, кто хоть раз побывал в районе Эльбруса. Невозможно остаться равнодушным к этой красивой вершине, возвышающейся отвесной стеной рядом с вершиной Накры против горнолыжного подъемника Чегет. Вершина Донгуз-Орун (4452 м) видна в верховьях Баксанского ущелья отовсюду — и с Чегета, и с Эльбруса, и из гостиницы «Иткол», и с баз ЦДСА, Динамо, и из Терскола, и просто с дороги. Она прекрасна, эта вершина. Северная километровая стена ее увенчана нависающей шапкой ледника. Время от времени многотонные глыбы льда обламываются и с грохотом летят вниз, раскалываясь на мелкие куски. Серый или бледно-голубой в пасмурный день лед шапки в солнечные дни сверкает до боли в глазах, а вся вершина представляется девственной красавицей, более грозной и неприступной, чем прекрасной. Не верится, что человек сможет, посмеет прикоснуться к ней, не то что покорить, пройдя прямо по стене.

— В команде было четыре человека: Иосиф Кахиани, Женя Тур, Курбан Гаджиев и я, — рассказывает Миша. — На Иосифа я не очень надеялся, ему только что отрезали палец после Эльбруса. Но раз заявлено, стали готовиться. Стена, конечно, опасная, камни летят сверху и прямо на маршрут. Долго выбирали путь, все взвешивали. Потом Курбан отказался. Его можно понять, у него много детей. Женя собирался жениться. Остались мы вдвоем с Иосифом. Ну, думаю, теперь и Иосиф не пойдет, все поломается. Спрашиваю его напрямик. «Миша, — отвечает, — нам врозь нельзя. Если ты решил, я с тобой».

Тут через перевал приходит отец. На меня не смотрит, не поцеловал, не поздоровался:

— Где начальник?

— Отец, что случилось? — я ничего не понимаю.

— Не умеешь ходить умно, — отвечает, — пойдешь домой. Я тебе работу найду.

Пошли вместе к начальнику. Тот говорит отцу, все в порядке, Миша ведет себя хорошо. Маршрут утвержден комиссией. Сложный, правда, опасный, но такое уж наше дело. А отец:

— Как так?! Я получил письмо, твой сын дурак, выбирает самые опасные стены, лезет куда не надо.

— Отец, — говорю, — пойдем посмотрим стену вместе. Если скажешь — нельзя ее пройти, — я не пойду.

Подошли под стену, сели, смотрим. Я дал ему бинокль, объясняю, как думаем идти. Отец смотрел, думал, долго молчал. А потом говорит:

— Вижу, хочется тебе ее сделать. Красивая стена. Иди. Только я не могу под ней сидеть и смотреть на вас, я уйду домой. Как спуститесь, дашь телеграмму. — И ушел обратно через перевал.

Тут началось… Иосифа пугают: ты старше, разумнее, Миша горяч. Подумай. Откажись, это не позор для альпиниста. Опасная стена, на тот свет лезете. Иосиф как кремень, ты знаешь его: сказал — все. Поехал нас провожать весь лагерь, под стеной собралось все Баксанское ущелье. Николай Афанасьевич Гусак (заслуженный мастер спорта, он был тогда директором базы Академии наук в Терсколе) грозился потом предъявить счет альплагерю «Шхельда»: три дня академики не работали, сидели под стеной, вместе с ним же, кстати, с Гусаком. Виталий Михайлович Абалаков[8] установил трубу, чтоб посмотреть на «работу» своего ученика. Перед самым выходом он сказал: «Миша, посмотри на стену еще раз. Подумай». Но мы с Иосифом были готовы и ночью вышли.

Шли в быстром темпе. «Скальный треугольник», «Крест» и «Семерку»[9] прошли бегом. Как начало «бомбить», сразу остановились под нависающей скалой, заранее ее приметили. Выложили из камней площадку, но влезть в мешки боялись. Только в десятом часу легли, легли валетом, чтоб сразу две головы не разбило. В 12 часов камень пробил палатку, но нас не задел.

На второй день в темноте выходить было нельзя: шли трудные скалы. Начали работать на рассвете. Потом крутой лед. Рубить ступени нет времени, весь лед прошли на передних зубьях кошек. Опять скалы. Вечером подошли под ледовую шапку. Навес, местами потолок. Лесенок тогда еще почти не применяли, в 1956 году мы пользовались ими на Тютю-баши впервые. Ох как пригодились нам на Донгузе лесенки!

Ночевка под ледовой шапкой, конечно, сидячая. Иосиф, поставив себе на колени примус, растапливал снег. Я смотрел на лед и прикидывал, как завтра отсюда можно выбраться. В это время рухнула глыба льда. Иосиф закричал. Я испугался:

— Иосиф, что с тобой?!

— Кружка улетела, вся вода пропала.

На самом деле его здорово ударило осколком по плечу, все черное стало. Потом уже видел, внизу.

На третий день мы забили в скалы на всякий случай все скальные крючья, и я начал подниматься на ледовый навес. Забиваю первый ледовый крюк — лед откалывается, забиваю второй — откалывается, не держит. Ну, думаю, плохо дело, не выбраться. Но никуда не денешься… Навесил на плохо держащиеся ледовые крючья лесенки, начал подъем. Иосиф отвернулся. Держит страховочную веревку, а сам глядит в другую сторону, не хочет видеть, как я буду падать. И так четыре часа. Дальше дело пошло легче, крючья стали держаться во льду, и мы выбрались на край ледовой шапки. Выходим, а там трещина: лед, по которому мы поднимались, отошел, и вся эта глыба еле висит. Трещина такая, что не перепрыгнешь. Глыба висит, а мы стоим на ней и думаем. Нашел ледовый мостик, прорубил ледорубом проход, пролез на шапку. Вытащил Иосифа, и здесь мы вздохнули. Через несколько часов эта глыба льда в миллион тонн весом рухнула вниз. Обвалился весь откол.

Выходим наверх, видим внизу салют. Собрались люди, автобусы стоят, ребята стреляют из ружей, из ракетниц. Уже темнело, в Терсколе зажгли прожекторы, светят на нас. В это время отцу послали телеграмму.

После нас этот маршрут прошла всего одна группа, группа Кустовского. Виталий Михайлович Абалаков после нашего восхождения пригласил меня в свою команду. А отец сказал: «Теперь ты сам решай, на какие стены тебе ходить. Я не буду больше никому верить, кроме тебя», — закончил Миша свой рассказ.

Мише тридцать три года. Возраст оптимальный для альпиниста. На его счету уже тридцать восхождений высшей, пятой и шестой категории трудности, совершенных им в горах Советского Союза.

Некоторые восхождения высшей категории трудности были им повторены. Помимо них он прошел пять маршрутов шестой международной категории трудности за пределами нашей страны. Семь раз Миша становился чемпионом СССР по скалолазанию.

— Ты должен, Миша, создать свою школу, — говорил перед отъездом Нурис. Он побыл с нами всего несколько дней и улетел обратно, надо было спешить на работу. Нурис тоже не терял времени в Сванетии, он не только собрал материал по лавинам, но и обследовал, как специалист по горнолыжным трассам, склоны вокруг Местии. На следующий год он обещал привезти сюда экспедицию для составления проекта спортивного альпинистско-горнолыжного комплекса. — Сванетия, район Местиа созданы для горного спорта. Именно здесь и нигде больше, в Союзе (поверь мне, я знаю все наши спортивные районы) имеется такое удачное сочетание отличных склонов для горных лыж, таких вершин, как Ушба, Чатын, Тетнульд, с местными достопримечательностями, с этим естественным историко-этнографическим заповедником. От туристов и спортсменов отбоя не будет. А для этого нужны инструкторы — туристы, альпинисты и горнолыжники. Их надо готовить из местного населения, ведь сваны прямо созданы для этого. Это будущее Сванетии. Ты должен уметь смотреть вперед!

Миша только грустно улыбался.

— Правильно, правильно, все верно, — кивал он головой, — я об этом все время думаю. Один человек в газете так писал. Но вот посмотри, — он указал на скелеты строения, возвышающиеся над аэродромом, — турбаза строится. Уже лет пять. Неизвестно сколько еще будет строиться. Горнолыжного подъемника ни одного на всю Сванетию. На Эльбрусе и то лет десять уже тянут. Поэтому у нас и нет хороших горнолыжников. И не только в Сванетии. На всех Олимпийских играх мы ни разу не получили ни одного очка за горные лыжи. Все проигрываем, нас даже и не видно, так… в третьем, четвертом десятке проскочат один-два наших.

— Надо добиваться! — горячился Нурис. — Кто же будет об этом думать, если не мы — спортсмены?! И не ты в первую очередь?!

— Помогайте, — развел Миша руками.

— Поможем, — уверенно сказал Нурис, — чем можем поможем. Я вот, может, смогу что-нибудь сделать, буду добиваться. Сан Саныч, — кивнул он в мою сторону, — напишет. Глядишь, и раскачаем, будет у тебя своя школа, большое, интересное дело. И стране польза.

— Не понимают пока, — сказал Миша, — пользы не все понимают. А для меня и мечтать больше не о чем: ведь и работы толком не имею. Все медали и почести ничего не дают, одно беспокойство, работать приходится инструктором в альпинистских лагерях. То в одном, то в другом. Сезонная работа. Круглогодичной школы горного спорта, как в Шамони[10], у нас пока в Союзе нет.

— А почему? — не успокаивался Нурис. — Правильно это?

— Неправильно. Только ведь я спортсмен я тренер, а не председатель райисполкома. И не инженер даже. От меня не многое зависит.

— Многое, Минан. От тебя как раз зависит, в этом деле многое, — вмешался я. — Ты, и никто другой, должен подать идею, организовать и возглавить дело. У тебя хватит на это способностей, энергии, авторитета.

СЕМЬ ДНЕЙ УШБЫ, ИЛИ ЧТО ТАКОЕ АЛЬПИНИЗМ

Мерилом альпинистского мастерства в Сванетии всегда считалась Ушба. Но со временем и на нее стали подниматься более сотни человек в год, проложены были десятки маршрутов. Искусство наших альпинистов росло, применялись новые приемы, появлялась иная техника, в частности, шлямбурная. Она заключается в том, что в гладкой без выступов и зацепок скале выдалбливается шлямбуром отверстие, в которое вставляется и забивается расширяющийся крюк. На крюк навешиваются при помощи карабина лесенка из тонкой капроновой веревки с двумя-тремя дюралюминиевыми перекладинами. Так, забивая над собой крючья и навешивая на них лесенки, альпинист продвигается вверх. Это позволило проходить совершенно отвесные стены, нависающие или отрицательные участки и даже потолки. Шлямбурная техника требует огромных усилий, невероятного физического напряжения, но зато все стены, любой крутизны и высоты, стали практически проходимыми.

— Мне никогда не нравилась шлямбурная техника, — рассказывает Миша, — это не альпинистская работа. Не люблю ее и не признаю. Я считаю, что стены надо проходить лазанием. И вот стали поговаривать, что Хергиани не знает этой техники и не сможет теперь сделать лучшего восхождения в сезоне. Тогда я задумал пройти «зеркало» Ушбы.

На северо-восток Ушба обрывается отвесной стеной протяженностью около 1300 метров. Стена настолько крутая и гладкая, что получила название «зеркала». Пять лет лучшие альпинисты Союза подавали заявки на прохождение этой отвесной, местами с нависанием стены, но пройти ее никто пока не мог.

— Решил взять сванов, — говорил Миша. — Были и другие кандидатуры, даже более сильные ребята, но я мог идти на такое восхождение только с людьми, которых знал с детства. В группу, кроме меня, вошли Миша Хергиани (младший), Шалико Маргиани, Джумбер Кахиани, Киви Цередиани и Джокия Гугава. Заявили мы стену на 1964 год.

Готовились тщательно, облетели Ушбу на самолете, провели подробную разведку снизу, изучили ее до мельчайших подробностей. Потом я показал маршрут отцу. Он посмотрел и сказал: «Очень сильная стена». Для тренировки прошли отцовский маршрут 1937 года, прошли за один день. Ребята были в отличной форме, я их держал, не пили, не курили, только тренировались. Продукты решили взять сванские — мед с орехом, лепешки с мясом и соленый сыр. Одну палатку взяли, но поставить ее так не удалось, только на вершине смогли собраться все вместе и лечь. Еще было две неприятности, — добавил, подумав, Миша, — примус и погода. Примус отказал, и все семь дней мы были без воды. Удалось наладить его только на вершине. Погода все семь дней была плохая — снег, мороз, ветер.

Миша замолчал.

— И все? — спросил я.

— Все. Что тебе еще?

— А поподробнее нельзя?

— Маршрут, что ли, тебе рассказывать?

— Хотя бы маршрут, особо трудные места, переживания ваши, — просил я, хотя и знал, что о таком восхождении рассказать трудно, почти невозможно. Обычно рассказ альпинистов о восхождении — это сухой отчет: такие-то участки, такой-то протяженности и крутизны, забито столько-то крючьев… Это может быть понятным только альпинистам. Редко можно встретить книгу, где сложное восхождение было бы описано так, чтобы несведущий в этом деле человек мог представить, прочувствовать и пережить вместе с автором и действующими лицами всю ту сложную обстановку (как физически, так и психологически), в которой находятся альпинисты на трудном восхождении. Разве что «Аннапурна» Мориса Эрцога или «Тигр снегов» Тенцинга.

Чем сложнее восхождение, тем меньше фотографий. А где очень трудно, там их совсем нет. Фильм в таких случаях вообще нельзя снять. Тут не до фото и не до кино. Фильм снимают потом внизу, на отдельных скалах с применением всего арсенала кинотрюков. Об этом восхождении на Ушбу сделан, кстати, неплохой фильм. Цветной, широкоэкранный, страшный. Я смотрел его несколько раз и при этом больше прислушивался к окружающим, чем глядел на экран. Слушал их и понимал: хоть фильм и приводит зрителя в ужас и восхищение, он не может дать и сотой, тысячной доли остроты тех ощущений, которые достаются только альпинистам. Яркие штормовки на снегу, огромные сосульки, прыжки через трещину, эффектный спуск по веревке, имитация сложного лазания — это все парад.

— Переживания? Какие могут быть здесь переживания, — улыбнулся Миша, — когда никто из нас не верил, что мы выберемся с этой стены живыми? Тогда об этом не говорили, конечно, говорили внизу. А маршрут рассказать могу. Сначала метров сорок крутого льда. Прошли, кошки сбросили вниз — дальше одни скалы. Метров сто трудного лазания, а потом вот эти двести метров навеса. Три ночи провели на зеркале. Всю стену я шел первым, один раз 24 шлямбурных крюка пришлось подряд забить.

Нет, определенно мне придется его расшифровать, нельзя так. Трое суток в висячем положении, а всего дней было семь; лечь ведь удалось только на вершине. Попробуйте повисеть на руках. Сколько вы провисите? Несколько минут, не больше. Наши мышцы плохо приспособлены для постоянных, статических нагрузок. А когда висишь на стене, нагрузки именно такие. А теперь попробуйте поднять руки вверх. Даже просто так держа их, недолго пробудете в таком положении. Когда же беспрерывно работаешь молотком, выбивая шлямбуром отверстие в скале, то тем более долго не выдержишь. У меня, например, после того как забью два шлямбурных крюка, руки отваливаются напрочь. Теперь ко всему этому прибавьте пропасть под ногами (под ногами! На ногах ведь не стоишь, висишь на лесенке!), мокрую обледенелую одежду и нестерпимую жажду. Хотя бы. Это далеко не все. Но даже представив себе только это, можно уже кое-что понять.

— Ты, говорят, где-то там пел? — исподволь выспрашивал я Мишу.

— Было дело. Пошел лазанием в скальных туфлях, а тут град. Туфли не держат на скалах. Ушел вверх на сорок метров, шел без страховки, негде было крюка забить. И застрял. Не могу найти зацепки, и все! Чувствую, слабею, долго не продержусь. А веревка к ребятам идет: полечу — и их сорву. Тогда я крикнул вниз: «Отвяжите веревку!» — и запел. Знаешь, эту: «Я старый человек, не убивай меня, я дам тебе отцовский совет!» Они поняли, в чем дело, и не отвязывают. Сам не помню, как вылез. Вылез, закрепился, и в пот меня бросило. «Все, — думаю, — спасены!» Так надоело мне висеть, что хотелось упасть, прямо самому хотелось прыгнуть вниз.

— Ну, а еще?

— Что еще?! — ему трудно уже было сдерживать себя, так я надоел.

— «Что-нибудь веселенькое», — засмеялся я.

Он понял и тоже улыбнулся.

— Задаешь ты мне загадки! — и стал думать. — Было веселенькое, — произнес наконец он. — Самое веселое случилось с нашим Мишей. Уже на спуске. Он спускался по снегу последним. Воткнул ледоруб, пропустил через него веревку, да жалко стало ледоруб оставлять, расшатал его, чтоб мы могли снизу все вместе выдернуть. А ледоруб не выдержал и выскочил. Вылетел из снега, догнал падающего Мишу, да как даст ему по каске! Такой звук раздался, как бомба взорвалась. Миша в трещину улетел. Я подхожу к трещине, кричу: «Миша, как дела?»

А он оттуда отвечает: «Не знаю, как у вас, а я себя чувствую хорошо. Только голова у меня раскололась пополам».

Во время этого восхождения жители Верхней Сванетии собрались на склоне около аэродрома. Отсюда хорошо видна Ушба. Старики, женщины, дети неделю жили здесь, жгли тут костры и ждали сигнала с вершины. Видеть они ничего не могли: Ушба на все это время затянулась облаками. Настроение у всех было не самое лучшее. Ребят считали погибшими. Виссарион, Максим и Бекну Хергиани провели эту неделю у подножия горы вместе с наблюдателями.

На седьмой день небо очистилось, и в назначенный час все увидели взлетевшую с вершины Ушбы зеленую рэкету.

— А мы в это время пили воду, — закончил свой рассказ Миша. — Наконец-то удалось собраться всем вместе, поставить палатку, лечь. Починили примус. Тамадой был Гугава. Он говорил тосты, а мы пили чуть теплую воду. Всю ночь пили. Вода казалась нам лучшим напитком на свете. После нашего возвращения в Сванетии начался большой праздник. А мы опять пили воду. Не потому, что она так понравилась, а потому, что нам предстояло участвовать во Всесоюзных соревнованиях по скалолазанию.

За это восхождение все его участники получили золотые медали чемпионов Советского Союза.

Остается сказать, что летом этого, 1968 года под руководством Миши Хергиани на вершину Ушбы поднялось одновременно 45 альпинистов Грузии. Такого еще не бывало. Восхождение было посвящено 50-летию комсомола.

«Что это за спорт такой? И для чего человек лезет на стену?» — спросите вы, дорогой читатель. Что ж, естественный вопрос. Однако я не возьмусь на него ответить. Каждый альпинист рано или поздно тоже задумывается над ним: «Зачем? Для чего стремиться к вершине? Зачем подвергать себя нестерпимым подчас мучениям и смертельной опасности?» Эти вопросы могут прийти в голову во время подходов к вершине, ибо подходы — это время раздумий.

Передо мной полка с книгами, на ней стоят все наши послевоенные книги по альпинизму и об альпинизме. После войны прошло более двадцати лет. В книгах нет ответа на этот вопрос. Да и не может быть. Если один человек при разных обстоятельствах отвечает сам себе на него по-разному, то может ли кто-либо взять на себя смелость и сказать: «Смысл альпинизма только и исключительно в том-то и том-то?» Сколько на свете существует альпинистов, столько будет и ответов на этот вопрос. А осмыслить это для многих из нас, мне думается, было бы небезынтересно.

В последние годы, читая альпинистскую литературу, я невольно обращал внимание на высказывания авторов об альпинизме. Не имея в виду собрать их все вместе и тем более опубликовать, я выписывал их для себя. Приведу некоторые из них.

Вот что пишет Люсьен Деви, председатель Гималайского комитета и французской альпинистской ассоциации, и предисловии к книге Мориса Эрцога «Аннапурна»:

«В борьбе с вершиной, в стремлении к необъятному человек побеждает, обретает и утверждает прежде всего самого себя.

В крайнем напряжении борьбы, на грани смерти вселенная исчезает, оканчивается рядом с нами. Пространство, время, страх, страдания более не существуют. И тогда все может оказаться доступным. Как на гребне волны, когда во время яростного шторма внезапно воцаряется в нас странное, великое спокойствие. Это не душевная опустошенность, наоборот — это жар души, ее порыв и стремление. И тогда мы с уверенностью осознаем, что в нас есть нечто несокрушимое.

Рожденное пламя никогда не угасает. В невероятных страданиях открываются бесценные сокровища».

Эрцог М. Аннапурна. М.: Географгиз, 1960.

Воздержимся от комментариев. Приведу ниже одни цитаты.

«Почему люди любят дикие места? Ради гор? Их может и не быть. Ради лесов, озер и рек? Но ведь это может быть пустыня, и все равно люди будут ее любить. Пустыня, однообразный океан, нетронутые снежные равнины севера, все безлюдные просторы, как бы они ни были унылы, — единственные места на земле, где обитает свобода».

Рокуэлл Кент. Саламина.

«Что дает альпинизм отдельной личности? — спрашивал полвека назад видный западный альпинист и отвечал так: — Он возвращает нас к природе, тому элементу, с которым большинство из нас утратило непосредственную связь. Стремление ввысь, беспредельное, стихийное — разве оно не уносит нас, как на волшебных крыльях, куда-то вдаль от привычного уровня, а вместе с ним от обычных дум?»

Абалаков Е. На высочайших вершинах Советского Союза, М.: АН СССР, 1963.

«Горы — единственное место, где я могу отдыхать».

Академик. И. Е. Тамм в беседе со студентами МГУ, 1962.

«…Ведь пока есть горы, будут следы на их склонах, будут записки на вершинах… Это закон борьбы человека с горами. И в жизни каждого рано или поздно наступает момент, когда он должен встретиться с природой лицом к лицу и ощутить, что человек и в малом числе сильнее ее. Двадцать тысяч поколений существует человечество, из них девятнадцать тысяч восемьсот поколений — девяносто девять процентов — боролись с природой без помощи электричества, машин и науки. В нынешних поколениях осталось еще порядочно тревожной крови предков. Слово «подвиг» означает действие, которое не каждому дано совершить. Но идущие в горы, как правило, не думают о подвиге, мечтая лишь насладиться ни с чем не сравнимым чувством первопроходителей, хотят видеть целые страны, лежащие у их ног под облаками, чтобы тень от руки простиралась на сотни километров и фиолетовое небо было к ним чуточку ближе, чем к остальным людям…

…А голоса на время пусть исчезнут из вихря и оставят людей один на один с горами. Ибо горы и люди — это непрерывный бой».

Иорданишвили Е. Перевал зовется «Высокий». Приключения в горах. М.: Физкультура и спорт, 1963.

«Какой простор!.. Какая очаровательная красота во всех этих снежных гигантах, мощно возвышающихся к небу!.. Какое разнообразие цветов и тонов в этих скалистых утесах бесконечной цепи гор, теряющейся где-то далеко, далеко!.. Как глубоко все это трогает душу и сердце человека! Им овладевает такое чувство восторга, описать которое — сверх человеческих сил…»

Киров С. М. Ежегодник советского альпинизма. М.: Географгиз, 1960.

Сергей Миронович Киров был выдающимся альпинистом своего времени. Этого я не могу не добавить.

«Пусть, однако, не думают, что восхождение на высочайшие вершины — лишь тяжелый, нудный труд. Нет слов, чтобы описать впечатление, производимое этими гигантами, или передать чувство восходителя, оказавшегося на грани мертвого царства, где буйный ветер, палящее солнце и беспощадный мороз, а также разреженность воздуха делают невозможной всякую жизнь».

Эванс Чарльз. Неприкосновенная Канченджанга. М.: Физкультура и спорт. 1961.

«Поднявшись на вершину, человек возвышает себя и свою душу, свое сердце и свою мечту. Насколько хватает глаз, перед ним расстилается в молчании и таинственности страна снега и скал. Горы — это особый мир, они составляют часть планеты, как таинственное, изолированное королевство где символом жизни являются воля и любовь».

Rébuffat Gaston. Glace, neige et roc. Paris, 1959.

«Я не альпинист в строгом смысле этого слова. Горы, хотя я их очень люблю, не являются для меня самоцелью, когда я могу показать свою техническую подготовленность и физические данные, а только частью того большого мира, где я так хорошо себя чувствую. Я люблю вершины, как отдельного человека, как равнозначные части большого целого».

Тихи Герберт. Чо-Ойю — милость богов. М.: Физкультура и спорт, 1960.

«Что заставляло и человека, и животное стремиться к этим бесплодным высотам? Доктор Джеймс Чапин, посвятивший много лет изучению птиц Конго, нашел однажды скелет гамлиновской мартышки на вершине Карисимби, за много миль от ее родных лесов. А недавно я прочел интересную заметку о стае гиеновых собак, которую видели в ледниках Килиманджаро, на высоте почти двадцать тысяч футов. Возможно, человек не единственное существо на этом свете, которое взбирается на гору только потому, что она перед ним стоит».

Шаллер Джордж Б. Год под знаком гориллы. М.: Мысль, 1968.

Высказывание Джона Ханта, руководителя первой удачной экспедиции на Эверест (Восхождение на Эверест. — Иностранная литература, 1956):

«…борьба человека с вершиной выходит за рамки альпинизма в его чисто спортивном понимании. В моих глазах она является символом борьбы человека с силами природы; в ней ярко выражены непрерывность этой тяжелой битвы и сплоченность всех, кто принимал в ней участие.

…Вскоре после нашего возвращения с Эвереста некоторым из нас пришлось беседовать с группой студентов. Один из них обратился ко мне с вопросом: «В чем смысл восхождения на Эверест? Вы были материально заинтересованы или это просто своего рода сумасшествие?»

…Для тех, кто ищет во всем материальную заинтересованность, ответ будет неудовлетворительным, так как в действительности мы не искали и не ожидали ее. Гималаи — широкое поле для исследовательской работы, однако для тех, кто стремится к исследованию «белых пятен» на карте или к научным открытиям, есть много районов столь же интересных и менее изученных, чем горная группа Эвереста. При многочисленных попытках штурма вершины эта территория была изучена сравнительно хорошо. Экспедиция на Эверест стремилась не только взойти на него, но ставила перед собой и другие цели, однако эти цели всегда были второстепенными по сравнению с основной задачей — покорением вершины. Более того, опыт прошлого говорит, что наука и альпинизм сочетаются с трудом; а я, во всяком случае, считал, что мы должны целиком сосредоточиться на основной цели — восхождении.

Ответом на вопрос студента не может служить так же просто страсть к лазанию по горам. Конечно, для всех нас альпинизм как спорт является и должен являться источником удовольствия; мы совершаем восхождения потому, что это нам нравится.

Однако в любой области человеческой деятельности решение задачи, которую долго не могли решить другие, обладающие мастерством и настойчивостью, имеет непреодолимую притягательную силу. Это и имел в виду Меллори в своем на первый взгляд наивном ответе на тот же вопрос: «Потому что он (Эверест) существует!»

В статье, описывающей восхождение американцев на Эверест, Евгений Гиппенрейтер приводит слова Джавахарлала Неру:

«Очарование Эвереста, зов высоких гор, поиск почти недостижимого, — что же влечет поколение за поколением всех альпинистов к этому смелому и опасному приключению? Искушенные альпинисты пытались найти ответ на этот вопрос и не смогли. Все, что они могли сказать, — это что они чувствовали этот призыв и стремились внять ему. А может быть, ответ в том, что это часть извечных поисков человека, некий избыток той жизненной энергии, что движет человечество из века в век в его попытке всегда достичь все более высокого пика человеческих устремлений?

…даже если покорение Эвереста станет обычным событием, всегда найдутся более высокие Эвересты; даже если в далеком будущем наша земля станет местом без тайн, всегда найдутся другие пики для восхождений и другие миры для исследований.

Для тех, кто готов отправиться бесстрашно в неизведанные моря и на непокоренные пики человеческих стремлений, никогда не будет недостатка в приключениях для ума и тела».

Гьян Сингх. Предисловие к книге «Очарование Эвереста». Сб. «Побежденные вершины». М.: 1966.

Альпинистом был, оказывается, и Михаил Юрьевич Лермонтов. И даже он не мог описать того удивительного чувства, которое возникает у альпиниста при восхождении на вершину. Вот что он пишет в письме к своему старому другу А. П. Шан-Гирею:

«…Как перевалил через хребет в Грузию, так бросил тележку и стал ездить верхом: лазил на снеговую гору (Крестовая) на самый верх, что совсем нелегко; оттуда видна половина Грузии как на блюдечке, и, право, я не берусь объяснить или описать этого удивительного чувства; для меня горный воздух — бальзам; хандра к черту, сердце бьется, грудь высоко дышит — ничего не надо в эту минуту; так бы сидел да смотрел целую жизнь».

Е. Сушкова (Е. А. Хвостова). Записки. Л.: АН СССР, 1928.

«Любить — это значит не смотреть друг на друга, а смотреть вместе в одном направлении. Товарищи только те, кто, держась за одну веревку, общими усилиями забираются на горную вершину и в этом обретают свою близость».

Антуан де Сент-Экзюпери.

Эти высказывания можно продолжить до бесконечности. И все они будут выражать различные взгляды и вместе с тем что-то общее, неуловимое, объединяющее всех альпинистов мира.

Так что же такое альпинизм? Никаких выводов из приведенных высказываний я и не собирался делать, так же как давать ответ на этот вопрос. Просто хотелось предложить вам несколько интересных, на мой взгляд, мыслей. Может быть, они послужат поводом для размышлений.

УШГУЛИ

Верхняя Сванетия — не только в целом отделенная от всего мира страна, но и внутри ее долины с селениями отделены друг от друга горными хребтами и сообщаются лишь через перевалы, не проходимые из-за снега девять месяцев в году. На Камчатке и Чукотке, на самом краю света, чукчи и коряки имеют больше возможностей общаться друг с другом и с внешним миром, чем жители Сванетии. Те могут зимой съезжаться на оленях и собаках на праздники, на ярмарки, бывать в культурных центрах. В Сванетии же, до появления авиации, в зимнее время невозможно было проникнуть в соседнее ущелье без риска погибнуть в снежной лавине.

Глубокие ущелья Верхней Сванетии в солнечные дни наполнены сиянием вечных снегов и льдов. Такую белизну, такую чистоту и свечение можно видеть только высоко в горах. Все сверкает и искрится. Весной в Подмосковье снег черен, как душа предателя, а здесь он и весной свеж и нетронут. Ни пыли, ни грязи, ни малейшего пятнышка. Внутренние долины тоже окружены белыми кольцами, но они пониже. В этих отдельных котловинах и устроились многие сотни лет назад роды сванов. Небольшие селения разбросаны по склонам долин в виде замков или крепостей и окружены разноцветными прямоугольниками посевов.

К концу мая внутренние перевалы открылись, и мы смогли добраться до общества Кали на вездесущем «газике». Там пересели на лошадей. Я и не подозревал о существовании автомобильной дороги, ведущей из Местии по ущелью Мульхуры через перевал Угыр в верховья Ингури. Эта сравнительно недавно открывшаяся дорога доходит пока до Кали. Отсюда до Ушгули можно добраться только пешком или верхом. Дорога до Кали не самая плохая в Верхней Сванетии. В этом убедила нас пожилая родственница Миши, ставшая нашей попутчицей. Она подробно объясняла нам по пути, где и когда падали в реку с высоты этой дороги автомашины, а потом показала место, где как-то сама летела вместе с машиной в бурлящий поток Ингури. При этом она одна-единственная из восьми человек осталась жива и после того случая целых полгода выходила тут из машины и шла пешком. Никак не могла привыкнуть.

В прошлом каждое общество (что-то вроде родовой республики) занимало часть долины. Общество состояло из нескольких селений. В общество Кали, например, входят семь таких селений, отстоящих друг от друга на расстоянии полутора-двух километров. А Ушгули — это селения Чижат, Муркмел, Чубиани и Жабиани. Тоже рядом стоят. Одно из другого видно.

Между обществами расстояние побольше, от Пари до Кали километров тринадцать — пятнадцать, а от Кали до Ушгули надо пробираться по тропе километров семь-восемь. Не все селения расположены на дне узких долин, некоторые из них, состоящие из трех-четырех замков, прилепились к скалам, высоко над дном ущелья.

Перевалив через Угыр, попадаешь в Парский сельсовет, в бывшее общество Пари, где на площади в десяток-полтора квадратных километров, в долине реки Ингури, сосредоточены замечательные памятники средневековой культуры Верхней Сванетии в виде стенных росписей. Эта тысячелетней давности живопись прячется в стенах бесхитростных церквушек, и много людей проходят ежегодно мимо, даже не подозревая о ее существовании.

Нам повезло, ибо мы застали на месте начальство и с его помощью удалось осмотреть все, что нам хотелось. А хотелось увидеть росписи в местных церквах Джграг, Мацхвар и Тарингзел.

Церковь святого Георгия (Джграг) стоит на краю косогора посреди селения Накипари, к которому ведет дорога от селения Богреши. Стоит она на плоской вершине небольшого холма и хорошо видна с дороги, выделяясь среди жилых домов своими простыми пропорциями. Как и все сванские церкви, она невелика, площадь ее всего около 25 квадратных метров. Подпружная арка проходит по центру коробкового свода, переходит на часть стены и опирается на лопатки. К алтарю ведет невысокая солея, алтарная абсида подчеркивается приабсидной аркой. Алтарь отделен от зального пространства алтарной преградой, на которой древнегрузинской вязью выведена надпись — в ней упоминается имя художника Тевдоре. Недавно тут была надпись и с указанием даты росписи. Сейчас она уже почти не видна, но в 1938 году большой знаток древнегрузинской живописи А. Амиранашвили прочел здесь: 1130 год.

В церкви темно. Три окна-бойницы, расположенные на различных уровнях, света почти не дают, через дверь свет тоже не проникает внутрь — мешают обходы церкви. Они загораживают дверь. Нужно время, чтобы глаза привыкли к темноте, тогда уже можно кое-что различить. Мы предусмотрительно запаслись карманным фонариком, и луч его сразу же стал выхватывать из темноты выразительные лица со строгими взглядами, сванские лица сванских святых с характерными, загнутыми к кончику орлиными носами, низкими лбами, утяжеленными подбородками и изломанными бровями.

Росписи сохранились сравнительно хорошо, полностью читаются все композиции; весь ансамбль росписи, ее техника и колорит производят сильное впечатление. Конечно, закопченность стен, осыпавшийся и размытый кое-где красочный слой мешают рассмотреть все детали, но некоторые из них выступают весьма ярко.

Вот деисус в конце алтаря. Грандиозно развернутая композиция — Христос с благословляющей рукой изображен во весь рост сидящим на украшенном троне. Он гораздо крупнее стоящих по его бокам Богоматери и Иоанна Крестителя. Позади — целый сонм ангелов.

К востоку от окна изображен в белом стихаре, с кадильницей в правой руке и с дарохранительницей в левой, дьякон Стефан. И, наконец, самая большая композиция расположена внизу — это изображение двух конных воинов. В левом нетрудно узнать юного Джграга, попирающего фигуру Диоклетиана, а правый конник — это святой Федор. Он побеждает дракона.

Сюжеты и набор евангельских сцен этой церкви мы встретим потом и в других сванских храмах, они будут повторяться, ибо, как говорят исследователи этих росписей, мы «сталкиваемся здесь не с историко-повествовательным развернутым циклом, а с диктуемым размерами самих церквей и сильно развитым у художника ощущением монументальной выразительности, отбором сцен, могущих быть при этом сопоставленных и по своему теологическому смыслу»[11].

В результате уже упоминавшегося переплетения в Верхней Сванетии двух религий — христианства и язычества, святые, изображенные на стенах сванских церквей, нередко ведут свое происхождение от языческих богов. Так, святой Георгий (Джграг) отождествляется тут с божеством Луны, святая Варвара (Барбал) с Солнцем, святой Квирик — с богом охоты и т. д. Теперь установлено, что расписывавший в XII веке церкви Сванетии художник Тевдоре был сваном и, хотя и назывался «царским художником», не мог не внести в свои росписи элементы сванского восприятия христианства: «Скорее всего титул его (Тевдоре) был связан именно с царским заказом; был он, видимо, по происхождению сван и жил в Сванетии»[12].

Через час мы были уже в другой церкви — церкви Мацхвар (Спаса) в селении Цвирми. Цвирми состоит из нескольких небольших селеньиц, центральное из них Сюпи. В нем-то и стоит на возвышенном месте церковь Мацхвар. Она побольше других (около 28,5 квадратных метра) и посветлее: два окна в абсиде и на западной стороне (чуть пошире, чем в церкви Накипари). Когда входишь из темного обхода в храм, создается даже впечатление некоторого простора. Однако скоро ощущаешь досаду и неудовлетворенность — роспись в церкви сохранилась плохо. Краски сильно размыты и закопчены, расписанный слой осыпался, ликов почти не видно. О манере письма говорить поэтому трудно, остатки росписи и ее контуры позволяют судить лишь о композиции росписи. Может быть, поэтому, глядя на остатки росписи, проглядывающие сквозь копоть и обвалившуюся штукатурку, чувствуешь вдруг, что и сама композиция не производит того впечатления грандиозности и монументальности, какое ты получил в Накипари. Нет той экспрессии, той силы выразительности, что так поражают при рассмотрении фресок в церкви святого Георгия или Джграга. Мешает также отсутствие древней преграды, вместо нее теперь установлен тут деревянный щит, увешанный иконами, среди которых есть очень интересные.

Здесь неподалеку, в ущелье Адиши, в верховьях которого на высоте 2134 метра над уровнем моря стоит селение с таким же названием, многие века лежала в пыли и в паутине одна из первых написанных в Грузии книг. Знаменитое Адишское евангелие представляет собой один из самых ранних памятников книжного искусства и искусства миниатюры Грузии. Создано оно в 897 году в Шатбердском монастыре и открывает историю художественного оформления книги в Грузии.

Художественное оформление рукописи складывается из миниатюр, заставок и концовок, заглавных букв и самого почерка, которым написан текст. Книги в то время были редки и ценились очень дорого, поэтому оклады их оформлялись чеканкой, чернью, золотом и драгоценными камнями. Все это есть и в Адишском евангелии.

На одном из листов этой книги — цветное изображение евангелистов Луки и Иоанна. Они даются на ярко-голубом фоне, во весь рост, с закрытыми книгами в руках. Миниатюра яркая, сочная, красочная, она удивляет и восхищает мастерством изобразительной культуры, достигнутым более тысячи лет назад.

Помимо евангелистов рукопись замечательна своими канонами, художественно оформленными колоннами с арками и капителями. На большой арке нарисован радужный орнамент, составленный из окрашенных в разные цвета ромбов. Над одними арками изображены голуби, над другими — ветки с гранатовыми плодами и цветы. Все это в очень ярких красках, не утративших до сих пор своей ясности. Адишское евангелие перенесено в краеведческий музей Местии, там всякий может им полюбоваться.

При впадении в Ингури реки Адиши, то есть в бывшем обществе Пари, как и в Местии, есть не только церкви Мацхвар, Джграг, но и своя церковь Тарингзел, или святых Апостолов. Она на левом берегу Ингури в селении Ипари, в селении маленьком, незаметном, расположенном в горах, в стороне от туристских путей. С края этого селения и стоит на бугорочке эта неказистая с виду церквушка Тарингзел. Рядом с ней сосновый лесок. Она совсем крохотная, всего 12—13 квадратных метров. Но когда заходишь в нее, впечатление тесноты пропадает, она кажется больше от строгих своих пропорций, ровных стен и придающих помещению глубину стенных росписей. А росписи удивительны, замечательны. Они относятся к самым ранним из известных росписей художника Тевдоре, к XI веку.

Конечно, и здесь фрески сильно пострадали — от времени и копоти краски потемнели и кое-где осыпались, но по сравнению с росписями церкви Мацхвар в Цвирми сохранились они в целом неплохо. Здесь много света. Это, пожалуй, самая светлая церковь Верхней Сванетии из виденных мной. Два окна (одно в абсиде, другое в западной стене) да еще открытая настежь дверь позволяют все хорошо рассмотреть.

Привлекают особое внимание детали росписей, особенно лица. Это все те же сванские лица, которые мы увидим, выйдя из дверей церкви. Точно такие же «богоматери» и «святые Анны» будут сейчас здороваться с нами на узких улочках селений и сядут с нами вечером за один стол, святой Георгий очень напоминает брата Миши Хергиани — Эвереза, а святой Федор ну прямо-таки Шалико Маргиани, только с длинными волосами и с бородой. Такие же черные кудри, такой же с горбинкой нос, такие же выразительные, чуть скорбные глаза.

Все это так непохоже на тех же святых в изображении первых иконописцев Русского Севера!

Нас остановили в первом же селении Кали, в селении Вичнаши, и повели в дом местных учителей Мушни и Екатерины Хардзиани. Я не огорчился задержкой, ибо высоко на скале над самым селением была видна главная церковь Верхней Сванетии — церковь Квирика и Ивлиты, или Лагурка, самая чтимая святыня сванов, куда я давно мечтал попасть. Выглядит она эффектно, стоит на краю скалы, на высоте приблизительно трехсот метров над рекой. Подойти к ней можно лишь по одной тропе, вьющейся среди обросших мхом пихт и елей. О ней потом. Сейчас же, пока Миша вел разговоры с родственниками, я прошелся по селению Вичнаши.

Облик селений в верховьях Ингури заметно отличается от Местии одной характерной чертой — селения этих обществ построены не из серого сланца, а из черного. В других селениях Вольной Сванетии дома и башни белили, лишь здесь, в Ушгули, их не штукатурили, строили из черного камня да так и оставляли. Это придает домам и башням более мрачный вид. Крыши тут тоже выложены черной чешуей закругленных сланцевых плит и маслянисто-матово поблескивают на солнце. По краям они тронуты оранжевым лишайником. Чуть выше над селением я обнаружил деревянную церковь Ламарии и развалины старинного дворца с башней. Вокруг паслись коровы, у одной из них вместо колокольчика, на шее висел цилиндр от мотоцикла.

Просвечивающий сруб церкви, покрытый теми же черными плитками сланца, был пуст. Только лавки из бревен вдоль стен, очаг посредине, и на рогульке возле него болтаются разноцветные тряпочки да несколько бусинок, оставленных женщинами. Рядом, как всегда, священное дерево — метров до трех в диаметре, — дуплистое и пустое внутри, но еще живое и зеленеющее. Оно как бы символизирует умирающую, ни все еще живую религию.

От камней, соединенных крепким словно алмаз, цементом, веяло легендой. Интуиция не обманула меня.

Здесь некогда в самом первом селении стоял двор дворянина Гоштелиани. Хотя в Верхней Сванетии и не было никогда князей, часть населения считалась «азнаури», то есть дворянами. Правда, их хозяйство мало чем отличалось от остальных, часто они бывали даже беднее других. Однако, несмотря на всю демократичность правления в этой своеобразной республике, они пользовались некоторыми привилегиями. Азнаури по установленному традицией закону имел право раз в год пообедать в каждом доме селения. Помимо того, за каждого убитого «благородного» азнаури кровная месть предписывала убить двух простых сванов. Вот, пожалуй, и все их привилегии. Но многие дворяне держали себя с простыми людьми заносчиво и спесиво. Таким был как раз и этот Гоштелиани. Вел он себя разнузданно, всячески притеснял сванов селения, требовал себе больше положенного и разошелся до того, что доил коров селения Вичнаши, когда они возвращались домой мимо его замка. Гордые и горячие сваны не смогли, конечно, такого стерпеть. Один из предков Хардзиани взял ружье и стал подкарауливать Гоштелиани. В первый раз ему удалось прострелить руку дворянину. Началась их охота друг за другом. Пока азнаури сидел в башне, рука у него отсохла. Он стал уже неполноценным противником, и Хардзиани удалось убить его.

Ожидалась длительная кровная месть. Тогда люди селения, и без того измученные постоянной лицври, решили все вместе уничтожить семью дворянина. Попросили Хардзиани возглавить налет на его дом, предложив за это часть земли азнаури в размере цора. Хардзиани отказался. Тогда мужчины селения захватили ночью дом-крепость Гоштелиани и перебили всю его семью, пощадив лишь одну беременную женщину. Но когда она увидела, что осталась одна из всей семьи, то поднялась на башню и на глазах своих врагов бросилась вниз на камни. Это произвело такое впечатление на людей, что сваны отдали роду самоубийцы всю захваченную землю. Большой цор прекратил кровную месть. Дом же дворянина доведенные до отчаяния сваны разрушили до основания. Сейчас тут можно видеть только остатки башни.

…Опять стол, непонятные для меня застольные беседы, тосты. После длительного пребывания в Сванетии любой начнет, уставать от всего этого. Особенно от речей в его честь и от необходимости отвечать на них. От еды и питья тоже. Но не обижать же этих славных людей, приходится держаться. Я стал рассматривать накрытый стол и приводить в систему застольные обычаи. Пока я еще мог сидеть на стуле и вовремя воспользовался этой способностью. После возвращения из поездки верхом в Ушгули я предпочитал стоять или лежать.

На сванском столе можно видеть в первую очередь хачапури — лепешки с мясом или с сыром. Сулугуни — соленый сыр. Мясо. Баранина, телятина и свинина. На праздничном столе часто появляется маленький поросенок, запеченный целиком. Холодная закуска из курицы — сациви — с острой приправой. Сванская соль, перемешанная с перцем и ароматной толченой травкой. Изредка делают шурпу, то есть мясной бульон, остроперченый, иногда с картофелем. Почти каждый день едят мацони — кислое молоко, что-то вроде простокваши. Бывают на столе мед и орехи. На свадьбе в селении Кичкилдаши пробовал домашнее печенье. Были там и торты в виде гриба. На ножке и обтянутые папиросной бумагой. Верно, не такое уж и типичное блюдо для сванов. Консервы и другие покупные продукты, так же как вино из магазина, в сванском доме увидишь редко.

Собравшись за столом, сваны прежде всего выбирают тамаду. На предусмотренных праздниках тамада известен заранее, но все равно его выбирают. Перед этим он отдыхает, поскольку дело нелегкое: надо и выпить больше всех, и тосты интересно произносить, и за порядком следить. Тамада отвечает за стол до конца, иной раз до утра. Если произойдет ссора или, не дан бог, драка, тамада за это в ответе. Иной раз для помощи тамаде выбирают заместителя, тоже из пожилых и авторитетных людей.

После выборов тамады первый тост за него. Он благодарит за доверие. Затем тамада поднимает сразу три стакана. Потом уже пьют за причину образовавшейся компании — за жениха и невесту, коли свадьба, за гостя, за какое-либо другое событие, ради которого собрались. Ну, а дальше — за родителей, за дом, за всех присутствующих. Тут уж возможно некоторое разнообразие.

Раздирают араку за специальным столиком, стоящим посередине комнаты. Тут орудуют молодые ребята — «мерикипе», или «цудай» — по-свански. В их обязанности входит следить, чтоб вино у всех было налито вовремя, без перебоя. Сами они всегда трезвые.

В первый день в Лагурку попасть не удалось, от нас потребовали разрешения самого Сандро Чарквиани, председателя райисполкома Верхней Сванетии. Я не удивился, знал, как ревностно берегут сваны эту свою реликвию. Совсем еще недавно монастырь Квирика и Ивлиты постоянно охранялся вооруженной стражей. Читал у Сергея Анисимова[13], как приехал сюда однажды немец изучать один из древнейших списков Евангелия, относящийся к VII веку. Запасся он бумагами от губернатора и даже от царского министра, а в церковь его не пустили. Только спустя неделю сумел он договориться, чтобы дали ему посмотреть евангелие, и то за большие деньги. Сидел немец над книгой, а по бокам стояли два вооруженных свана и глаз с него не спускали. Своим стражам он отдельно платил по рублю в день за то, что они его «караулили».

— Спешить не будем, — сказал Миша, — мы свое возьмем.

Сели на лошадей и поехали в Ушгули. Узкая тропка шла высоко над рекой то через лес, то по крутым осыпающимся склонам. Время от времени приходилось сходить с лошади и вести ее в поводу. Переправлялись через бурные потоки боковых ущелий, карабкались вверх, круто спускались вниз, так что седло съезжало на шею лошади, и приходилось ее заново подпруживать. Я хоть и привык к горам, все равно не мог наглядеться на красоту, открывающуюся путнику в верховьях Ингури.

Один раз у меня с друзьями произошел ожесточенный спор о том, какие горы самые красивые. Один из нас утверждал, что нет большей красоты, чем на Алтае; второй стоял за Памир; третий умолял нас согласиться с тем, что нет на свете все-таки гор прекраснее Тянь-Шаня, а четвертый считал, что камни — они везде одинаковые. Так вот, я твердо стою на своем и заявляю: нет гор красивее, чем в Сванетии. Правда, в том споре я был за Алтай, но это не меняет дела. Главное — иметь глубокое и непоколебимое убеждение.

Приблизительно на полпути Миша придержал коня и подождал меня.

— Смотри, стена Дэва, — указал он на дно ущелья.

Ущелье, почти теснина, было перегорожено с обеих сторон высокой каменной стеной шириной этак метра два и высотой метров в тридцать. Из какой она сложена породы, не могу сказать, вниз не спускался, скорее всего из вертикально расположенных плит сланца. Выходы скал в виде ровных стен начинаются на одной стороне ущелья и продолжаются на другой. В середине эта стена прорвана пляшущим потоком Ингури.

— Стена Дэва, — повторил Миша. — Я ходил на нее смотреть еще мальчишкой. Мы верили, что ее построил Дэв. — И он рассказал еще одну легенду.

Дэв полюбил Ламарию и захотел на ней жениться. А Ламария не соглашалась. Тогда Дэв рассердился и начал перегораживать Ингури каменной стеной, чтобы затопить ущелье и сделать здесь море. Он носил камни и возводил стену сразу с двух сторон, с этого склона и навстречу — с другого. Но боги не могли допустить такого, и против Дэва выступил на этот раз сам Джграг. Когда стена была почти готова и Дэву оставалось только перегородить реку, сбросив вниз огромный камень, по ущелью вдруг понесся громадный баран, выпущенный Джграгом с ледника Шхара. Ударив рогами в стену, гигант развалил ее. Остатки камней унесла река.

Полюбовавшись на добросовестную работу Дэва, мы повернули коней в сторону Ушгули. Что говорить, путь от Кали до Ушгули мы могли бы легко пройти пешком. Однако поездка наша утратила бы от этого частицу прелести. Въехать в Ушгули на конях все равно что прибыть по океану в неведомую землю на паруснике. Парусов над морями и океанами нынче так мало! Не больше, чем неизведанных стран. А Ушгули один из самых таинственных уголков на земле. Я был готов к сильным и ярким впечатлениям, но то, что я увидел, совершенно ошеломило меня.

Перед этим мы объехали верхом общества Лахамули, Чубухеви, Пари, Цхумари и Эцери — бывшие владения князей Дадешкелиани. Там было интересно, но места эти полузаброшены, башен и всякой старины немного. Разве что селение Кичкилдаши производит впечатление древнего селения сванов. Знаменитое некогда селение Таврали пустынно лежит в развалинах. Сейчас тут живет всего шесть семей, хотя недавно было семнадцать. Селения Лашграши практически не существует, жители покинули его лет десять назад. Одни развалины. Из этих мест, расположенных вдали от основной дороги, люди перешли жить в ущелье Накра. Лет 50—60 назад в Накре не было ни одного жителя. Поэтому во всем ущелье вы не найдете старинного сванского дома или башни. А по Накре, как и по Бечо, как раз пролегают туристские тропы, ведущие с перевалов. Люди едут по Сванетии и не видят Сванетии. Совсем не то Ушгули.

Попадаешь в иной мир, в другой век. Это как сон наяву. Лес черных башен молчаливо стоит в окружении таких же черных и таких же древних домов-крепостей. Нигде нет пристроек и новых зданий. Все как тысячу лет назад. Живая история.

В узеньких проулочках промеж домов лежал снег, в то время как в Местии давно отпахали. Толстые обуглившиеся двери со следами пуль, закопченные окна-бойницы, темные проемы входов в башни и дома, таинственные дворики… Людей встретишь не часто, и только стариков — молодежь на работе. Перед каждым встречным я останавливался пораженный, настолько выразительны их лица. Они спокойны и суровы. Они смотрят твердо и прямо, — глаза людей, ничего не страшащихся, людей гордых и властных и в то же время добрых и мудрых. Движения неторопливые и уверенные. Передо мной вставали ушгульцы — «племя львов», — гордость Вольной Сванетии, отважные и непобедимые, сохранившие на века свой облик, как и эти монументальные замки. Столетиями их притесняли князья Дадешкелиани и Дадиани, но, истекая кровью в этой длившейся веками войне, ушгульцы отстояли свою свободу.

Свобода дается нелегко. В 1830 году русский академик из французов Броссе вывез отсюда в Париж интересный документ — примирительную запись ушгульцев с князем Верхней Рачи, который двенадцать лет не пускал сванов за солью в Рачу и Лечхум и за одного своего родича убил триста сванов. Сваны отдали по этому документу земли от Цены до Осетии и ушли с этой земли, не стали жить под властью князей. Земли опустели. В течение четырех веков князья Дадешкелиани пытались покорить ушгульцев. По сказаниям и песням можно предположить, что временами князья прорывались в Вольную Сванетию и доходили до Ушгули. Но в Ушгули не входили никогда. Ушгульцы принимали к себе всех непокорных князьям, вооружались и отбрасывали врага обратно в Бечо и Эцери. Ушгул славился своей неприступностью далеко за пределами Сванетии. Многие века совсем крохотное, но неприступное общество сванов становилось убежищем для побежденных царей, кладовой ценностей Кавказа и Закавказья, ценностей, которые заполняли убогие на вид сванские церквушки. Даже русский царь Алексей Михайлович имел по этому поводу сношения с ушгульцами. В 1669 году он получил от сванов известие о том, что те «укрыли в своей земле царя (Баграта IV) от преследования турок а также спасли все честные иконы, кресты и мощи». Можно представить, какие исторические ценности и произведения искусства хранили в себе, да отчасти и хранят доныне, скромные сванские часовенки в верховьях Ингури. Недаром церковь Квирика постоянно охраняло шесть вооруженных стражей, а с XVIII века, после вторжения в Закавказье турок, охрана не подпускала никого на расстояние выстрела. В церкви Вольной Сванетии не имел права войти даже священник, ключи хранились не у него, а у ключарей, выбранных родом. Ключари, в свою очередь, не могли никого пустить друг без друга и без согласия общины.

Сейчас в Ушгули семь таких церквей, но было значительно больше. Один путешественник писал 80 лет назад:

«Есть много древних, полуразрушенных и разрушенных церквей, а также священных мест, где по преданию существовали церкви. В Ушгулах, например, таких развалин насчитывается до десяти».

Далеко не полностью сохранившиеся ценности ушгульских церквей сейчас хорошо припрятаны. Многое, очень многое, к сожалению, бесследно исчезло.

Одна из самых интересных церквей Ушгули — церковь ушгульской Богородицы в Жабиане — стоит в крепостной ограде под охраной башни, возвышаясь над селением. Двери ее окованы железом. Рядом старинное и запущенное кладбище. Мы не попали внутрь, не оставалось времени на длительные переговоры. Говорят, она богата чеканными иконами.

Наиболее известными из них считаются икона Богоматери (Ламарии), позолоченная икона «Спас на троне» и замечательный предалтарный крест (77 на 37 сантиметров), на котором сохранилась только нижняя часть убора. Все эти вещи принадлежат X—XII векам. В селениях Ушгули немало таких памятников. Только в церкви селения Чажаши Г. Н. Чубинашвили нашел и описал четыре «Спаса на троне». Фотографию одного из них — Чажашского Спаса — мне приходилось видеть. Это совершенно замечательное произведение XI века имеет довольно большой размер (50 сантиметров на 36,5 сантиметра). Оно, безусловно, относится к бесценным памятникам культуры средневековой Сванетии. Другой Спас интересен тем, что надписи на нем греческие, хотя сама икона местного производства XIII века. В ризнице хранится оружие. Средневековое вооружение сванов было схоже с грузинским и состояло из шлема, кольчуги, наручней, щита, кинжала и, сабли. В XVI веке появились кремневые ружья и пистолеты, называвшиеся по имени одного из селений Западной Грузии, где их изготавливали, — «мачаххела». Но наряду с огнестрельным оружием до самого недавнего времени сваны пользовались еще пращой, луком и самострелом, напоминающим арбалет. Долго не снималась с вооружения и палица — огромная дубина с железными шипами.

В этой же церкви находится одежда князя Путы Дадешкелиани, весьма любопытная реликвия. Возле церкви и его могила. Все это связано с одной из самых распространенных в Сванетии легенд, имеющей историческое подтверждение, Мне рассказывали ее не менее десяти раз. Когда надо было поддержать разговор или доставить удовольствие собеседнику, я всегда спрашивал: «А вы не знаете случайно, что это за история приключилась в Ушгули с князем? Вот забыл, как его звали…»

Это было в 1547 году. Князь Пута Дадешкелиани не оставлял мысли о покорении общества. Ушгульцы пригласили его в гости. Осторожный феодал принял приглашение только после того, как оставил у себя дома заложниками двадцать сыновей ушгульцев во главе с сыном старшины общества. Князь пировал под большим деревом, а тем временем каждый сван Ушгули соскабливал со своей пули немного свинца. Из стружек отливается общая пуля, заряжается кремневое ружье, укрепляется у церкви и незаметно наводится на Дадешкелиани. К спусковому крючку ружья привязывается веревка, за которую берутся представители всех семей.

Князь хмелеет, а они ждут условного сигнала. Наконец тамада громко крикнул: «Подавайте нам красного вина!» Сваны потянули за веревку, раздался выстрел, и князь упал.

Убить гостя — величайшее преступление для сванов. Ушгульцы решились совершить его только ради своей свободы, возложив ответственность на все общество. Утверждают, что это был единственный случай нарушения священного закона гостеприимства. И ушгульцы до сих пор искупают свою вину: во многих домах от Нового года до петрова дня вы не найдете на столах ни сыра, ни молока. Несмотря на столь развитую в Верхней Сванетии в былые времена кровную месть, убийство всегда считалось здесь самым тяжким грехом.

Многое в Ушгули связано с именем царицы Тамары, жившей на рубеже XII и XIII столетий, во времена расцвета в Грузии феодальной культуры. В Верхней Сванетии существует несколько могил царицы Тамары, хотя она никогда там не бывала. Известно, что царица не поднималась в Сванетию выше Эцери. В Ушгули тоже имеется своя могила царицы и даже ее полуразрушенный замок. Замок-крепость стоит высоко над долиной Ингури на горном выступе. Остатки стены и башни красиво смотрятся на скале, которая возвышается над Ушгули. В легендах и песнях образ царицы Тамары слился с образами многих других Тамар и даже вовсе не Тамар, например, с образом дочери ее Русудан и других женщин вплоть до Тамары Дадиани, жившей в XVII веке. Усыпальницей царицы Тамары в Ушгули считается та же церковь, где хранится одежда и оружие князя Путы Дадешкелиани.

Хоть нам и не удалось побывать в этой церкви, зато мы попали в церковь Квирика и Ивлиты. Проникнуть в нее было всегда не так-то просто. За вход взималась плата. Размер платы колебался в различные времена в пределах от овцы до быка.

Пока мы поднимались в сопровождении ключаря по петляющему в лесу серпантину тропы, ведущей к церкви, я старался вспомнить все, что знал о церкви Квирика и Ивлиты. Отец Мушни Хардзиани — Григор рассказывал, как тысячу лет назад сваны выбирали место для нее. Было много споров, предлагались самые различные места. Тогда привязали к двум молодым и необученным бычкам бревно и пустили их. Бычки долго тащили за собой бревно, пока не поднялись по склону на вершину крутого контрфорса и не легли там на ровной скальной площадке. Рядом с площадкой оказалась крохотная зеленая поляна, тоже ровная. Вокруг обрывались почти отвесные стены. Тут и быть церкви, решили тогда старики.

Рассказывали и другие легенды об этой церкви. Почти все они связаны с ее ограблением. И всегда из этого ничего не получалось. Однажды три человека все-таки ограбили церковь. Набили мешки драгоценностями и решили уйти через перевал. Но поднялась страшная буря. Воры долго блуждали по горам и, совершив круг, замерзли почти у ворот каменной стены церкви Квирика.

Или вот, поинтереснее. Случилось, один сван по фамилии Шалиани косил траву у царя Имеретинского. Было там сто косарей, а он лучше всех. Дошли до Гегутского луга. Большой луг, и трава на нем высокая, самый лучший царский луг. «Ну, косари, — спрашивает царь, — сколько дней вам надо, чтоб выкосить такой луг?» — «За один день я выкошу этот луг», — говорит, выступая вперед, Шалиани. «Один?» — «Да, один, без всякой помощи. Но за это мне нужна большая награда». — «Хорошо, — говорит царь Имеретинский, — я дам тебе то, что ты пожелаешь. Но если не выкосишь, отрублю голову. Согласен?» — «Согласен».

Взял косу и выкосил весь луг за один день, от темна до темна. И запросил он за это чудотворную икону Квирика и Ивлиты. Что делать царю?! Отдал. Шалиани понес ее домой. Узнал о том мингрельский князь. По пути в Сванетию Шалиани проходил мимо его дома. Князь пригласил его в гости, хорошо встретил, а ночью послал к нему свою молодую и красивую жену. Застав их вдвоем, мингрельский князь должен был убить Шалиани, но он взял выкуп — икону. Когда Шалиани рассказал обо всем своему князю Дадешкелиани, тот собрал воинов и дерзким налетом ворвался к своему «благородному» соседу. Он отобрал чудотворную икону и увез в свой замок в Эцери. Но свободные сваны не могли примириться с тем, что их священной реликвией владеет князь. Некто Иоселиани из Мулахи выкрал ее у Дадешкелиани. Князь бросился за ним в погоню и настиг Иоселиани по дороге в Ушгули в одном сванском доме. Воины князя перевернули весь дом вверх дном, но иконы не нашли: сваны подложили ее под рожавшую женщину, где искать икону никому не пришло в голову. Так чудотворная икона Квирика и Ивлиты вернулась обратно в Вольную Сванетию, а роды Шалиани и Иоселиани навечно получили право бесплатного допуска к Квирику. Им не надо было уже пригонять быка, чтоб помолиться, принести присягу или дать клятву.

У сванов были основания фанатически охранять свои религиозные и исторические ценности, хранящиеся в их скромных базиликах. Они действительно довольно часто исчезали или подменялись другими. В 1895 году, например, монастырь Квирика и Ивлиты посетила знатная персона — графиня Уварова. Ее сопровождал один из князей Дадешкелиани. Высокая гостья писала книгу о древних иконах. Главную ее ценность составили фотографии икон, сделанные сопровождающим графиню фотографом. Она вывезла из церкви Квирика и Ивлиты драгоценный ковчег для креста, золотом, византийской работы IX—XI веков. Сваны сделали для ее исключение, доверили высокопоставленной гостье рукописное евангелие VIII—IX столетии, которое графиня умоляла дать ей на время для научного исследования. Она даже написала своей холеной ручкой расписку. Но рукописная книга так и не вернулась в Сванетию.

Помнил я также из книги Ковалевского[14], что номинальная ценность сванских реликвий сильно преувеличена, что вместо золота он встречал здесь лишь позолоту, вместо драгоценных камней — самоцветы и т. д. Когда в первые годы революции в Сванетии были горячие головы, предлагавшие продать все эти ценности и употребить вырученные деньги на нужды сванов, то золота и серебра оказалось в сванских церквах так мало, что не стоило и затевать такую операцию. Но вмешались советские власти Тифлиса и категорически запретили трогать эти исторические ценности. Оценивать серебряные иконы IX—XII веков по весу могло прийти в голову только людям, не имеющим ни малейшего представления об истории и культуре Сванетии.

Но и историческая ценность сванских реликвий, овеянных легендами, тоже часто бывает преувеличена. Помню, в селении Лахамули, где стоит построенная в прошлом веке церковь святого Георгия и при ней очень старая часовня, мне сказали, будто у одного старика хранится древнейшая книга, чуть ли не IV—V веков. Что в ней записана история всей Сванетии, начиная от рождества Христова. Безусловно, я заинтересовался. Вдруг обнаружу новое Адишское евангелие. Книгу эту никому не показывали, она хранилась у старика в сундуке под пятью замками. Но благодаря милым людям, председателю колхоза Владимиру Чкадуа и его сыну Омари, подобравшим нас ночью на дороге и оказавшим удивительное гостеприимство, удалось взглянуть на таинственную книгу и даже подержать ее в руках. Она была зашита в красный ситец, а по краям чехла шла белая кайма. Старик осторожно отпорол с одной стороны тесьму, расшил чехол и вынул книгу, упакованную еще в одну обертку из материи. Книга действительно была написана на воловьей коже по-старогрузински. Но даже мне, неспециалисту, с первого взгляда стало ясно, что она моложе на 10—12 столетий. Мне подумалось, что это просто псалтырь, по которому в церкви читались молитвы. Впоследствии, после консультации со специалистами, это подтвердилось. Я не стал, понятно, высказывать тогда своих соображений. Тем более что старик, показывая книгу, заявил: «Никому и никогда мы ее не отдадим». Нельзя не оценить столь трепетного отношения сванов к своей старине. Подобное ведь не часто увидишь.

Работая над книгой о Севере, мне довелось объездить многие города и деревни севера европейской части России. Встречал простых людей, хранящих старинные иконы и книги, ювелирные изделия типа великоустюжских гайтанов, черненого серебра или резной кости. Но они берегли их для себя, только как свою собственность. Старые и религиозные люди, владея такими вещами, не испытывали гордости за искусство и древнюю культуру русского народа. Нет! Если только они не были староверами, новая, литографская икона с бумажными цветами в позолоченном киоте всегда дороже для них почерневшей доски с живописью XVI—XVII веков. Серебряный гайтан — цепочка из тысяч колец, каждое величиной меньше спичечной головки, вручную согнутых и спаянных мастерами Великого Устюга в XVI—XVII столетиях — расценивался как дорогое украшение, и только. Ничего не стоило выменять его на портативный радиоприемник. Когда же старики умирают, молодежь выбрасывает за ненадобностью древнерусские иконы и рукописные книги в реку. Так повсюду. Но только не в Верхней Сванетии. Лахамульская книга не принадлежит старику, она есть достояние всего селения. Она гордость Лахамули и никогда не будет выброшена в Ингури.

Придерживаясь за скалы, мы выбрались наверх, и я остановился пораженный: стена крепости, две сторожевые башни и трапезная — все было новым, только что реставрированным. Вот уж чего не ожидал! Но об этом после.

Церковь Квирика и Ивлиты называют часто монастырем. Когда-то, говорят, здесь жили двенадцать монахов, что является, в общем, исключением. В Верхней Сванетии не бывало монастырей и монахов, до конца XIX века тут обходились даже без священников.

Сопровождающий нас сван открыл ключом массивный замок в не менее массивной двери, и мы, пройдя через темноватый тоннель, вышли на территорию монастыря. Весь он, размером не больше теннисного корта, стоит на ровной, чуть наклонной скале, так что пол в трапезной, в башнях и в самой церкви — естественная скала. Часть стены у трапезной и у башни тоже скалы. Построен монастырь ступенью, на верхней — церковь, башня, видная из ущелья, навес с крючками для мясных туш, и под навесом стол для разделки мяса. Тут же большие медные котлы, очаг. На нижней ступени — трапезная, башня и вот этот каменный коридор, по которому мы вошли. Между строениями зеленые лужайки. Возле церкви пристройка с очагом и скамейками и укрепленный цементом квадрат для установки знамени. За стенами с трех сторон — пропасти, жутко взглянуть.

Вдруг раздались беспощадно громкие удары колокола. Это было неожиданно. Звонил наш провожатый, звонил упорно, с ожесточением. Я не понял, в чем дело, решил, развлекается человек. Развлечение показалось неуместным, кощунственным. Но когда мы уходили, он опять взялся за веревку, колокол на пристроенной к церкви маленькой колокольне закачался, и густой звук его разнесся по горам. Оказывается, такой порядок: все должны знать, что здесь находятся люди, знать, когда пришли и когда ушли.

В трапезной и на скальном полу стояли медные котлы для варки араки и мяса, деревянное корыто для замешивания теста, бочки. Сложены вдоль стен заготовленные впрок березовые дрова. Возле очага — шиферная плита на подставке, на ней пекут лепешки, над очагом подвешена, чтоб не случалось пожара, другая плита. Все как в старинном сванском доме. Только стропила и крытый дранкой потолок совсем новые, не успевшие еще потемнеть.

Я не сомневался в том, что реставрация произведена учеными и архитекторами по программе грузинской или союзной Академии наук. Ничего подобного! Все восстановлено и приведено в прежний вид самими сванами, по собственной инициативе и на свои средства! Не было ни инженера, ни историка, ни архитектора, ни начальника с заместителем, ни завхоза, ни экспедитора — ни одного из тех должностных лиц, которыми у нас так быстро обрастает любое дело. Так же, как теперь, нет здесь заведующего, сторожей, штатных экскурсоводов. Этот интереснейший историко-этнографический музей принадлежит всем сванам, народу. Народ его создал, народ его сберег, и народ его теперь отреставрировал и заботится о нем, охраняет его. Подумать только, как это прекрасно!

Просто собрали деньги (17 тысяч рублей, немалые для сванов деньги), купили цемент и лес, все необходимые стройматериалы и восстановили свой памятник истории и культуры. Строили сообща, бесплатно. Никого не приходилось уговаривать, агитировать, все свое свободное время отдавали. И народу-то совсем немного! Не больше чем в одном московском доме. Все было сделано недавно, в 1967 году, но дело не закончено. У крепости имелось четыре башни, а пока стоят только две, стена раньше была повыше. Реставрация продолжится в следующем году.

А дело нелегкое… Сторожевую башню над пропастью не каждый возьмется класть. Привязавшись к веревке, ее выкладывал Григор Хардзиани, совсем старик. Ему подавали цепочкой камни, а он их укладывал и цементировал. Камни носили снизу, от реки. Раз Григор сорвался со стены, чудом остался жив. Думают строить еще две башни, одну вместо колокольни, другую для дежурного. Под сторожевую башню натаскали с реки и сложили круглые булыжники, которые служили когда-то оружием обороны. Чтоб все «как было».

А как было? В X веке как было? Кто это знает из сванов? Как ни прекрасен факт сам по себе, он часто вызывает чувство досады. Доморощенные реставраторы — смерть для произведения искусства, для памятника архитектуры. Ведь нет ни чертежей тех веков, ни фотографий, даже рисунка. Григор помнит, что ему рассказывал дед. Деду рассказывал его дед. Но эти предания не могут уходить в глубь десяти веков, а если кое-что и доходит оттуда до нас, то обязательно в искаженном виде. Не раз приходилось убеждаться в этом.

Помню, разговаривал с двумя сванами — учителями истории. Зашла речь о том, были ли в Верхней Сванетии татары (разговор шел о возникновении «Праздника льва»). Были здесь татары или нет? «Это надо спросить у стариков», — говорит один. «Узнаем у такого-то, он очень старый», — решает другой. Спросили. Были татары, говорит старик. Значит, были. И никуда не денешься, бессмысленно спорить и ссылаться на литературные источники, доказывая, что татарское нашествие обошло страну и татары никогда не проникали в Верхнюю Сванетию.

Так и тут. Старики помнят, как выглядел монастырь Квирика и Ивлиты 70—80 лет назад, пусть сто, пусть даже двести, но не тысячу! Таков парадокс — с одной стороны, радостно видеть, как люди, не дожидаясь решений ведающих памятниками старины организаций, сами берутся и восстанавливают памятник своей культуры; с другой стороны — он уже безнадежно загублен не поставленной на научную основу реставрацией.

Мы переступили порог церкви Квирика и Ивлиты с душевным трепетом. Миша и я, оба неверующие люди, испытывали необыкновенное волнение, входя в ее низкую дверь. И, прикоснувшись к этой овеянной веками живой легенде, почувствовали радость и огромное удовлетворение. Уверен, большинство людей приходят сюда не из религиозных побуждений.

Узкий, не разойтись, проход уставлен дарами. Внутреннее пространство церкви невелико, всего 13—14 квадратных метров. Небольшая, глубокая абсида отделена от остального помещения древней алтарной преградой. Коробковый свод опирается на одну подпружную арку. Две пары пристенных полуциркулярных арок развернуты по продольным стенам и опираются на пилястры. На западной стене тоже есть пристенная арка и тоже с пилястрами. Посередине церкви на каменном постаменте огромный крест, обитый серебряными чеканными пластинками с позолотой и различными изображениями. В перекладине креста, даже в полутьме, виден легендарный камень сердолик. Сверху на крест надета, как и в церкви Тарингзел в Местии, старинная шапка. Но не шлем, а что-то вроде шапки Мономаха.

Полутьма, пыль, паутина. По углам кучи принесенных в качестве пожертвования турьих рогов. В одном из углов священное одеяние из истлевшей парчи. Под кровлей лежит большой красный флаг с крестом на конце древка. Новый флаг, на праздники его выносят и ставят на специально сооруженный для него во дворе постамент. Старинные украшения, оружие, серебряная с чеканкой посуда, кресты поменьше и древние чеканные иконы.

Бегло осмотревшись и привыкнув к темноте, я включил свой карманный фонарик. Луч света упал на лицо изображенного в рост на западной стене святого Квирика, и я решил начать осмотр с фресок.

В целом старинные росписи сохранились в Лагурке неважно. Сильно закопчены и осыпались. Расписана церковь, как это известно из надписи на западной стене, художником Тевдоре, в 1111 году, а подправлены они были в XVII веке. Общий колорит древней росписи построен на сдержанной красочной гамме красно-коричневого цвета, серого и охры. Переписи позднего времени заметно выделяются как по краскам, так и по исполнению. Более свежие краски мешают сначала восприятию древней живописи, и надо внимательно присмотреться, чтобы понять и оценить силу эмоциональности и монументальности композиции живописи начала XII века. Приглядишься, и сквозь налет записи проступают выразительные лица, встают крупные фигуры в своем первоначальном виде.

Росписи в Лагурке сделаны несколько позже, чем в Ипари. Этим, возможно, и объясняется повторение той же иконографической схемы: деисус в алтаре, те же евангельские сцены в своде и, конечно, всадники. Южная стена отведена изображениям жития патронов церкви святых Квирика и Ивлиты.

Святые Ивлита и Квирик, по библейскому преданию, были мучениками христианства. Опасаясь от преследования царя-идолопоклонника, святая Ивлита бежала со своим маленьким сыном Квириком в город Селевкию, где была схвачена и за отказ поклоняться идолам подвергнута пыткам, а Квирик был убит. Ивлита выдержала пытки и не отреклась от бога. Тогда по приказу царя она была обезглавлена. На южной стене изображены сцены их жития: смерть мальчика Квирика и казнь его матери. В житии этих святых сказано: «Царь рассвирепел, как лютый зверь на святого младенца… взял его за ноги и бросил его. И упал святой младенец лицом на ступеньки трона… и место то окрасилось его кровью. Так завершилось мученичество святого Квирика». Это и изображено в одной из житейских сцен. Царь-идолопоклонник восседает на богатом троне. На голове его золотая (охра) корона с драгоценными камнями. Одет он в длинное богатое одеяние лилового цвета, сплошь расшитое серебристыми звездочками и золотистыми ромбами. Лицо красивое, с правильными чертами и изящно изогнутыми бровями. Величественный жест в сторону брошенного у его ног маленького мученика. Перед царем на ступеньках трона Квирик и склонившаяся над ним мать. Ивлита, склонившись, прижимает к своему лицу ручонку мертвого сына.

Вторая житейская сцена основана на следующем тексте Жития: «И когда увидел безбожник святую эту (то есть Ивлиту) стойко стоявшую (за свою веру) и возносящую благодарность богу, то приказал обезглавить ее». Святая Ивлита стоит на коленях спиной к палачу, который заносит над ней саблю. Глаза у палача горят кровожадным огнем, а у Ивлиты лицо спокойное и покорное.

На всех изображениях Квирика и Ивлиты черты лица у них одинаковы. Они не выглядят красавцами (не то что царь-идолопоклонник) — широкие лица, короткие массивные носы, припухлые губы. Прическа у Квирика с распущенными позади локонами и белкой на лбу. Везде одинаково, хотя в житейской сцене он ребенок, а на западной стене юноша. Любопытно, что на западной стене святой Квирик изображен точно так же, как на одной из чеканных икон XI века, хранящейся здесь же, в Лагурке. Видимо, чеканка произвела сильное впечатление на художника или была принята им за эталон.

В росписях цвет распределяется так, что по сводам и в верхней части стен преобладает фон серого цвета, а ниже идут уже оттенки бутылочно-зеленого. Одежды большинства фигур выделяются на сером фоне красно-коричневыми и зеленоватыми тонами. Дополнительные красочные оттенки главных цветов обобщают и разнообразят красочную гамму и в то же время не лишают ее общей сдержанности. Впечатлению монументальности росписей помогают также большие цветовые пятна и их ритмическое повторение. Симметричное размещение отдельных сцен и фигур в росписях и замкнутость каждой композиции также способствуют общей согласованности. Поэтому, несмотря на плохую сохранность и позднюю запись, стенные росписи Лагурки производят на человека такое сильное впечатление.

Эти росписи, как и вышеописанные работы художника Тевдоре в Верхней Сванетии, представляют собой определенный этап в развитии истории искусства. Вот как говорит об этом Ш. Я. Амиранашвили, один из крупнейших знатоков древней грузинской живописи:

«Живописные приемы и стиль его произведений обнаруживают значительный сдвиг, вернее — перелом, который произошел в грузинской монументальной живописи в первой половине XII века. Вместо спокойно-величавых, высоких и стройных, четко очерченных фигур со строгим выражением лиц, как бы передающих средствами фресковой живописи монументально-торжественные мозаичные росписи византийского искусства, появляются здесь фигуры, которые своей динамичностью, развевающимися концами одеяний, дробным рисунком складок нарушают торжественную строгость Тао-Кларджетских росписей». И далее: «Его (Тевдоре. — А. К.) фигуры изящные, стройные, в его трактовке главных персонажей, Христа в абсиде и воинов, есть необычайная выразительность, строгость и внутренняя сила: он любит четкую форму, отделанную тщательно, доведенную до предельного совершенства. Фигуры движутся легко и свободно, в них преодолены традиции статического фронтального образа более раннего искусства»[15].

Рассмотрев фрески, я стал внимательно разглядывать иконы. Их тут много, трудно сказать сколько, так как есть совершенно рассыпавшиеся, и не знаешь, считать их или уже нет. Хорош «Спас на троне» XI века. Все, что относится к этому времени, сразу же привлекает внимание. Спас этот не позолочен и размеров средних (37 на 31 сантиметр). Выполнен скульптурно, общая композиция декоративна, орнаментация красивая и богатая.

Тысячелетний крест так и стоит на своем месте перед алтарем. Чеканка на нем сохранилась неплохо, но, кажется, кое-где обновлена. С обратной стороны креста, как раз напротив окна-щели, так что ее можно хорошо рассмотреть, висит живописная икона Ламарии, завешенная тряпкой. Икона поздняя, не очень интересная, но сопровождающие показывали ее нам как одну из самых больших ценностей.

На самом же деле главную ценность в Лагурке составляют чеканные иконы с изображением святого Квирика. Жития Квирика, Ивлиты и Георгия известны в Верхней Сванетии с V века[16], поэтому ранние иконы посвящены именно Квирик и Ивлите, патронам церкви. Г. Н. Чубинашвили насчитал тут около десяти чеканных икон только с изображением святого Квирика. Почти все они местного происхождения. Видимо, нет необходимости описывать все эти иконы, остановлюсь на самых интересных.

Вот большая позолоченная икона XI века размером 68 на 48 сантиметров. На гладком фоне помещена фронтально стоящая фигура. На линии плеч по фону вписана крупными буквами надпись в одну строку и затем мелкие буквы в две строки в правой части фона. Надпись гласит, что это святой Квирик Гверрулийский. Внутренний скос иконы украшен дубовым листом, а на раме медальоны полуфигур. По бортам рамы идет тонкий чеканный зигзаг. Изображен на иконе маленький мальчик в богатой одежде XI века с распущенными сзади локонами. Полуфигуры в медальонах — чтимые в Сванетии святые: Спас — наверху посередине, по бокам — апостолы Павел и Петр, вверху по бокам Спаса — архангелы, внизу — три воина.

Вторая икона изображает святого Квирика в костюме, облегающем фигуру, и в плаще, застегнутом на правом плече. Тут он повзрослей. Тоже XI век, первая треть. Икона большая, без позолоты и технически выполненная очень четко. В раме восемь медальонов со святыми.

Большая (70 на 50 сантиметров) икона с яркой позолотой. Помята, к сожалению, и частично разрушена. Святой Квирик изображен с крестом в правой руке. Из надписи известно, что это местный, сванский заказ. Богато орнаментированное обрамление и на ней восемь медальонов со святыми.

Иконы, на которой Квирик и Ивлита изображены в виде маленьких фигурок, ту самую, что получил в награду за свою работу Иоанн Шалиани, я не нашел. Возможно, ее уже и нет. Икона тысячелетняя и местная. Приходилось видеть ее фотографию. Расспрашивать нашего провожатого в тот момент было неловко — такая царила обстановка. Да и вряд ли он мог сказать бы о ней что-нибудь. Об этой иконе ничего не понявшая графиня Уварова писала: «…в высшей степени грубого дела и неумелой формовки»[17]. Немало загадок для искусствоведов хранила церковь. Была икона (видел фотографию), по стилю относящаяся к X—XI векам, на которой был изображен, судя по платью, европейский студент XIV—XV столетий. В камзоле, плащике и в тапочке, какие носили в ту эпоху.

Сознаюсь, мне не под силу было разобраться в возникшем предо мною разнообразии и богатстве древнейшего искусства, и так пришлось взять на себя смелость довольно много рассуждать здесь о том, чего по-настоящему не знаешь. Сванские рукописи, иконы, фрески и другие памятники истории, культуры и искусства много раз изучались, о них написаны тома. Я воспринимал виденное лишь как гость Сванетии, человек любящий и старающийся понять загадочную страну.

В знак особого доверия нам открыли сундук, стоящий слева в алтаре, и извлекли из него несколько ценных реликвий. Запомнилась размером с ладонь золотая пластинка с миниатюрами, выполненными эмалью. На ней было изображено распятие с четырьмя фигурками по краям. Хранилась она завернутой в вату и в несколько мягких оберток. Рукописных книг я не видел. Только печатные.

Сундук этот был знаком мне по Бартоломею. Полковник разочаровался, попав в 1853 году к святому Квирику. Ну как же, вместо 166 икон в окладах и, главное, с надписями он нашел здесь всего 20 икон, большей частью без риз и надписей. Утешился он надписью, найденной на стене церкви, и вот этим самым сундуком. Надпись, сделанную церковными древнегрузинскими письменами, он при помощи академика Броссе перевел так:

«Когда землетрясение разрушило церковь сию, Святого Квирика, то я, Георгий сын (или помощник) Антония, украсил ее вновь. Поминайте и нас, я Бог вас помилует».

Провожатые Бартоломея так долго препирались о том, кто более достоин прикоснуться к сундуку, что он потерял всякое терпение и накричал на них.

«Тут лежали какие-то две вазы, похожие на японские, — пишет полковник Бартоломей, — множество стеклянной и фаянсовой посуды разных форм и веков, также медные блюдечки, разные кусочки цветного битого стекла, бусы, четки, горшочки, чашки, лоскутки шелковых и парчовых тканей. Сванеты смотрят на этот хлам, как на сокровища неоцененные, и я не стал их разуверять. Я списал только греческие надписи с одного образа, хранящегося под шелковым чехлом, с серебряными погремушками, в том же сундуке. Образ этот действительно замечателен по древности, красоте византийской работы и богатству. Он весь в ризе из чистого золота, на нем изображено разноцветной финифтью распятие, сверху парят два ангела, и по сторонам стоят Богоматерь и святой Иоанн. Над ними, тоже финифтью или чернью по золоту, надпись в одну строку; внизу же в три строки надпись.

Смысл этой искаженной надписи не может быть в точности определен.

Кругом, по золотому окладу, вставлены драгоценные камни и крупный жемчуг, также и антики, из коих самый значительный красный камень, кажется сердолик, с превосходным грудным изображением Спасителя. Обратная сторона иконы серебряная, на ней рельефом изображено воскресение Христа, держащего в руке крест с надписью в одну строку. Величина образа семь вершков вышины и пять вершков ширины»[18].

Когда нам с Мишей открыли сундук и я увидел золотую икону, то подумал было, что это та самая. Но, вернувшись домой и перечитав Бартоломея, понял: иконы мы с полковником видели разные. Интересно, где же теперь та золотая икона, что лежала в сундуке 115 лет тому назад?

Наряду со старинными чеканными иконами тысячелетней давности мы увидели, как обычно, и различные дешевки — неумело намалеванные иконы нашего века, литографии в безвкусных киотах и с бумажными цветами. Проход в церковь выглядел как кладовая, где скопились ненужные хозяевам вещи. Тут десятками висели на цепочках грузинские ширпотребовские рога. Пришлось поставить шкаф, чтоб сложить туда часть даров. Среди них красовались те же подстаканники, портсигары, статуэтки, посуда… Все новенькое, блестящее и ничего не стоящее. Григор Хардзиани жаловался, что эти дары переполнили помещение, мешают проходить (я тоже задел за рога, и они посыпались как горох на пол), но ничего с ними сделать нельзя. Хорошо бы, говорит, продать эти вещи и пустить деньги на реставрацию, но по вековой традиции выносить отсюда ничего нельзя.

Обращают на себя внимание два полированных рога тура. Большущие, таких раньше не видел. На них, как и на тех дарах, грузинские надписи. Попросил Мишу перевести. Выяснилось, что рога принесены сюда двумя братьями. Оба в Отечественную войну попали в плен и вынесли много горя. Сваны и не чаяли вернуться домой, а когда попали на родину, в знак счастливого поворота судьбы принесли Квирику эти дары.

Праздник Квирика и Ивлиты приходится на 28 июля и является торжеством для всей Сванетии. Мало того, на него приезжают из Кутаиси, Тбилиси и даже из Москвы. После моления начинается праздник песен, танцев, хороводов и игр. Даже спортивных игр — поднимают камни и колокол, борются, соревнуются в силе и ловкости. Конечно, все сопровождается обильным возлиянием. Тут же пекут лепешки, варят мясо и живут здесь не один день.

— Бывают ли неприятности? — спросил я у Григора. — Ведь тут чуть что — и лететь до самой реки.

— Нет, не случалось, — ответил старик, — все смотрят друг за другом. А чтобы скандал или драка — такого не может быть. Никто плохого слова не скажет. Знаешь наш обычай, кому захочется испортить праздник?!

ПИК ПОБЕДЫ

Мы договорились, что в этот день Миша будет рассказывать о пике Победы. После зарядки и завтрака я сказал:

— Ну что, Минан, начнем?

— Сейчас, — ответил он, — мне надо сначала тут кое-что сделать.

Он стал перетаскивать в сарай хворост, потом начал возиться с бревнами, откатывал их к дому и складывал в одну кучу. Я помогал и, когда все было сделано, опять стал просить его:

— Хватит, пошли работать, время идет.

— Куда спешить? Ты все торопишься, — заворчал он, — успеем еще, — и принялся подметать двор. Поскольку второй метлы не было, я вынужден был стоять и смотреть, как он метет. А он недовольно глянул на меня и сказал:

— Чего стоишь над душой? Иди начинай, я подойду.

Поднявшись в нашу комнату, я сел за стол и написал:

«Пик Победы находится в Центральном Тянь-Шане. По нему проходит наша граница с Китаем. У этой вершины необычная история и мрачная слава. Необычная потому, что пик Победы фактически был открыт топографами только в 1943 году. До этого высшей точкой советского Тянь-Шаня считался пик Хан-Тенгри (6995 м). Альпинисты знали или, во всяком случае, подозревали о существовании более высокой вершины в этом районе. Впервые ее увидели в 1932 году участники украинской экспедиции альпинистов. Затем группа Абалакова, совершая в 1936 году первовосхождение на Хан-Тенгри, сквозь разрывы облаков заметила эту неизвестную вершину, явно превышающую по высоте все остальные. Но сплошная облачность не позволила определить ее местоположение для того, чтобы сказать, находится она на нашей территории или за границей. В следующем году вершину видели члены экспедиции академика альпиниста А. А. Летавета и альпинисты группы И. А. Черепова. Но все это было так невероятно, настолько расходилось с давно существующими представлениями и картами района, что никто не взял на себя смелость утверждать, что Хан-Тенгри не высшая точка Центрального Тянь-Шаня, к югу от нее есть вершина выше семи тысяч метров. В 1938 году А. А. Летавет снова повел экспедицию на Тянь-Шань, и его альпинисты А. И. Сидоренко, Л. А. Гутман и Е. И. Иванов даже поднялись на плечо пика Победы, приняв его за другую вершину, высотой 6930 м. Вершину эту альпинисты назвали «Пиком 20-летия комсомола». В значительной степени такой путанице способствовала тянь-шаньская погода. В этом углу Тянь-Шаня редко выдаются солнечные дни, обычно горы закрыты облаками, затянуты сплошной пеленой тумана. Киргизы говорят если пурга и снегопад начинаются здесь в августе, то кончаются только в ноябре.

В 1943 году топографическая экспедиция под руководством П. Н. Рапасова установила, что к югу от Хан-Тенгри поднимается вершина высотой 7439 метров, то есть почти на полкилометра выше Хан-Тенгри. Вторую по высоте вершину СССР после пика Коммунизма (7495 м) топографы назвали пиком Победы.

Мрачная история у пика Победы оттого, что ни одна другая вершина не унесла столько жизней альпинистов, как эта. Обычно не любят говорить и писать о спортивных неудачах, и поражениях, гораздо приятнее рассказывать о достижениях и победах в спорте. Но ведь без поражении не бывает и побед. Факт остается фактом, пик под названием «Победа» принес немало поражений и снискал себе дурную славу. Никто из нас, из альпинистов, не сможет забыть трагедий, разыгравшихся на склонах этого пика, забыть погибших тут друзей. У каждого своя боль. Для меня пик Победы — это могила товарищей, с которыми я начинал ходить в горах. Володя Шепилов, Паша Черепанов. Кузьма Александров, Иван Солодовников… Их было двенадцать человек. В живых остался один…»

Пришел хмурый Миша. Сел и, что с ним случается редко, закурил:

— Ну, что написал?

Я прочел.

— Может, не стоит об этом? — сказал он.

— Стоит. Стоит, Минан. Для чего мы все это затеяли? Чтоб люди узнали, что такое Сванетия и что такое альпинизм. А от кого они это узнают, как не от тебя?

Он долго молчал, а потом спросил:

— С чего начинать?

— Как хочешь — твой рассказ.

— Шестьдесят первый год, это было в шестьдесят первом году, — начал Миша. — Я работал в школе инструкторов альпинизма, Джумбер Кахиани и наш Миша — в альплагере «Адыл-су». Приезжают начальник грузинской экспедиции Гигинейшвили и его заместитель Калабегошвили, приглашают нас троих на «Победу». В мае это было. Ребята ждут, что я скажу. Я сначала отказался. Потом подумал и согласился. Из-за Миши, он хоть и был уже мастером, но на высотные восхождения еще не попадал. А ему очень хотелось испытать себя на высоте.

Полетели в Тбилиси, потом в Пржевальск. Как всегда в больших экспедициях, что-то не ладилось, перепутали грузы, потеряли контейнеры с молотками и штормовками. Дождались их только на леднике Диком. Но это все ничего, в порядке вещей. В состав экспедиции входили двадцать три альпиниста, все из грузинского клуба, кроме Кирилла Кузьмина, появившегося только что на базе в Чон-Таше. Его включили в состав экспедиции по просьбе Федерации альпинизма. Состав подобрался сильный, все имели право идти на любой маршрут. Но многие не хотели серьезно тренироваться, не было четкого порядка.

Принялись вырабатывать тактический план. Решили, что шесть человек под руководством Медзмариашвили, включая Кузьмина, пойдут траверсом[19] по новому пути, с запада на восток. Я предложил остальным подниматься с перевала Чонторен. Заодно мы могли подготовить им спуск. Мое предложение приняли.

Вышли на заброску продуктов, разведку, акклиматизацию. Мы подошли под Чонторен (около 6 тысяч), они вышли на гребень, на 5500 метров. Погода плохая. Пришлось отсиживаться, но, чтоб не съесть продукты из заброски, решили спускаться в пургу.

Те почему-то спускались не на Дикий, а на ледник Звездочка. Мы решили им помочь, вытоптали площадки для палаток, сварили для них обед. Но они не захотели воспользоваться нашей помощью, отказались от обеда и сказали, что идут вниз, сразу в базовый лагерь. Нам это показалось странным и обидным. А утром мы начали спускаться, смотрим: на Звездочке между трещин стоят красные палатки. Не успели они уйти, просчитались. В базовый лагерь их группа вернулась только на второй день после нас.

Тут начались разговоры, разгорелись споры, кто был прав, кто виноват. Начальник экспедиции собирает всех и говорит: «Раз сами не смогли договориться, будете выполнять мои приказы. Кто ослушается — вниз». Со мной поговорил, поддерживай, мол, иначе все развалится. Я беспрекословно подчиняюсь. Та группа просит к себе двух Михаилов Хергиани. Начальник приказывает создать штурмовую группу в составе: Джумбер Медзмариашвили (руководитель штурма), Кирилл Кузьмин, оба Хергиани, Илико Габлиани и Теймураз Кухианидзе. Остальные работают на них. Начальник вспомогательной группы — Борис Гварлиани. В случае болезни одного из членов штурма восхождение прекратить и всем спускаться.

Вышли на 5300, заночевали в снежной пещере. Следующая ночевка на 5600, потом на 6000 метров. Все в пещерах. Погода плохая, все время очень сильный ветер. На 6500 ночевали в палатках, рыть пещеру нет сил. От 6500 поднялись всего до 6700, опять ночевали в палатках. На следующий день прошли всего сто метров и поставили палатки на скалах.

Я слушаю этот лаконичный рассказ и думаю, как передать читателю ту картину, те ощущения и переживания людей, ту чрезвычайно сложную и трудную обстановку, когда альпинисты на высоте под 7000 метров могут пройти в день всего лишь сто метров?! Как это объяснить людям, никогда не бывавшим на высоте?!

Можно попытаться рассказать об этом научно, что ли. Человек на такой высоте попадает в совершенно особые условия среды, которая не может не сказаться на его самочувствии и работоспособности. Низкие температуры (30, 40 и даже 50 ниже нуля), ее резкая суточная амплитуда, необыкновенная сухость воздуха, сильная солнечная радиация, иногда почти ураганный ветер и самый страшный враг альпиниста — высота, вызывающая недостаток кислорода, вернее — уменьшение парциального давления кислорода, приводящее к горной болезни. Ведь на высоте Эльбруса атмосферное давление уже меньше половины нормального, на высоте 6000 метров оно равно 353 миллиметрам ртутного столба, на 6500 — 330 миллиметрам, а на 7000 — 307 миллиметрам. Жизненная емкость легких при этом уже начиная с высоты 4000—5000 метров наполовину сокращается за счет внутрибрюшного давлении. Происходят значительные изменения в составе крови и в работе всей сердечно-сосудистой системы. Заметно уменьшается сила мышц. Быстро наступает утомление. Учеными установлено, что уже на высоте 3400 метров сила рук уменьшается на одну треть. А на высоте 6000 метров?! Нарушается координация движений, происходят заметные сдвиги в психике. В результате всего этого — сердцебиение, одышка, головная боль, тошнота, апатия и часто совершенно необъяснимые поступки людей.

Это по-научному. А попросту, что такое семь тысяч метров? Это четыре вдоха и выдоха на каждый шаг; это огромное усилие для того, чтобы нагнуться и завязать шнурок своего ботинка; это Леша Стайков, сдирающий зубами со своих почерневших рук рукавицы оттого, что ему «жарко»; это одиннадцать ребят с сильной волей и нечеловеческой выносливостью, давших себя завалить падающим с неба снегом, ибо после нескольких дней лежания в палатке они не в силах были уже пошевелиться; это ноги без пальцев; это руки-культяпки, которые нам часто приходится пожимать; это… это не на грани человеческих сил, а за ней. Известный английский альпинист Эрик Шиптон говорил: «Альпинист на большой высоте подобен больному, бредущему во сне».

«Семь тысяч, очень сильный ветер». Как это передать? Вот как это описывает знаменитый австрийский альпинист Герберт Тихи, переживший такое на склонах Чо-Ойю:

«Небо было безоблачным, но мы его не всегда видели. Временами нас окутывали снежные вихри. Ветер огромной силы, какой мне еще не приходилось видеть, хлестал по склону… По всей вероятности, температура была 30—35° ниже нуля. Но самое удивительное, что над нами было безоблачное синее небо.

Я сидел в снегу рядом с Пазангом, мы не могли стоять, так как ветер мог сбросить нас со склона.

Палатка, где находились Анг Ньима и Аджиба, тоже была завалена. Под прижатым полотном ясно вырисовывались их скорчившиеся тела. Мы их разбудили. Фигуры ожили и выползли к нам.

— Мы все погибнем! — кричал Пазанг. — Никогда… такая пурга… умереть…

Я думал, что Пазанг прав, и мы здесь все погибнем. Аджиба и Анг Ньима ничего не говорили, они сидели передо мной измученными, немыми существами. Их серо-синие лица носили печать приближающейся смерти; это уже были лица мертвецов. Они без вопроса и упрека пристально смотрели на меня темными глазами — у меня создавалось впечатление, что они как будто смотрят в ворота другого мира, границы которого мы достигли.

Паника охватила меня.

— Жить, жить! — закричал я. — Вниз, не стойте здесь. Серые маски смерти моих товарищей все еще были неподвижны»[20].

— На следующий день, — продолжал Миша, — мы вышли на Западную вершину. Джумбер написал записку. От Западной вершины спустились по гребню, ведущему к Центральной вершине, и на 7000 все-таки вырыли пещеру. Отсюда назавтра дошли до седловины между Западной и Центральной вершиной. Ночевали в палатках, погода все время очень плохая.

Здесь наш Миша сказал, что плохо себя чувствует, идти дальше не может. Я предложил вернуться с ним через Западную вершину. Через день за нами должна была подниматься вторая группа под руководством Хазарадзе. Планировалось, что они взойдут на Западную и спустятся по пути подъема, траверсом за нами не пойдут. Вот я и хотел донести до них Мишу, сдать им, а самому с кем-нибудь из более сильных догнать траверсантов.

Но Кузьмин со мной не согласился. У Миши, говорит, не горная болезнь, это завтра пройдет, все будет в порядке. У Кузьмина большой высотный опыт, авторитет, его послушались.

Идем дальше. Мы с Мишей и Кириллом в одной связке, остальные — в другой. Остановились на 7360 метров, ночуем в палатке. Кузьмин нас поздравляет — впервые советские альпинисты ночуют на такой высоте. И Миша наш вроде ничего, не отличается от других по самочувствию. Всем было неважно, сказывалась недостаточная акклиматизация. Я же был в отличной форме, никогда так хорошо не чувствовал себя на высоте, как в тот раз.

Утром вышли пораньше. Прошли тридцать метров, вдруг Миша говорит: «Все. Больше не могу ни вверх, ни вниз. Умираю». Стали думать, что делать. Кухианидзе говорит, надо отказываться от траверса, спасать Мишу. Другие не соглашаются, говорят — осталось совсем немного, лучше пройти до Центральной вершины по гребню и вернуться. Я сказал: раз Миша не может идти, надо остановиться здесь. Если он назавтра будет живой, оставим его в палатке, закутаем во все теплые вещи и сходим на вершину. Если же он до завтра не доживет, буду во всем слушаться вас, а сейчас я его оставить не могу. Кирилл говорит: «Нельзя оставаться на такой высоте. Еще день, еще одна ночевка, и мы все погибнем». Решили идти на вершину. Я отказался: буду спускать Мишу — или спасу его, или умру вместе с ним. Кухианидзе тоже не хотел идти, хотя чувствовал себя лучше других. Но втроем идти плохо, пошли двумя связками, двумя двойками.

Я отрезал у второй двойки кусок веревки. Палатку они забрали, у нас осталась одна банка консервов и хлебцы. Погода плохая. Они ушли, а я поволок Мишу обратно вниз по гребню. Протащил сколько мог, начал копать пещеру. Час проработал — и зря. Под снегом оказался лед.

— Я все равно умру, — говорит Миша, — у меня внутри что-то оборвалось. Оставь меня, иди сам, хоть ты останешься жив.

Он уже начал хрипеть, булькает у него внутри.

— Сбрось меня со стены в нашу сторону, — говорит, — прошу тебя как брат. Потом подберешь.

На 7300 опять начал рыть пещеру. Выкопал, затащил Мишу. Он был очень плох. Хотел пить. Воды не было. Я жевал ему хлебцы и жвачку насильно запихивал в рот. Но он не мог проглотить, выплевывал. Снега я ему не давал, ты знаешь, снегом жажду не утолить, только хуже. А он говорит: «Что ты меня мучаешь? Я все равно уже умер». Жалко мне его стало, действительно, думаю, теперь все разно уже. Дал ему снега. Всю ночь он умирал. А я всю ночь массировал его, держал его ноги у себя под мышками. Как придет в себя, так ругает меня, что я не ушел с ними.

На другой день состояние его не ухудшилось, он был в сознании, разговаривал. Это сразу подняло у меня настроение, и тут я стал надеяться, что спасу его. Начал бороться за его жизнь. Видимо, еще погода сделала свое, утро было ясное, ветер кончился, стало теплее. Природа нам помогает, надо теперь хорошо работать.

Вышел из пещеры, посмотрел кругом, наверху палатка стоит. Обрадовался. Значит, наши сделали вершину и спускаются. Теперь не пропадем. Палатка недалеко. Крикнул. Высунулся Кузьмин.

— Вы живы?

— Да! Давайте сразу вниз! — кричу.

А Кирилл мне:

— Габлиани и Кухианидзе не видели?

Тут я почуял неладное.

— Ведь вы же вместе были?!

— Разошлись мы, — говорит, — потерялись.

Пока разговаривали, наверху показалась двойка. Отлегло от сердца. Кирилл и Джумбер, не дожидаясь подхода связки, начинают спускать Мишу. Я его одел, собрал необходимые вещи. Посадили мы Мишу на снег и повезли вниз. Как раз хороший склон попался на этом участке. На скалах Миша сам пошел. Где опасно, где требуется техника, он сразу лучше себя ведет. Я даже старался выбирать путь, где скалы потрудней, на них он приходил в себя.

Кирилл и Джумбер тоже плохи, еле двигаются. Спустились на 7000, до седловины — двойки нет. Стало холодно, мороз градусов сорок. Опять вырыл пещеру, посадил туда Мишу. Хотел было наверх подняться, ребят встретить. Время семь часов вечера. Смотрю: идут. У Илико все лицо черное, обмороженное. Один шакельтон[21] соскочил, он даже не почувствовал. Говорит плохо.

Сразу поставил палатку, развел примус, стало в ней теплее. Перенес туда Илико, осмотрел его. Ноги черные до колен, руки — выше кистей. И все лицо. Стал делать ему массаж, хотя всем ясно — Илико до утра не доживет. Спрашиваю его: «Как вышло, что вы разошлись?» А он языка не может повернуть, еле прохрипел: «Внизу все скажу». Я его растираю, а он еще шепчет, рот пересох, еле слышно: «Мне тебя, Чхумлиан, жалко. Мне тебя очень жалко: не дошел ты до Центральной вершины». Шоколад выплюнул, а напиться никак не мог, все воды просил. (Организм на высоте так обезвоживается, что жажда становится неутолимой. Был случай, когда альпинист выпил сразу семнадцать кружек чая и отметил при этом, что почки его выделили совсем немного жидкости и всего один раз. — А. К.)

У Теймураза почернели пальцы на ногах и на руках, но он был лучше. Хоть и понимал, что остался без пальцев, но верил, что выживет, Разговаривал хорошо. Я обрабатываю его и заодно расспрашиваю. Оказывается, рюкзаки они оставили все четверо, не доходя до вершины. Вышли, нашли записку Абалакова. Кирилл и Джумбер пошли искать записку Ерохина, а Илико и Теймураз стали потихоньку спускаться. Погода плохая, видимости никакой. Кирилл и Джумбер падали, но веревка врезалась на гребне в снег, и они задержались. Кирилл повредил плечо. На спуске Кузьмин и Медзмариашвили нашли свои рюкзаки, а Габлиани и Кухианидзе прошли мимо, заблудились в пурге и тумане. Первые ночевали в палатке с продуктами, с примусом, а вторая связка осталась без всего.

Накормил я всех, напоил, взял примус и пошел к Мише в пещеру. Сделал кисель. Две ложки насильно влил ему в рот, а остальное идет обратно. Тут я думаю, плохо дело, один я целый остался, нужно свои силы поддержать, иначе всем конец. Поджарил ломоть сала, поел хорошо. Слышу, Илико стонет: «Воды! Воды!» Топлю снег, опять его пою. Стало светать, никто не хочет шевелиться. Тут я их силой поднимаю и гоню вниз. Одел Мишу, вынес из пещеры. Наступило самое трудное: предстоял подъем на Западную вершину. Миша и Илико на ногах стоять не могут. Нести их на себе невозможно, все-таки 7000. Все должны идти сами. С большим трудом поднял Мишу на десять метров очень крутого склона. Стоим, задыхаемся. Подходит Джумбер. Полные глаза слез. Тихо, чтоб Миша не слышал, говорит: «Илико умер». Одели его, он высунулся из палатки, посмотрел на солнце и упал. Все.

— Что делать будем? — спрашивает Джумбер. — Мы сами не в состоянии двигаться.

— Надо спасать живых, — отвечаю. — Ясно, Илико нам не дотащить. Заложите его камнями на скальной полке. — И все тихо так говорим, не дай бог услышит Миша.

Они так и сделали. Лежит Илико Габлиани на высоте 7000 метров на маленькой скальной площадке под тяжелыми камнями. А на моем сердце лежит такой же тяжелый камень и будет лежать до тех пор, пока не принесу его сюда и не похороню в родной земле.

Догоняют нас теперь уже трое. Миша лежит, встать не может. «Не мучай меня, — говорит, — дай спокойно умереть». Поднять я его не могу, и никто не может. Трое ушли вперед. Тогда я ему: «Если сейчас не встанешь, я отвязываюсь и прыгаю в пропасть». Поверил, встал. Но шага два-три сделает и падает. Я тащу его за веревку, помогаю. Сколько мы поднимались на Западную вершину, я не знаю. Мне тогда казалось — много лет. Но вышли. Вниз пошло легче. Оставили ребятам веревку, сами спускаемся так. Миша, я уже говорил, на скалах лучшие идет. Они нас пропустили вперед.

Внизу уже видна палатка. Нас заметили. Увидели пятерых, все поняли. На ночь мы собрались все вместе. Дали красную ракету. Ночь прошла в кошмарах. Все стонали, бредили. Лучше всех держался Кухианидзе, подбадривал других, говорил о тбилисской воде, о лимонаде, о нарзане. А дела у него были хуже других, пожалуй, хуже всех.

Утром я предложил взять Теймураза в свою связку, спускать его вместе с Мишей, но Джумбер сказал: спускай брата, с тебя хватит, мы Теймураза доведем. Мы с Мишей пошли раньше. На трудных местах он менялся, даже пытался меня страховать. Вторая связка прошла от нас правее, им там показалось легче.

Спустил я Мишу до 6000, оглядываюсь, их нет. На 5300 вижу поднимающихся спасателей. Привязал я Мишу, за ноги привязал, через плечо перебросил веревку к волоку вниз. Склон уже хороший, почти бегом тащу. Навстречу спасатели. Плачут. Я отдал Мишу врачу и говорю ребятам: «Дела плохие. Покормите меня, и пойдем навстречу». Только сели есть, показался один человек. За помощью, думаю, Кирилл идет или Джумбер. Пока ели, подходит Кузьмин. Отзывает меня в сторону и говорит: «Ребята погибли».

На скалах они навесили веревку. Первым спустился Джумбер, потом Кирилл, а когда пошел Теймураз, камень, за который была привязана веревка, вылетел. Теймураз ушел в пропасть на ледник Звездочка, Кирилл и Джумбер решили посмотреть, может, где веревкой за скалы зацепился. Стали пересекать склон. Джумбер шел впереди. Встал на лед, поскользнулся, пытался задержаться, но не смог. Тоже улетел на Звездочку.

Миша долго молчит. Молчу и я.

— Принесу Илико, брошу альпинизм, — говорит он. Я знаю, этого никогда не будет, не бросит он альпинизма. Такого не бывает. Подобных людей горы могут лишиться только в двух случаях: травма с тяжелыми увечьями или смерть. Но я молчу. Жду.

— На следующее утро, — продолжает он, — я решил искать их. А там нехорошо, в то место, куда они упали, все время скатываются лавины. Никто не осмелился меня остановить, но никто также и не выразил желания пойти со мной. Один только Гугава Джокия, что был со мной на Ушбе, подошел: «Чхумлиан, я с тобой». Спустились мы с ним на ледник Звездочка. Стало опасно. Но Гугава и здесь не захотел остаться. Поднялись по склону, прямо под кулуар, прямо под лавину. Но природа на этот раз нас помиловала. Нашли рюкзак, одного нашли, потом другого. Их, конечно, не различить. Быстро, пока не пошло сверху, вытащили их на плато, закопали в снег. В это время подошел Отар Хозарадзе, не смог остаться на биваке.

В базовом лагере я собрал всех сванов. Говорю: «Пройдут у меня глаза (обжег я глаза, почти ослеп), пойдем за трупами». Никто не отказался, даже трое еще к нам присоединились, два тбилисца и один из Кутаиси. И сделали мы это не за пять дней, как планировали, а всего за один день. Транспортировка шла через ледопад, гребень с большим подъемом вверх. Вот и все. Что тебе еще?

— Больше ничего. Хватит.

— Неужели будешь писать об этом? — взглянул он на меня большими влажными глазами.

— Буду.

— Прямо вот как было?

— Иначе и не стоит.

— Ну, смотри…

Рассказ его я воспроизвел здесь в точности, почти дословно. Записывал я его в своем блокноте-календаре, и занял он у меня там 30 страничек. Очень короткий рассказ. Экспедиция длилась около трех месяцев. Событии ее хватило бы иному человеку на две жизни.

Остается добавить, что в 1966 году Михаил Хергиани снова поднимался на пик Победы, теперь уже через Восточную вершину. Он хотел пройти пик Победы траверсом, найти на спуске и привезти в Сванетию тело Илико Габлиани. Судьба распорядилась иначе. Авария в другой группе потребовала его помощи. Спасательные работа заняли много времени, момент был упущен. Потом выпал большой снег, и подъем на Западную вершину стал невозможен.

«РУССКИЙ ВАРИАНТ»

Во французском городке Шамони под Монбланом собирались летом 1967 года лучшие альпинисты мира. От нас решено было послать «двойку» Хергиани — Онищенко[22].

— Слава Онищенко, — рассказывает Миша, — написал мне, что будем делать северную стену Гран Жераса. Если сумеем за двадцать дней пребывания во Франции пройти этот маршрут, то обеспечим успех советскому альпинизму. Слава получил отпуск и уехал готовиться к этому восхождению в альплагерь Уллу-тау, а я тренировался по своей системе. Мы с отцом задумали построить новый дом. Составили план, все рассчитали, прикинули, я начал тренировку: утром рано копал котлованы под фундамент, после завтрака возил с реки камень. После обеда и небольшого отдыха бегал каждый день для тренировки дыхания под Ушбу.

Однажды копаю я котлован. Ушел в яму по самую грудь. Подходит отец.

— Дай-ка лопату.

Думаю, зачем она ему нужна?

— Вылезай, — говорит, — вымойся, поешь и ложись спать.

— Ты что, отец? Что с тобой?!

— Мне надоело объяснять народу твой метод тренировки. Шагу не дают ступить, все в один голос: «Ему надо отдыхать перед Францией, а ты заставляешь его работать!»

Еле доказал отцу. Вздохнул он, махнул рукой на меня и ушел.

Сели в самолет, облетели вокруг Ушбы на прощанье, полетели. Два самолета нас сопровождают до Кутаиси. В них родственники, друзья. В Москве у Жени Гиппенрейтера прочел описание северной стены Гран Жераса. Жутко читать, все отвесно, гладко и без зацепов.

Париж, Сена, Лувр… Но мы спешили в горы.

— А все-таки, — перебил я его, — что запомнилось больше всего? Вот в Лувре?

— Картина одна, — подумав, ответил Миша, — турецкий султан умирает, а слуги его режут всех жен и коней, чтоб в могилу ему положить. Страшное дело…

В Париже нас встретил сам секретарь альпийского клуба Франции, возил, все показывал, да мы стремились скорее в горы попасть, осмотреться ведь надо. Вот и приехали в Шамони первыми. Шеф национальной школы альпинизма и горных лыж Жан Франко приехал нас встречать на вокзал. Встретил, отвез в гостиницу, устроил. Все тренеры у них профессора, не то что у нас. Так и называют — «мосье профессор».

Собрались сильнейшие альпинисты из 26 стран. Самый большой почет шерпу Гомбу из Непала — все-таки человек два раза побывал на вершине Эвереста. Один такой на весь мир. Стенолазы первейшие приехали, киты. Собрали совещание, толкуют, а мы ничего не понимаем. Потом поляк один по просьбе Франко перевел: каждый сам выбирает себе маршрут и делает, что хочет.

Все на канатную дорогу — поглядеть маршруты и на солнышке погреться, а мы со Славой сразу на Гран Капуцин. В девять подошли, в десять начали подъем, к вечеру были на вершине.

— Как Гран Капуцин? — я хорошо знал этот маршрут: шестьсот метров местами отвесной, а местами нависающей стены. Уронишь крюк или молоток, они летят прямо на ледник, не касаясь скал.

— Не понравился. Лезть можно только в двух местах, все остальное — работа на искусственных опорах, висишь на лесенке, перестегиваешься на крючьях. Профессора дали нам подробную консультацию, но не понадобилась она, все и так ясно. Сильная нагрузка физическая. Для рук хорошо. Один ваш крюк видели. Титановый с двумя ушками. Очень было приятно.

— Это Володя Кавуненко забил, когда мы были здесь в 1964 году.

— Слава так и сказал: это Володькин.

По словам Миши, все было просто и легко. Сложнейшая, известная на весь мир стена пройдена за один день. «Для рук хорошо». Для нас это было куда труднее. Может быть, потому, что ребята были тогда первыми советскими альпинистами, проходившими стену Гран Капуцина. Тогда все было впервые, никто из наших спортсменов не поднимался еще на Гран Капуцин, Дента дель Жиганте, Маттерхорн. Вышли на обзорную площадку французы, итальянцы, немцы, японцы, англичане… Установили трубы, смотрели не отрываясь, как работают «совьетик».

— Пришли мы в школу, все удивились, что так быстро. Профессора спрашивают: «Крючья забивали?» — «Нет, их там хватает». — «Ну, тогда это возможно. Молодцы!» — Тут все загорелись, стали готовиться на этот маршрут, сразу очередь образовалась. А мы отдыхаем два дня. Слава говорит: «Пойдем, я тебе кое-что покажу». Выводит меня наверх: «Гляди». Я посмотрел, Пти-Дрю стоит. Такая стена, не оторвешься! «Никаких Гран Жерасов, — говорю, — давай эту стену!» А Слава с Толей Овчинниковым проходил уже ее по пути Бонатти. «Давай, — прошу, — по другому пути, очень хочу!» Уговорил. Есть там маршрут Маньон. Он посложней, искусственных опор больше, меньше лазания.

Вышли. Красный трамвайчик подвозит к леднику, по которому приходится еще спускаться. На тропе туристов столько, что не пройдешь. Кое-как пробрались между обнаженными женщинами, вышли под стену. А там уже есть связка, говорят: «Маньон». Ну, думаю, — вы тут живете, а у нас всего двадцать дней. Решили встать и начать подъем по стене раньше их. И так уйти, чтоб не мешать им.

Вышли в два часа ночи. Французы нас увидели и ушли на маршрут Бонатти. По Маньону хорошее лазание, понравилось. Пришлось, конечно, и на лесенках кое-где, но мы старались идти лазанием. Не умею я описывать маршруты, оттого и страдаю. Сделаешь восхождение, а описание не можешь составить. Сваны все так. Много мы от этого проигрываем.

Маршрут этот неоднократно описывался западными альпинистами. Восхождение по западной стене Пти-Дрю много лет считалось самым сложным в Альпах. Протяженность этой стены достигает 1100 метров, а средняя крутизна — 82°. Стена практически отвесная имеет много нависающих участков. Мест, пригодных для ночевок, на стене практически нет.

Первая неудавшаяся попытка восхождения по этой стене была предпринята в 1939 году французскими альпинистами Майком и Казелеем. После них западную стену Пти-Дрю неоднократно штурмовали сильнейшие альпинисты Европы. Но даже таким знаменитостям, как Борекёй и Ребюфа, Шац и Кузи, покорить ее не удалось. Шац и Кузи высказали мнение, что подъем по западной стене Пти-Дрю невозможен. И только в 1952 году, спустя тринадцать лет после начала штурма, этот маршрут прошла группа Маньона. И то она прошла его в два приема: первый этап восхождения длился пять дней, потом альпинисты спустились, отдохнули и вторым заходом, используя навешенные в нижней части стены веревки, добрались до вершины.

— За один день не успели дойти, — продолжал Миша, — стемнело. Но осталось всего сорок метров, рано утром были там. После Пти-Дрю решили отдыхать: план перевыполнен, сделали вместо одной «стены» две. Но не вытерпели. Погода стоит, настроение хорошее, во всем теле легкость такая, прямо хоть землю рой. Ходили, ходили: «Давай сделаем Гран Жерас». — «Давай». Последние три года северную стену Гран Жераса никто не проходил из-за сложных снежно-ледовых условий, а сейчас очередь. Записались на всякий случай, сели на трамвай и поехали в хижину под стену.

В хижине картина такая: немцы и испанцы вышли. Поляки, чехи и японцы сидят. У японцев один сорвался, они вернулись. Благополучно летел, помялся, побился, но переломов нет. Народ это упорный, сидят, не уходят. Поляки тоже выходили, но вернулись. Чехи выжидают, что будет с испанцами. О немцах ничего не слышно. У нас спрашивают: «Что думаете делать?» Мы пожимаем плечами, очередь, мол, не дошла. Тогда чехи говорят, сейчас наша очередь, пошли вместе. Вместе так вместе, не ждать к тому же.

Вышли в темноте, четверо чехов и мы. Рыщем ночью по леднику, ищем подножье вершины. Чехи в одну сторону указывают, мы в другую. Ошиблись они. Мы их под стеной ждали. Крутой лед быстро проскочили на передних зубьях кошек. Те отстают. Опять ждем. Перевязались, пошли в смешанных связках. Стоим вчетвером на льду, а первая связка «спускает» на нас камень. Здоровенный каменюга идет, на крутом льду не очень-то и увернешься. Прямо между нами прошел. Смотрю, веревка у меня пошла — это один из их ребят сорвался, от испуга, наверное. Задержал я его. Ничего, по льду летел, только поцарапался.

Прошли лед, выходим на скалы. Их очередь первыми идти, договорились меняться. Лезут ребята хорошо, но медленно. Предложил я тогда все время идти первым и протягивать для быстроты их веревки. Согласились. Прошел я две веревки, тут чех Юра, приятный такой малый, говорит: «Ребята, мы видим, вы сильнее нас. Это здорово. Тут думали о русских, что они не имеют достаточного опыта стенных восхождений. Мы видим, вы можете доказать, что советская связка тут лучшая. Идите вперед сами, мы вас пропускаем. Это нужно для дела».

Ну, мы со Славой и поднажали. Скоро голоса слышим сверху. Догоняем испанцев. Те стоят и решают, вверх им или вниз идти.

— Вы кто? — спрашивают.

— Русские.

Они сразу решили идти вверх. Целый час проходили участок. Мы стоим, ждем. Не выдержали, дали им понять. Или давайте мы вам поможем, или пропустите нас. Нет, не соглашаются. А место такое: прямо вверху непроходимая стена. С этого места надо траверсировать метров сорок вправо, спускаться еще немножко вниз и тогда уже можно продолжать подъем. Смотрел я, смотрел, обозлился, да как рубану прямо «в лоб» по «непроходимой» стене. Пятнадцать метров прошел, вижу веревки, кольца старые, много крючьев. Оказывается, многие поднимались до сих пор и возвращались. Дальше идет гладкая, отвесная стена. Ни зацепов нет, ни крюка некуда забить. Только со шлямбурами можно, а их у нас нет.

Испанцы как увидели, что я «в лоб» полез, за голова схватились, загалдели. Чехи кричат снизу: «Куда?! Там нельзя пройти!» Я уже на стене. Очень трудное лазание и рискованное. Пятьдесят метров зацепки для одного пальца, пологие такие, заглаженные бугорки. И то не сразу найдешь. Круто. Крюка не забить — некуда. Как вылез, не знаю, только пошел-пошел и с ходу проскочил эти полсотни метров. Вбил крюк. Поднимается по веревке Слава. Отдышался: «Как ты здесь прошел?!» — «Не знаю, пролез как-то». Он только головой качает.

Очень понравилась мне эта стена. Можешь лазить — пройдешь, не можешь — болтайся на лесенках. Это в десять раз дольше. И потом, какой же это альпинизм? Красивая стена, разнообразная — и лед, и скалы, и разная трудность, хотя легких участков нет. Все 1200 метров пришли лазанием. Я согласен с французами, что Гран Жерас самая интересная их стена.

Да, недаром она и теперь самая популярная среди альпинистов мира. Монолитные, без трещин скалы почти повсюду покрыты тут натечным льдом. Сильно усложняют восхождение гигантские отвесные сбросы высотой до 150 метров. На километровом отвесе стены всего две-три крохотные площадки, где могут разместиться сидя только два человека. И эти-то полочки надо поискать.

С 1927 по 1935 год девятнадцать групп безуспешно штурмовали эту стену. В 1935 году немцы прошли по самому легкому пути, а эту северную стену удалось пройти итальянцам только в 1938 году. Однако в таком варианте маршрут был осуществлен впервые Хергиани и Онищенко.

— В тот же день к пяти вечера были на вершине, — рассказывает Миша. — Все восхождение заняло у нас со Славой тринадцать часов. Спускаемся в Италию. Хозяин итальянской хижины приглашает зайти, а у нас денег нет, ни итальянских, ни французских. Здорово устали. Спустились до леса возле Курмаёора[23], поставили в лесу палатку, заночевали. Кое-что из продуктов оставалось, все съели. Наутро как поглядели вверх на подъем до приюта «Торино», так сразу настроение испортилось. Люди едут наверх по канатке, а мы тащимся пешком: денег-то нет.

Курмаёор в Италии и Шамони во Франции соединены подвесной канатной дорогой. На горном гребне, на границе двух стран стоит высокогорная гостиница «Торино» (3370 метров). Тут пересадка на спуск в другую сторону. Подъем с итальянской стороны от Курмаёора до «Торино» также происходит в два приема: посередине пути есть промежуточная станция. Второй путь сообщения Шамони с Курмаёором пролегает по 11-километровому тоннелю, проложенному прямо под Монбланом.

— Так и идем пешком вдоль столбов канатки. Все едут а мы идем. На пересадочной станции я говорю Славе: «Давай попросимся без денег. Неужели бы ты не посадил людей, если бы работал на канатке?!» — «Ни в коем случае! Вдруг откажут. Нельзя нам унижаться». До «Торино» поднимались шесть часов, а там езды с пересадкой от силы пятнадцать минут. Приходим, узнаем: в Шамони канатка не идет — сильный ветер. Сидим в коридоре «Торино» грустные, усталые. В грязи по уши, голодные. Сидим и думаем о том, как ночью пойдем через перевал во Францию.

А это коридор не коридор, что-то вроде подсобного помещения. На стене висит общипанная курица. Смотреть на нее невозможно, так бы и сунул в рюкзак. У нас примус, можно сварить.

Заходят двое — мужчина и женщина. В спортивных костюмах. Молодые, красивые, чистые. Останавливается женщина около курицы и на чистейшем русском языке говорит:

— Посмотри, какой жалкий вид у общипанной курицы.

— А почему ты думаешь, что это курица, — отвечает мужчина, — может быть, это петух? Женщина покраснела и говорит:

— Не задавай мне, пожалуйста, таких вопросов! Хорошо еще, нас никто не понимает, а то с тобой со стыда сгоришь.

Мы слушаем, улыбаемся. Потом Слава громко так и спокойно говорит: «Это не петух и не курица, это — соловей». Они аж подскочили от неожиданности.

— Вы русские?!

— Русские.

— Откуда?!

— Из Союза. Альпинисты.

— Где были и куда идете?!

— Спустились с Гран Жераса, идем в Шамони.

Тут они бросились к нам и засыпали вопросами: «Из какого города? Как ваши фамилии? Когда приехали? Что думаете делать? По какому пути прошли стену? Сколько часов?» Мы отвечаем. Женщина знает мою фамилию, называет общих знакомых из Союза.

— Прошли за один день, — отвечает Слава, — сидим думаем, как добраться до Шамони.

Засуетились они, мужчина убежал на минутку, возвращается, приглашает обедать. «Что будете есть?» — «Что-нибудь итальянское». — «Вино?» — «Немного». Теперь уже можно было себе позволить, все позади. Заказали нам кучу всего. Познакомились. Оказывается, он генеральный секретарь Итало-Советской торговой палаты. Сам из Милана. Девушка русская, его жена. Только поженились, совершают свадебное путешествие.

Тут уж и я удивленно посмотрел на Мишу:

— Марино его зовут?

— Марино. Ты его знаешь? — удивился Миша.

— Да кто его не знает, он все воскресенья проводит в Крылатском или в «Туристе». Так он женился на русской?

— Женился.

— Ничего девушка?

Миша поднял кверху большой палец:

— Во!

— Ну ладно, давай не отвлекаться, — спохватился я.

— Так вот, — продолжает Чхумлиан, — тут все узнали, что мы прошли Гран Жерас. Полный ресторан народу. Девушка, хорошенькая такая, подбегает, обняла меня, поцеловала и убежала. Я не знаю, что делать. Все смеются. Хозяин гостиницы подошел, сел с нами за стол, приказал принести много хорошего вина.

— Такой с редкими волосами, лет пятидесяти? — не утерпел я.

— Точно! Ты его знаешь?

— Мы жили у него в «Торино» больше недели.

Этот человек хорошо мне запомнился. Он был тогда внимателен к нам, внимателен настолько, что удивлял нас. Нет-нет да и пошлет на наш стол две-три бутылки вина. Мы обернемся, чтоб его поблагодарить, а он смеется и кричит из-за своей стойки: «Молоко! Картошка! Кушать! Корошо!» Когда мы уезжали, он пошел нас проводить до подъемника. Долго жал всем руки. Глаза его наполнились слезами. Он что-то сказал по-итальянски и поспешно ушел. Нам перевели: «Я был в плену в России. Голодные и оборванные русские женщины кормили нас. У них тогда у самих ничего не было. Может быть, это ваши матери».

— Марино нам говорит, — слышу я голос Миши сквозь нахлынувшие воспоминания, — давайте спустимся вниз по канатке в Курмаёор, и потом мы вас отвезем на своей машине в Шамони через тоннель.

Нам со Славой не по себе стало от таких слов, вспомнили наш путь пешком из Курмаёора, не захотелось спускаться. Я тогда прямо говорю: «У нас нет с собой денег, не ожидали мы, что так получится. Из Курмаёора мы пешком сюда пришли». Тут они давай охать-ахать: «После Гран Жераса пешком?! Какой ужас! Да что вы, ребята, как можно?! Да вы только сказали бы, вас любой на канатке посадил бы и отвез! Ах какие чудаки! Да как же так?!»

Спустились мы по канатке в Курмаёор. Марино подошел к служащим, спортивного вида ребятам, сказал про нас. Те давай кричать: «Мадонна, мадонна!» «Убиваются, — говорит он, — что не заметили вас». А те то руки к сердцу прижимают, то к небу вскидывают — извиняются.

Сели в машину, подъезжаем к тоннелю — граница. А у нас никаких документов с собой, все в Шамони. Марино показал свой паспорт, а про нас спрашивают: «Синьоры?» Марино им объяснил, что мы советские, спустились с Гран Жераса. Пограничники смеются с ним, мы ничего не понимаем. Потом он говорит: «Не хотят вас пускать во Францию. Говорят, несправедливо: нельзя сразу вас увозить, надо сначала вам Италию показать, свозить в Милан, в Рим, а тогда уж отпускать во Францию». Посмеялись, поехали.

В Шамони переполох. Чехи сообщили, что мы прошли Гран Жерас за 13 часов, рассказали и насчет «непроходимой» стенки. Все на нас смотрят, показывают нас друг другу. Ну, думаю, плохо дело, ведь по нашим правилам отклонение от маршрута считается преступлением. За это восхождение не засчитывают, могут даже дисквалифицировать.

Только вошли в свою комнату, появляется Жан Франко с переводчиком-поляком: «Извините, можно выяснить одно обстоятельство?» — «Пожалуйста». — «Скажите, где вы прошли стену Гран Жераса у обхода? Как шли от того места, где догнали испанцев?» Что делать. Врать не будешь, да и видели люди. Пропал, думаю, наш Гран Жерас. Пришлось сказать: «Прямо вверх, «в лоб». — «Молодцы!» — бросился он нам руки пожимать. Переводчик говорит: «Сколько стои́т эта вершина, никому еще не удавалось там пройти. Никто также раньше не проходил маршрута за тринадцать часов. Вы первые».

Отдыхаем. Все нас встречают с радостью, поздравляют. Приехали снимать нас для телевидения. На машине возят туда-сюда и везут с такой дикой скоростью, что я Славе говорю: «Кажется, мы зря с тобой делали это восхождение, угробят они нас». А он: «Давай еще куда-нибудь сходим и останемся живы». Нам после Франции надо было идти на пик Ленина, и решили мы для лучшей акклиматизации сходить на высшую точку Альп — на Монблан (4810 м).

Народу туда идет! Никогда столько не видел. Мы руки в карманы, ледорубы под мышки и бегом. Сбегали за пять часов на вершину, возвращаемся. Жан Франко говорит:

«Ничего, не всегда везет людям, что делать, раз погода плохая». — «Да все уже готово, — говорим, — сделали, уже вернулись». Он даже ахнул: «Вы как Туполевы летаете по вершинам!»

Тут начались банкеты, встречи, обеды. Уже домой хочется, к своим. В Париж прилетели, просим наших друзей отвести нас в посольство. Попрощались с ними, поблагодарили.

Новый маршрут на стене Гран Жераса получил название — «Русский вариант». Пока его еще никто не прошел.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ ТОСТ

Провожали нас торжественно. Я встал и сказал:

— Предлагаю тост за будущее Верхней Сванетии!

Десять веков Верхняя Сванетия жила своей обособленной жизнью, на целое тысячелетие замкнулась она в непроходимых горах от всего света. По миру прокатывались войны, менялись общественные формации, перемещались целые народы, исчезали одни государства и возникали другие, а Верхняя Сванетия жила своей жизнью, тут ничего не менялось. Как стояли башни, так и стоят, как была страна свободной от власти и гнета князей и царей, так и осталась свободной, управляемой самим народом. Долго все оставалось по-старому, очень долго. Тем заметнее, разительнее перемены, происшедшие здесь в последние десятилетия, за годы Советской власти.

Старики согласятся со мной, если я скажу, что за последние 30—40 лет в Сванетии произошли гораздо большие перемены, чем за прошедшие 300—400 лет Особенно они стали заметны после проведения автомобильной дороги. Всеобщее образование, поликлиники и больницы, радио, автомобили, кино, телефон, магазины, самолеты, которые водят сами сваны, — кто из стариков знал или хотя бы слышал обо всем этом сорок лет назад? Жизнь меняется очень быстро, и чем дальше, тем быстрее. Надо не только поспевать за ней, но и уметь смотреть вперед.

В чем будущее Верхней Сванетии? Разные могут быть взгляды и суждения по этому поводу. Разрешите мне высказать свое мнение. Может быть, мысли эти не очень-то и глубоки и я недостаточно знаю Сванетию, ибо, хоть я и объехал и обошел всю страну, побывал в каждом обществе и в каждом ущелье, все-таки я не родился и не прожил здесь всю жизнь. Мне представляется ее будущее в развитии туризма и горного спорта.

Здесь не станут строить заводов и фабрик: нет для этого ни достаточного количества сырья, ни железной дороги или других дешевых путей сообщения для завоза сырья и вывоза готовой продукции. Трудно наладить в маленькой горной стране и интенсивное сельское хозяйство. Зато мы обладаем другими ценностями, уникальными ценностями, настоящим кладом, который пока зарыт в наших горах, мы его почти не используем. Я говорю о красоте природы Верхней Сванетии, ее горах, солнце и снегах, о замечательных памятниках истории и культуры Грузии.

Давайте вспомним, что говорил по этому поводу первый председатель исполкома Сванетии Сильвестр Навериани. Он говорил так: «Запомните: будущее Сванетии в переходе на скотоводство, в молочном хозяйстве, и развитии туризма, в устройстве курортов, бальнеологических станций». Тогда не было еще альпинизма и горных лыж, как спорта. Навериани говорил «туризм» и «курорт». Мудрый был человек, умел смотреть вперед.

Давайте немного пофантазируем, перенесемся еще на 30—40 лет вперед. Представьте себе Местию или Ушгули в том виде, в каком они стоят сейчас. Только древние башни и старинные дома отремонтированы, реставрированы умелыми мастерами под руководством ученых. Селения выглядят так, как они выглядели тысячу лет назад, в X веке. Это музей древней сванской культуры, историко-этнографический заповедник. По нему ходят люди, говорящие на самых разных языках — на русском, английском, грузинском, французском, узбекском, итальянском, японском… Их водят экскурсоводы, одетые в национальные сванские костюмы, — ваши дети, получившие образование в университетах и ставшие знатоками истории и культуры своей страны.

Неподалеку от селений-музеев стоят современные, благоустроенные дома — новые Местии и Ушгули. Они построены и оборудованы так, как хотелось бы самим сванам, жителям этих селений. Отопление в них и кухни электрические.

На склонах гор разместились большие и красивые отели для туристов, гостиницы для спортсменов — альпинистов и горнолыжников. Вечерами они, так же как и новые сванские селения, светятся тысячами огней, ведь гидроэнергоресурсы наши неисчерпаемы.

Снизу вверх повсюду тянутся нити подъемников с нанизанными на них разноцветными бусинками лыжников. Их приезжает сюда тысячи, тут можно увидеть и знаменитых на весь мир мастеров, и новичков, впервые вставших на лыжи. Ибо здесь проводятся и крупные соревнования, и работает школа по начальному обучению горнолыжной техники. А к вершинам Ушбы, Чатына, Тетнульда, Мазери идут приехавшие со всех концов света альпинисты. Тоже мастера и новички, первый раз попавшие в горы.

Начинающие лыжники и альпинисты обучаются на спортивных базах инструкторами-сванами искусству передвижения в горах. Инструкторов нужно много, и они должны быть не только настоящими мастерами своего дела, но и людьми высокой культуры. Поэтому они учатся в институтах и проходят обучение в специальной школе по подготовке инструкторов горного спорта. Школа эта находится здесь же, в Местии.

Вы скажете, это сказка. Просто красивая сказка. Может быть я и нафантазировал немного, не без того, но я глубоко уверен, что так должно быть и когда-нибудь так будет.

Развитие в Верхней Сванетии туризма и горного спорта послужит рычагом для стремительного повышения культуры нашего народа, даст занятость населению страны, прославит еще больше сванов как спортсменов. Наступит возрождение былой славы этого замечательного уголка Грузии. Пустые и запущенные башни и замки, старинные фрески на стенах наших церквей и созданные много столетий назад руками предков чеканные иконы, оружие, предметы быта получат вторую жизнь, как бы проснутся от тысячелетней спячки. Они станут гордостью не только сванов, но и всех людей нашей большой многонациональной страны. Так же, как в Самарканд и Бухару, в Кижи и Суздаль, в Таллин и Вильнюс, сюда потянутся люди, чтобы поклониться древней культуре маленького народа.

Вот послушайте, что пишет в сегодняшней газете журналист Песков. Я взял в руки «Комсомольскую правду» от 24 июля 1968 года и прочел: «Ощущение прошлого в прямой связи с тем, что тебя окружает, с тем, что тебя касается в жизни, всегда давало людям уверенность в будущем, давало человеку необходимое равновесие в размышлениях о смысле жизни и своем месте в ней.

…Узнавание всего прекрасного, что оставили жившие до тебя, оставляет у любого человека ощущение и твоей нужности на земле. Это великое, необходимое людям чувство». Эти слова сказаны о старинном русском городе Ростове Великом, но они в такой же степени применимы к сванским башням — ровесницам самых древних ростовских церквей.

Допустим на минутку, что всего этого не будет или случится очень не скоро. Все равно мы должны ценить и охранять памятники нашего славного прошлого. Много ли я прожил в этот раз вместе с вами? Пустяк. А при мне на днях рухнула башня в центре Местии. Фрешфельд сто лет назад насчитал в Местии 70 башен, а в Ушгуле — до 50. В 1938 году в Местии их было около 50, а в Ушгуле 35. Посчитайте, сколько башен осталось теперь! С тех пор как я стал здесь бывать, выросло много новых домов и разрушено немало старых. Правильно, новые дома надо строить. Но не следует ли при этом архитекторам и властям заботиться и о том, чтобы старинные сванские архитектурные ансамбли сохранялись в своем первозданном виде? Стоит ли загромождать их новыми застройками или разбирать на камни для строительства? Разве места мало или не хватает камней в горах? Будет очень печально, например, если опустеет старинный сванский дом Никалоза и Сары Хергиани, но если при этом его развалят на камни, то это уже будет преступлением. Преступлением перед народом, перед его историей. В этом доме должен быть организован музей старинного сванского быта. И немедленно, сейчас же! Он уже фактически является музеем. Спросите у Никалоза и Сары, сколько туристов побывают у них за одно лето? И экскурсоводы здесь есть, хозяева дома много знают и умеют.

Стоит вопрос об изготовлении сванских сувениров. Но они нужны уже сегодня. Надо создавать артель, предприятия, мастерские по изготовлению предметов сванской национальной одежды, искусства и старинного быта. Одними шапочками-сванками здесь не обойдешься. Нужны настоящие сванские пояса, кинжалы, газыри, осары, капы, чафлары, заткаралы и ремешки к ним; нужны предметы сванского искусства: чеканка, резное дерево; нужна сванская посуда. Не набившие оскомину рога для вина с цепочками, а настоящие местные, сванские изделия. Вы лучше меня знаете, что именно изготовлять в такой мастерской. У нас есть талантливый, замечательный художник Леван Хаджилани. Уж он-то сумеет разобраться в этом деле. Я говорю о будущем, а изготовление сванских сувениров и национальных вещей давно уже стало потребностью сегодняшнего дня.

Заботясь о наших детях, нам следует приложить усилия для сохранения народного фольклора — сванских песен, плясок, хороводов, игр и праздников. Я испытываю глубокую признательность к учительнице из Кали Екатерине Хардзиани, собравшей часть старинных сванских песен. Не зная сванского языка, трудно собрать произведения устного народного творчества Верхней Сванетии. Почему бы кому-то из молодых, энергичных и образованных людей Сванетии не составить как можно более подробного сборника песен, легенд и обрядов? С записью музыки в нотах и с описанием игр и хороводов? Как это было бы интересно! И важно. Ведь если мы не сделаем этого сегодня, через десять — двадцать лет такое станет невозможным, многое старики навсегда унесут с собой.

Любят говорить, что у сванов живы еще некоторые родовые пережитки. А что такое род? Это совокупность семей, коллективные обычаи и традиции, коллективная ответственность.

Некоторые черты родовых отношений в наше время, оказывается, прекрасно уживаются с советской моралью. Когда у нас говорят: «Человек без роду и племени», — это значит, человек без дела, без определенных принципов, никчемный человек. Справедливая пословица, вот только когда начинаешь ее понимать.

Природа создала Верхнюю Сванетию для горного спорта. Альпинизм и особенно горные лыжи в последние годы стремительно завоевывают весь мир. Знаменитый пляж Лазурного берега во Франции оскудел, люди едут отдыхать в горы, к солнцу, снегу. В Японии, например, увлечение горными лыжами называют национальным бедствием, там теперь чуть ли не каждый четвертый — горнолыжник. А посмотрите, что делается в Москве. Всего несколько лет назад в метро и на вокзалах редко можно было заметить горные лыжи. Теперь же в выходные дни поезда осаждают тысячи горнолыжников. Все они мечтают о настоящих горах. Пока еще у нас плохо обстоит дело с базами для горного спорта. Люди согласны спать на полу, ночевать в морозы на сеновалах, питаться чем придется, только бы получить свою дозу горного солнца и снега. Но не может же так продолжаться вечно, общие устремления людей всегда рано или поздно пробивают любые стены. Строятся спортивные комплексы на Эльбрусе и в Домбае, намечаются подобные строительства в Архызе и Гаграх. В ближайшие годы намечено построить по всей стране — от Кольского полуострова до Камчатки — более 170 канатных дорог и подъемников для горнолыжников. Дойдет очередь и до Сванетии. Одна турбаза уже работает в Местии, другая строится. Сванетии нужна своя школа альпинизма и горных лыж. Мы имеем замечательных спортсменов — Иосифа и Джумбера Кахиани, Шалико Маргиани, Гиви Цередиани, Бориса Гварлиани… Их много, и они с успехом могут выполнить роль учителей и наставников молодых инструкторов — альпинистов и горнолыжников. Их учениками обязательно должны быть люди образованные, культурные, чтобы по своим знаниям, культуре и поведению они не стояли ниже приехавших учиться к ним из других городов страны спортсменов. Возглавить школу обязан Миша, спортсмен с мировым именем.

Все это уже не сказка, а ближайшая перспектива. Скорейшее осуществление ее зависит от нас с вами. Мне хотелось бы сказать еще многое, но совестно злоупотреблять вашим вниманием. А сейчас я благодарю вас, всех сванов, за доброту, за сванское гостеприимство, за то, что вы все так любите историю своей родины и так бережно относитесь к сохранению традиций и памятников своей культуры!

За то, чтоб так было всегда!

За будущее Сванетии!

Местиа — Москва 1969

ИЗМАЙЛОВСКИЙ ОСТРОВ

Если человек не любит смотреть на старые фотографии родителей, не ценит память о них, оставленную в саду, который они возделывали, в вещах, которые им принадлежали, — значит, он не любит их. Если человек не любит старые дома, старые улицы — значит, у него нет любви к своему городу. Если человек равнодушен к памятникам истории своей страны — значит, он равнодушен к своей стране!

Академик Д. Лихачев.

«Правда» 10 ноября 1979 г.

Мы за новые пути в создании городов. Что же касается Парижа, Лондона. Берлина, Москвы или Рима, то эти столицы должны быть полностью преобразованы собственными средствами, каких бы усилии это ни стоило и сколь велики ни были бы связанные с этим  р а з р у ш е н и я.

Ле Корбюзье.

«Архитектура XX века».

В двадцатые годы и в начале тридцатых Измайлово было окраиной Москвы. Единственный трамвай № 14 доходил лишь до окружной железной дороги, то есть приблизительно до того места, где теперь станция метро «Измайловский парк». Позже «круг» четырнадцатого номера перенесли к городку имени Баумана, трамвайная линия кончалась неподалеку от пруда. В то время за пятиглавым Покровским собором стояла деревня, а дальше, там, где теперь вырос целый город, располагалось болото и за ним — аэродром.

Поколесив по белу свету, я вернулся на «круги своя» — вновь поселился в Измайлове. Теперь уже в Измайлове-городе, Измайлове-микрорайоне, в его жилом массиве. И как только после долгого перерыва пришел на Измайловский остров и увидел вновь так хорошо знакомые с детства купола и изразцы XVII века. Мостовую башню и надвратные башни Государева двора, — защемило сердце. В самых далеких и экзотических странах не нашел я ничего прекраснее моего Измайлова, места, где родился и вырос.

В ясный зимний день бродя по острову, я останавливался то перед Парадными воротами Государева двора, то перед Мостовой башней, а то и просто перед окнами жилого дома. Останавливался и замирал со сладким чувством узнавания, к которому примешивалось чуть-чуть горечи. Я узнавал и в то же время не узнавал родные места. Сквер с чугунным фонтаном под окнами нашего дома порос высокими деревьями, а тогда здесь были клумбы и несколько кустов сирени. А где же струйки воды из позеленевших львиных морд? Где часы на башне, отбивавшие перезвонами время детства? Где каменная ограда, ведущая от моста к чугунным воротам? Где керосиновая лавка? Впрочем, керосиновая лавка на месте. Только теперь на ней написано: «Изостудия».

Здесь все теперь называлось для меня иначе. В детстве для нас не существовало Покровского собора, была просто церковь, Мостовая башня называлась просто башней, а ворота Государева двора — первыми воротами и вторыми. Дома, в которых мы жили, именовались «южным» корпусом, «северным» и «восточным». Я жил в «южном». Плотно заселенный двухэтажный дом, занятый теперь «Информэлектро», назывался «семейным». Темные и серые подвалы, мрачный коридор со сводчатыми потолками. Мы называли его «семейным», не зная, что это его сохранившееся старинное название. «Семейный», и все тут. История строений была нам неведома, а изображенный на старинных триумфальных воротах мужчина с пышными усами и при галстуке — воспринимался как нечто вполне естественное.

Теперь же я смотрел на все это совершенно иными глазами. Останавливался перед каждым строением на острове, стоял, смотрел и думал. Думал о России и о ее истории, о Москве и о судьбе ее архитектурных памятников, о своих предках и о непоявившихся еще на свет правнуках. Старался увидеть Измайлово дней его основания и людей, строивших огромный собор. Внимательно разглядывал хорошо знакомые чугунные триумфальные ворота, удивляясь и стараясь постичь, как могли изготовить их своими силами инвалиды военной богадельни. Думал о тех, кто сносил, уничтожал то, что построено за триста лет до их рождения, и о том, что руководило ими при этом.

Так я ходил по Измайловскому острову долго, несколько лет. В эти годы писал и издавал другие книги, занимался наукой. А как только выдавался свободный денек, ехал на остров и ходил по нему во все времена года, ходил не спеша, почти всегда один. Заходил к реставраторам, мастерские которых расположены здесь же на острове, слушал рассказы об их сложностях и мытарствах. Я не спешил. Но вот пришло время, и постепенно сложившаяся в голове книга об Измайлове стала проситься наружу.

Писать — значит до конца познать. По крайней мере, для меня. Чтобы лучше ощутить эпоху, начал читать «Историю России с древнейших времен» Сергея Михайловича Соловьева. Прочел все, что относилось ко времени создания Измайлова. Дальше — больше, захотелось вникнуть в предшествующую эпоху. Засел за Н. М. Карамзина, стал читать «Историю государства Российского». Не обошлось и без В. О. Ключевского. Познакомился с книгами М. В. Нечкиной, Б. А. Рыбакова, В. Л. Янина и других советских историков. Читал без спешки, спешка не приносит радости. Мы и так все торопимся куда-то, выхватывая отдельные сведения из программ телевидения и листая популярные журналы.

Выписал себе на листок основные события, происшедшие в России в XVII веке:

«Смутное время» — приблизительно с 1598 по 1613 годы;

Борис Годунов и три Лжедмитрия подряд. Годунов умер а 1605 году, а между первым и вторым самозванцами на престоле еще побывал В. И. Шуйский;

восстание Ивана Болотникова (1606—1607 гг.);

шведская интервенция (1609 г.) и польская;

захват Москвы Литвой и пожар столицы в марте 1611 года;

освобождение Москвы Мининым и Пожарским в 1612 году;

выборы царя новой династии — Михаила Романова в 1613 году;

1648—1650 — городские восстания, мятежи, грабежи;

1649 — Соборное уложение, что-то вроде нового свода законов;

воссоединение Украины с Россией — 1654 г.;

1648—1654 — освободительная война Украины и Белоруссии с Речью Посполитой;

1654—1667 — война с Речью Посполитой за освобождение Украины и Белоруссии;

восстание Степана Разина (1667—1671).

Да… еще патриарх Никон, раскол и Аввакум.

Это, так сказать, беглый взгляд, перечисление скороговоркой основных событий. И хотя мы не ставим себе задачу подробного проникновения в русскую историю XVII столетия, все же стоит сказать немного о тех внутренних изменениях, которые произошли в России в эту эпоху.

Надо представить себе ту страшную разруху, что наступила в стране после «смуты». Русь была опустошена как в хозяйственном отношении, так и в нравственном. Земля опустела, села сожжены, уцелевшие избы долго стояли, наполненные неубиравшимися трупами, что заставляло путников зимой ночевать на морозе. Уцелевшие после «смуты» люди разбежались из деревень кто куда, скот был весь перебит, поля стояли невозделанными, государственный порядок окончательно расстроился. Пустая казна, мор, голод.

А к концу века русское государство обрело такую силу, что включило в свои пределы всю русскую равнину, Малую и Белую Русь, Новороссию. Владения русского государства распространились за Урал и Кавказский хребет, страна раскинулась от Белого и Балтийского морей до Черного и Каспийского, к концу XVII века в состав России вошла вся Восточная Сибирь и Приморье. Русь расширялась, строилась, богатела и все больше крепла как государство.

Достаточно сказать, что в XVII столетии было возведено каменных зданий больше, чем за всю предыдущую историю Руси. Даже сейчас мы повсюду встречаем дома, церкви и шатровые колокольни характерных для этой эпохи форм.

В это время установились те отношения между боярами и крестьянами, которые мы теперь называем крепостным правом. Крестьяне попали в крепостную неволю, постепенно стали рабами. Но ведь рабский труд не производителен. А Россия того времени держалась сельским хозяйством, жила землей, отсюда, с земли все ее богатства. Что же получается? Как только крестьяне стали крепостными, рабами, то начали богатеть, производительность их сразу повысилась? Нет, тут какая-то неувязка. Думается, освобождение центра Руси от захватчиков дало возможность крестьянам спокойно работать, не боясь, что завтра их хлеба будут сожжены, а скотина угнана. Наступил относительный внутренний мир при всё укрепляющейся власти.

Нельзя, конечно, не принимать во внимание, что к сельскому хозяйству страны именно в эту эпоху присоединяется зарождающаяся промышленность. Поднимаются и используются естественные богатства Руси — каменный уголь, железная руда, руда медная и т. д. Издавна на Севере Руси делалось железо из местных руд — на Ваге, Костроме, Шексне, Устюжне. Производство это теперь расширилось. Мало того, задолго до Петра I в Туле устроены заводы для выделки чугуна и железа голландцем Виниусом (1632 г.), в середине века на реке Неглинной в Москве отливалось уже немало пушек и колоколов. А сколько было приглашено из-за границы мастеров рудничного, пушечного, бархатного, канительного, часового дела, каменщиков, литейщиков, живописцев! Каких только мастеров не выписывало к себе Русское государство за большие деньги! И всех с условием: «Чтоб нашего государства люди то ремесло переняли».

Зарождались мануфактуры, скажем, Пушечный двор в Москве или Оружейная палата. Стала развиваться торговля как внутри страны, так и с Европой. С запада Русь получала ткани, оружие, вина, сахар, а вывозила через Архангельск меха, кожи, воск, смолу, мед. Кончались средние века, отмирал феодализм, появлялись новые, уже капиталистические отношения. В. И. Ленин в 1894 году писал:

«Только новый период русской истории (примерно с 17 века) характеризуется действительно фактическим слиянием всех таких областей, земель и княжеств в одно целое. Слияние это вызвано было не родовыми связями… оно вызывалось растущим товарным обращением, концентрированием небольших местных рынков в один всероссийский рынок. Так как руководителями и хозяевами этого процесса были капиталисты-купцы, то создание этих связей было не чем иным, как созданием связей буржуазных»[24].

ВЕК СЕМНАДЦАТЫЙ

Государь! в ином Отец Твой, в ином ты больше хвалы и благодарения достоин. Главные дела Государей три: первое: внутренняя расправа и главное дело ваше есть правосудие. В сем Отец Твой более нежели ты сделал… Другое: военные дела. Отец Твой много чрез оные хвалы удостоился, и пользу великому государству принес. Тебе устроением регулярных войск путь показал, да по нем немысленные все его учреждения разорили, что Ты почитай все вновь делал и в лучшее состояние привел… Третье: в устройстве флота, в союзах и поступках с иностранными. Ты далеко большую пользу государству и себе честь приобрел, нежели Отец Твой, и сие все сам надеюсь на право примешь.

Слова князя Якова Долгорукова Петру Великому

В Центральном государственном архиве древних актов в Москве удалось получить и просмотреть ряд документов XVII столетия, имеющих отношение к строительству Измайлова (фонд 27). Среди них и двадцать планов-чертежей, о которых речь пойдет ниже.

Вот «Мысли царя Алексея Михайловича о ратном деле, как защищать государство от врагов и как показать себя и своих подданных готовыми к ратному ополчению. Собственной руки Алексея Михайловича». Небольшая самодельная тетрадка из пожелтевшей бумаги с обтрепанными краями. На первой странице, видимо для пробы пера, каракули и завитушки, отдельные буквы.

Документ, называющийся «О соколиной охоте царя Алексея Михайловича, и об устройстве ея». Три книжечки. Две из них размером меньше ладони, а третья совсем маленькая — в четыре сложенных пальца шириной и в пять длиной. Первая книжица переплетена в кожу и имеет дырочки для завязок, тоже кожаных. Писано тушью и так, что на каждой странице всего по двадцать слов с небольшим, на иных и того меньше. Вторая книжечка потоньше и не переплетена. Здесь еще меньше слов на каждой странице — по восемь — десять. А третья книжка-малышка сшита из листов размером в два спичечных коробка.

В папке с названием «О дворцовых селах, о пребывании в них царя Алексея Михайловича, о полевых в них хозяйствах, постройках и пр.» хранятся длинные и узкие полосы бумаги. Эта серая, пожелтевшая и вся в пятнах голландская бумага иногда имеет вид небрежно оторванных клочков. Списки, перечни, записки, письма…

«Отрывок записок о подрядах разных предметов для церкви на Коломенке и для виноградной плотины в селе Измайлове», «О подрядах крестьянина села Измайлова Ульяна Осеева», «О пустошах, взятых у ямщиков к селу Измайлову», «Об отмежевании земель села Измайлова с прилежащими к нему селениями» — документов много, всех не перечесть, да это и не нужно. Важно то, что из этих отрывочных записей по капле выжимались необходимые сведения, постепенно складывалась картина строительства в подмосковной вотчине и воссоздавался образ самого создателя Измайлова, его роль в становлении опустошенного войнами и «смутой» государства. А личные качества Алексея Михайловича, безусловно, были незаурядными. Он был человеком образованным, много читал и даже писал. Например, воспоминания о польской войне или «Уложения сокольничая пути».

Эта историческая фигура весьма противоречива. С одной стороны, благочестие и следование издавна заведенным на Руси обычаям, а с другой — небывалый размах строительства, ломка старого, невиданные дотоле театр, иностранцы, присутствие которых послужило в 1643 году даже причиной очередного бунта в народе. Алексея отличали энергия, бурная деятельность, и в то же время, при живом интересе ко всему новому и полезному для государства, он вел образ жизни весьма скромный, если не аскетический.

В дореволюционной литературе Алексей изображался всегда как тихий, богобоязненный человек, хороший семьянин и любитель охоты. Но это как-то не вяжется с бурной, насыщенной событиями эпохой. Как будто — «тишайший», но в то же время известно, что образцом монарха был для него Иван Грозный. Царь Алексей любил читать его сочинения и часто заказывал панихиды по Ивану IV.

Когда читаешь летописи XVII столетия, понимаешь, что «тишайшим» (в прямом смысле этого слова) Алексея Михайловича назвать никак нельзя. Возьмем короткую цитату из летописи Льва Вологдина:

«В лето 7153, а от Рождества Христова 1645, Алексей Михайлович взошед на царство, во-первых, отбил посланными войсками турков и татар, нападавших на украины; утишил начавшийся бунт новгородской; отложившихся пскович принудил военную силою к сдаче и послушанию, казнив завотчиков; сочинил Уложение. Сам ходил с войском под Смоленск… также ходил в Лифляидию, даже до Риги»[25].

Усмирил бунт новгородцев, казнил псковичей… Для подобных дел надо обладать твердым характером, характером жестоким и деспотичным. «Тишайшим» царь был прозван не за мягкость характера. Дело в том, что понятие тишины в сознании православного человека того времени отождествлялось с понятием благочестия. В молитвенном прошении о государе, например, провозглашалось: «…да и мы в тишине его тихо и безмолвно поживем во всеком благочестии и чистоте». «Тихость» вовсе не противоречит здесь сильному и крутому нраву. Нам, живущим в конце XX века, трудно понять выражение «царская смиренная гроза». Гроза, буря, жестокость, деспотизм и вдруг — «смиренные». А не понимая этого, мы, говоря «тихий», вносим в это слово современное его значение.

По описаниям современников вставал владелец Измайловской вотчины в четыре часа утра. При помощи спальников и постельничьих умывался, одевался и выходил в Крестовую палату. Молитва на четверть часа и окропление святой водой. День заканчивался в этой же палате точно такой же процедурой. После утренней молитвы Алексей Михайлович посылал спросить о здоровье своей жены, узнать, хорошо ли царица почивала, и шел с ней здороваться.

Затем царская чета слушала заутреню в дворцовой церкви, иногда раннюю обедню. Пока шла служба, в передней собирались бояре, думные дьяки. У каждого было свое дело, свой доклад. Царь выслушивал их и давал распоряжения. Дела могли быть не просто важными, а историческими. Вспомним хотя бы, что как раз в эти годы шло освоение русскими Сибири, совершались путешествия А. Булыгина, В. Пояркова, С. Дежнева, О. Степанова и Е. Хабарова, основывались города Нерчинск (1658 г.), Иркутск (1659 г.), Селенгинск (1666 г.). Дела новые, а форма доклада старая. Каждый кланялся в землю не менее тридцати раз.

Поговорив с боярами, царь снова шел в приходскую церковь к поздней обедне. Если в этот день был какой-нибудь праздник, то ехал в храм или в монастырь. И опять молился, молился усердно. В пост стоял в церкви «по пяти или шести часов сряду, — пишет С. М. Соловьев, — клал иногда по тысячи земных поклонов, а в большие праздники по полутора тысячи». Вы только представьте себе: тысячу раз встать на колени и коснуться лбом пола!

После обедни до 12 часов слушал доклады и челобитные. Судил, рядил, подписывал указы, по-нашему, занимался текущими делами. Закончив их, шел обедать. Обедал обычно один, позже стали приглашаться самые близкие родственники-бояре. Пища царя Алексея была на удивление скромна: ржаной хлеб, овсяная брага, капуста да репа. Во время постов ничего мясного не ел, а если поста не было, то не ел мясного по понедельникам, средам и пятницам. Постился царь Алексей восемь месяцев в году. Во время великого поста обедал лишь три раза в неделю — в четверг, субботу и воскресенье, а в остальные дни вся его еда состояла из куска черного хлеба с солью, соленого гриба или огурца и стакана полпива. Всю еду, так же как и питье, перед началом трапезы пробовал чашник.

После обеда царь на три часа ложился спать. Тем временем опять собирались бояре, и он, встав, в этот раз вместе с ними шел в церковь к вечерне. Вернувшись в комнаты, слушал дела и шел в Думную палату, где собиралась Дума.

Но не все вечера посвящались делам. Алексей Михайлович, как хороший семьянин, любил проводить время в кругу семьи, с детьми. А детей у него было много. От первой жены, Марии Ильинишны Милославской, умершей в 1669 году, родились Дмитрий (1649 г.), Евдокия (1650 г.), Марфа (1652 г.), Алексей (1654 г.), Анна (1655 г.), Софья (1657 г.), Екатерина (1658 г.), Мария (1660 г.), Федор (1661 г.), Феодосия (1662 г.), Симеон (1665 г.), Иван (1666 г.) и Евдокия (1669 г.). Да еще от второй жены, Наталии Кирилловны Нарышкиной, родились Петр (1672 г.) и Федор (1674 г.). Как видите, семья немалая. Только трое детей умерли в раннем возрасте. Многие из царских отпрысков жили в Измайлове.

И вот перед ужином собирались все вместе. Алексей Михайлович любил и умел играть в шахматы, учил этому и своих детей. Основным развлечением служило чтение. Читали вслух специальные чтецы. Что читали? Да жития святых, церковные и исторические книги. Эффективным способом получения информации служили рассказы бывалых людей.

Семейство слушало о жизни в далеких странах, о необычных иноземных порядках, о чудных растениях и удивительных животных. Кто побывал в Европе, рассказывал о королях и королевах, о средневековых городах, о католических обрядах и об иезуитах. Другие описывали виденное на Востоке, рассказывали о султанах, шахах и ханах, о причудах мусульманской веры, о различных жестокостях Востока Были и небылицы, виденное и слышанное переплеталось со сказками и литературными произведениями Востока и Запада. Хороших рассказчиков специально искали. Умеющие рассказывать странники, богомольцы, нищие, юродивые составляли что-то вроде «живой библиотеки» и жили при дворе на всем готовом, пока им было что поведать.

Племя таких рассказчиков дожило и до наших дней. Мне не раз приходилось у костра, в лесной избушке или на верхней полке поезда слушать нечто подобное. В сюжетах и действующих лицах я узнавал то Шекспира, то Шиллера, то вдруг всплывал кусок из «Тысячи и одной ночи» или из греческой мифологии. Приходилось слышать и таких рассказчиков, которые пересказывали «Капитанскую дочку» или «Анну Каренину», «Графа Монте-Кристо» или «Красное и черное». Но чаще всего это были устные романы, придуманные самими рассказчиками. В прошлом году, обтесывая бревна для своего дома на Оке вместе с плотником Василием Герасимовичем Соловым, я записал на магнитофонную пленку его «лично сочиненный» роман «Цыганка — тайная графиня и человек в черном». Роман из жизни французской знати прошлого века с любовью и коварством, с хитрыми интригами и убийствами, где торжествует добродетель. Впрочем… рассказы эти перекочевали теперь с верхних полок поездов военного времени на экраны телевизоров. И мы стали читать не больше, чем те, кто слушал устные романы в сороковые годы. Мы даже сказки разучились рассказывать своим детям. Это делает за нас по телевидению Хрюша в передаче «Спокойной ночи, малыши!».

Между церковными службами, приемами бояр, поездками в монастыри и вечерами в кругу семьи Алексей Михайлович успевал бывать на стройках, присутствовать на сельскохозяйственных работах, наблюдать за севом и уборкой в своих подмосковных вотчинах и создавать такое сложное, огромное хозяйство, каким было Измайлово.

С Измайловом связано детство Петра I, что, безусловно, сыграло определенную роль в становлении юного царя. Дело не только в том, что мальчик Петр часто гостил в Измайлове у своего брата Федора, читывал «Апостол» и певал на клиросе в Покровском соборе, водил из Преображенского сюда свое потешное войско и устраивал большие маневры; даже, может быть, и не только в том, что нашел здесь в сарае Льняного двора известный ботик, ставший «дедушкой русского флота». Более важно другое — то, что на его глазах осуществлялось смелое и даже дерзкое по тем временам нововведение, грандиозного размаха дело, не виданное до тех пор на Руси. А все новое проходило с трудом, исконная Русь и ее церковь не терпели никаких перемен. Недаром же глава раскола протопоп Аввакум говорил:

«Держу до смерти, яко же приях; не прелагаю предел вечным, до нас положено — лежи оно так во веки веков!.. Иже кто что хотя малое переменит — да будет проклят!»

В условиях боярской консервативности Измайлово с широтой его планов, новой системой ведения хозяйства, с его заморскими невиданными зверями и диковинными растениями не могло не пробудить в восприимчивой душе юного Петра идей о перестройке всего уклада жизни на Руси.

Началась же эта перестройка еще за полвека до рождения Петра. Уже Михаил Федорович Романов охотно раздавал иноземцам привилегии в торговле, вызывал из Европы докторов для своего двора, рудознатцев для отыскания руд и устройства заводов, ремесленников и инженеров для учреждения фабрик, даже астрономов для изучения небесных светил. При нем же нанимались иноземные войска. Так англичанин Лесли и голландец фон Дамм привели на Русь пять наемных немецких полков для войны с Польшей. Михаил заботился об обучении всех русских войск европейскому строю. У Шеина под Смоленском было шесть полков «солдатских», один «рейтарский» и одни «драгунский».

Некоторые из иностранных офицеров-наемников оставались в России навсегда, принимали православие и становились русскими служилыми людьми — дворянами. В 1613 году, например, в рядах иностранных московских войск был шотландец Георг Лермонт, который в 1619 году стал поручиком роты иноземцев, а еще через год — русским дворянином, поверстанным «по службе» и «по отечеству», то есть получившим поместье «в Галиче — под Костромой». В 1633 году Георг Лермонт погиб в бою под Смоленском. Это был родоначальник дворянского рода Лермонтовых, предок Михаила Юрьевича Лермонтова.

Алексей Михайлович продолжил эти начинания отца. Его послы заключали контракты с иноземными офицерами на определенный срок, и эти офицеры занимались обучением русских войск. Для этого в 1647 году был издан воинский устав: «Учение и хитрость разного строения и прочая…»

Слух о щедрости нового государя к иностранным офицерам быстро распространился по Европе, и сотни капитанов, майоров и полковников ринулись в Россию вместе со своими женами и детьми. Датский полковник Фюнбург привел несколько иноземных полков, а именно — четыре полка рейтар и четыре полка солдат, «ученых людей со всем строем, в полном вооружении, с огнестрельными мастерами, инженерами, пушкарями и всякими вымышленниками». А несколько позже князем В. В. Голицыным было создано войско из шестидесяти полков, как пеших, так и конных, по европейскому образцу.

В XVII веке в кремлевских мастерских стало производиться большое количество разнообразного оружия, строевого и парадного. Оружейная палата изготавливала украшенные чеканкой, резьбой по кости, эмалью, инкрустацией, золотой и серебряной насечкой шлемы и доспехи, сабли и щиты, ружья и пистолеты. В украшении оружия, в его орнаментах ощущалось влияние Востока, а не Европы, ведь на Руси с древнейших времен оружие покупалось в Иране и Турции. Тем не менее изделия Оружейной палаты несут на себе ярко выраженные черты русского национального своеобразия. Только взглянув на эти ерихонки, панцири, бердаши, булавы, перначи или на инкрустированный узорами трав приклад пищали, можно сразу определить, что это оружие не европейское и не восточное, а наше, русское.

Но все нововведения встречали сильное противодействие не только среди бояр и церковников, но и в народе. Новое приходило с трудом, преодолевая веками сложившиеся обычаи и традиции, рождалось в муках противоречий. Скажем, в 1672 году в Москве зародился театр, а в 1675-м вышел именной указ «О неношении платья и непострижения волос по иноземному обычаю». В нем говорилось:

«Великий Государь указал: Князя Андрея Князя Михайлова сына Кольцова-Мосальского из Стряпчих написать по Жилецкому списку за то, что он на голове волосы у себя постриг. А Стольникам, и Стряпчим, и Дворянам Московским, и Жильцам указал Великий Государь свой Государев указ сказать, чтобы они иноземных Немецких и иных извычаев не перенимали, волосов у себя на голове не постригали, тако ж и платья, кафтанов и шапок с иноземских образцов не носили, и людям своим потомуж носить не велели. А будет кто впредь учнет волосы постригать и платье носить с иноземного образца, или такое ж платье объявится на людях их: и тем от Великого Государя быть в опале, и из высших чинов написаны будут в низшие чины»[26].

Любивший иноземные обычаи и одевавшийся по-немецки, правда, лишь для полевания (охоты), Никита Иванович Романов вызывал этим негодование церковников. Однажды патриарх попросил у него эту одежду, будто бы для образца, и всю изрезал на мелкие клочья.

Василий Осипович Ключевский считал, что Алексей Михайлович «одной ногой еще крепко упирался в родную православную старину, а другую уже занес было за ее черту, да так и остался в этом нерешительном переходном положении». И все же отец Петра I сделал одинаково много как для развития могущества России, так и для ее последующего преобразования. И один из примеров тому — Измайлово.

Все это видел и воспринимал юный Петр. Ведь ему приходилось жить в Измайлове с его садами-огородами, заморскими растениями, зверинцами и заводами. Естественно, талантливый, любознательный юноша обратился не к старому, а пошел вперед в деле реформ и различных нововведений. Вот почему Измайлово представляется мне одним из самых значительных корней будущей державы, созданной Петром. Измайлово родилось и тут же умерло для того, чтобы появился на свет преобразователь России.

С. М. Соловьев в своем труде «История России с древнейших времен» проводит резкую границу между царствованием Алексея Михайловича и последующими событиями. «Здесь мы оканчиваем историю Древней России, — пишет он. — Деятельность обоих сыновей царя Алексея Михайловича, Федора и Петра, принадлежит к Новой истории». Но так как мы придерживаемся другого взгляда, ленинского, считая, что новый период истории России наступил со 2-й половины XVII века, можно сказать, Измайлово есть не что иное, как последняя страница истории Древней Руси и самая первая страница новой истории.

Чем больше читаешь об Измайлове, тем больше видишь, что тут еще много неясного, неопределенного, таинственного. Много споров по поводу Измайлова было между архитекторами и историками. Документов сохранилось достаточно, хуже обстоит дело с изображением древнего Измайлова: гравюра Ивана Зубова (около 1731 года), рисунок А. Дюрана (1839 год) и две картины неизвестных художников начала XIX века — вот, пожалуй, и все, если не считать реконструкций и планов самого Алексея Михайловича.

«Книги берутся из книг». Когда я впервые услышал этот афоризм, все во мне возмутилось, запротестовало. «Может быть, чьи-то книги и берутся из других, — думал я, — но не мои. Я никогда не пользовался чужими идеями и мыслями, чужой техникой и стилем: моя тема, мой материал, моя манера, мое отношение к миру просто не могут ни в коем случае повториться». Но когда я глубже вдумался в эту фразу, то понял, что заключенный в ней смысл, как это ни парадоксально, все-таки верен. Само желание писать уже не оригинально. Способ самовыражения при помощи пера и бумаги не нов. Кто же еще, как не написанные до тебя книги, дали тебе понятие об индивидуальности пишущего, заставили тебя найти свою тему? Да и сама история приходит к нам, главным образом, в виде исписанной бумаги. И потом, в мире нет ничего одинакового, начиная от материков и кончая клеткой. И, если бы кто-то другой сел за книгу об Измайлове и при этом пользовался теми же книгами, получилось бы все совсем иначе. Итак, поскольку книги берутся из книг, я позволю себе время от времени рассказывать о них и цитировать из них.

Одной из самых первых книг об Измайлове была книга Ивана Снегирева «Воспоминания о подмосковном селе Измайлове, старинной вотчине Романовых», изданная в 1837 году в Москве типографией С. Селиванского. Вот она у меня в руках. Небольшой формат, грубая бумага и всего-то в ней 36 страниц. Авторы, пишущие об Измайлове, иногда поругивают эту книжицу. Действительно, писатель прошлого века не очень-то заботился о достоверности излагаемых фактов. Не всегда ссылаясь на источники, принимая на веру различные легенды, Иван Снегирев с большой любовью переплел быль с небылицами. Получилось что-то вроде прелестной сказки об Измайлове, где в зверинце жили львы, тигры и барсы, а «в Измайловских теремах Царевны занимались разными женскими рукодельями». В многочисленные измайловские пруды «Царевны сами пускали щук и стерлядей с золотыми сережками, забавлялись сзыванием рыб к берегу на корм звоном колокольчика».

А какими красивыми русскими словами написана эта книжечка! Какой ароматный язык!

«В окрестностях Москвы, Царево подмосковное село Измайлово, старинная усадьба и хутор Романовых, принадлежит к местам, обильным историческими воспоминаниями. Оно между Остромынкою и Владимиркой, верстах в двух от Преображенской и Семеновской застав, коими замыкаются Преображенское и Семеновское села, часто упоминаемые в Истории ПЕТРА I. Между Преображенскою заставой и Измайловом находится приселок онаго, древнее село Черкизово, купленное Св. Алексием Митрополитом на собственное серебрецо у Ильи Озакова».

Так бы и переписал все целиком, благо невелика книжица. Красивая сказка нужна людям не меньше, чем сухой научный труд. Но мы говорим об истории Измайлова, поэтому будем придерживаться истерических фактов, основанных на документах.

Управление делами строительства Измайлова было переведено из Приказа Большого дворца в созданный царем Алексеем Тайный Приказ. Низкое каменное здание этого заведения было обнесено высокой стеной с единственными воротами, постоянно охраняющимися десятком стрельцов. Находилось оно на углу Мясницкой и Новой улиц. Темниц Приказа Тайных дел боялись пуще смерти. Однако не стоит его представлять себе чем-то вроде тайной полиции. Приказ Тайных дел выполнял более сложную роль, это скорее был орган надзора, что-то похожее на прокуратуру. Вроде бы это «министерство» по своим задачам не имело ничего общего со строительством и хозяйственными делами. Почему же были переданы туда дела Измайлова? Есть предположение, что Алексей Михайлович, любивший, чтобы его указания выполнялись точно и быстро, усмотрел в Приказе Большого дворца нечто вроде зарождающейся бюрократии. Плохо, со скрипом работала машина этого Приказа. Машина Приказа Тайных дел, напротив, была хорошо отрегулирована и работала четко. Приказ Тайных дел контролировал действия других приказов, а руководил им сам царь. Поэтому основные достоверные сведения об Измайлове конца XVII века мы находим в делах Тайного Приказа, изданных Русской исторической библиотекой и ставших широко доступными. На них, в основном, мы и будем в дальнейшем опираться в нашем рассказе.

Подмосковная вотчина Романовых — Измайлово занимает особое место среди других подмосковных вотчин. Это не увеселительная усадьба и не путевой дворец; не крепость, где можно укрыться от врага, и не место для постоянного проживания. Владелец вотчины задумал создать в Измайлове большое опытное хозяйство, какого еще не бывало на Руси. Успех задуманного предприятия сулил избавление от импорта шелка и хлопка, красителей и лекарств. Неверно представление об Измайлове как о месте осуществления причуд и забавных фантазий монарха. Измайлово было задумано как сугубо практическое хозяйственное заведение, от которого должен идти впоследствии немалый доход в государеву казну. Так оно и было. В период короткого расцвета вотчины годовой доход от Измайловского хозяйства выражался уже в ощутимых суммах. В первые годы становления Измайлова там запахивалось 2000 десятин, фруктовые сады, включая посадки привезенных издалека культур, занимали 115 десятин, а виноградные лозы и тутовые деревья ежегодно сажались тысячами корней. Уже в 1669 году за границу было вывезено восемь тысяч пудов измайловского льна. Через несколько лет урожай хлеба составлял 10 тысяч четвертей. В 1676 году из Измайлова на продажу пошло уже 20 тонн чистого льна, 186 тонн льна-сырца и 18 тонн пеньки.

Все это уходило прямо в Архангельск на корабли иностранных купцов. Тоннами продавали в Англию измайловский хмель, который подсевали здесь на неудобных землях — вдоль оград, по косогорам и оврагам. Доходы от хозяйств росли с каждым годом. Можно представить себе, чем бы закончился этот эксперимент, проживи Алексей еще лет пятнадцать — двадцать. Он неожиданно умер в 1676 году, когда осуществление его планов создания Измайловского хозяйственного «комбината» подходило к концу. Но и то, что было сделано ценой напряженного труда сотен измайловских крестьян, вот уже триста лет не перестает удивлять многие поколения русских людей.

До наших дней, к великому сожалению, от того Измайлова сохранилось немного: безнадежно испорченный пристройками XIX века Покровский собор, Мостовая башня и двое въездных ворот Государева двора. Все остальное, что мы видим сейчас на острове, принадлежит XIX столетию. Но об этом позже. Сейчас поговорим о возникновении Измайлова, о его строительстве и об устройстве хозяйства в шестидесятые и семидесятые годы XVII века.

Новое хозяйство в Измайлове стало заводиться с 1663 года.

СТРОИЛОСЬ:

из камня и кирпича — Покровский собор, церковь Иосафа Царевича, мост и Мостовая башня, Государев двор, церковь Рождества Христова в селе, плотины и мельницы, несколько хозяйственных зданий и заводов;

из дерева — царские трехэтажные хоромы, хоромы к востоку от Покровского собора и при них жилые здания, множество хозяйственных и жилых построек вне острова.

СОЗДАВАЛИСЬ поля под пашни, огороды, сады, пасеки, пруды, ягодники, коровники, птичники, зверинец…

Сначала мне было непонятно, зачем для чисто хозяйственного обзаведения потребовалось строить рядом три церкви. Но когда я проник через книги в XVII век и пропитался его духом, церкви эти в моем представлении стали совершенно естественными для острова. По Соловьеву в Москве того времени было более двух тысяч церквей. На каждые пять домов приходилась одна церковь. А какие это были дома? Да в основном бревенчатые избы.

Конечно, деревянные церкви, построенные отдельными лицами и для нужд одной семьи, были невелики. Но луковки их всегда светились на солнце. Если не позолотой, то серебром осинового лемеха. А по окраинам Москвы стояли еще монастыри, окруженные крепкими каменными стенами с башнями, из-за которых выглядывали главки церквей.

Если бедняк строил возле своего дома церковку, то богач просто обязан был угодить богу. И чем большими средствами он располагал, тем выше и дороже была его церковь, иногда уже и каменная. А царь владел самыми большими угодьями, да и подати шли на миллионы рублей. Только через свои приказы (их было больше сорока) он собирал в год 1300000 рублей. Так что строить было на что. Возле царского дома, будь то Кремль, Коломенское или Измайлово, обязательно должно было стоять сразу несколько церквей.

Для переработки сельскохозяйственного сырья необходимы были различные заводы и подсобные помещения. С этой целью УСТРАИВАЛИСЬ: мельницы, хлебни, погреба, пивоварни, медоварни, квасоварни, маслобойни, солодовни, житный двор, льняной двор, скотный двор, конюшенный двор, сенной двор и многие другие заведения.

Написав эти слова, я развернул синьку с планом: «Измайловский остров. Реконструкция планировки XVII века». План создали Л. К. Кешишева и Я. Д. Янович в пятой архитектурной мастерской, которой руководит Николай Иванович Иванов. Составлен он на основании чертежей XVII века, плана Свешникова 1767 года и описей из книги И. Е. Забелина. Я был так рад, когда Николай Иванович подарил мне этот план! Часами сидел над ним, рассматривал, отмечая знакомое, и радовался, открывая то, чего не знал раньше. Например, село Измайлово размещено здесь прямо на острове, к северу от Покровского собора. А я всегда полагал, что оно было за прудом. В том месте, где Серебрянка впадала в пруд, стояла, оказывается, большая плотина и называлась она «Серебряной плотиной». Построенная на ней каменная мельница называлась «Серебрихой». И весь пруд в южной части именовался Серебряным, в отличие от северной его части — Виноградного пруда, примыкавшего к Виноградному саду. На западе стояла Виноградная плотина, тоже с мельницей, парапетами, воротами и даже с палатами. На том же месте, где нынче горбатенький мостик через пруд, значится большая въездная башня, схожая на плане с существующей ныне Мостовой башней. Тут же была еще «вислая» плотина с мостом.

В 20-х годах эта плотина с мельницей стояла в целости и сохранности. Здесь вода вытекала из пруда в речку Хапиловку, а далее — в Яузу. В тридцатых годах мельница исчезла, а следы каменной плотины были видны и много позже.

Описывать все двадцать планов Измайлова XVII столетия, хранящихся в ЦГАДА, нет смысла, хотя назвать некоторые из них, может быть, и стоит. Дело в том, что они составлены в 60—70-ые годы и выполнялись по мера строительства царской вотчины с его хозяйством. Скажем, «План острову села Измайлова» составлялся, видимо, при первом проектировании хозяйства. На чертеже изображена деревянная церковь Покрова с такими же хоромами, на нем нет еще ни одного каменного сооружения. А «План Измайловского острова» — один из самых поздних, на этом чертеже присутствуют уже и храм Покрова, и Церковь Иосафа, и Мостовая башня, и все плотины. Художник В. П. Беркут, на основании этих планов, изобразил виды Измайлова как бы с птичьего полета в нескольких исторических периодах. Гравюры художника дают более полное представление о том, как выглядело Измайлово до строительства, во времена царя Алексея, в XIX столетии и в наши дни. Так же, в нескольких исторических разрезах помогает нам увидеть Измайлово и план Л. К. Кешишева и Я. Д. Яновича «Измайловский остров. Реконструкция планировки XVII века».

Из древних планов любопытен чертеж, охватывающий большое пространство к западу от острова. Он называется «План земель села Измайлова и местностей между дорогами Большой Стромынской, Большой Владимирской и дорогой в Москву». Из него видно, что земли Измайловского хозяйства были довольно обширными и лежали между современными Щелковским шоссе и шоссе Энтузиастов. То есть как раз на том самом месте, где теперь расположился жилой массив Измайлова. На этом пространстве разбросано несколько мелких деревенек. Чертеж составлен также незадолго до основного строительства, церковь показана деревянной. С переселением сюда крестьян картина изменилась, ведь для создания нового Измайлова и для ведения его хозяйства потребовалось много людей.

Примыкавшие к Государеву двору с юга — Дворцовый сад и с юго-запада — Березовая роща были обнесены деревянными оградами. Скорее всего частоколом. Село Измайлово, вернее, маленькая деревенька в один порядок, отделялась от Покровского собора небольшой рощей. Кормовой дворец, хлебный дворец, поварни, погреба и все хозяйственные дворы располагались на заднем Государевом дворе с севера, а южная его часть, отгороженная каменной стеной (то есть передний Государев двор), предназначалась в основном для жилья. Кроме деревянного дворца-хором, здесь располагались палаты для стрельцов и другие жилые помещения. На Государевом дворе было тесно, постройки лепились одна к другой, не к каждой из них могли подъехать телега или дровни. Но такая скученность и теснота характерны для городов того времени. Мы привыкли представлять себе старую Москву по картинам Аполлинария Васнецова — просторные дома из толстых бревен, громадные крыльца под кровом с резными столбами и балясинами, широкие улицы. Все это художник взял от дворца в Коломенском. Некоторый простор мог быть в Кремле, в Посольском дворе Китай-города или на монастырских дворах, а сам город был тесен и грязен, как и средневековые города Европы. Об этом ясно говорят рисунки иностранных гостей, таких, как Адам Олеарий, Августин Мейерберг или Эрик Пальмквист. Рисунки их совпадают с теми сенсационными открытиями историков, которые были сделаны при постройке на месте старого Зарядья гостиницы «Россия». Дома московских жителей XVII века, оказывается, совсем не были похожи на наши современные избы. Это были узкие и высокие башенки с подклетом внизу, где хранились продукты. В среднем размер домов был невелик, площадью в 12 кв. метров. Стало быть, три на четыре метра.

Дома большей площади были редким исключением. У зажиточных мастеров в Зарядье найдены дома размером пять на шесть метров. Сруб ставили прямо на землю и делали завалинок. Перегородок никаких не было. Печь и маленькие слюдяные окошечки в верхней части сруба. Подклет был «глухим», то есть без окон. Хорошо, если окошечки закрывались слюдой, в Москве XVII века встречались еще паюсные окончины, самое первобытное устройство деревенских окон. Они делались из рыбьего пузыря, из пленки, в которой лежит икра. Эта пленка называется паюсом. Отсюда и название икры.

Земли же с домом и со двором по московскому наделу полагалось всего две сотки. Это определили археологи. Не очень-то развернешься. Офорт Олеария «Улица Москвы», сделанный в середине XVII века, показывает тесно стоящие дома-столбики без всяких украшений. Крыльцо никогда не выходило на улицу, дома стояли во дворе за забором. Там же во дворе находились погреб и колодец с журавлем. Заборы — частоколы из бревен в 20—25 см в диаметре. Глухие ворота с мощным железным запором. А рядом церковка с небольшим кладбищем, хоронили тут же возле дома и у ближайшей церкви. И только боярские дворы могли быть попросторнее, со службами, с садом и со своей церковью. Тем более — царские. Но таких московских просторов, как мы видим теперь, скажем, в районе университета или стадиона имени Ленина, в XVII столетии и в помине не было. Правда, и город был настолько мал, что нам это трудно себе представить. Гравюра 1628 года, сделанная Лукой Килианом по плану Абелина-Филиппа, показывает город в границах теперешнего Садового кольца. Причем город трижды перехвачен крепостными стенами: Кремль, Китай-город и Царь-город с Белой стеной, за которой были укрыты ремесленные слободы, рынки, лабазы. Были еще Скородом, или Земляной город, и Стрелецкая слобода в Замоскворечье. Население Москвы в то время составляло сто пятьдесят тысяч человек. Это при благоприятных условиях. Смута, разорение и эпидемии заметно уменьшали его. Я думаю, в теперешнем Измайлове живет куда больше людей, чем тогда их было во всей Москве. А Измайловский жилой массив всего лишь небольшая часть современной Москвы.

Однако мы немного отвлеклись.

Несмотря на столь огромные масштабы строительства в Измайлове, Алексей Михайлович не жил здесь, а только наезжал. При нем в Измайлове не были еще закончены ни деревянный дворец — хоромы, ни Покровский собор, ни Государев двор. Они только строились. Довольно частые посещения Измайлова ограничивались несколькими часами, после этого он возвращался в Москву или в любимые им села Семеновское и Преображенское. Здесь он обедал, здесь и ночевал. Царская же семья посетила Измайлово впервые в 1674 году.

«Ходил великий государь, — сказано в Дворцовых разрядах, — из села Преображенского с государыней царицей и с государи царевичи и с государыни царевны в село Измайлово тешиться и всякие строения смотреть».

Надо иметь в виду, что Измайлово было не единственной вотчиной Алексея. Любимыми его подмосковными селами были Преображенское, Семеновское, Воробьево, Коломенское. Кроме того, в распоряжении Приказа Тайных дел находилась огромная территория, где Алексей Михайлович занимался хозяйством — города: Скопин, Романов, Богородицкий; волости: Домодедовская, Терюшевская, Карамышевская и Славецкая; села: Чашниково, Ермолино, Лопатино, Дмитровское, Степановское, Алексеевское, Балабаново, Смердово, Лычково, Мурашкино, Сасово, Порецкое и другие, всех не перечесть. Значительная часть этих имений, в том числе и Измайлово, отошли к Романовым по наследству от бездетного Никиты Романовича. Постоянными представителями власти в вотчинах являлись приказчики. Там, где имелись укрепления, стрельцы или солдаты, приказчик получал название воеводы, чаще это бывало в городах.

Так что строили в те годы не в одном только Измайлове, хотя ему и уделялось много внимания и средств. Есть предположение, что после окончания хозяйственного строительства и тех сооружений, которые были построены, должно было начаться сооружение большого дворца.

Завершение измайловского строительства происходило уже после смерти Алексея. Его сын — Федор Алексеевич был болезненным, слабовольным человеком. Он не обладал энергией своего отца и не увлекался строительством и хозяйствованием. Федор Алексеевич вообще два года не показывался в Измайлове и только несколько раз побывал там в 1678 году. В последующие два года он приезжал освящать Покровский собор и церковь Иосафа. Затем Измайлово становится излюбленной резиденцией царевны Софьи. Шла ожесточенная борьба за престол, и ей отсюда удобно было следить за своими противниками из партии Нарышкиных, обосновавшихся в это время вместе с юным Петром и его матерью неподалеку от Измайлова — в селе Преображенском. В Москве в это время тоже было неспокойно, бунтовали стрельцы.

Давайте попробуем представить себе, как происходило посещение царем Измайлова.

На крыльце Измайловских хором толпился служилый люд — дьяки, подьячие, стрельцы. Бояре восседали на лавках в тесных передних сенях. У одних лица сухие, иконописные, у других медно-красные, сонные. Бороды клином, лопатой, веником. К прежнему государю все являлись в одинаковом платье. Как сам он одет, то и надевали. А нынче только высокие шапки из бобра или соболя одни, а платье разное. Управляющий Дворцовым приказом Василий Васильевич Бутурлин одет по-весеннему: лилового сукна кафтан до колен и с длинными рукавами, забранными на руки и стянутыми в кистях. Стоячий парчовый воротник вышит золотом и обрамлен жемчугом. Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащекин, что ведает Посольским приказом, поверх нижнего кафтана надел подбитую ватой ферязь из пестрого атласа, длинную, до пят и тоже унизанную жемчугом, даром что иноземные обычаи почитает. А окольничий Петр Петрович Головин приехал по-зимнему, в дорогой, толстой, как перина, шубе. Шуба не простая, с царского плеча — соболя, золотые пуговицы, полы тяжелые, рукава длинные, и тоже в жемчуге. Жалована она главе Челобитного приказа еще Михаилом Федоровичем. Не мешает о том напомнить лишний раз и боярам и самому царю. Только князь Василий Васильевич Голицын одет по-новому: в польском кунтуше и мягких сапожках на высоких каблуках — князь роста невысокого. Кудрявая борода, вздернутые усы, синие глаза огнем горят. Писаный красавец.

Дворец еще достраивался. На первый каменный этаж положен второй — терема. Третий, летний, рубили. Пахло сосновой смолой. С приездом государя стук плотницких топоров прекратился, и тишину весеннего дня нарушал лишь скрип увязающих в грязи подвод да понукание лошадей — возили белый камень для строительства храма Иосафа Царевича. Не слышно было даже криков распоряжающихся работами подьячих и их постоянных перебранок с возницами. Те старались поскорее сгрузить камень и убраться восвояси подальше от наехавших бояр и дьяков.

Великий государь пожаловал в Измайлово ненадолго, обедать будет в Преображенском, но озабоченные и угрюмые бояре собрались в хоромах с раннего утра и прели, сидя неподвижно, обдумывая каждый свое дело. Разговаривали мало и вполголоса. В ярком луче солнца, пронизывающем сени сквозь слюдяное оконце, колыхался туманный воздух.

У самой двери, что ведет в Крестовую палату, сидел строптивый и неуживчивый Ордын-Нащекин. На бояр он смотрел свысока, не скрывая презрения к своим врагам, приверженцам старины, что считали псковского дворянина Нащекина выскочкой, временщиком, вознесенным, по милости царя. Хвалит все иноземное, ругает русское. За что и поплатился: сын его — Воина бежал в Польшу. Но царь и это простил. Во все лезет Ордын — и в военное дело, и в дела чужих приказов. Учен много, не только польские книжки читает, но и немецкие.

Трое вышли на верхнее крыльцо, покрытое уже шатровым верхом, послушать прибывшего из Флоренции боярина Богдана Кишкина. Узкий однорядок, сшитый по особому покрою, и широкий кожаный пояс отличали его от двух других бояр и говорили о том, что Кишкин принадлежит к числу бывалых людей.

— Главный город басурманский Флоренск, — с важностью говорил боярин. — Град безмерно строен, палаты превеликие. Во дворце герцога нижних палат с пятьдесят, а в них стекла хрустальные, в виду весь человек аршина на полтора. В иных палатах проведена вода прехитрым делом, отвернуть шуруп, и идет вода из камений и решеток железных. Особливо дались мы диву в палатах Великой герцогини.

— Как так?! — всплеснул рукавами своей ферязи, спущенными чуть не до пола, один из слушавших его. — Да неужто, вам и в палаты герцогини дозволили войти?

— Экая ты головушка, — отвечал Кишкин, — да по приказу Великой герцогини мы к ней и приходили. Видели ее и ста два девиц и сенных боярынь, одетых по ихнему обычаю в личинах всяких цветов, а груди голы и на головах ничего нет.

— Уж подлинно басурмане, — плюнул на пол другой боярин, с большим животом и окладистой бородой. — Как их господь бог терпит?!

— Еще и не то… — собрал бороду в кулак Кишкин. — Чародейство видели, подлинное дьявольское наваждение. Шкатулка прехитрым делом устроенная, как отомкнешь, — почнут в ней люди ходить, как бы живые.

Вышел от государя немец Иоганн Пфейфер. Бояре насторожились, подняли бороды. Перестали шептаться в углу сеней Стрешнев с Долгоруким. Дверь в Крестовую палату отворилась, и в сени вышел комнатный стольник.

— Великий государь Алексей Михайлович повелел предстать пред светлые очи свои Артамону Сергеевичу Матвееву! — громко вскричал он.

А Матвеева нет ни в сенях, ни на крыльце. Отправился на мельницы. Послали гонца, всегда тут же сидящего в готовности.

— Нет, Семен Лукич, пусть у меня язык отсохнет, если скажу худое про Матвеева, — шепнул Стрешневу Долгорукий. — Государь в его доме поганые позорища смотрит, да о примирении с Никоном говаривает. Нет уж, избавь. Ордын-Нащекин да Матвеев первые люди теперь у трона.

Не успел Долгорукий договорить, как снова отворилась дверь и стольник позвал к царю Ордын-Нащекина.

Алексей Михайлович сидел возле одного из окон Крестовой палаты на вызолоченном кресле с высокой спинкой и подушечкой из червленого бархата. Он рассматривал лежащий перед ним на дубовом столе, покрытом зеленым сукном, план регулярного сада, оставленный ему немцем. На царе было надето легкое шелковое полукафтанье, украшенное спереди золотыми кружевами и петлями; на ногах — сапоги из красного сафьяна с золотыми и жемчужными прошивками.

Нащекин поклонился до земли и, приняв печальную мину, остановился в безмолвии у обитой красным сукном двери.

— Здравствуй, Афанасий, — весело сказал Алексей Михайлович. — Что скажешь хорошего?

От жарко натопленной ценинной[27] печки лицо царя раскраснелось, белокурые волосы и густая светлая борода еще больше оттеняли яркость румянца.

— Великий государь, — отвечал боярин, — хорошего мне сказать нечего. Но видя твое государево веселие, не хотел бы теперь нарушать его. Дозволь отложить до другого раза.

— Всегда ты, Лаврентьевич, приходишь ко мне мрачный, как ворон, — нахмурился царь. — Что опять случилось?

Ордын-Нащекин повалился ему в ноги:

— Радея о твоей Великого государя пользе, Христом Богом прошу: откинь от дела своего омерзелаго холопа Ордын-Нащекина. Ради дела Государева со всеми боярами остудился, всеми ненавидим и облихован, негде подклонить грешную голову. Ради меня стали казить[28] Государево дело.

— Полно, полно, Лаврентьевич, — поморщился Алексей Михайлович, — встань.

Боярин поднялся с колен и, держа в руке свою высокую шапку, встал с опущенной головой возле двери.

— Тебе нечего бояться, Афанасий Лаврентьевич, — ласково произнес царь. — Я уже сказал и снова повторю: никому тебя не выдам. Ты стоишь и будешь стоять у Польского приказа. Дела твои мне угодны. Говори.

— Не следует, Великий государь, посольские дела мешать с кабацкими откупами, — неожиданно резко заговорил вдруг боярин. Он поднял голову, глаза его заблестели, голос окреп.

— Не щадя живота своего, опять доношу тебе, что доброму не стыдно навыкать и со стороны, даже у врагов своих.

Ордын-Нащекин стал горячо говорить о том, что главные задачи Московского государства состоят не в собирании как можно большего количества денег в казну, а в поднятии народного богатства, в развитии промыслов в торговли. Все свои мысли Нащекин подкреплял примерами иноземными, ссылаясь на немцев и голландцев.

Ордын-Нащекин из дверей, а к царю — Матвеев. Стольника рукой отстранил и вошел. Переглянулись бояре: худородный сын дьяка, а какую власть забрал. Новая царица Нарышкина Наталья Кирилловна — его воспитанница.

— Что мельницы, Артамон Сергеевич? — спросил царь, радуясь приходу Матвеева.

— Виноградную да Меленскую хоть завтра пускай. Лебедевской не видел.

— А как твоя «комедийная хоромина»? Заложил? Помнишь мое слово?

Недавно царь смотрел в доме Матвеева «комедию». А уходя довольный, веселый, похлопал его по плечу: «В одном ты, Сергеевич, не хочешь выполнить моей воли. Почему не строишь новые большие палаты? Тесно у тебя. Наперед сказываю, что не прийду к тебе, донеж не начнешь строить».

— Приезжай нынче в Преображенское, — сказал царь, отпуская Матвеева. — Дети мои без тебя осиротели, ждут не дождутся.

Стольник вновь прокричал в передних сенях:

— Великий государь Алексей Михайлович повелел предстать пред светлые очи свои князю Василию Васильевичу Голицыну!

— Чертеж храма Иосафа Царевича патриарх благословил, — сказал государь. — А теперь, Василий, наздай ты наш Государев двор по моему разумению. Строить Терешке Макарову и Кондрашке Мымрину. План его будет регулярный. Рядом сад регулярный, что немец начертал.

Царь взял лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу, на уголке листа попробовал его, изобразив несколько завитков, и начертил квадрат. Потом разделил его пополам. В левой части царь Алексей нарисовал тремя арками хоромы и сказал:

— В южной половине — передний двор. Отгородить каменной стеной. В северной — задний двор.

Указав, где и каким быть службам и строениям, царь обозначил с западной и восточной сторон квадрата въездные ворота.

— Врата каменные, — пояснил он, — под шатрами и перед вратами стрелецкие караульни. В Приказ Тайных дел. И, помолясь, начинай.

ХОРОМЫ

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить.

Федор Тютчев

С южной стороны острова каменный прямоугольник Государева двора замыкался деревянными трехэтажными хоромами. Первый их этаж строился из камня, здесь располагались различные подсобные помещения; второй этаж — жилые терема, а третий — летние холодные помещения, так называемые «чердаки». До нас дошли лишь два изображения Измайловских деревянных хором: на гравюре Ивана Зубова и на рисунке Вильяма фон Бергольца. Но оба эти изображения относятся к XVIII веку, когда дворец был уже перестроен. К тому же хоромы на гравюре Зубова изображены на втором плане и видны плохо.

Можно предположить, что в своем первоначальном виде Измайловские хоромы напоминали Коломенский деревянный дворец, построенный в древнерусском стиле. Как выглядел Коломенский дворец, мы хорошо знаем. В этом замечательном сооружении были использованы для каждой отдельной клети все изобретенные в древней Руси формы покрытия — четырехскатные кровли палаткой, скирдой или епанчой, пирамиды-колпаки, пирамиды-шатры, кубы, бочки, крещатые бочки, «баня» (приплюснутый граненый купол) и т. д. Так же разнообразен и богат древнерусскими архитектурными формами был и Измайловский дворец. Он построен (а может быть, уже и перестроен) в 1665 году. В 1681 году хоромы царицы и царевен перенесли на Пресню. В 1701 году дворец подвергся коренной перестройке. Первоначальных его форм мы не знаем. По типу Измайловского деревянного дворца выстроены деревянные хоромы в городе Сольвычегодске, которые простояли до 1798 года. Изображение их сохранилось.

После перестройки Измайловский дворец не может уже быть назван хоромами. На зубовской гравюре мы отчетливо видим два корпуса с двухскатной крышей, четырехскатной (скирдой или епанчой) и бельведер, крытый куполом. Это единый громадный дом, а не хоромы, состоящие из отдельных клетей.

Совсем недавно людей, интересующихся историей Измайлова, порадовала неожиданная находка. Ленинградский ученый Юрий Михайлович Денисов привез из архивов Стокгольма огромное количество рисунков московских зданий XVIII столетия, в том числе и изображение фасада Измайловского дворца. Это была часть коллекции Бергольца.

Вильям фон Бергольц — голштинец, немецкий дворянин, почти вся жизнь которого связана с Россией. Он жил здесь еще мальчиком, так как отец Вильяма был генералом в петровской армии. В 1721 году он приезжает в Петербург уже в составе свиты голштинского герцога. Тогда фон Бергольц носил титул камер-юнкера. В 1721—26 годах он вел подробнейший дневник, весьма ценный документ о времени петровского царствования, со множеством бытовых подробностей.

После того как голштинский герцог сочетался браком со старшей дочерью Петра — Анной Петровной, родился Петр III. Императрица Елизавета Петровна выбирает своего племянника — голштинского принца Петра III — своим наследником. Фон Бергольц приезжает в 1742 году в Россию в качестве воспитателя и наставника принца. Теперь уже не камер-юнкер, а камергер, он проводит в России еще шесть лет и в эти годы занимается в основном тем, что участвует в интригах в пользу шведского двора и, надо полагать, масонского ордена. В то же время он не менее активно собирает архитектурные чертежи и рисунки. Архитектура — одна из дисциплин, которые преподаются принцу. Под этим предлогом фон Бергольц снял планы всех наиболее выдающихся зданий Петербурга, Москвы, их окрестностей и некоторых других городов. В 1746 гиду ловкий голштинец обвинен в шпионаже. Но его не выслали в Сибирь, как это делали в то время со всеми государственными преступниками. Вместо этого он был выдворен в свое отечество и увез с собой все собранные им чертежи, гравюры, планы, портреты — большую и ценнейшую коллекцию. В Швеции он получил за нее вознаграждение и пожизненную пенсию.

В конце концов коллекция фон Бергольца попала в национальный музей. Рисунками и чертежами, сделанными в России, никто в XVIII и XIX веках особенно не интересовался. Так они и пролежали нетронутыми два с половиной столетия, пока на них не обратил внимания научный сотрудник музея Йорк Хальстрем. В 1958 году его поразил этот великолепный подбор чертежей и рисунков одной эпохи. Ученый занялся ими, издал каталог, и тогда же они были привезены в Ленинград для показа. В Эрмитаже была устроена выставка планов архитектурных сооружений Петербурга и его окрестностей. Московского же материала никто не увидел.

Московские чертежи Ю. М. Денисов впервые показывал москвичам 14 апреля 1981 года. Знаменский собор, рядом с которым стоит гостиница «Россия», был переполнен. Ленинградский ученый демонстрировал диапозитивы с чертежами и зарисовками московских зданий и рассказывал о каждом из них. Диапозитивов было так много, что лектору пришлось без перерыва говорить три часа. Но если бы он говорил пять часов, его слушали бы с неослабевающим вниманием. Поражали трудолюбие и работоспособность этого самого Вильяма фон Бергольца. Нарисовать архитектурное сооружение, скажем, здание Сибирского приказа, со всеми деталями и подробностями — дело долгое, сложное и кропотливое. А он давал еще на переднем плане людей, показывал быт старой Москвы. В его коллекции не десятки, а сотни рисунков и чертежей. Сделаны они с немецкой педантичностью, скрупулезно, точно. Например, на чертеже Коломенского дворца показаны поэтажно все комнаты, они пронумерованы и в надписях объяснено, кто и когда в них жил.

Ученый начал свой рассказ и показ диапозитивов с Кремля, потом мы посмотрели Китай-город, затем перешли к окрестностям Москвы — Лефортово, Коломенское, Перово… и в самом конце пришли к Измайлову. Мы видели в этот вечер изображения давно снесенных московских зданий XVII и начала XVIII столетий; первоначальный вид зданий, позже перестроенных до неузнаваемости; чертежи архитектурных сооружений, о которых до сих пор ничего не было известно.

Все это было чрезвычайно интересно. Надеюсь, обнаруженный спустя двести пятьдесят лет клад (иначе эту коллекцию не назовешь) станет достоянием широкого круга советских людей, будет издан в виде альбома.

Но я ждал рассказа об Измайлове. И когда уставший лектор очень быстро, как мне показалось, продемонстрировал два «Измайловских» диапозитива, я был разочарован. На первом из них мы увидели план Оленьего парка. Мелькнул — и все. Никаких слов. На втором — фасад Измайловского дворца. Именно дворца, а не хором. Здесь он виден куда лучше, чем на гравюре Ивана Зубова и изображен во всех подробностях. К рисунку приложено краткое описание, в котором говорится, что это деревянная постройка на каменном фундаменте (уже хорошо: можно когда-нибудь раскопать фундамент), что здесь постоянно живет вдовствующая царица Прасковья Федоровна и что императрица Анна Иоанновна жила здесь некоторое время, будучи уже на престоле.

Кроме дворца с крыльцами-рундуками на фасаде и с куполом в центре, построенного уже в новой манере и не имеющего ничего общего с древнерусской архитектурой хором Коломенского, на чертежах и рисунках показаны три маленьких флигеля. В надписях к ним сказано, что в одном из этих неказистых на вид деревянных домиков, входящих в ансамбль дворца, жила в свое время ныне царствующая императрица, то есть Елизавета.

Столь драгоценные материалы стокгольмской коллекции, неоценимые для Москвы в целом, немного добавили к нашим знаниям об Измайлове.

Иван Снегирев уже в другой своей книжке, вышедшей в 1866 году и называющейся «Дворцовое царское село Измайлово», довольно красочно описывает деревянные Измайловские хоромы. Да простится мне большая цитата, — лучше его не скажешь.

«На южной стороне дворца стояли брусяные хоромы в три жилья; в них вела передняя лестница с верхним крыльцом, которого шатровый верх обит чешуей и украшен орлом из белого железа: крыльцо примыкало к передним сеням с двумя двойными окнами. Осмотрим расположение трех житей, или жильев дворца, по описанию его 1680 года, которое дает нам понятие о домашнем обиходе царей наших в XVII веке.

В среднем житье была: столовая 6 сажен без 1/2 аршина и в ней семь окошек двойных: передняя четырех сажен без трех четей аршина; в ней три окошка красных двойных; крестовая четырех сажен без трех четей; в ней три окошка двойных красных. Четвертая полутретьи сажени; в ней два окна двойных красных. Перед четвертой (комнатой) сени трех сажен без чети; в сенях окно красное, двойное. Во всех окнах окончины слюдяные; печи ценинные круглые; полы мощенные кирпичом дубовым. Далее следуют хоромы царицы Наталии Кирилловны, царей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича, где главную принадлежность составляли сени, передняя и крестовая. Кругом всех хором были сени длиною 34^1/2 сажени с 37 красными окнами. Задние же сени Государевы длиною на 15 сажен разделялись перегородкою надвое; над Государевой столовою был подклет жилецкий с общими сенями, под переднею мастерская государева, под крестовою и другими комнатами были также подклеты с двойными окнами и ценинными печами, коих дымовые трубы шли вверх. Подклеты с сенями находились под комнатами Царицы, Царевичей, больших и меньших Царевен.

В верхнее житье вела всходная лестница, и там в передние хоромы сени длиною 6, шириною 4 сажени. Переднее житье простиралось на 6 сажен без чети; в нем было одиннадцать красных окон столярного дела, труба ценинная. Передняя крестовая, третья и задния сени заключались в этом этаже, были трубы ценинные проводные. Из средних сеней вели всходы в верхние покои Царицы и Царевичей. У всех верхних житей, вместо подволок, подбито было красным тесом, а двери обтянуты были красным сукном, с лужеными петлями. У хором шанцовые верхи крыты были тесом, в кровлях 39 окон красных, над коими кровля бочками, обитыми чешуей. Кругом хором на кровлях были перила.

Кругом всех нижних хором шли перила на взрубах с точеными балясинами. Над нижними середними и верхними крыльцами верхи были шатровые, крытые тесом скалою по чешуйчатому обиванию».

В целом дворец был тесен, темен и не очень удобен для проживания в нем всей семьи. Старинные хоромы не приспособишь к европейскому ритуалу и развлечениям, которые все больше и больше стали проникать в Измайлово. Где, например, устраивать танцы? Приходилось танцевать в спальнях царевен.

Большую часть времени женщины проводила за рукоделиями: сами пряли лен, на деревянных станках ткали холсты и сами же шили из них своим родителям и родственникам рубахи, убрусы и ширинки. Часто сиживали у слюдяного оконца и вышивали золотой или серебряной нитью различное церковное облачение или пелены. Пелена — та же икона, образ, вышитый золотом, серебром и шелком. Такая работа называлась «лицевым шитьем». Она требовала величайшего мастерства, и девушки, соревнуясь, достигали в лицевом шитье высокого искусства.

Всеми женскими работами заведовала царица. Надо сказать, что ее светлица могла бы рассматриваться как художественная школа шитья и вышивания. Светлицей в хоромах называли наиболее обширную комнату женской половины, где собирались и работали рукодельницы. В древних хоромах она ставилась так, чтобы было побольше света, чтобы окна располагались, по крайней мере, с трех сторон комнаты. Если в Иконописной палате, находившейся в ведении царя, в то время создавались шедевры станковой живописи, то в светлице Измайловских хором творились не менее ценные шедевры, до сих пор приводящие нас в изумление и восхищение.

В светлице занимались не только золотым шитьем. Иные мастерицы сидели над шитьем «белым», то есть изготавливали всякое белье — женские и мужские сорочки, такие предметы старинной одежды, как ожерелья, запястья и воротники, башмачные и чоботные переды из бархата и атласа, особенно много делалось ширинок. Ширинки, фустоки, убрусы — это платки, использовавшиеся в качестве полотенец и просто как платки ручные. Интересно, что уже тогда на ширинках модно было вышивать те же сюжеты с оленями и лебедями, которые можно и теперь встретить на провинциальных русских базарах. Узоры эти назывались «Ореховая развода по два оленя в гнезде», или «Лоси под деревом», и «Лебеди на пруду». Более трехсот лет сохраняются эти сюжеты в народе!

Золотой и серебряной канителью, шелком, жемчугом и каменьями украшалась различная церковная одежда и утварь. О чем стоит сказать отдельно, это о «кретчатом наряде». Мало кто из нас знает, что это такое. А «кретчатый наряд» был одним из важнейших предметов, изготавливаемых золотошвеями для государевой Мастерской палаты. «Кретчатый наряд» — это убор для ловчих птиц, одежда для соколов-кречетов. Мастерицы шили его из атласа и бархата, вышивали золотом, низали жемчугом. Убор, одежда соколов состояла из валотки, нагрудника, нахвостника, нагавок и шапочки-клобучка. Шилось все это и на экспорт: ловчих птиц в таких уборах подносили в дар Турецкому султану в Царьграде, Персидскому шаху в Кизилбаши и многим европейским государям. Особенно высоко ценился русский «кретчатый наряд» в Англии.

Вечерами «по обещанию» переписывали при свечах Псалтыри и Евангелия для подарков церквам, а потом шли гулять. Гуляли в своих садах — Виноградном, Дворцовом и Просяном. Обязательно заглядывали в зверинец — кормить и дразнить зверей. Зверинец располагался здесь же на острове, в том месте, где теперь у западных ворот Государева двора устроено футбольное поле. Надо сказать, что из всех русских зверинцев того времени Измайловский считался лучшим Здесь жили самые различные экзотические птицы, содержались медведи, барсы, рыси, а по свидетельствам иностранных гостей в нем держали даже тигров и львов.

В праздники ко двору собирались толпы народа. Перед Государевыми хоромами разодетые крестьянские девушки и молодки водили хороводы. Царевны смотрели на них с крыльца, а потом раздавали девушкам и ребятишкам пряники, куски маковой и ореховой избойни, бывало, бросали в толпу серебряные копейки…

В светлицу Наталии Кирилловны первыми вошли дочери Алексея — двадцатилетняя Екатерина, статная, с решительным характером царевна, ее сестра — скромная, тихая, всегда с опущенными глазами Мария и шестнадцатилетняя хохотунья Феодосия. Вслед за ними прошмыгнула в дверь, завешенную стеганным на вате навесом, и вездесущая сестрица Евдокия.

Свечи царевен осветили обитые красным сукном стены, выложенный дубовым кирпичом «в шахмат» пол, украшенные резьбой и расписанные цветами и травами оконницы. Но в углах большой комнаты все еще таилась темнота. Ценинные печи были уже хорошо протоплены комнатным истопником Симеоном Клементьевым, от их зеленых изразцов исходил жар.

Девушки отстояли заутреню в церкви Иосафа, успели постно позавтракать пареной репой, гречневой кашей с грибами да солеными огурцами, а на дворе все еще не развиднелось. Феодосия поманила рукой своих сестер к темному слюдяному оконцу:

— Узнала я, сестрицы, одну тайну, — залопотала она, округляя глаза, отчего ее набеленное лицо с яркими румянами на круглых щеках приняло удивленное выражение.

Младшая сестра хихикнула.

— Выйди вон! — повернулась к ней Феодосия.

— Чего мне выходить, я и так знаю, что ты хочешь поведать.

— Ступай вон! Ты еще отроковица, про это тебе говорить грех! — топнула ногой Феодосия.

— А вам не грех?

— Ступай, говорю! — схватила старшая сестра лежащее на лавке веретено.

Девочка шмыгнула под навес. Но он тут же откинулся и в светлицу вошла Наталия Кирилловна. С ней вернулась и Евдокия. Царица внимательно посмотрела на одну царевну, на другую и приказала девочке:

— Вели входить.

Со свечой в одной руке и с работой в другой в светлицу стали входить боярышни. Засветилась, заискрилась на потолке резная жесть, подложенная слюдой. Длинные платья девушек были обшиты спереди позументами, золотой тесьмой и жемчугом. У иных они окаймлены золотыми шнурками с кистями. Пуговицы у всех серебряные. Длинные рукава собраны во множество складок. На ногах — башмаки с высокими каблуками.

Лица боярышень так грубо и откровенно выбелены и нарумянены, словно кто-то нарочно вымазал их мукой, а потом пальцем размазал на их щеках красную краску.

Расселись на обитых зеленым сукном лавках — по две у каждого оконца. Свечи поставили на подоконники. В красном углу под образами черница раскрыла толстую книгу в деревянном обшитом кожей переплете.

— Читать? — подняла она глаза на Наталью Кирилловну.

— Читай, — приказала царица и перекрестилась. Молода, а богобоязненна. Без крестного знаменья рта не раскроет. Сыновей своих Феденьку и Петеньку на все службы сама водила. Царь Федор в нее пошел, а Петя озорничать стал, норовит пропустить службу, а придет в храм, так крутит головкой на своей худой шее, дергает плечиком и земные поклоны класть ленится.

— В то время родился царю сын, — читала монотонно черница, — и наречено было имя ему Иосаф. Бе же отрока зело красно. Его же безмерная телесная красота прознаменоваше имевшую быти велико красоту душевную. Собрав же царь многия волхва и звездочетцы. Вопросаше их, что имать быти рожджееся отрока егда возраст преидет. Они же много рассмотревши реша яко имать быти болин паче всех царей прежде бывших.

— Катерина, Катя, — шепчет сестре Феодосия. — Завтра рыбный пирог будет и мед малиновый.

Окончилось чтение. К креслу Наталии Кирилловны стали подходить боярышни и показывать свою работу. Подносили покровы для алтарей, плащеницы, воздуха. Золотые и серебряные нити уложены на шитье волосок к волоску. Словно и не шито вовсе, а тонко ковано.

— Государыня царица Наталия Кирилловна, — поклонилась несколько раз младшая дочь Бутурлина — Ольга, — дозволь наздать мне пелену с образом Богоматери Казанской для собора Благовещения, что в Соливычегодской. Батюшку моего просил о том Дмитрий Андреевич Строганов.

— Наше дело государево, Ольга, — отвечала царица. — Образ Богородицы наздай. Но пусть Дмитрий Андреевич Строганов государю нашему Великому князю Федору Алексеевичу бьет челом, а не мне. Так и передавай своему батюшке. А как быть тому образу?

— Шит будет по красной земле, — охотно отвечала нарумяненная боярышня, — лики и нимбы нитью золотою, остальное шелком и нитью серебряной.

— А размером?

— С локоть, государыня царица.

— Добро. Начинай с Богом.

Посмотрев все работы и дав необходимые наставления и советы, царица удалилась. Не успела за ней закрыться дверь, как вскочила царевна Феодосия и закричала радостью и озорно:

— На скатные горки! Все на горки!

Застучали по хоромам каблучки засидевшихся боярышень, заскрипели лесенки под их башмаками. И вскоре выбежали они на мороз в своих зеленых, синих и лиловых шубках, отороченных бобром и соболем, в развалистых широких шапках из парчи и атласа, закрывавших тем же мехом больше половины лба.

С визгом и смехом побежали по расчищенным дорожкам к специально устроенным из бревен и теса скатным горкам, что, загодя, еще в темноте были политы водой и теперь на морозе стали ледяными. Съезжали кто как, одни старались устоять на ногах, другие катили на решете, третьи просто скользили на подоле своей шубки. Падали, валились вниз друг на друга, весело возились, валяясь в снегу.

В XVII веке произошла заметная, если не разительная, эмансипация женщины на Руси. В шестнадцатом, да и в начале семнадцатого столетия царица и особенно царевны вели замкнутый, чуть ли не монашеский образ жизни. Многие из них оставались старыми девами, не выходили замуж: в своей стране равных по положению женихов не было, а за иностранных принцев мешала выходить чужая вера. Царевен никто не мог видеть, и они никого не должны были знать, кроме ближайших родственников. Молитва да рукоделие, ну еще раздача милостыни — вот и все занятия дворцовых затворниц. В церковь женщины царской семьи ходили не каждый день. Сам «Домострой»[29] освобождал от этого. Царь молился чуть ли не беспрерывно, его молитва как бы олицетворяла молитвы самого царства, а царица с царевнами молилась только о царской семье. Они проходили по особой галерее и отделялись от молящихся занавеской.

Выезжали женщины только в закрытых каретах и санях, так называемых каптанах — в зимних возках, занавешенных изнутри «камкой персидской». Занавеска отодвигалась лишь тогда, когда из деревень или сел выезжали в безлюдные места.

Первые «комедийные действа» в Москве, то есть театральные представления, царица с царевнами смотрели потаенно. Великий государь сидел на лавке перед сценой, что называется, в первом ряду партера, а семья его вынуждена была смотреть представление сквозь щели между досками.

Вскоре все изменилось. Жена и дочери царя стали выезжать в открытой карете, мало того, даже в одной карете с ним. Женщины присутствуют уже при приеме послов. Царица стала справлять свои именины, принимать гостей, чего никогда раньше не бывало. Она сама раздавала из собственных рук именинные пироги, угощала медом и пивом. В гостях у нее бывали не только боярыни, но и бояре, стали приезжать и иностранцы. Все это для окружающих было необычным и удивительным, но вскоре к этому привыкли, и нравы двора в чем-то даже слишком опростились.

Один из членов свиты герцога Голштинского писал о посещении Измайлова так:

«Капитан Бергер, провожая меня с графом Бонде, провел нас через спальню принцессы, потому что за теснотой помещения другого выхода у них не было. В этой комнате мы нашли принцессу Прасковью в кофте и с распущенными волосами; однако же она, несмотря на то, встала, встретила нас, как была, и протянула нам свои руки для целования»[30].

А вот другая картинка быта Измайловских хором начала XVIII столетия. Иностранец был послан в Измайлово с радостным известием о благополучном, возвращении Петра из Астрахани. Так он не без изумления рассказывал, что царевна Екатерина Иоанновна повела его к своей матери Прасковье Федоровне и сестре Прасковье Иоанновне, «которые со всеми фрейлинами лежали уже в постелях. После того я должен был подходить еще с герцогинею (то есть царевной Екатериной. — А. К.) к постели фрейлин и отдавать им визиты. Они лежали, как бедные люди, одна подле другой и почти полунагие»[31].

Но в то же время царевны могли часами позировать в «немецких» платьях художнику де Брюи, привезенному в Измайлово Меншиковым по приказанию Петра. При этом вдова-царица оказывает художнику приветливый европейский прием, а «принцессы» очаровывают обходительностью.

В Измайлово все чаще стали приезжать «потешники». В то время любили шутов или, как их называли у нас, дураков. Дуры и дураки, карлы и карлицы забавляли по вечерам царское семейство своими грубыми шутками. Играли гусельники, скрыпочники, органисты, цимбалисты. Музыкантов и дураков сменяли веселые скоморохи, они плясали и пели песни, смешили различными шутками, ходили по канату.

До семидесятых годов XVII века театра на Руси не существовало, а скоморошество всячески преследовалось церковью (вплоть до битья батогами). Интерес к театру возник у царя в связи с рассказами русских людей, побывавших за границей. Русский посол во Флоренции так, например, описывал виденный им спектакль:

«Да спущался с неба и на облаке сед человек в корете, на напротиву его в другой корете прекрасная девица, а аргамаки под коретами как быть живы, — ногами подрягивают. А в иной перемене объявилося человек 50 в латах, и почали саблями и шпагами рубиться и из пищалей стреляти, и человека с три как будто и убили…»[32]

Еще раньше, в 1660 году, царь писал английскому купцу Гебдону, прося «призвать… в Московское государство из немецких земель… местеров комедии делать».

Первая театральная постановка состоялась на Руси 17 октября 1672 года. «Комедия» называлась «Артаксерксово действо». Сюжет, конечно, библейский, из «Книги Эсфирь». Длилось представление десять часов. Царю оно так понравилось, что все десять часов он не сходил с места. Потом была показана комедия на библейский сюжет «Иудифь», комедия о Товии и о Егории Храбром, «Малая прохладная (то есть развлекательная. — А. К.) комедия об Иосифе», «Темир-Аксаково действо» (о Баязете и Тамерлане), «Жалобная комедия об Адаме и Еве» и другие.

В первых постановках участвовала молодежь Немецкой слободы, а потом стали привлекать к ним и русских «отроков». В 1674 году в спектаклях участвовало уже 48 русских актеров, то есть подавляющее большинство. Представления сопровождались музыкой, пением и танцами, играл даже взятый из Немецкой слободы орган. Действующие лица в пьесах были каждый со своим характером, не развивающимся по ходу действия: один — злодей, другой — гордец, третий — набожный, четвертый — скромный и т. д. Но сюжеты были таковы, что пробуждали в зрителях добрые чувства, говорили о долге, благородстве души и, конечно, о верности царю и отечеству.

Характерные черты в быт Измайловского дворца внесла Прасковья Федоровна (вдова царя Иоанна Алексеевича, невестка Петра I). Она обосновалась здесь после смерти мужа (1696 г.), жила довольно долго и, будучи женщиной старых понятий и привычек, устроила быт по-своему. Окружила себя целой толпой самых различных приживалов, вокруг нее всегда вертелись нищие, богомольцы, гадальщики, всякие калеки, уроды и юродивые. Они свободно разгуливали в своих рубищах по двору и садам, гнусливо тянули песни, кричали, плакали, смеялись и чувствовали себя в Измайловском дворце как дома. Их бывало там много, что двор напоминал больницу для уродов и умалишенных.

Особенно известен был юродивый Тимофей Архипов, живший при дворе Прасковьи Федоровны 28 лет. Он почитался святым и пророком, а царица считала себя счастливой, что такой святой человек оказывает ей честь жить в ее доме. Однако при появлении в Измайлове молодого Петра все подопечные Прасковьи Федоровны прятались в дальние углы и чуланы, стараясь не попадаться ему на глаза. А тому из них, кто зазевался, приходилось отведать тяжелого царского сапога. Сама же Прасковья Федоровна была Петру «угодна», он относился к ней с вниманием и любовью. Вдова его брата была постоянно приветлива и выдержана. Петр, заботясь о своих племянницах, обязывал приезжих иностранцев являться в Измайлово и представляться царице и царевнам, которые присутствуют теперь на всех ассамблеях, а дворец в Измайлове всегда открыт для гостей.

В годы царствования Петра I вместе с Прасковьей Федоровной в Измайлове жили и ее дочери — Прасковья, Екатерина и Анна, впоследствии ставшая императрицей. Еще раньше Анна Иоанновна сделалась герцогиней Курляндской, а ее сестра Екатерина Иоанновна — герцогиней Мекленбургской. Только Прасковья Иоанновна не стала герцогиней, она венчается с майором гвардии Дмитриевым-Мамоновым, но их брак так и остался «необъявленным», ибо сын их появился на свет задолго до венчания. И не только поэтому. Петр доживает последние месяцы, а наследника престола мужского пола нет. Мальчик представляет опасность для своих теток. Видимо, оттого о нем нет никаких упоминаний в генеалогических сборниках и царственных родословных.

Анна вскоре после свадьбы овдовела, а Екатерина через несколько лет замужества, не выдержав «заморской» жизни, самовольно вернулась со своей единственной дочерью в Россию и поселилась в Измайлове, где до конца своих дней жила ее сестра Прасковья.

В 1730 году, когда на престол вступает Анна Иоанновна, прусский посланник сообщает своему королю: «Герцогиня Мекленбургская Екатерина Ивановна и сестра ее великая княгиня Прасковья Ивановна тайно стараются образовать себе партию, противную их сестре императрице». В Измайлове образуется «факция»[33] с целью уничтожения иностранного влияния и подготовки дворцового переворота. Заговорщики встречаются в церкви Иосафа Царевича, где в приделах и переходах удобно поговорить о делах.

«Факция» развивается, крепнет, но не дремлет и императрица Анна. Муж Прасковьи — Дмитриев-Мамонов, человек редкой храбрости, руководитель военной коллегии и автор «Воинского артикула», во время переезда императрицы в Измайлово, командует ее почетным эскортом. И вдруг замертво падает с лошади. Через год умирает и сама Прасковья. Иностранные послы и дипломаты извещаются о том, что царевна умерла от тяжелой и давней болезни. Но никто до этого не слышал о том, что Прасковья больна. Случайности и совпадения более чем странные.

Сразу же после смерти Прасковьи Иоанновны подвергаются пыткам и уничтожению все участники «факции». Погибает под пытками глава Московского Печатного двора, один из просвещеннейших людей того времени Алексей Барсов за то, что напечатал антиправительственный памфлет. Одним из первых поднимают на дыбу «святого человека» Тимофея Архипова. Сыску известны его слова, сказанные после прихода к власти Анны: «Нам, русским, не надобен хлеб, — мы друг друга едим и с того сыты бываем». Во время пытки юродивый не проронил ни слова.

И все-таки по протоколам тайной канцелярии можно теперь восстановить картину деятельности измайловских заговорщиков. Москва не хотела, не принимала иностранцев у власти. В этом царевну и ее сторонников поддерживали бояре и народ. В одном из донесений иностранного дипломата говорилось:

«Народ с некоторого времени выражает неудовольствие, что им управляют иностранцу. На сих днях в различных местах появились пасквили, с крепость заключены разные государственные преступники. Все это держится под секретом. Главная причина неудовольствия народа происходит от того, что были возобновлены взымания недоимок… одним словом, народ недоволен».

Ко всему этому присоединились слухи об отравлении Петра, сомнительность прав на престол Анны Иоанновны и польские интересы. Для жителей Измайловского дворца наступают черные дни. Нет больше театральных представлений, нет пышных праздников и царских выездов, какие бывали при Алексее Михайловиче, и, главное, нет уже знаменитых соколиных охот. О них стоит рассказать подробнее. Во-первых, потому, что происходили они часто в Измайлове, в нашем нынешнем Измайловском парке, а во-вторых, в них хорошо отражается быт того времени.

Уже в «Слове о полку Игореве», созданном, видимо, в 1185 году, не раз упоминается о соколиной охоте.

«Помняшеть бо речь первых времен усобице, — тогда пущашеть 10 соколовь на стадо лебедей; который дотечаше, та преди песнь пояше старому Ярославу, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю предъ пълкы касожьскыми, красному Романови Святославличю. Боян же, братие, не 10 соколов на стадо лебедей пущаше, но своя вещиа персты на живая струны воскладаше; они же сами князем славу рокотаху».

И дальше:

«И потече к лугу Донца и полете соколом под мъглами, избивая гуси и лебеди к завтроку и обеду и ужине».

Соколиная охота с самых древних времен была любимейшим занятием удельных князей и русских царей. По преданию, князь Олег еще в IX веке построил в Киеве соколиный двор. Об этой охоте упоминается в поучении Владимира Мономаха, а также в законах Ярослава. С VII века известна легенда о покровителе соколиных охотников святом Бавоне, очень интересно повторившаяся в русском предании времен Ивана Грозного о Трифоне-сокольнике.

Трифон Патрикеев был знающим свое дело царским сокольником. И вот охотился царь однажды возле села Напрудного (современный район Рижского вокзала и Трифоновской улицы). При очередном «напуске» на дичь улетел любимый кречет царя, «отбыл», как тогда говорили. Иван Грозный приказал найти его и на это дал сокольнику Трифону три дня сроку. Бродил-бродил Трифон Патрикеев по Сокольническому лесу, искал-искал кречета, но так и не нашел. На третий день вечером сел он у Великого пруда, пригорюнился да и задремал. Приснился сокольнику его тезка — святой Трифон на белом коне и с кречетом на правой руке. «В Мытищинской роще царский сокол, — сказал святой, — на сосне сидит».

Проснулся сокольник, побежал в Мытищи, и верно — сидит кречет на сосне. Поймал его Трифон и принес царю. Чуть было не погиб боярин Трифон Патрикеев, расправа у царя была короткой. А в память своего избавления построил он на месте охоты каменную церковь. Стоит она до сих пор. Церковь новгородской архитектуры, из тесаного белого камня, небольшая. На стене ее сохранилась фреска того времени, изображающая святого Трифона с белым кречетом на правой руке. Икона XVI века с таким же сюжетом перенесена в Третьяковскую галерею. В 1812 году французы разграбили церковь святого Трифона, унесли всю утварь, но икона уцелела.

Русь славилась своими соколами и поставляла их как на Восток, так и в Европу. Соколов получали в счет дани ханы Золотой Орды, крымские и бухарские ханы, персидские и турецкие владыки; птицы шли в Англию, Данию, Польшу и другие европейские государства. В XIV веке был создан своеобразный промысел ловли соколов. Ловцы соколов — помытчики — отлавливали их в Заволочье, на Печоре, на Урале, в Тюмени, в Тобольске, в Верхотурье и даже на Новой Земле. Артели или «ватаги» помытчиков из 20—40 человек во главе со своим «атаманом» получали от царя «план»: поймать не менее трех соколов в год. Сбывать ловчих птиц на сторону запрещалось, за этим строго следили воеводы.

Наибольшего расцвета соколиная охота достигла на Руси при царе Алексее Михайловиче. Только из Двинской земли в Москву доставлялись до сотни соколов каждый год. Есть сведения, что общее число ловчих птиц у царя достигало трех тысяч. В «Наказной памяти» двинского воеводы Чаадаева (1670 г.) давалась помытчикам такая инструкция:

«По Государеву Цареву и Великого Князя Алексея Михайловича, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержавца, Указу посланы на Семь Островов и Воронью Реку и Мохнаткину Пахту кречатьи помытчики Нестерку Евдокимову с товарищи девять человек, и к вере они по Непорочной Заповеди Святого Христова Евангелия приведены, что им, будучи, на Мурманском берегу на прежних седбищах кречеты и челиги[34] помыкать с великим радением неоплошным перед прошлыми годы с прибылью… а для надсмотру над ними послан ты, Целовальник»[35].

Помытчикам, ловящим и выхаживающим птиц, строжайше запрещалось пить, курить и играть в азартные игры, для того чтобы «государевым птицам от пьяных и нечистых людей дурно не учинилось»[36]. Везли соколов в Москву с чрезвычайными предосторожностями, в особых возках, в коробах, обитых снаружи рогожей, а изнутри — войлоком; везти надо было медленно и без тряски, коробы не наклонять, чтобы не пугать птиц и не помять перьев хвоста и крыльев. Такой соколиный поезд имел все привилегии в пути: лучшие лошади, кормовые деньги, освобождение от всех налогов и поборов. Ведь за лучших кречетов платили до шестидесяти червонцев!

В Москве птицы содержались в специальных «кречатнях» в Коломенском и Семеновском. Кречатни обслуживали при Алексее Михайловиче 300 человек. Во главе всех сокольников стоял при отце царя Алексея предок А. С. Пушкина — Гаврила Григорьевич Пушкин, а при Алексее — Афанасий Иванович Матюшкин. Оба славились своим искусством воспитывать соколов, «вынашивать», то есть натаскивать для охоты. Чин сокольника считался даже выше чина стольников. Как и все самые важные дела, соколиная охота находилась в ведении Приказа Тайных дел.

100000 пар голубей содержалось при кречатнях для кормления соколов. После обучения птиц вывозили на напуски. С самыми лучшими из них охотился сам царь. Где проходила охота? В Сокольниках, Хорошеве, да в Измайлове. Птиц держали в хорошей форме, не перекармливали. Кроме красивых клобучков, нагрудников и нахвостников, о которых мы уже упоминали, соколы носили приклепленные к ногам серебряные колокольчики, помогавшие разыскивать их при «отбытии». Царь любил охотиться на крупную птицу — на журавлей, лебедей, цапель, гусей, уток и особенно на коршунов («коршаков»). Ловили соколы-кречеты и зайцев.

На одном из экземпляров изданного в 1668 году «Урядника, или Нового уложения и устроения Сокольничаго пути» есть надпись, сделанная рукой царя: «Правды же и суда и милостливыя любье и ратного строя николи не позабывайте: делу время и потехе час». Последние слова этой надписи стали пословицей. Правда, по утверждению ученых, смысл этой фразы со временем изменился. Сейчас, говоря «потехе час», мы имеем в виду, что отдыху надо уделять времени поменьше, чем работе. Автор же изречения вкладывал в него иной смысл, уравнивая дело с отдыхом.

Как же охотились и с какими птицами? В нашей стране водятся несколько видов больших соколов — сапсан, бало́бан и кречет. Есть еще средиземноморский сокол, но он очень редок. Кроме больших соколов живут у нас и маленькие — дербник, чеглок, кобчик и пустельга. Обычно охотились с большими соколами. Излюбленной же охотницей птицей был кречет — самый крупный сокол со светлой окраской. Иногда он может быть совсем, белым, но чаще встречается с темно-бурым верхом, буровато-сероватым низом и с пестринами. Кречет окрашен так оттого, что живет среди снегов, на севере от Кольского полуострова до Камчатки.

Реже использовались для охоты и ястребы. Но ястреб, если можно так сказать, «кошка воздуха», он скрадывает свою добычу, затаивается в кроне дерева и броском хватает. А соколы — это «собаки воздуха», они настигают свои жертвы в полете. Пикирующий сокол развивает скорость до 300 километров в час. Кречет, в отличие от других соколов, может брать добычу и с земли, ловить зайцев. Эти смелые и гордые птицы бросаются на добычу, во много раз превышающую их весом. В Азии, например, с соколами охотятся даже на антилоп-джейранов.

Прекрасно описывает соколиную охоту С. Т. Аксаков:

«Обыкновенно охота производится следующим образом: охотники с одним или двумя соколами, разумеется хорошо выношенными, ездят по полям, по речкам или около небольших озер; усмотрев издали птицу, сокола бросают с руки, и он сейчас начинает всходить кругами вверх; когда же он взойдет до известной своей высоты, птицу поднимают, спугивают и сокол, как молния, падает на нее с неба».

Хорошего сокола спускают с руки сразу по прибытии на место охоты. Он взмывает вверх, «делает ставку». Охотники поднимают уток или гусей, и сокол пикирует на дичь.

«Соколиная охота по преимуществу благородная охота, — пишет Аксаков. — Тут дело идет не о добыче, не о числе затравленных гусей или уток, — тут охотники наслаждаются резвостью и красотою соколиного полета, или, лучше сказать, неимоверной быстротой его падения из-под облаков, силою его удара. В народе говорят, что сокол бьет птицу грудью, и при первом взгляде это покажется справедливым; сокол бьет свою добычу крепкими приемными когтями своих задних пальцев, которые он очень искусно складывает вместе, а как в это время ноги его бывают прижаты к груди, то действительно можно подумать, что он бьет птицу грудью. Приемные когти бывают так остры и крепки, удар так силен, что если попадает по утиной шее, то иногда перерезывает ее пополам: голова отлетит в сторону, а утка падает обезглавленною»[37].

Охотятся с соколами верхом. Когда сокол возьмет свою жертву (а это может быть за версту от охотника), надо скорее его отыскать и отобрать добычу, ибо наевшийся сокол охотиться уже не станет.

После смерти Алексея Михайловича соколиная охота приходит в упадок. Слабое здоровье царя Федора и немощность царя Иоанна Алексеевича не позволяли им заниматься этой забавой. У Петра же сложились интересы совсем иные…

Позже в Измайлове охотились юный император Петр II, а также императрицы Анна и Елизавета, которые провели здесь свое детство. Но эти охоты не были уже соколиными, охотились с гончими на волков, медведей, оленей и зайцев. Одна из самых пышных охот была устроена Нарышкиным в 1757 году для императрицы Елизаветы Петровны и ее иноземных гостей. Приглашено было в Измайлово более тысячи человек, для всех доставлены собаки и лошади. Охота сопровождалась великолепными пиршествами, на которых играла роговая музыка оркестра Нарышкина. Как приправа к кушаниям, в то время был популярен тертый олений рог. Кабаньи головы разваривались в рейнвейне.

И все же ничего более пышного, более величественного и грандиозного, чем выезд на охоту царя Алексея Михайловича, не видело Измайлово. Процессия выезда растягивалась чуть ли не на версту. Государь ехал с ночевкой, поэтому шествие открывал постельный возок, при котором скакали верхом постельничий и стряпчий. С ними по три в ряд ехали триста «жильцов», они отвечали за постели и ночлег царской семьи. Одежда на них самая яркая, разукрашенная, на лошадях ратная сбруя. За жильцами месили грязь триста конных стрельцов по пяти в ряд; за стрельцами пятьсот рейтар; за ними стрелки с «долгими пищалями».

«За стрельцами Конюшенного приказа дьяк, потом государевы седла, жеребцы, аргамаки, кони и иноходцы, 40 лошадей под седлами, наряд на них большой, цепи гремячие и поводныя, кутазы[38] и наузы[39], седла покрыты покровцами цветными и ковриками золотыми. Перед государем у кареты боярин, подле кареты по правую руку окольничий. Сам царь в английской карете шестерней, возники (лошади. — А. К.) с немецкими перьями, на возницах кафтаны бархатные и шапки с соболем и перьями. С царем в карете четверо бояр. Царевич ехал в «избушке» шестерней, с ними сидели дядьки его и окольничий; за ними бояре, окольничие, стольники и ближние люди; около избушки — стрельцы. За царевичем ехала царица в каптане в 12 лошадей, с нею мамы и боярыни; за царицей — царевны большие и меньшие, также в каптанах, окруженных стрельцами…»[40]

Позже таких выездов уже не бывало. Отменены были даже и названные здесь должности. При составлении в 1721 году «Табели о рангах» была попытка установить соответствие между придворными званиями и наименованием старых должностей при дворе. Дворецкий становился обер-маршалом, постельничий — обер-камергером, стольник или спальник — камергером, стряпчий — гофмейстером, ясельничий — обершталмейстером, ловчий — оберегермейстером и т. д. Но для сокольничьего немецкого названия не нашлось. Знаменитые сокольники становились безработными и ловили ворон. Известен хороший тому пример.

«Доношение в Преображенский приказ ближнему стольнику князю Ивану Федоровичу Ромадановскому со товарищи, доносят Семеновского потешного полка сокольник Козьма Ширков да сторож Степан Окутин, а о чем тому следуют пункты: 1. Сего 1725 года генваря 25 дни, будучи мы в Новодевичиим монастыре, усмотрели летает птица белая ворона с галками. 2. И о поимке той птицы требуем у вашего сиятельства позволения, дабы тое ворону в оном монастыре поймать было невозбранено…

ПОМЕТА: Записать в книгу и велеть оную ворону ловить с ведома того монастыря игуменьи и ежели поймают, то объявить ее в Преображенском приказе.

Доношение в Преображенский приказ ближнему стольнику князю Ивану Федоровичу Ромадановскому со товарищи, доносят Семеновского потешного полка сокольник Козьма Ширков да сторож Степан Окутин, а о чем тому следуют пункты: 1. Сего 1725 году генваря 25 дня по доношению нашему велено нам в Новодевичьем монастыре птицу белую поймать и объявить в Преображенском приказе; 2. и потому поведению тое белую ворону мы поймали и при сем доношении в Преображенском приказе объявляем. 1725 году генваря в 29 день.

ПОМЕТА: записав в книгу, ворону принять и описать и отослать ее в Семеновское на Потешный двор и давать до указу на корм по деньге.

И того же числа, по вышеописанной помете объявленную ворону в Преображенском приказе осматриваем, а по осмотру в Преображенском приказе оная явилась 2-х перьев глинистых и белых, а именно голова и под зобом светло-глиниста, спина и хлуп белые, на папорках перья глинистые, по крыльям перья с проглинностию ж, на носу перья самые малые, а у других ворон на носу таких перьев нет, но и ноги темно-вишневые»[41].

Деревянный дворец много раз перестраивали, подновляли, пока он совершенно не обветшал и не был разобран в 1767 году. Простояли Измайловские хоромы более ста лет.

ИЗМАЙЛОВЦЫ

…Народ, презирающий свою Историю, презрителен: ибо легкомыслен, — предки были не хуже его.

Из записной книжки Н. М. Карамзина

Архитектурные сооружения седой русской старины — не только материальные памятники истории и культуры народа, это также и его духовные ценности. Каждодневное общение с ними объединяет людей, заставляет рано или поздно каждого по-своему задуматься о прошлом и настоящем, порождает свое собственное восприятие истории и современности.

Наши современные типовые дома, типовые квартиры, типовые кварталы, типовые города неизбежно ведут к типовому образу жизни и типовому мышлению. Мало того, они, как ни странно, разъединяют людей. В этой одинаковости растворяются, пропадают куда-то такие чувства как взаимная заинтересованность, сострадание, милосердие.

Все жители Измайлова времен моего детства знали друг друга и, когда встречались вдали от дома или на войне, осознавали себя скорее родственниками, чем земляками. Вот что я вспоминаю, думая об этом.

В мае 1945 года Одесса лежала в развалинах. Но город жил, он был полон военных моряков, неизвестно откуда вернулись в него и жители.

В то время я носил лычки старшины 2-й статьи и снимался в фильме «В дальнем плаваньи», где играл матроса Егорку. Самым, пожалуй, оживленным местом Одессы тех времен был базар Привоз. И вот несколько матросов, и я с ними, укатили с Привоза бочку с вином и спустили ее в пустой подвал разрушенного дома.

Только мы разлили по кружкам вино, входят в подвал два автоматчика и с ними лейтенант в фуражке с красным околышком. Не знаю, чем бы все это могло кончиться, не знаю… Но в момент наивысшего напряжения я узнаю вдруг в лейтенанте своего земляка, измайловца. В тот же миг и он узнает меня. Не стану называть его собственным именем, все-таки он, как говорится, был «при исполнении». И вот мы бросаемся обнимать друг друга, хотя в далекой измайловской жизни и не были особенно близки. Так… Знали друг друга, и все. Автоматы сразу были поставлены к стене, и до вечера мы сидели у бочки и вспоминали нашу родину. Матросы и солдаты поняли наше землячество как нечто такое, что важнее родства и серьезнее дружбы. Может быть, не выше долга, но разве долг пострадает оттого, что встретились после войны два земляка, живые и здоровые, встретились за тысячи километров от дома?

В следующий раз мы увиделись спустя восемнадцать лет на Измайловском кладбище, куда пришли на могилы своих родителей.

Чем старше становлюсь, тем дороже становятся измайловские друзья, друзья детства, проведенного на острове Виноградо-Серебряного пруда. Люди совсем разные, ничем не похожие друг на друга охотно встречаются теперь только потому, что они «старые измайловцы». Нет, что ни говорите, а я убежден в громадном воздействии на людей, особенно на молодых людей, той обстановки, в которой они растут и живут. Если у человека всегда перед глазами старинное русское архитектурное сооружение, которое не успели сломать, уничтожить, он не сможет уже не задумываться над историей своей страны, не может быть к ней равнодушен.

Мне не удалось докопаться до происхождения самого названия «Измайлово». Можно только предположить, что идет оно от имени Исмаил. Во всяком случае, такая версия напрашивается но аналогии с соседним Черкизовом, названным так по имени крещеного татарского князя Саркиза. Он выехал из Золотой Орды при великом князе Дмитрии Донском и на Москве крестился. Сын его был воеводою Коломенского полка и погиб на Куликовом поле.

Известен и Исмаил, в честь которого могло получить название наше село. Был он ногайским мурзой и верным союзником Иоанна IV. В 1554—1557 годах помогал Ивану Грозному в астраханских делах, в 1559—60 годах воевал с крымцами. Он победил и убил своего брата Юсуфа, став после этого верховным князем ногаев. Возможно, название «Измайлово» как-то связано с этим человеком. Это всего лишь предположение, прямых указаний на происхождение названия села Измайлова от ногайского мурзы Исмаила у меня нет. Проще всего объяснить название села фамилией его владельцев — бояр Измайловых, которым оно принадлежало, пока не перешло к Романовым.

Что же за люди жили в Измайлове в те далекие времена, когда оно строилось? Чьими руками были возведены эти замечательные здания, что стоят на острове до сих пор? Здесь у меня всегда возникал особый интерес, ибо мой пращур девятого колена вышел из Измайлова и основал род, давший несколько поколений офицеров Преображенского полка, а в XIX веке еще несколько поколений офицеров кирасирских и морских. По семейным преданиям Ефтихий (впоследствии Федор) Кузнецов впервые отличился и был отмечен при потешном сражении Преображенского полка против стрелецких полков и рот, составленных из дьяков и подьячих. Этот бой юный Петр устроил в 1694 году неподалеку от Симонова монастыря. Федор Кузнецов стал одним из первых офицеров-преображенцев.

Измайловцы не аборигены, их переселили сюда при Алексее Михайловиче из самых разных мест. Иван Снегирев писал в 1837:

«В Нижегородской Губернии есть село Измайлово, оттуда по большей части, переселены были крестьяне, на ето место Царями Михаилом Федоровичем, Алексеем Михайловичем и Федором Алексеевичем…»[42]

И тут же противоречит себе, говоря о том, что Измайлово упоминается в писцовых книгах 1571 и 1574 годов, то есть задолго до восшествия на престол Михаила Романова.

В одном из старинных актов читаем:

«…в 1609 году государевы люди против воровских людей в Измайлове поставили острог, которого последние не давали поставить; но Божию милостью и государевым счастьем государев ближний приятель, князь Дмитрий Шуйский тех воров побил, и живых лучших панов поймали более 300 человек».

В Патриарших приходских книгах 1640 года и в Выходных книгах 1644 года Измайлово называется «вотчиной боярина Ивана Никитовича Романова».

Измайлово уже как царская вотчина с большим строительством и хозяйством заселялось в несколько приемов. Так известно, что в 1662—1663 годах в Измайлово было переселено сразу 738 семейств из под Костромы. В эти годы заселение Измайлова шло наиболее энергично. Тайному приказу дан был государев указ об отпуске из монастырей, от помещиков и вотчинников из Бежецкого верха 3430 корелян-выходцев (1069 дворов). Значительная часть их поселилась в Измайлове.

Докладная записка 1675 года о беглых измайловских крестьянах упоминает еще и о крестьянах, взятых в Измайлово из Валдайского, Переяславль-Залесского, Алаторского уездов и Аргуновской волости. В записной книге 1667 года приводится указ о выборе «на житье» в Измайлове 222 мастеровых людей из других дворцовых владений царя.

В Измайлове поселяли не всех подряд, а с выбором. Брали специалистов строительного дела, людей, работящих, положительных. Царь Алексей в своем указе предписывал: «А про переселенцев пашенных и мастеровых людей (для Измайлова) разведать подлинно, чтоб в тех людях воров никаких отнюдь не было, и ведунов[43] и шептунов[44] и имяни бы их не именовалось». Из указа 1680 года видно, что в Измайлове «написано было вместо причинных людей 30 дворов самых лучших людей» из Колдомской волости.

Оброк с измайловских крестьян брали умеренно, ибо они использовались на строительных работах. Обычно ограничивались денежными сборами, сеном и дровами. Позже измайловские крестьяне совсем были освобождены от оброка и платежей. А когда царем стал Петр, он своим указом запретил «писать в крестьянство и крепость посадских людей, вышедших из слобод в села Покровское, Тонинское и Измайлово». Петр пополнял из этих сел свои потешные полки, ставшие впоследствии гвардейскими — Семеновский и Преображенский. Императрица же Анна Иоанновна назвала вновь набранный ею полк кавалерии Измайловским, объявив его гвардейским, а себя полковником. В XVIII веке при дворе русских царей процветали немцы. Командиром и шефом нового гвардейского полка был назначен генерал-адъютант обер-шталмейстер Карл Левенвольде. Ему было поручено набрать офицеров «из лифлянцев и курлянцев и прочих наций иноземцев и из русских, которые на определенных против гвардии рангах и жалованием, себя содержать к чистоте полка могут без нужды и к обучению приложат свой труд»[45]. Полк несколько раз изменял свое название, носил имена великих князей, но в 1801 году ему было возвращено наименование лейб-гвардии Измайловского полка. В XIX столетии полк прославился своими победами, о которых говорили его знаки отличия: 1) полковое знамя — Георгиевское, с надписью: «За отличие при поражении и изгнании неприятеля из пределов России 1812 год»; 2) Георгиевские трубы с надписью: «За отличие в сражении при Кульме. 17 авг. 1813»; 3) две трубы за взятие Очакова, 1737; 4) знаки на шапки с надписью: «За горный Дубняк, 12 окт. 1877 г.».

Переселенные в Измайлово крестьяне составляли две категории — «работных людей» и «наемных работников». Работными были в основном каргопольцы, вятчане и тамбовцы. Они переселялись сюда по своей воле и занимались «каменным делом». Жили тем, что «жаловал великий государь», то есть жалованием. Шел им от царя и «корм». Наемные обязаны были «работать пашню и лес чистить и сенные покосы косить и всякую работу работать».

Что и говорить, жизнь была нелегкая. Бежали и отсюда, случалось. И тогда расправа с пойманными беглецами была суровой. Известно, что измайловцы бежали в южные края в годы восстания Степана Разина и после смерти Алексея Михайловича, когда в Измайлове осталось всего 183 двора из 664-х. Восстания горожан и крестьян беспрестанно сменяли друг друга в середине и конце XVII столетия.

Своеобразное место среди жителей Измайлова второй половины XVII века занимали стрельцы и солдаты полков Краскова и Шепелева. Это были солдаты, на которых опиралась власть царя, но в то же время они состояли «у наряду над работниками при пашне, сенокосе, огородных и чистке леса». Они не просто выполняли роль надсмотрщиков, нет, они сами плотничали, резали по камню, огородничали, пахали и учились льняному и шелковому делу. Помимо своего стрелецкого и солдатского жалования (31 алтын в месяц) они получали еще по три деньги за рабочий день. Их работа «по совместительству» говорит о том, что царь Алексей нуждался при строительстве Измайлова в специалистах.

Собор Покрова Богородицы был уже заложен и начал подниматься над землей. Вокруг до самой воды лежал привезенный по Москве-реке на стругах, а после на санях из Воробьева и Хорошева белый камень. Каменного дела работные люди кололи и обтесывали его.

Мужики, все как один, в белых холщовых рубахах выше колен и таких же холщовых штанах подваживали бревнами глыбу известняка. Положили ее навзничь. Двое молодых, безусых еще парней натянули веревку, и тогда на камень взобрался высокий сутуловатый старик. Глянул вдоль веревки. Наклонив голову набок, повел рукой влево:

— Паки[46]. Добро.

Ему подали зубило и молоток. Не спеша, оглядывая камень после каждого удара, старик сделал вдоль веревки шесть отметин и легко спрыгнул на землю.

— С богом!

И сейчас же на камень встала дюжина молодцов в лаптях. Разбились по двое. Один держал через тряпку зубило, а другой ударял по нему молотом.

— Васька! — сказал старик, и мужик с русой бородой по самые глаза поставил молот на камень.

— Лука! — еще один молот замер.

С десяток ударов — и старик помахал рукой, прекращая работу. Он подошел к краю глыбы и посмотрел вдоль зубьев.

— Лепно, — произнес старик.

Молоты стали расплющивать верхушки зубил, погружая сталь в твердь. Вскоре глыба беззвучно развалилась надвое. В тот же момент мужики спрыгнули на землю, утерли лбы.

— Велелепота! — заглянул в раскол один из молодых парней. Поглядели и остальные. Лица у всех засветились радостными улыбками.

— Как отрезано, — прогудел русобородый Васька.

— Присно бы так! — радовался второй молодец.

Улыбался беззубым ртом старик.

А поодаль голубоглазый каргополец обнимал обтесанный уже камень. Льняные его волосы подстрижены в кружок и охвачены тесемкой, чтобы не лезли в глаза. Он гладил ладонью известняковый куб, проверяя, не осталось ли неровности. Ведь положить его на другой надо так, чтобы соломинка между ними не прошла.

— Глянь, бачка[47], — обратился он к обтесывающему рядом такой же камень человеку.

Тот подошел, приложил свою мерную дощечку так и этак, нашел бугорок.

— Сними, сынок. Но немного, не то казишь камень.

Трое стрельцов в чистых кафтанах красного сукна подошли к человеку высокого роста, одетому, как и все работные люди, в белую подпоясанную рубаху. Отличался он от них только тем, что был обут не в лапти, а в сапоги. Взгляд строгий, властный, хоть и не боярин. Сняли высокие шапки поклонились в пояс:

— Здравствуй, батюшка Марк Иванович! Здравствуй, кормилец!

— И вы будьте во здравии, — отвечал зодчий Марк Иванов, — зачем пожаловали?

— Ведомо тебе, закончили мы, с Божьей помощью, резные камни для крылец. По государеву жалованию получить нам по три деньги на день. Сделай милость, объяви, не коснея[48], о том дьяку Федору Курицыну, — проговорил низким голосом чернявый, похожий на цыгана стрелец Трофим Зубов.

Приказная изба на той стороне пруда, на пригорке. Сруб большой, три сажени на две. Государево дело велико, тут не только приказчику быть с подьячими, народ толчется всякий — люди работные, солдаты и наемные. Подьячие только успевают перьями скрипеть. Заложен собор да церковь Иосафа Царевича, строится колокольня к собору, мост каменный и еще мельницы. Государь повелел камень возить и для своего двора. У крыльца приказной избы карета немецкая, да несколько лошадей под седлами возле коновязи. Ограды вокруг избы нет, кроме конюшен, никаких служб. Поодаль небольшая церковка под одной луковкой.

Лето только начинается, а в избе жарко. Оконницы слюдяные протерты, солнце на полу да на спинах подьячих как масло. Полы и лавки каждый день бабы скребут и моют, приказчик чистоты требует, да к полудню на лаптях опять грязь наносят. На бревенчатых стенах висят образцы красивого письма, на полках сложены свернутые в свитки указы и грамоты. В красном углу образ Спасителя.

Справа в избе длинный и узкий стол, за ним подьячие сидят локоть к локтю, перьями царапают. А слева за печкой дьяк из Тайного приказа — приказчик. У него Уложенная книга, бумаг ворох и сундук с деньгами.

Против одного подьячего стоит солдат из полка Шепелева, ждет, когда тот грамоту напишет: возле другого — немец в короткой епанче, накинутой на одно плечо. Усики маленькие, вздернутые, на голове берет черного бархата. Прислан по Государеву указу сады строить. А возле подьячего Ивана Козлова подрядчик Степан Слепнев. Он хоть из крестьян, а важен. Пегая борода расчесана, волосы на прямой пробор и маслом коровьим смазаны, сытый живот опоясан по шелковой рубахе чуть не под грудью.

Подьячий Козлов, хоть и молодой еще совсем, но резкий, тычет пальцем в страницу толстой книги, что называется «Указные памяти во всех делех»:

— Подрядился ты, Степан Слепнев, доставить для государева дела муромского леса красного, бревен сосновых и дубовых четыре тысячи, — подьячий утирает потное лицо полой охабня. — Ино, Степан Слепнев?

— Так, так… — соглашается подрядчик.

— Привез ты три тысячи и два ста. Паче сосну. Сроку тебе две недели и тысячу бревен дубовых.

— Помилосердствуй, Иван Матвеевич, больше подряда будет! Дуб весь извели. Тысяча бревен за две недели!

Козлов опять тычет пальцем в книгу:

— Государево дело, подряд — четыре тысячи дерев.

— А два ста поверх куда свезти? — с надеждой спрашивает подрядчик.

Смотрит на него подьячий, прищуривается. Как-никак двести бревен — новая изба, да и на бревенчатый частокол останется. Покосился Козлов на соседа слева, потом на подьячего, что справа сидит.

— Ты не клуси[49], с Тайным Приказом не шутят, — макнул перо в чернила и стал выводить в Указной книге: «Лета 7180 Июня 22 крестьянину Степану Слепневу доставить в село Измайлово тысячу бревен дубовых».

А за печкой перед дьяком Курицыным стояли уже трое стрельцов и зодчий Марк Иванов. Природа не одарила красотой дьяка Тайного Приказа: желтое от рождения лицо его, хоть и не стар, покрыто множеством, морщин. Волосы редкие, рыжая жидкая бороденка. Но зато хитер, как бес, умен и у дела стоит твердо.

— Лепно ли тесаны фигурные камни? — вопросил дьяк Марка Иванова.

— С великим радением, Федор Михайлович, по совести, — отвечал тот.

Курицын возводит глаза к потолку, шевелит губами и говорит:

— Два десять стрельцов, по три деньги, 18 ден — десять рублей восемь десять копеек.

— Прости, Федор Михайлович, не обессудь, — встревает чернявый стрелец Трофим Зубов, — но греха на душу не возьмем. Восемнадцать ден мы отряжены тесать фигурный камень, но три дни по приказу нашего воеводы Краскова огородничали. Три дни в толк не бери.

Дьяк опять поднимает глаза к потолку из красного теса:

— Два десять стрельцов по три деньги, 15 ден — девять рублев.

— Спасибо, милостивец! — пробасил черный стрелец.

А приказчик крикнул подьячему Козлову:

— Ивашка, возьми Указную книгу каменного дела, — и начинает важно диктовать: — «По Государеву Цареву и Великого князя Алексея Михайловича Указу подряжены стрельцы Краскова Трофимка Зубов со товарищи»… Написал?

— Сейчас, Федор Михайлович, — отвечал молодой подьячий, старательно скрипя пером:

— «…два десять человек резать фигурный камень на столбы трех крылец храма Покрова Богородицы, — продолжал приказчик. — Лета 7180 Июня 8 тесаны камни числом 24 и ведомо зотчему Марку Иванову. Дьяком Тайного Приказа Федором Курицыным по Государеву жалованию плачено в Приказной избе села Измайлова из Государевой казны Трофимке Зубову со товарищи девять рублев медными деньгами».

После того как подьячий окончил писать, приказчик сказал:

— Давай память.

Курицын неторопливо прочитал написанное, возвратил толстую книгу в деревянном, обшитом кожей переплете подьячему и только после этого наклонился к железному сундуку, стоящему у его ног.

Трофим Зубов завернул кучку медных монет в платок, и стрельцы поклонились дьяку в пояс:

— Спасибо, Федор Михайлович!

— Будем за тебя Богу молиться!

— Дай тебе Бог здоровья, Федор Михайлович!

— За государя нашего Великого князя Алексея Михайловича помолитесь, — отвечал приказчик.

Пока происходила эта сцена, зодчий за печкой разворачивал одну за другой свернутые в трубки бумаги.

— Вот что, стрельцы, — сказал он, отводя к концу стола мужиков в красных кафтанах, — теперь вам наздавать фронтоны и гребешки для алтаря и абсиды.

Марк Иванов развернул на столе лист бумаги и вместе со стрельцами склонился над ним.

И вскоре подьячий Иван Козлов уже строчил: «…подрядились стрельцы Краскова Трофимка Зубов со товарищи…»

Не могу я и не хочу согласиться с традиционными представлениями, которые приписывают простому люду этой эпохи все самые непривлекательные черты. Помню, нас и в школе учили, что были они-де все поголовно неграмотными, грязными, беспробудно пили, были склонны к насилию и грабежу, в семейных отношениях проявляли грубость и безнравственность…

Подробности быта русских людей XVII века мы часто узнаем из описаний иностранцев (А. Олеарий, Я. Рейтенфельс, Я. Стрейс и другие). Но им трудно было понять русскую жизнь. Все, что для них было непривычным, они объявляли дикостью и варварством. Скажем, русскую баню или обряд сватовства. Совершавшие в XVII веке путешествия в Россию иностранцы говорили всегда о русском народе в пренебрежительном тоне. Но и русские не очень-то высокого мнения были о них, считая иностранцев грязными и погаными. Недаром же царь во время приема послов после каждого целования его руки тут же на их глазах мыл руку.

Но зачем нам, русским, нужно повторять эти высокомерные и нелестные отзывы о нашем народе без критического к ним отношения, я не понимаю. Вслед за Соловьевым, Ключевским, Забелиным и другими эти характеристики стали цитироваться многими авторами. Особенно нажимали на них вульгарные социологи двадцатых годов. Рассказывая анекдоты про русских царей и патриархов, они почему-то не хотели видеть никаких положительных черт в эпохе Алексея Михайловича, ни словом не упоминали о том, что в этот исторический период Русь окрепла, объединилась, расширилась от моря до моря, что в ней зародились экономические отношения, положившие начало новому периоду истории нашей Родины. И что интересно, понося все и вся, эти авторы старались представить в крайне неприглядном виде и сам русский народ, выбирая цитаты из описаний иностранцев посквернее, такие, например:

«Это нация недоверчивая, несговорчивая, робкая, но вместе с тем надменная, много о себе воображающая и с пренебрежением относящаяся ко всему иностранному. Русские обладают необыкновенной физической силой, но крайне ленивы и охотнее всего предаются разгулу. Ничто не идет более русскому характеру, как торговать, барышничать, обманывать. Потому что честность русского редко может устоять перед деньгами. Он так жаден, так корыстолюбив, что считает всякую прибыль честной. Русский не имеет понятия о правдивости и видит во лжи только украшение»[50].

Подобными цитатами напичканы хрестоматии по истории России, выходившие в издательстве «Петроград».

«Быть может, скажут, что и в старину, до эпохи преобразования, — пишет С. М. Соловьев, — русские люди были грамотные, начитанные. Бесспорно, что некоторые учились; что были люди грамотные и между крестьянами; зато были неграмотные между знатью, и это яснее указывает на случайность явления».

Скажем. И не голословно, а основываясь на последних данных. Раскопки в старинных русских городах, разрушенных татаро-монголами, все чаще показывают, что жители этих городов знали грамоту и широко ею пользовались. Книга В. Л. Янина «Берестяная почта столетий», например, обосновывает тот факт, что новгородцы еще в средние века обучали своих детей грамоте, а читать и писать умели не только бояре и духовные лица, но и крестьяне с горожанами.

А совсем недавно в одной из деревень Вологодской области краеведы нашли библиотеку из 170 рукописей а старопечатных книг. Сорок две из них относится к XVII веку, а две — к XVI. Надписи на страницах этих книг помогли ученым установить, каким образом в небольшой северной деревеньке могла появиться дорогостоящая в те времена библиотека. Оказывается, книги покупались крестьянами в складчину, о чем свидетельствует надпись, сделанная на издании, выпущенном Московским печатным двором в 1622 году: «Мирских денег шло 24 алтына, а монастырских денег шло 16 алтын».

Основу книжного собрания составляли книги старообрядческие, но найдены в нем и труды светского содержания — например, сочинения византийских авторов.

Конечно, после татарского разорения или после ужасов смуты было не до учения. Но это вовсе не означает того, что допетровская Русь была неграмотной. Она знала грамоту еще до татар. Подождем изучения «Влесовой книги», она дает нам основания предполагать, что на Руси была своя азбука еще до кириллицы, то есть до принятия христианства.

В XVII же веке грамотных было много. Среди посадских людей — около 40 %, среди бояр-помещиков — 65 %, купцы почти все умели читать и писать (96 %), а среди крестьян грамотным был каждый седьмой. Обучались дети как дома, так и в школах. Известны шесть изданий букварей, первый из них — Василия Бурцева (1634 год). Букварь Кариона Истомина предназначался «отрокам и отроковицам, мужам и женам», так что обучали грамоте и девочек. Во второй половине XVII столетия только Московский печатный двор выпустил более 300 тысяч букварей. В Москве работали школы, в которых изучался не только русский, но и иностранные языки. В октябре 1687 года открылась в Москве Славяно-греко-латинская академия.

О широком развитии грамотности на Руси в XVII веке говорят такие факты: во второй половине XVI столетия выпущено всего 14 книг, а за XVII век вышли книги с 483 названиями. Печатаются книги не только в Москве, но и в других городах и в монастырях. Появляются книги светского содержания и книги по военному делу.

Пили беспробудно? Да если пить, разве станешь работать так, как работали крестьяне того времени, поднявшие своим трудом на такую высоту русское государство? Один из иностранцев — Рейтенфельс — пишет, что порок пьянства не свойствен крестьянам, ибо они работают в поте лица.

XVII век был тяжел для русских людей. То крымский хан Довлет-Гирей дотла сжигал Москву, то литовцы. А она вставала из пепла снова, да еще с двумя тысячами церквей. Достаточно вспомнить, что практически за одно это столетие на Руси, как мы знаем, было построено больше, чем за всю предыдущую историю ее. Способен на это пьяный народ? Да полно…

А если говорить о чистоте, то известно, что русские люди любили баню. По свидетельству одного из иностранцев, каждый москвич в XVII веке посещал баню и парился не реже, чем два раза в неделю.

Что касается нравственности, морали, то она достаточно хорошо регулировалась суровыми порядками и христианскими заповедями. Конечно, не легко вообразить себе людей, живших триста лет назад, проникнуть в их души и понять их психологию. Но давайте на минутку представим себе, что означали тогда для русских людей царь и бог. А представив это, можно и предположить, что регламентируемая ими мораль не могла нарушаться. За первое воровство отрезали ухо, за второе воровство — второе, за третье — рвали ноздри и ссылали в Сибирь. Супружеская неверность влекла за собой наказание плетью и даже иногда смертную казнь. Ну-ка, прикиньте такой закон на себя! Но читаешь роман известного писателя, где показан конец XVII века, и диву даешься: сплошные казни, изощренные пытки, изуверства, разбой, воровство, взяточничество, пьянство и разврат. Ни одного достойного русского человека, одни какие-то духовные монстры. Гипноз авторитета большого писателя не позволяет нам даже усомниться в правильности выбора событий и описываемых сцен. Но надо помнить, в какое время писался этот роман. В 20—30 годы в нашей литературе процветала вульгарная социология, ныне решительно отвергнутая. Татаро-монгольское иго считалось тогда чуть ли не благом для Руси, война 1812 года именовалась «так называемой отечественной», а один поэт, призывавший расплавить памятник Минину и Пожарскому, писал: «Случайно им мы не свернули шею… Подумаешь — они спасли Расею! А может, лучше было б не спасать?»

Давайте обратимся к документам, возьмем «Житие протопопа[51] Аввакума», написанное им самим в середине XVII столетия[52]. Мы увидим, что представляли из себя супружеские отношения в то время: любовь, духовная близость, выдерживающие самые трудные, самые тяжелые испытания, верность и преданность до конца, до гроба.

И при самом жестоком отношении к этому бунтарю, государственному преступнику, главе раскола, неистовому протопопу, в условиях ссылки в Сибирь и на Север, его окружали люди, которые помогали Аввакуму и его семье, жалели и подкармливали. И делали это как простые крестьяне, так и бояре. Вовсе не раскольники, а его духовные противники. Казаки, выполнявшие жестокие приказы воеводы Пашкова, показаны добрыми русскими людьми: «…глядя плачут на меня, жалеют по мне». Да и сам воевода Пашков, мучивший в Сибири Аввакума по приказу свыше, сочувствует ему и сострадает:

«Сел Пашков на стул, шпагою подперся, задумовся и плакать стал, а сам говорит: «…согрешил окаянный, пролил кровь неповинну, напрасно протопопа бил…»

Это не выдумка писателя, это документ, запечатлевший саму жизнь того времени и отношения между людьми.

Семнадцатый век был жесток? Ну и что! В трудные времена особенно отчетливо проявлялись лучшие черты нашего народа.

В Измайлово прибывали семьями, рубили избы, дворы, бани. Образовывались деревни и слободы — Хохловка, Колдомка, Аламовка. Объединялись в общины, работали. Работали много и хорошо, но в то же время умели и отдыхать. Ходили в церковь, справляли праздники. А их было немало. Кроме праздников христианских, в том веке отмечались и народные, языческие, связанные с временами года, полевыми работами. С обрядами и песнями происходили свадьбы и похороны, ими отмечались также рождественские колядования, песнями сопровождались хороводы и такие обряды, как гадание, завивание венков, прыгание через костры в ночь на Ивана Купалу. Чего стоили одни свадьбы! Не знаю, все ли мы способны теперь так весело, так полнокровно и сообща радоваться жизни…

Есть в описаниях иностранцев рассказы о быте русских людей, об их костюмах, жилье, пище… Приведу одну из цитат книги Адама Олеария[53], путешествовавшего по России в сороковых годах XVII века. Книгу эту не так-то просто найти.

«О ДОМАШНЕМ БЫТЕ РУССКИХ, ОБ ОБЫЧНОЙ ИХ ЖИЗНИ, ПИЩЕ и СОДЕРЖАНИИ.

Хотя в настоящее время большие бояре и богатые купцы живут в богатых палатах, которые, впрочем, начали строиться в России не более 30 лет назад, зато прежде они тоже довольствовались своими плохими домишками. Большая часть Русских, особенно из простонародья, расходуют на свое житие-бытие весьма мало. Как жилища их, как сказано, плохи и бедны, точно так и запасы и домашняя утварь, находящаяся в этих жилищах, крайне ничтожны и не обильны, хотя и достаточны для них. У большей части хозяев найдется 3—4 глиняных горшка и столько же глиняных или деревянных блюд; редко встретишь оловянную посуду, а тем менее серебряную, и то разве одне чарки для водки или меду.

…Пуховики из перьев редко у кого бывают, большинство же не употребляют никаких перин и спят на подушках, на соломе, рогоже или на своей одежде. Места для спанья у них обыкновенные лавки, а зимой, как у жителей Ливонии, печи; в этих печах они готовят себе кушанье, а вверху устраивают гладкие площадки, на которых и спят все повадкой: муж, жена, дети, слуги, девицы.

…Русские не привыкли ни к каким изысканным кушаниям и сладостям: ежедневная пища их состоит из каши, репы, капусты, свежих и соленых огурцов, а в Москве из крупной, большей часть соленой рыбы… мясо употребляют сравнительно мало.

…Между прочим, у них есть особый род печения, нечто вроде пастетов или еще более блинов, которое называют пирогами, величиною в круг масла или нашу сдобную булку, только несколько длиннее, и начиняют эти пироги мелко искрошенной рыбой или говядиной с луком, затем поджаривают в масле, а в постные дни в оливе; такие печения довольно вкусны и ими угощает каждый своего гостя, если хозяин расположен к нему и хочет хорошенько накормить гостя.

Довольно употребительное кушание у них есть икра, добываемая из больших рыб, особенно из осетров и белорыбицы. Отделив ее от кожицы, в которой она лежит, они солят ее и, давши постоять так от шести до осьми дней, мешают ее с перцем и мелко изрубленным луком, некоторые даже добавляют еще уксусу и Прованского (деревяннаго) масла и затем едят. Это вовсе недурное кушание, особенно если вместо уксусу надавить в него лимоннаго соку: оно придает выть на пищу и возбуждает силы природы.

Русские умеют варить превосходный и превкусный мед из малины, ежевики, вишен и других ягод. Из всех медов нам особенно нравился малиновый, по своему приятному запаху и вкусу.

…Вообще в России люди здоровые, доживающие до глубокой старости и редко болеющие».

В Измайлове моего детства были люди, которых знала вся округа. Там, где теперь из-под земли выходят метро и проложена трамвайная линия, стояли утопающие в садах дома. Самый большой сад назывался «Марин сад», он выходил к трамвайному кругу. Кто такая Мара, я до сих пор не знаю. Зато у ее соседей — Этингеров — бывать доводилось. Это была большая интеллигентная семья из давно обрусевших немцев. Отец семейства, сам Этингер, был врачом. Он был известен на всю округу, и вся его семья вызывала уважение и всеобщее почтение. Моя мать работала некоторое время фельдшерицей, и это делало нас с сестрой как бы рангом ниже детей Этигеров. Не то чтоб уж совсем кухаркины дети, но все-таки… Придя в гости, мы вели себя чинно и тихо, с восторженным удивлением рассматривали висящие на бревенчатых стенах картины; садились за стол, повязавшись непривычной салфеткой и опустив глаза. Когда детей оставляли одних, играли в «интеллигентные» игры — в шарады, фанты.

Маленький проулочек между Мариным садом и садом Этингеров назывался Граничным тупиком. Рядом с ним жила Мария Тихоновна, одинокая старушка, бывшая актриса. Она обучала детей игре на фортепьяно, устраивала детские праздники. В ее доме я впервые побывал на новогодней елке. В то время елки считались старорежимным предрассудком. А у Марии Тихоновны все происходило по старинке. Дети заранее готовили себе костюмы из марли и бумаги, пели, танцевали, водили хороводы, устраивали игры и представления.

Одна из игр называлась «Туалет». Мария Тихоновна говорила: «Вам барыня прислала туалет, в туалете сто рублей. Что хотите, то берите, «да» и «нет» не говорите, черно-белого не просите. Вы поедете на бал?» Надо было отвечать: «Поеду». Если кто-то говорил: «Да» или «Нет», то выбывал из игры. Потом спрашивалось: «Какое вы себе закажете платье?» Вы отвечали, что синее, красное, зеленое, но только не черное и не белое. И тогда начинались казуистические вопросы. «А какой у вас будет воротничок? А какие ботинки?» Ни в коем случае они не должны быть белыми или черными, иначе вы сразу выбываете из игры, отходите в сторонку.

Самое главное представление Мария Тихоновна устраивала для нас в конце вечера, оно называлось «Как сварить чай». Барин приказал своему слуге сварить чай, а тот не знал, как это делается, и положил в чай сначала селедку, а потом перец и еще что-то… Мария Тихоновна надевала на свою полную фигуру белую куртку и такие же белые широченные штаны. Вероятно, они шились специально для этого представления. На голове у нее красовался поварский колпак, а под носом — кошачьи усы. Это был коронный номер Марии Тихоновны. Мы ждали его, а во время представления смеялись до слез.

Любопытно, что в конце шестидесятых годов в городе Тотьме мне довелось вновь увидеть это представление на встрече пенсионеров. Наверное, тотемские старожители, как и Мария Тихоновна, видели «Как сварить чай» еще в детстве. А детские впечатления очень сильны и остаются на всю жизнь.

От трамвайного круга к острову вели две дороги: одна к существующему и по сей день каменному мосту и чугунным воротам, а другая шла правее и выходила к Мостовой башне и деревянному мосту, которого теперь нет. Здесь дорога поворачивала вправо, и вдоль нее с левой стороны шел порядок изб, которые назывались «Колецкие». Мощенная булыжником дорога, идущая от круга к Мостовой башне, разделяла сады Граничного тупика и сад, расположенный на берегу пруда. Сад большой, запущенный, земля в нем зарастала репейником, у воды на сыром берегу рос кустарник. Здесь жила моя одноклассница — первая детская любовь. Когда я вспоминаю о ней, мне всегда делается стыдно. И знаете почему? В этом доме меня подкармливали в голодное время, я же в награду за это зажилил у них три книги: два томика Гоголя и томик Блока. Хотел, хотел вернуть, но началась работа на заводе по двенадцати часов в сутки и без выходных, потом я попал на рытье окопов под Можайск, а затем она уехала в эвакуацию… Так книги и остались у меня. А она их любила и просила вернуть. Теперь, когда у меня большая библиотека, есть полный Гоголь и полный Блок, эти книги стоят рядом с собраниями сочинений живым укором совести: в жизненных водоворотах подруга потерялась, книг ей я так и не отдал. Для моих близких эти книги кажутся лишним, ненужным хламом. Зачем они, когда есть собрания сочинений? И тут ничего не объяснишь, скажешь только: «Оставь! Эти книги дороги мне как память». И тем самым вызовешь улыбку.

В нашем городке жил народ рабочий, наиболее знаменитые измайловцы проживали на дачах, в основном на дачах Главного проспекта. Тут стоит дом и мастерские скульптора Сергея Дмитриевича Меркулова. Единственный дом, оставленный на Главном проспекте, остальные снесли. За высоким, глухим, обтянутым сверху колючей проволокой забором этой дачи редко кто бывал. Разве что ребята, дружившие с детьми скульптора.

В 1982 году в журнале «Вокруг света» был опубликован мой очерк «Три Измайлова». И сейчас же начались звонки по телефону. Первым был такой звонок:

— Александр Александрович?

— Да, это я.

— Скажите, пожалуйста, вы в какой квартире жили в южном корпусе?

— В квартире тридцать два.

— А я в квартире тридцать четыре. Петров моя фамилия, Петров Федор Дмитриевич. Помните Петровых?

И сейчас же в памяти ожили Петровы. Все как один рыжие. Отец — Федор Дмитриевич, его жена Варвара Михайловна и трое детей — Виктория, Витольд и маленький Сашка. Боже ты мой! Я вдруг увидел их такими, какими они были много лет назад. Сейчас Федору Дмитриевичу уже восемьдесят два года. Варвара Михайловна умерла, а дети давно уже не молодые люди.

Потом раздался второй звонок, третий, четвертый… Позвонил Алик Озябкин, мой ровесник. Теперь он Олег Михайлович. Не виделись лет тридцать. Как? Что? Где? Какие дети, где живешь, где работаешь? А помнишь ты?.. А помнишь?.. И пошло… Надо увидеться, обязательно надо повидаться…

И мы встретились, посидели, поговорили, повспоминали. Оказалось, я многого не помню, а кое-что и совсем не знал про Измайлово. Правда, бо́льшая часть воспоминаний моих старых друзей относилась почему-то к спрятанным на острове кладам, их рассказы больше напоминали легенды, чем быль. Тем не менее постепенно стали вырисовываться и подлинные картины, восстанавливаться имевшие место события и достоверные факты. Особенно любопытные истории рассказала мне мама Олега — восьмидесятилетняя Анна Петровна. Я упомяну о них ниже, когда буду рассказывать о Покровском соборе и Мостовой башне.

Многое уходит из памяти людской навсегда. Жили в Измайлове когда-то ветераны войны 1812 года. Умерли. Образовалось кладбище с могильными плитами. В детстве я еще мог прочесть, хоть и с трудом, надписи на этих плитах. Они гласили о похороненных здесь кавалерах различных орденов. Заросли плиты, ушли в землю. Остались лишь холмики да куски разваливающегося известняка. А теперь и их нет. На этом месте вырос густой лес. Спроси у людей, где хоронили ветеранов из измайловской богадельни? Никто уже, кроме пожилых измайловцев, этого не знает. И ни в каких документах не зафиксировано местоположение кладбища. Память живущих — единственный источник подобных сведений. Поэтому я очень благодарен моим землякам, рассказавшим то, чего я не знал.

ПОКРОВСКИЙ СОБОР

Мастера выплетали

Узоры из каменных кружев,

Выводили столбы

И, — работой своею горды,

Купол золотом жгли,

Кровли крыли лазурью снаружи

И в свинцовые рамы

Вставляли чешуйки слюды.

Д. Кедрин. Зодчие

Признаюсь, в детстве я побаивался Покровского собора и никогда в него не заходил. От мальчишек слышал, что стены церкви расписаны страшными ликами и белые глаза их следят за тобой неотступно. Много раз во сне я видел эти ужасные глаза и долго не мог избавиться от детского страха перед ними. На самом же деле никаких фресок, стенных росписей в Покровском соборе никогда не было. Был изготовлен для него в Оружейной палате «гладкий» деревянный иконостас, а в 1679 году «царские изографы Иван Мировский, Яков Иванов, Василий Познанский, Карп Золотарев и Автоном Иванов писали в новопоставленную церковь св. иконы с позолоченными венцами». Но в наши дни от иконостаса ничего не осталось: в соборе был склад. Стояли ящики, сложены были мешки и батареи центрального отопления. Чтобы все это увидеть, надо было вскарабкаться по железной фигурной решетке метров на пять-шесть над землей. Однажды, пересилив страх, я проделал это вместе с товарищами. А когда спустился, то бросился бежать подальше от храма, хотя и не увидел в нем ничего страшного.

— Слышал? Пилят в церкви, — говорили мальчишки.

— Что пилят? Кто пилит?

— Неизвестно. Но пилят. Железо пилят. Каждую ночь после двенадцати.

— А ты слышал?

— Слышал. Сам слышал: «Вжик-вжик-вжик!» Ночью. Понял?

Любопытство сильнее страха, и я решил подойти ночью и послушать. Мама ни за что не соглашалась отпустить меня в полночь на улицу, отец посмеивался, а потом решил пойти вместе со мной.

Около двенадцати мы подошли к ступенькам соборного крыльца, за которым чернела высокая чугунная решетка, прикрывавшая двери. Наш городок был окраиной Москвы, почти деревней, ничто тогда не нарушало тишины летней ночи — ни гудение автомобильных моторов, ни звуки радио. Разве что лай собак. Мы присели на каменную ступеньку крыльца и, не разговаривая даже шепотом, стали ждать. Отец как бы принял правила игры, а может быть, думал о чем-то своем. Он достал из кармана френча коробку «Казбека», молча закурил.

Ждать пришлось недолго. Из черной пасти собора послышался неясный гул. Он разрастался под сводами, становясь все явственнее, и вслед за ним раздался вдруг скрежет железа о железо. Звуки эти повторялись периодически и с большой частотой, наверное, два раза в секунду.

Отец вдруг рассмеялся.

— Поезд, — сказал он. — Окружная дорога.

Окружная железная дорога проходила за прудом, километрах в двух от нас. А мой отец был инженером-железнодорожником.

Среди мальчишек нашего городка ходили самые невероятные легенды о церкви, о башне, о подземном ходе, соединяющем церковь «с той, которую сломали» (Иосафа Царевича). Рассказывалось о скелетах, прикованных к стенам, о целых складах старинного оружия — сабель, пик, щитов, кинжалов, кремневых ружей и пистолетов, хранящихся в подвалах церкви. Говорили, кое-кто добирался до них, видел, брал в руки, но они рассыпались от древности. Ну и, конечно же, под церковью были спрятаны клады. Просто не могло быть иначе.

По бокам крыльца собора, на уровне нижних ступеней имелись два отверстия. Думаю, они служили для вентиляции самых нижних помещений храма, его подвалов. Отверстия эти всегда были забраны ржавыми чугунными решетками. И вот в один прекрасный день мы обнаружили, что на одном отверстии решетки нет, ее подпилили и выломали. Под страшным секретом мне было сообщено, что ход ведет в подвал, а в том подвале стоят сундуки, кругом же разбросано оружие и человеческие кости. Что в сундуках — неизвестно, скорее всего золото. Золото привлекало нас гораздо меньше, чем оружие. С моим соседом по кличке Колька-маленький мы твердо решили добраться до клада. Колька был небольшого росточка, что соответствовало его прозвищу, а я очень худ, мы надеялись протиснуться в эту дыру. Запасшись спичками и огарком свечи, полезли.

Колька-маленький был поотчаяннее, поэтому он влез в отверстие первым. Сначала ход был таким узким, что мы с трудом протискивались через него. Приходилось выбирать из-под себя камни и ползти змеей. Потом ход немного расширился, и мы смогли встать на четвереньки. Тут уж сделалось совсем темно, и Колька зажег свечку. Пламя огарка осветило полукруглый потолок хода, помнится, — из белого камня. Ход заворачивал влево и вскоре соединился с другим таким же, идущим, видимо, от второго отверстия. Колька прополз еще метров десять и остановился. Он поднял свечу, и я увидел впереди черную пустоту, не освещаемую пламенем свечи.

— Ну что там, Коля? — спросил я.

Вместо ответа Колька-маленький попятился, не оборачиваясь, хотя в этом месте можно было уже и повернуться.

— Коля, чего?!

Колька сопел и молча пятился. И тут погасла свечка. Мы быстро стали удирать и остановились, тяжело дыша, только тогда, когда забрезжил свет входного отверстия. Прижавшись друг к другу, слегка отдышались и вылезли на белый свет. Изодрались в кровь. О наших штанах, без того далеко не новых, и говорить нечего.

— Обрыв там глубокий, — только и сказал Колька, — ничего не видать ни внизу, ни спереди. Зала такая большая, — развел он руками, — а в ней что-то стоит. Но спуска нет.

Так эта тайна и осталась нераскрытой.

Недавно я подходил к собору, смотрел, остались ли следы от этих отверстий. Остались. Сами отверстия замурованы, но хорошо видно, где они раньше были.

И все же клады существовали. Анна Петровна Озябкина рассказывала мне, что на ее памяти измайловские мальчишки Макаров, Куликов и Зарубин нашли обвалившийся подземный ход и обнаружили в нем склад старинной церковной утвари. Поделили ее между собой и принесли домой. Кому достался золотой крест, кому серебряное кадило, кому серебряный подсвечник. Вовка Макаров получил большую серебряную чашу. Анна Петровна видела ее и знает, что мать Вовки — Прасковья Ивановна Макарова снесла эту чашу в торгсин. Причем Анна Петровна уверена в том, что найденных вещей было куда больше, чем ей показала Прасковья Ивановна. Просто о них умалчивали, чтобы не вызвать зависти и лишних разговоров.

Была Анна Петровна свидетельницей и еще одной любопытной истории. Прокладывали в наши жилые корпуса газ, копали для газовых труб траншею между восточным корпусом и Мостовой башней. Во время работ наткнулись на несколько старых захоронений и нашли среди костей различные золотые вещи. Какие-то кресты (судя по ее описанию — ордена), золотые кольца. Одно из колец, оно было с большим камнем, рабочий нашел при ней. Надел его на палец, высунул из ямы руку и повертел ею: вот, мол, смотрите, что я нашел. Конечно, ни в первом, ни во втором случае, никакие археологи, так же как и представители власти, не приглашались. Что это за клад, что за могилы, так и осталось неизвестным. Торгсин же интересовало только одно — вес драгоценных металлов. С орденов скалывалась эмаль, филигранные вещи шли под пресс.

Клад хранился и в Покровском соборе. Анна Петровна утверждает, что в 1925 году, когда зарождался на острове рабочий городок, Покровский собор стоял нетронутым. Весь его интерьер, все находящиеся в нем иконы, церковная утварь, старые книги, покровы и одежда священнослужителей — все это охранялось, В собор иногда пускали людей, как в музей. Помнит Анна Петровна ковровую дорожку от входных дверей до самого алтаря, иконы в золоченых окладах и с каменьями, покрытый бархатом стол. Колонны (столпы) были обтянуты холстом и расписаны, по ее словам, цветами и травами.

Комендантом городка был тогда некто Панин. Он и ведал собором. Так этот Панин воровал и носил в торгсин утварь из драгоценных металлов, пока в 1932 году не был пойман ночью жителями городка с поличным: вынес серебряный подсвечник из алтаря собора. Панина судили, и он сгинул навсегда, а всю церковную утварь и оклады икон в том же 1932 году вывезли на нескольких подводах в неизвестном направлении. Анна Петровна спрашивала у возниц, куда везут, а те и сами толком не знали.

У дворника дяди Володи осталась только большая рукописная книга, в которой, по словам Анны Петровны и Олега Озябкиных, была записана вся история Измайлова. Потом эта книга перешла к дяде Фоне. Он иногда показывал ее, но не всем, ибо в ней имелись планы подземных ходов острова, а кладоискательство продолжалось. Эту книгу видели, держали в руках и листали многие измайловцы, в том числе и Олег Озябкин.

И еще одно воспоминание. Оказывается, в пол собора были вставлены надгробные плиты. После разорения храма один из жителей городка Анатолий Бирюков вынимал их и использовал для изготовления надмогильных памятников, которые до сих пор можно видеть на Измайловском кладбище. Измайловцы осуждали его, но не за то, что он осквернял могилы, а за то, что хорошо на этом зарабатывал.

Каменный измайловский собор Покрова Богородицы построен в 1697 году, уже после смерти Алексея Михайловича. 1-го октября того же года храм освящен патриархом Иоакимом в присутствии Федора Алексеевича и всей царской семьи. Иван Снегирев утверждает, что освятил собор патриарх Никон, но это неверно. Однако Никон здесь бывал. Покровский собор сходен с кремлевским Успенским собором, таков же его план и фасад. Построен он на песчаном грунте и на мелком фундаменте. Секрет долговечности здания заключается, видимо, не только в прочности кладки и толщине стен, но и в закреплении их мощными железными балками.

По своим архитектурным формам Покровский собор вроде бы архаичен даже для конца XVII века, так строили еще в пятнадцатом столетии. Он выглядит древнее Мостовой башни, настолько стародавни его суровые формы. Для того чтобы понять сколь грандиозен он и величествен, надо подойти к нему вплотную и постоять перед его крыльцом. При этом постарайтесь мысленно откинуть стоящие по бокам его корпуса богадельни.

Но в то же время он нов своими широкими и высокими окнами «в два света». Таких в старых храмах не бывало. Сверху же храм освещают окна массивных барабанов. Внутри собора очень светло.

Пять огромных куполов так велики, что теснят друг друга своими пучинами. Мне всегда почему-то казалось, что они слишком велики, и это нарушает пропорциональность сооружения. Ведь высота барабанов с главами и крестами такая же, как и высота самого храма. Все стены разделены на три части лопатками, заканчивающимися вверху полукружиями закомар. Удивительно красив резной камень на столбах крыльца. Раньше я его просто не замечал, принимая как нечто само собой разумеющееся, а теперь разглядел с радостным восхищением. Пристройками уничтожены два таких же крыльца.

Интерьер собора обновлялся при устройстве богадельни в сороковых годах прошлого столетия. Правда, и от этого обновления осталось не много.

Мне всегда хотелось представить себе Покровский собор в его первозданном виде. И вот теперь я, кажется, могу описать его как снаружи, так и внутри. Чуть-чуть воображения, и можно увидеть все таким, каким оно было более трехсот лет назад.

Вот он, освещенный с четырех сторон и сверху, что позволяет днем не зажигать здесь огня. Главы храма обиты осиновой чешуей, таким же серебристым лемехом покрыты закомары и промежутки между ними. Кресты, тульи и яблоки опаяны белым «немецким» железом. Стрельчатые его своды лежат на четырехгранных столпах, между которыми располагаются деревянные хоры для певчих. На них ведут круглые лестницы с точеными балясинами. В окнах «кубчатые» решетки расписаны яркими красками, окончины слюдяные, клинчатые.

Алтарный пятипоясный иконостас поднимается к самым сводам. Он не украшался ни резьбой, ни сплошной позолотой, а иконы в нем разделялись колонками с капителями и базисами. «Образа разных рук в алтарном иконостасе, особливо в поясе праздников, прочия московского письма в греческом пошибе»[54]. Собрание произведений древнерусской живописи, исполненной лучшими мастерами второй половины XVII столетия. Сохранились фотографии икон и, что еще важнее, — их полный перечень и описание.

Представьте себе огромное и очень высокое помещение со сводчатым потолком, опирающимся на столпы. Внутри гулко отдается каждый шаг. А идете вы по полу, выстланному дубовым кирпичом. У правого столпа царское место, обитое «камкою зеленой травчатой да сукном зеленым». Место патриарха располагалось посреди собора и также было расписано травчатым узором и обито зеленым сукном. Таким же образом разукрашены два стола и три налоя. Кроме них в церкви стояли три каменных рундука, покрытых обитыми деревянной чешуей «бочками».

Столпы и все дерево — иконостас, сень, лестницы, окончины, ставни — были обиты полотном, затем покрыты левкасом и по нему расписаны растительным орнаментом с листьями, травами, цветами и фруктами. Живопись земная и веселая. На нее шли яркие краски — «бакан и яр виницийские, киноварь, бягил и белила немецкие». Разнообразная и сочная роспись много интереснее сплошного золочения, она делала храм радостным, праздничным, необычным.

Три двери царских врат, северные и южные двери алтарной преграды расписывались на золоте, серебре и празелени. Вероятно, они отражали пламя свечей и переливались огнями.

Церковная утварь в соборе была богатейшей. Перед местными образами стояли восемь разных деревянных подсвечников, расписанных золотом и серебром. «На престоле Евангелие печатное, обложено бархатом золотым, — говорится в описании церкви, сделанном в 1687 году. — Распятие и Евангелисты серебряные резные; крест благословенный обложен серебром золоченым… Два кадила серебряных и в том числе одно позолочено. Два блюда оловянных, три укропника медных. Чаша водосвященная, кунган, два ковша медных луженых, четыре шандала медные, два подсвечника позолочены…»[55] Список этот велик. Все эти предметы отечественного прикладного искусства, представляющие собой огромную историческую ценность, увы, давно покинули Измайловский храм Покрова Богородицы.

Впервые собор был разграблен в 1812 году французами. Добрались, даром что Измайлово отстояло далеко на восток от Москвы. Затем наступил 1932 год. Неизвестно кому и когда часть вещей удалось спрятать, но и эти клады были обнаружены и растасканы. А может быть, не все?

Наибольшую художественную ценность представлял собой, конечно, иконостас Покрова.

В палате иконописного терема, что у Троицких ворот, сидели на лавке изографы. Через слюдяные оконца света в палату попадало немного, с утра с двух сторон возле каждого мастера горели толстые восковые свечи. От них и от натопленной изразцовой печи исходил жар. Воздух в тереме душный, тяжелый. На столах глиняные горшки с красками, кисти в поставцах, бумажные листы прописей. Позади мастеров ученики и ярыжки[56] растирали в медных ступках краски, в цветных глиняных горшочках разводили их на яичном желтке. У каждого изографа свои приемы: один требует, чтобы лазорь смешивали с пшеничным клеем, другой — чтобы левкас под киноварь смачивали ключевой водой, третьему добавляй в сажу охру, да, не дай бог, переложить…

Изографы писали только лики и фигуры, фон малевали доличники и травники. Да так, чтобы согласовать чистоту красок, их сочетание. Эти, держа доски на коленях, сгорбились у других окон.

Ждали Симона Ушакова, первого художника Московского государства, главу всей Оружейной палаты. Предстояло писать образа в новый собор Покрова Богоматери села Измайлова. Кому поручит Ушаков писать для иконостаса сего храма? Кого назовет достойным? По патриаршему позволению царский изограф уже ознаменовал образы. Каковы они будут?

Строг главный иконописец. От изографов требует, чтоб были смиренны и благоговейны, не празднословили, не завидовали, не пили, а хранили чистоту душевную. Потому говорили здесь не о мирском, не о податях и жаловании, не о долгах и голодных детях, а о том, как лучше писать.

— Где истинные старые образы? Они различны, — говорил молодой изограф Автоном Иванов, старательно нанося заостренной серебряной палочкой по отбеленной доске рисунок образа Печерской Божьей Матери. — Древние лики темны и не светозарны. Премудрость в том, чтоб писать то, что видим, истина не следует за обычаем. Бог первый художник. Не сам ли творец учит нас иконописанию? Он открывает нам мир через дела рук своих и награждает соображением.

— Не по попущению Божьему умножается на русской земле непотребное иконное письмо, — возражал ему старший из мастеров Иван Мировский. Седые его волосы перехвачены шнурком, белая борода густа, на плечах весь в пятнах красок старый кафтанец. — Вот посмотри, — старик повернулся к глухой стене палаты и указал перстом на образ Господа Вседержителя.

За спиной художников вдоль всей стены стояли готовые иконы и смотрели огромными печальными глазами. Даже колеблющийся свет свечей не менял выражения их скорбных остановившихся взглядов. Кто бы ни глянул на этот ряд, сразу же заметил бы, что здесь стоят рядом иконы старого традиционного письма и иконы, писанные в новой манере. На старых все условно: одни фигуры больше других; в руках у святых атрибуты — Павел с книгой, Петр с ключом, пророки со свитками, мученики с крестами. Перспектива обратная: здания вдаль как бы не сужаются, а расширяются; лес обозначен одним деревом, город — домом. Фигуры же самих святых лишены правильных пропорций. А на иконах нового письма образы материальны, фигуры телесны и анатомически правильны. Здесь проработаны все детали, складки одежды, пряди волос, тени. На иконах нового письма много золота, они ярки, красочны.

— Смотри, смотри! — тычет пальцем старый мастер. — Глаза бы мои не глядели! Пишут Спасов образ… Лицо раздутое, оплывшее, уста червонные, власы кудрявые, руки и бедра толсты, а весь яко немчин брюхат… Плоть опровергоша небесное и духовное.

— Однако Симон Ушаков парсуны пишет, прямо из жизни на доску кладет, — вновь осмеливается возразить молодой изограф.

Другой молодец, светловолосый и худой как святой мученик Васька Познанский, его поддерживает:

— Что парсуна, что парсуна?! Парсуна не Спас. Человек. Но и иконы сиречь образы прежде живших, оживление мертвых, бессмертие им, слава и хвала. А кто темноту и мрак почитает больше света? Образ должен быть светозарен!

— Прости меня, неразумного, отрок, но не грешно ли образы святых списывать с грешных людей? — смиренно вопрошает старый мастер.

Но Автоном и здесь за словом в карман не лезет:

— Человек создан по образу и подобию Божьему, какой здесь грех?

Вставил словечко и молчаливый Карп Золотарев. Пишет он лучше всех, заказы получает чаще других, недаром справил себе малиновый охабень со стоячим воротником, обшитым серебряной нитью. Но празднословить не горазд.

— Сказывают, патриарх Иосаф недовольствовал, что забыли древлее письмо, увлеклись теновитостью да узорочьем, — говорит он в раздумье. — Опять же Аввакум, а с ним древнего благочестия ревнители, хулят наши иконы.

— Правильно хулят, — ворчит Иван, прописывая тонкой кистью лик Спасителя, — всем вам немчинами захотелось стать.

Но молодые ему не уступают, хоть и грешно спорить со старым человеком:

— По злобе хулят. Разве черные доски лучше? Мудрые иконописцы всякому изображению на иконе, каждому члену и черте придают правильный вид. Поэтому писать должно с тенями, светло и румяно.

Дверь отворилась, и в палату быстрыми шагами вошел высокий человек в ладном алом кафтане и красных сафьяновых сапогах. Изографы встали и поклонились ему в пояс:

— Здравствуй, батюшка Симон Иванович!

— Дай бог здоровья!

— Желаем здравия!

Ярыжка в длиннополой рясе и в запачканной красками скуфейке поставил Ушакову посреди палаты кресло с подлокотниками и вслед за другими ярыжками и учениками, доличниками и травниками вышел вон. Главный художник сел и приказал садиться изографам.

Стало слышно, как потрескивает в огне свечи сгорающий мотылек. Симон обвел своими живыми глазами художников и поднял принесенный им свиток:

— Вот указ. По патриаршему дозволению писать образы для собора Покрова богородицы в Измайлове. Плотники и столяры из Ворсмы уже поставили тябла иконостаса. Иконостас гладкий, пятипоясный. В нем шестьдесят один образ праздников да деисусов, пророков, праотцев. Местных образов восемь. Писать иконы… — здесь Симон Ушаков сделал паузу и опять обвел изографов строгим взглядом. Все молча ждали. — Писать иконы Карпу Золотареву со товарищи.

Золотарев встал с лавки, до земли поклонился Симону.

— Спасибо, благодетель Симон Иванович! Век не забуду доброты твоей.

Иконописцы последовали его примеру.

— Писать будешь по своим прописям, по своему воображению, — сказал главный изограф Карпу Золотареву, когда все снова сели. И тут же в один миг разрешил все споры художников:

— Образы в греческом пошибе и по моей «Азбуке».

— Добро, Симон Иванович, — закивал головой Карп.

Изографы молчали. Понимали, что писать им так, как написал он сам «Троицу» и «Спаса нерукотворного».

Древнерусская живопись была уже обречена. Конец XVII века — время ломки продиктованных средневековьем традиций. Все это мы и могли бы увидеть в иконах собора Покрова Богоматери в Измайлове.

Нельзя не заметить изразцов Покровского собора. В самых разных городах России, на стенах различных сооружений по таким изразцам я всегда безошибочно узнавал XVII век. Изразцы на церкви Иоанна Предтечи в Ярославле, на жилом доме в Ростове Великом, на соборе Введенского монастыря в Сольвычегодске напоминали мне о моей родине. Покровский собор необычайно щедро разукрашен изразцами желтых, коричневых, зеленых и синих непрозрачных тонов. Я думаю, нет в Москве другого храма столь же пышно украшенного изразцами того времени, они не только обходят фризами вокруг глав, ими сплошь покрыты широкие поля закомар.

История московских изразцов напоминает историю Измайлова: взлет русского изразцового убранства произошел в те же самые годы, когда строилось Измайлово, во времена его расцвета. Когда же, заброшенное, оно стало постепенно умирать, искусство изготовления и применения строительных изразцов мгновенно оборвалось в Москве и больше не возрождалось. Если не считать возобновления его уже в канун XX века, в период увлечения древнерусским искусством и бытом, когда была сделана попытка возродить производство многоцветных облицовочных изразцов. В это время в Москве и Петрограде было построено немало зданий в псевдорусском стиле. В начале же XVIII столетия в Россию пришли новые вкусы, иная мода и старые русские изразцы с фасадов домов и церквей перекочевали в жилые покои — ими стали облицовывать печи. Однако, когда в новой столице России возводил свои дворцы Растрелли, пятицветными изразцами украшались еще на старый лад церкви и другие строения — в Ярославле и на русском Севере, в Вологде и Великом Устюге. Но не в Москве и не в Петербурге.

Хотя русская архитектурная керамика известна с XI—XII веков, своего наивысшего развития русские изразцы достигли во второй половине XVII столетия. Избранный в 1652 году патриарх Никон решил построить монастырь, который представлял бы из себя точную копию Иерусалимского храма. Не было у Никона только цветного мрамора, он решил заменить его многоцветными керамическими плитками. Это был смелый и невиданный в Европе прием, десятки тысяч разноцветных сверкающих на солнце изразцов как нельзя лучше украшали церковь. Храм получился не иерусалимский, а чисто русский.

Дело поручили мастеру Петру Заборскому, гончарам Игнатию Максимову и Степану Иванову. И эти три человека произвели настоящий переворот в «ценинном» деле. В древних русских городах — Киеве, Владимире, Москве, Чернигове, Муроме и Старице были известны коричневые плитки с желтыми и зелеными разводами, а в Новом Иерусалиме впервые появились нарядные пятицветные изразцы — синей, зеленой, желтой, коричневой и белой расцветки. Известная до сих пор гончарам полупрозрачная глазурь заменена в них непрозрачными стекловидными эмалями. Мастера применили не только новую технологию, но и создали совсем иные представления об украшении зданий. Барабаны куполов выкладывались изразцовыми поясами, окна заключались в изразцовые наличники, шатры одевались цветной черепицей. Изразцы служили и для украшения внутреннего убранства — огромный иконостас (семь трехъярусных алтарных преград выше восьми метров в целом) выполнен из специально изготовленных пятицветных изразцов.

Одним из самых распространенных узоров на изразцах того времени был так называемый «павлиний глаз», которым Степан Иванов, по прозвищу Полубес, украсил Покровский собор в Измайлове. Узор напоминает скорее цветок репейника, чем глаз павлина. Фон темно-синий, по нему идут зеленые листья, и среди них горит оранжевый «глаз», в котором сверкает белый зрачок. На Измайловских изразцах изображены также диковинные птицы и звери, растительные орнаменты, розетки. Все это можно увидеть и сейчас на стенах Покровского собора и Мостовой башни. Изразцы для реставрации Покровского собора делают теперь в Ярославле, сохранились там еще мастера «ценинного дела». При первой реставрации собора в начале пятидесятых годов нашего столетия недостающие изразцы укрепляли новейшим способом — сажали на эпоксидные смолы. Но изразцы отвалились. Теперь Ярославские изразцы изготавливаются и укрепляются по старинке, скоро мы увидим фасад Покровского собора во всей его красе.

Как жаль, что эта красота загорожена с двух сторон нелепыми казенными корпусами-казармами! Недавно один из реставраторов предложил сделать прилегающие к храму крыши корпусов покатыми и тем самым открыть остальные две стороны верхней части собора, украшенные изразцами.

По сути дела, возведенное при Алексее Михайловиче Измайлово триста лет шло к своему упадку, и только в наши дни благодаря усилиям советских реставраторов возродилось вновь.

БОГАДЕЛЬНЯ

История — наука не столько о прошлом, сколько о будущем.

А. Кузьмин

В XVIII веке Измайлово стояло заброшенным и запущенным. Некоторое оживление намечалось здесь лишь в тридцатых годах, когда сначала Петр II, а затем Анна Иоанновна восстановили зверинец и устраивали охоты. В 1767 году мимо Измайлова проезжала Екатерина II и, заинтересовавшись стариной, приказала остановиться. Увидев печальное состояние древней вотчины Романовых, императрица повелела навести порядок, «при церкви Иосафа и на башне растущие деревья очистить и ветхости при той церкви починить»[57].

Но дело кончилось тем, что с церкви Иосафа сняли резные белокаменные фронтоны и гребешки, сломали обходную паперть вокруг алтаря. Запустение продолжалось. Известно, дом без хозяина — сирота. А Измайлово стояло без хозяина около ста пятидесяти лет. О состоянии его красноречиво говорит картина А. Дюрана (1839 г.). Мостовая башня на ней поросла деревьями, один крест покосился на Покрове, другой упал вовсе, по углам собора у алтаря и крыльца выросли березки. На моей памяти они вырастали на Мостовой башне и на воротах Государева двора за несколько лет.

В тридцатых годах XIX столетия Измайлово решили отдать под Николаевскую военную богадельню, а перестройку его поручили архитектору Константину Андреевичу Тону. Из старых зданий остаются взятый в объятия корпусами казарм Покровский собор, церковь Иосафа Царевича, Мостовая башня, восточные и западные ворота Государева двора да церковь Рождества Христова в селе Измайлове. Профессор К. А. Тон (впоследствии академик), проектировавший строительство, не задумываясь пожертвовал двумя крыльцами Покровского собора и изразцовыми закомарами над ними. Собор был безнадежно испорчен. Вообразите только это устремленное ввысь величественное сооружение, одиноко стоящее на самой высокой точке острова!

Архитектор Константин Андреевич Тон, немец по происхождению, построил в Москве немало. Достаточно назвать хотя бы Кремлевский дворец и самый большой собор России — храм Христа Спасителя, который строился почти полвека. Храм служил памятником Отечественной войны 1812 года, и указ о его построении был издан в том же памятном году. В 1837 году заложили фундамент, а освящение и открытие храма состоялось только в 1883 году. Величественный собор вмещал в себя десять тысяч человек, был украшен скульптурой Клодта, живописью Васнецова, Нестерова, Сурикова, Верещагина, Семирадского, а на белом мраморе его стен можно было прочесть все Манифесты Отечественной войны 1812 года и описание всех ее сражений. С какой радостью и гордостью водили бы мы туда наших гостей! Но его нет. Безвозвратно утрачен. Теперь уже никто не станет отрицать, что подобное отношение к памятникам русской архитектуры было, мягко говоря, ошибочным.

Строительство храма Христа Спасителя занимало, практически, всю жизнь К. А. Тона, хотя, кроме этого замечательного здания, им было построено и многое другое — культовые здания в Царском селе, в Петербурге, в Новгороде, в Саратове; гранитная набережная Невы со сфинксами напротив Академии. Сфинксов привез из Александрии А. Н. Муравьев. Много построил К. А. Тон, и построил хорошо, но казармы Измайловской военной богадельни получились безрадостные, казенные. Ничего не поделаешь — это нравилось Николаю I, заказавшему проект богадельни.

Долгое время не удавалось найти никаких сведений о жизни ветеранов в Измайловской, или как ее тогда называли — Николаевской, военной богадельни. Наткнулся я на них совершенно случайно в материалах Капитула Российских орденов. Каждый российский орден (их было всего восемь) занимался благотворительностью. Например, кавалеры ордена святого Андрея Первозванного, высшего ордена России, имели под своим попечительством воспитательные дома и содержали их на свои средства. На содержании ордена святой Екатерины существовали училища для девиц и Мариинский институт. По окончании этих заведений девицы получали от ордена «приданый капитал». Кавалерам же ордена святой Анны I и III степеней вменялось в обязанность попечительство над всеми больницами, а над богадельнями шефствовали кавалеры ордена святой Анны II степени. Из Капитула Российских орденов на строительство Измайловской военной богадельни поступали немалые деньги. А именно:

«1838 г. На устройство в г. Москве Измайловской Военной богадельни 553364 рубля.

1840 г. На тот же предмет 500000 рублей.

1848 г. На окончательное устройство Измайловской Военной богадельни 50000 руб.

1852 г. На тот же предмет 40000 руб.

1852 г. Военному министру на содержание Измайловской Военной богадельни 98405 рублей.

1859 г. «На содержание Измайловской военной богадельни 35500 рублей»[58].

Строительство Измайловской военной богадельни началось в 1839 году и окончилось через десять лет. 12 апреля 1849 года она была торжественно освящена. Богадельня предназначалась для неимущих инвалидов Отечественной войны 1812 года, персидской и турецкой войн двадцатых годов прошлого столетия.

К моменту ее открытия здесь содержалось 432 человека, в том числе шестнадцать штаб-офицеров и обер-офицеров. Были тут ветераны Семеновского, Преображенского и Измайловского полков, жили и моряки. Они отнюдь не были инвалидами в нашем современном понятии, в большинстве своем это были здоровые, но не молодые люди. Ведь служили в солдатах тогда 25 лет, а набирали их из крепостных крестьян. В сорок пять — пятьдесят лет семью в деревне заводить поздно, хотя, бывало, и заводили. Но возвращаться в деревню к барину никому не хотелось. Вот и устраивались бывшие солдаты на службу сторожами, дворниками, кучерами, называясь инвалидами. Или шли в богадельню. Не отдыхать на всем готовом, а работать по мере сил.

Жили довольно тесно. Офицеры, например, проживали в одной большой комнате с перегородками для каждого. Для нижних чинов устроили одну столовую, для офицеров — другую, отдельную. Кормили по тем временам неплохо:

«Пища эта состоит на каждый день для офицеров к обеду из четырех блюд: щи, или борщ, или суп, холодное, жаркое и пирожное, а в воскресенье и праздничные дни по рюмке водки и пирожки, — на ужин 2 блюда и каждый день поутру и ввечеру чай с булкою; а для нижних чинов из трех блюд: щи, или борщ, или суп, в скоромные дни с полфунтом говядины, которая под соусом подается вместо холодного, и затем каша гречневая или пшенная с маслом, а в ужин два блюда; в воскресенье же и праздничные дни по рюмке водки и по пирогу с начинкою, и каждый день поутру по кружке сбитню с хлебом».

При богадельне имелся лазарет на 60 кроватей, библиотека, прачечная… Силами призираемых отлиты и установлены чугунные ворота и фонтан, вокруг которого разбиты цветники. Фонтан, как и ворота с решеткой, создан по проекту К. А. Тона. Только не сохранилась до наших дней решетка, ворота я помню всегда пустыми, без всяких дверей и запоров. Наверное, некоторое представление о том, как выглядела решетка ворот, может дать чугунная вязь, чудом сохранившаяся под крышей крыльца Семейного корпуса. Ведь делались они одновременно и по проекту одного архитектора.

Кроме чугунных ворот и фонтана, стояли еще на острове тумбы из чугуна. Они были расставлены вокруг жилых корпусов. Не могу сказать, для чего предназначались эти тумбы. Они возвышались над землей сантиметров на шестьдесят, а в диаметре имели двадцать пять — тридцать сантиметров. Это тоже было фигурное, если не художественное, литье. Сверху тумбы — шишечка, а от нее спускались вниз лепестки. Будто развернулся на столбике большой цветок. Нынче ни одной тумбы не видно.

Для снабжения всех зданий водой построили «водоподъемную машину», ту самую водокачку, которая снабжала водой и нас, живущих в этих корпусах спустя сто лет. Стоит она и по сей день. Каменный домик располагается у пруда напротив южного корпуса. Видимо, там работала паровая машина. Я помню, что вокруг водокачки всегда лежали груды угля. Однажды мне удалось побывать и внутри. Там крутились огромные зубчатые маховики и пахло машинным маслом.

Построили дом и для семейных инвалидов, тот самый корпус, который и в моем детстве называли «семейным». Начали строить его в 1856 году и закончили в 1859-м. Стоял он рядом с церковью Иосафа Царевича Индийского. Возвели и еще ряд зданий, ведь богадельня имела довольно обширное хозяйство — свою кузницу, различные мастерские, в том числе литейную, сады и огороды, занимавшие весь Государев двор и выходящие за его пределы.

Федору Дмитриевичу Петрову старики говорили, что в богадельне существовал строгий порядок. Идеальная чистота, кругом цветочные клумбы, по всему острову расставлялись посты. Соблюдалась военная дисциплина: внутренний распорядок выполнялся неуклонно. Просуществовала богадельня вплоть до Великой Октябрьской революции, но в годы послевоенной разрухи она распалась: кто умер, кто ушел искать какой-нибудь заработок.

Я думаю, Измайловскую богадельню мог посещать, чтобы повидать своих боевых друзей, дед моего деда Капитон Иванович Кузнецов. Кирасирский полк, в котором служил майор Капитон Кузнецов, принимал участие почти во всех сражениях Отечественной войны 1812 года: при Тарутине, Мало-Ярославце, Вязьме, Красном, под Борисовом и, конечно, в Бородинском сражении. По приказу М. И. Кутузова все кирасирские полки были соединены в две дивизии под командованием князя Голицына и вошли в резерв, который был пущен в дело в тот момент, когда лейб-гвардейцев Измайловского полка и Литовский полк смяла французская кавалерия. Кирасиры бросились на выручку и отбили все атаки неприятеля. 13 апреля 1813 года за мужество и храбрость, проявленные в Отечественной войне, полк был причислен к молодой гвардии и назван Лейб-Гвардейским Кирасирским полком. В том же 1813 году кирасиры участвовали в нескольких сражениях, в том числе и в знаменитой «битве народов» под Лейпцигом. В боях полк провел и весь 1814 год (при Бриене, Бар-сюр-об, при Арси и при Фер-Шампенуазе), после чего в числе победителей вступил в Париж.

Славную историю полка отражают личные награды майора Кузнецова, хорошо видные на его портрете, висящем возле моего письменного стола. Владимира с бантом жаловали за исключительную воинскую доблесть, сопряженную с опасностью для жизни. Орден Анны IV класса впоследствии носился на эфесе шпаги, сабли, полусабли, кортика и другого оружия. Тогда на нем полагалась надпись: «За храбрость», а оружие называлось золотым. Знак ордена Анны украшал эфес тяжелого палаша кирасира. Что же касается прусского Железного креста, то им русских офицеров наградили за храбрость, проявленную в сражении при местечке Кульм в Чехии 17—18 августа 1813 года. Поэтому он называется еще «Кульмским крестом». Помимо серебряной медали «В память Отечественной войны 1812 года», которой награждали всех участников войны, от солдата до фельдмаршала, майор имел медаль «За взятие Парижа».

Коль скоро сын Капитона Ивановича — Андрей Капитонович женился на дочери Сергея Николаевича Муравьева, можно предположить, что Капитон был знаком не только со своим сватом, но и с другими родственниками из семьи Муравьевых. Муравьевых в то время было три рода, и все офицеры трех родов принимали участие в наполеоновских войнах. В том числе Сергей, Матвей и Ипполит Муравьевы-Апостолы. Дворянский и офицерский круг был весьма тесен.

Измайловская литейная, которой пользовались инвалиды богадельни, находилась, вероятно, по другую сторону пруда, на Балкане. Известен другой Балкан в Москве. Так называлось место возле Сухаревой башни. На этом московском Балкане и был разведен знаменитый Аптекарский сад, растения для которого брали из Измайлова. Можно предположить, что эти контакты и взаимное переселение стали причиной появления измайловского Балкана.

Мальчишки нашего острова люто враждовали с балканскими. Зимой на льду пруда можно было видеть старинную русскую забаву — кулачные бои. Начинали ребятишки, потом вступали подростки, а кое-где дело доходило и до взрослых парней. По заведенным, наверно еще со времен Ивана Грозного, правилам, в ход шли только кулаки. Раздавался клич: «На Балкан!» — и все бежали к пруду. Зрители оставались на берегах, а бойцы выступали на лед и встречались в рукопашной схватке. Побежденные первыми возвращались на свой берег, на территорию, считавшуюся недоступной для врага. Каждый бой потом долго и бурно обсуждался. Теперь с трудом верится, что такие развлечения существовали всего каких-нибудь полвека назад.

Колокола отливались и на измайловском и на московском Балканах с XVII века. Только измайловская литейная не получила такого развития в последующее время, как московская, из которой вырос литейный завод Самгина и Богданова. Искусство это древнее. Первые сведения об отливке колоколов на Руси встречаются в летописях XII века.

Колокол нашел себе применение не только в церквах. В жизни русского народа гражданское значение колокола было значительно более важным, чем церковное. Набатный колокол звал на борьбу с врагом, поднимал тревогу во время различных стихийных бедствий — наводнений, пожаров. Вечевой колокол созывал народ на вече, оповещал о восстаниях и бунтах — о «всполохах». Поэтому и назывался «всполошным». Так по словам С. М. Соловьева, в 1389 году «только что посол и бояре въехали в город, как велели звонить в колокола, собрали народ и объявили ему, что Нижний принадлежит уже князю Московскому».

Радостным перезвоном колоколов сопровождались народные празднества. Колокольный звон деревенских церквей указывал дорогу путникам во время сильных снежных бурь, для чего в России существовал специальный указ. Где только не применялся колокол — и на маяках, и на кораблях, и на пожарных каланчах. Во многих областях южной и западной России существовали «вестовые» колокола, при помощи которых важные известия передавались эстафетой на сотни и тысячи верст. При помощи густого колокольного звона пытались даже разгонять грозовые облака.

Вечевой колокол каждого города символизировал в какой-то степени лицо города и его свободу. В истории известны случаи, когда покоренный город лишался своего вечевого колокола. 14 декабря 1477 года новгородцы сдались князю Ивану Васильевичу и 5 марта вслед за въезжающим в Москву великим князем везли вечевой колокол Новгорода, который подняли на одну из колоколен Кремля. Такая же участь постигла и вечевой колокол Пскова, уничтоженный в 1509 году при великом князе Василии III. Иногда колокола отправлялись в ссылку. Так, набатный колокол Углича, возвестивший об убийстве царевича Дмитрия, был сослан Борисом Годуновым в Тобольск. Даже Екатерина II выместила свой гнев на набатном колоколе Московского Кремля, приказав вырвать ему язык за то, что он оповестил жителей Москвы о начавшемся бунте в 1771 году.

Русский колокол имел свою отличимую форму и ряд неповторимых признаков. Различают три типа колоколов: русский, западноевропейский и китайский. У русского поперечник основания равен высоте с «ушами», составляющими, в свою очередь, седьмую часть высоты и изготовляющимися, в зависимости от величины колокола, с двумя или с четырьмя отверстиями. Поперечник верхнего пояса в том месте, где начинаются надписи или украшения, составляет около двух третей поперечника в краях. Колокола таких пропорций, при правильной толщине боков, звонки и издают не резкий, зато очень продолжительный звук.

У западноевропейских колоколов поперечник основания больше, чем у русских, а высота меньше — около 7/8 основания. «Уши» у них в виде кольца, чтобы удобнее было раскачивать. Звук же получается резче, сильнее, но заметно короче.

Китайские колокола, индийские, японские и колокола всей юго-восточной Азии отличаются чрезмерной сжатостью снизу, так что размер поперечника намного меньше высоты. Они некрасивы, и звук у них глухой и непродолжительный. Я пробовал звонить в такие колокольчики в буддийских храмах Вьетнама и Кампучии. Звук настолько глухой и невыразительный, словно держишь колокольчик не за ушко, а обхватив ладонью сам корпус. Для нас это просто дико и непонятно, зачем тогда вообще нужен такой колокол, если нет звона.

Отливались на Руси колокола во все века из меди и олова. На Западе же первые колокола изготавливались из железа, гнулись и клепались железные листы.

Поскольку измайловское хозяйство быстро пришло в упадок, отливка колоколов здесь прекратилась. Но можно предположить, что для Покровского собора, для церкви Иосафа Царевича и для звонниц Государева двора они отливались здесь же, в Измайлове.

Ударил колокол, низкий гул прошел по всему острову и поплыл в село Измайлово. В солнечной комнате с высокими сводчатыми потолками, где в два ряда стояли кровати, зашевелились, стали не спеша одеваться. Люди все немолодые, усы и бакенбарды седые, движения неторопливые. У каждого позади двадцать пять лет службы, спешить некуда.

Кто в нижней рубахе, кто голым по пояс шли умываться, потом — в цейхгауз, находившийся в конце коридора в одной из комнат. Здесь у каждого свое отделение в гардеробе, в нем висит одежда и стоит сундучок. Кроме общей формы и рабочей робы, тут хранились и мундиры самых разных родов войск и полков — красные и светло-зеленые гусарские, синие уланские и казацкие, белые кирасирские… Полагались по большим праздникам.

Вновь зазвонил колокол на Мостовой башне, и бывшие солдаты потянулись в храм Покрова к заутрене. Шли вольно, без строя. Выйдя из казармы, останавливались перекинуться словечком. Одеты в полотняные рубахи и такие же шаровары, заправленные в сапоги. На головах фуражки с цветными околышками, а у гвардейцев фуражки без козырьков. Цвет околышков и погонов зависел от того, в каком роде войск служили. Были красные, синие, темно-зеленые…

У многих на рубахах блестел серебряный крест на георгиевской ленте — знак отличия Военного ордена святого Георгия. Часто встречался и круглый серебряной знак с красным крестом — знак отличия ордена святой Анны. Он давался солдатам и унтер-офицерам за двадцать лет беспорочной службы. Левее этих наград на груди у ветеранов можно было видеть медали «За персидскую войну», «За турецкую войну», «За оборону Севастополя» и медали кавказские. В толпе ветеранов, направлявшихся в церковь, изредка виднелись черные и белые платки женщин: из Семейного корпуса шли инвалиды со своими женами.

Подходя к ступенькам крыльца, снимали фуражки, крестились. Перед высокими дверями собора, с отведенными в стороны чугунными решетками, вытирали ноги о положенные здесь выстиранные мешки, вновь осеняли себя крестным знамением и по красной ковровой дорожке проходили в церковь. У каждой роты свое место, свой неочерченный квадрат на шахматном полу, тут и отстаивали службу.

В офицерской столовой за большим, покрытым белой скатертью столом завтракали офицеры. Во главе стола — высокий и сутуловатый подполковник с белым крестиком ордена святого Георгия на груди, заместитель начальника богадельни. На стене за его спиной большой портрет императора Николая I. Царь изображен во весь рост. Белоснежные лосины туго стягивают выпирающее брюшко.

Огромный буфет, угловой диван с мягким сиденьем и овальным столиком на одной ножке перед ним, мягкие кресла и стулья с высокими спинками у обеденного стола создавали атмосферу уютной домашности. Немало способствовала тому и большая, свисающая с потолка на цепи керосиновая лампа узорчатого бронзового литья.

— Думаю, господа, заказать себе крест Владимира с мечами, — говорил, орудуя вилкой из «польского серебра» штабс-капитан Михайлов, тучный пехотный офицер небольшого роста.

— Если не ошибаюсь, Павел Иванович, — отвечал ему после всеобщего непродолжительного молчания уланский ротмистр Петрушов, — вы получили Владимира до пятьдесят пятого года?

— Перед самым указом.

— Тогда вам положен без мечей, — проговорил ротмистр, принимая тарелку со щами у одетого в белую куртку солдата.

— Мало ли что… А я закажу.

Большинство этих людей давно уже утратило всякое тщеславие, желание выделиться, отличиться. Познав войну, жестокость и несправедливость, они спокойно доживали свою жизнь, не мечтая о богатстве и славе. Михайлов же не оставлял надежд и часто досаждал товарищам рассказами о том, как играл в карты с адмиралом Истоминым и танцевал на балах у губернаторов, похвалялся своими боевыми подвигами и высокими связями.

— В таком случае, господин штабс-капитан, вы с неменьшим успехом могли бы отказаться от потомственного дворянства, — произнес подпоручик Козельцев, намекая на то, что Михайлов стал потомственным дворянином благодаря Владимиру, незадолго до ограничения, по которому возведение в это сословие могло достигаться только с получением чина полковника.

— Но я ведь не из унтеров вышел в офицеры, подпоручик, — обозлился штабс-капитан, — я, если бы не был ранен, тут же получил бы майора. И тогда не сидел бы здесь с вами за одним столом.

Подпоручик Козельцев поднял голову, выпрямил спину и положил ладони на скатерть. В офицеры он был произведен из низших чинов за храбрость и отличие в Кавказской войне. Недаром одет в черкеску.

Перехватив его взгляд, подполковник громко и твердо сказал:

— Довольно, господа! Прошу прекратить! Петр Федорович, — обратился он к ротмистру Петрушову ровным, спокойным голосом, — поскольку поручик Старостин болен, прошу вас сегодня взять командование над огородниками. Вам надо проследить, чтоб к вечеру пропололи морковь и репу. Там у них толковый фельдфебель. Как его… Мельников.

— Слушаюсь! — отвечал ротмистр. — Только позвольте до обеда отлучиться на часок. Хочу проведать в лазарете поручика Старостина.

— Ради Бога, Петр Федорович. А вас, Афанасий Лазаревич, как артиллериста, — продолжал подполковник, — я хотел бы просить заняться вместе с вашими молодцами водоподъемной машиной. К полудню прибудет инженер из Москвы. Надо заканчивать установку маховиков. Будем запускать. Все остальное без изменений — сады, цветники, кузница, отливка фонтана.

После разводов одетые в рабочую робу литейщики отправились под командованием рядового Иванова к литейному заводу богадельни, на котором были отлиты чугунные въездные ворота. Теперь инвалиды трудились над отливкой круглого фонтана. Он должен быть установлен посреди цветников и клумб перед Покровским собором.

Несколько дней назад в глинобитном сарае натолкли кирпича, намяли глины и изготовили жидель[59]. Облепили ею деревянные модели отдельных частей фонтана. Когда глина высохла, ее распилили, вынули дерево и соединили половинки пустотелой формы. Форму опустили в литейную яму и закопали, оставив лишь отверстие для заливки да трубки для выхода газов.

— Все готово, уж с час как можно лить, — доложил кряжистый, широкоплечий, в расстегнутой рубахе и без пояса горновой.

Огонь в плавильне раздувался ручными мехами всю ночь. Расплавленный чугун яростно просился наружу. Подвели к яме желоб.

— Теперь покурим, — сказал Иванов и присел на деревянную форму. Он достал из-за голенища трубку, не спеша расковырял в ней нагар и заправил табаком из кисета. Потом вынул из кармана шаровар трут и потянулся к ветерану, курившему свернутую из желтой бумаги папиросу:

— Ну-ка!

Раздув тлевший трут, Иванов разжег свою трубку и сказал:

— Пробивать будут Ковалев и Пугин. Не сильно, ребята, чтоб ровно лилось и мимо не попало.

— Не то на землю прольется, — вставил было горновой, — иль на ноги.

Иванов улыбнулся, потрогав свои редкие усы:

— Ишь шустрый какой! Не в том дело. Не хватит. Снова будешь плавить.

Еще юношей помогал он отцу отливать колокола, знал дело и был для всех литейщиков авторитетом. В литейную не посылали ни офицера, ни унтера.

Покурив, Иванов обошел печь, еще раз проверил желоб, покачав его мускулистой рукой, и проговорил:

— Ковалев, Пугин, давайте. С богом!

Все отошли в сторону, а двое инвалидов стали ударять концом толстого железного прута по забитому глиной отверстию на дне плавильни. Глина подалась, вывалилась наружу, и из печи огненным ключом вырвался чугун. Светло-розовым ручьем побежал он по желобу в горловину формы. Из трубок повалили едкие газы. Когда плавильня почти опросталась, Иванов ловко отвел железным прутом желоб в сторону:

— Аккурат!

В 1926 году корпуса богадельни несколько перестроили, из третьего (верхнего) этажа сделали два. Корпуса получились четырехэтажными, первые два этажа с высокими сводчатыми потолками, а третий и четвертый с более низкими и прямыми. Однако корпуса по своему виду так и остались казармами. Длиннющий коридор заканчивался единственным окном, по обеим сторонам вечно темного коридора шли двери квартир. Вернее, не квартир, а комнат, огромных, с одним окном в каждой.

Так как дома были заселены, словно муравейники, и в одной комнате часто жили две семьи, в ходу были фанерные перегородки, не доходившие до потолка. Понятно, клетушки эти тоже были темными. На первых двух этажах дело обстояло иначе. При очень высоких сводчатых потолках заселение шло по вертикали, были устроены одинаковые антресоли для всех комнат первых этажей.

Одна из комнат коридора называлась умывальной. Ее разгородили вдоль высокой, почти до потолка, перегородкой, на которой в каждой половине висели по три длинных раковины в форме корыта. Над каждым корытом — три крана. Краны всегда неисправны, из них действовали один-два. Засоренные раковины не чистились годами, ибо для этого требовалось разбирать водопроводные трубы и на нижних этажах.

Возможно, вся система умывальной досталась нам от богадельни, ибо, будучи мальчишкой, я никак не мог понять: зачем так много кранов и раковин в нашей умывальной? И только теперь могу себе представить, как по побудке устремлялись к этим кранам инвалиды богадельни. Строгий распорядок дня отводил, наверное, старым солдатам на умывание всего несколько минут. Восемнадцати кранов на этаже могло и не хватить.

Крайние комнаты всех этажей использовались под кухню. У каждой семьи свой столик и свой примус. Точнее, не у семьи, а у комнаты, а поскольку в комнате могло жить и две, и три семьи, то в кухне места не хватало. Чад, темнота, вонь и вечные непрекращающиеся скандалы. Они были безобидными, кончались без милиции и судов потому, что это была скорее манера разговора, чем ссора. Поскольку в нашей семье голоса никогда не повышали, душераздирающие крики с кухни воспринимались как ссора и скандал. На самом деле там обсуждались какие-то домашние дела. Секретов в доме не существовало, их просто невозможно было сохранить. Громко обсуждались и дела семейные, причем не только своей семьи, а главным образом, чужой.

Мои дети уже не знают, что такое примус. Разве что в походы по горам, мы брали с собой маленький бензиновый примусок, но это совсем не то… Примус был своеобразным символом семьи, чем-то вроде семейного очага. После того как на нем приготавливали обед, примус уносили из кухни в комнату: не дай бог пропадет. Бидон с керосином тоже стоял, в комнате.

Услышав громкий крик: «Керосин привезли!» — мы моментально оставляли игры в темном коридоре, получали от матерей отсчитываемые по копейке деньги и бежали в керосиновую лавку. Клеенчатые сумки использовались только для покупки хлеба или продуктов, в керосиновую лавку я бежал, неся в одной руке спаянный из жести бидон, а в другой держал за горлышко четвертинку, предназначенную для синевато-сиреневого денатурата. Горлышко четвертинки затыкалось тряпочкой. Почему-то мы никогда не брали сразу пол-литра денатурата, очевидно, не хватало денег. Кроме керосина и денатурата из керосиновой лавки мы приносили, иголки и иногда капсюли. Примусная иголка на редкость простой инструмент: узкая полоска жести на одном конце загибалась, и в загиб вставлялся кусочек стальной проволоки, которым и прочищался капсюль примуса. Капсюли в лавке были медными, новенькими и казались очень красивыми. Примусная иголка стоила перед, войной копейку, а капсюли по пятачку.

Моя мама всегда работала, и работала много. Гимназическое образование позволяло ей быть учительницей нашей Измайловской школы, а потом фельдшерицей благущенской больницы. В аттестате, выданном частной женской гимназией Л. Д. Ежовой в Москве в мае 1912 года, сказано, что мать «имеет право на получение от Министерства Народного Просвещения свидетельство на звание учительницы начальных училищ и заниматься обучением на дому». В следующем, 1913 году мама окончила дополнительный восьмой класс гимназии, что дало ей звание домашней учительницы, которое стояло выше, чем звание учительницы начальных школ.

Если мать получила образование в классической гимназии, то отец окончил реальное училище. Раньше реальное училище представлялось мне чем-то вроде современных профессионально-технических училищ. Но вот посмотрел журналы ученика, оставшиеся от отца (что-то вроде дневника), и увидел, что программа реального училища стоит довольно близко к программе современной средней школы. У нас нет латыни и греческого, но есть немецкий или английский языки. А так, если исключить закон божий, — все то же самое: четыре математики, физика, химия, история, география, естествознание, черчение и т. д.

Похоже, да не очень. В журнале есть правила для учеников, довольно суровые правила. Обязательное посещение церкви, «беспрекословное повиновение своим начальникам и наставникам», строжайшее выполнение всех правил, в том числе и таких: «Воспрещается также участие в публичных состязаниях, к какому бы роду спорта эти состязания не относились».

Встречая на улице своих учителей, ученик должен был за двадцать метров снять фуражку и «приветствовать их вежливым поклоном, хотя они и не были преподавателями их класса». За нарушение правил учеников часто выгоняли из училища, ведь всеобщего обязательного среднего образования тогда не было.

Вернувшись с работы, мама говорила всегда одну и ту же фразу: «Разведи, пожалуйста, примус». До сих пор не забылся горьковатый запах денатурата, запах горящего примуса, запахи десятка борщей, подгоревших каш и жареной рыбы. Для коммунальной квартиры примус — самая характерная вещь.

Только теперь, спустя много лет, я вижу нелепость обстановки нашей квартиры, где великолепный письменный стол деда, наш с сестрой старинный письменный столик, обеденный стол красного дерева и большое зеркало в деревянной оправе соседствовали с табуретками, самодельным фанерным шкафом и хлипкими железными кроватями. Над письменным столом висела большая географическая карта, на которой все, что было за Волгой, называлось «Степь кочующих калмыков». Когда мы с сестрой стали взрослыми, нашу комнату № 32 на третьем этаже пришлось разгородить. Перегородка прошла посередине единственного окна, для чего потребовалось сделать утолщение на средней створке рамы. Таким образом окно делилось пополам и освещало обе половины огромной комнаты.

И вот я стою под окнами дома. В полуподвальном помещении размещались тогда почта и аптека. Теперь ничто не говорит об этом, не осталось никаких дверей и даже намека на них. Все полуподвальные окна выравнены в одинаковые прямоугольники. Разглядываю снизу наше окно. Оно выглядит так же, как и тридцать лет назад. Надо войти в дом, подняться на третий этаж и открыть знакомую дверь. Но сделать это непросто. Не потому, что при входе сидит вахтер «Информэлектро», — непросто открыть дверь и войти в свое прошлое, в комнату, где проходила жизнь твоих родителей, где ты сам впервые осознал свое «я».

Большая комната кажется просто громадной из-за своей пустоты. Несколько письменных столов, пишущая машинка, яркие японские календари на стенах, лампы дневного света. Ничего родного. Только вот оконную раму не сменили. Окно оттуда, из той жизни. И больше ничего.

— Вы к кому? — спрашивают меня.

К кому я? К самому себе, к своему прошлому. Надо что-то объяснить этим милым женщинам — блондинке, брюнетке и даме с ярко-рыжими волосами.

— Понимаете, в этой комнате я вырос и прожил больше двадцати лет. Хочу посмотреть…

Дамы удивленно замолкают, обдумывая ситуацию, а я направляюсь к окну. Вот здесь мы с отцом подтесывали раму топором, взятым у соседа. А вот образовавшаяся, к нашей досаде, щель возле подоконника, которую каждую зиму приходилось замазывать, предварительно заткнув тряпкой. Все на месте.

— Спасибо!

Дамам уже захотелось поговорить, но мне не до разговоров, я быстро направляюсь к двери.

МОСТОВАЯ БАШНЯ

Вся точно соткана из света,

Она стояла так бела,

Что всем казалось: башня эта

Сама по воздуху плыла.

Д. Кедрин

Хорошо сохранившаяся Мостовая башня дает нам представление о традиционно русских архитектурных формах. Они как бы повторяют в камне черты деревянного зодчества Руси. Приземистый четверик с широкими проездными арками, стены его разделены на три части узкими колоннами. Барьер поверху с глубокими квадратными ширинками (впадинами), в каждой из которых вставлены столь характерные для второй половины XVII века цветные изразцы. За ними на четверике широкое гульбище — обширная терраса, ведущая вокруг второго четверика. Он уже более наряден, каждая стена с тремя окнами. Наличники окон старомосковские, украшены резным камнем. На втором четверике — восьмерик.

Пожалуй, больше всего Измайловская Мостовая башня похожа на Никольскую башню Кремля в том виде, в каком она была в XVII веке. Известно изображение первого здания Московского университета, стоявшего на том месте, где сейчас расположился Государственный Исторический музей. Напротив него — Никольская башня. На этом рисунке она смотрится почти точной копией измайловской Мостовой. Такой же четверик на четверике и на нем восьмерик. Только шатер на кремлевской башне острее. Теперь Никольская башня выглядит иначе, ведь Кремль много раз перестраивался. На плане Кремля, сделанном с птичьего полета и относящемся к первому пятилетию XVII века, вообще не узнать ни одной из современных кремлевских башен.

Над каждым проемом ворот полагалась икона. Скажем, на Никольской башне был образ Николая Чудотворца. Над проездом Мостовой башни мы тоже видим каменный киот. В него был вставлен образ Спаса Нерукотворного.

Башня строилась почти одновременно с Покровским собором. Впервые о строительстве моста и башни упоминается в документах Приказа Тайных дел, в записных его книгах за 1673 год:

«26 генваря послана память к стольнику, и полковнику к Юрию Лухотину, велено в село Измайлово к строению соборной церкви Покрова Пресвятыя Богородицы и к башенному делу и мостовому делу к прежним запасам в прибавку против сметной росписи, какова показана в Приказах Тайных дел декабре в 26-м числе, изготавливать по нынешнему зимнему пути 500 коробов песку, перевести на наемных лошадях 300 камней белых длиной по полтора аршина, 500 досок кружальных, 4500 дерев подвязных, 4000 тесин, 1000 лубов, да 300 ужиц, да 15 возов черемухи купить».

Мостовая башня скорее напоминает крепостную башню, чем колокольню. Не важно, что Измайловский остров не был окружен над водой крепостной стеной. Но все-таки въезд на него проходил через мост, мимо стрелецких караулен в проем башни. Может быть, для этой цели не нужно было столь массивное сооружение, но тут уже сыграла роль традиция.

В искусствоведческой литературе почти всегда отмечается, что Мостовая башня построена как звонница Покровского собора. По всей видимости, так оно и есть. Но я долго недоумевал: где же висели колокола? Колокольня должна иметь открытые проемы — «звоны», в которые звук колокола мог бы выходить и разноситься вокруг. Мы видим такие звоны на всех шатровых колокольнях XVII столетия, даже на башнях Государева двора. А в более древние времена колокола подвешивались в ряд на специально устроенных звонницах, открытых с двух сторон. Вспомним звонницы Новгорода, Пскова, Углича, Ростова Великого. Но на всех известных мне изображениях Мостовой башни шатер глухой, вынесенных наружу специальных звонниц тоже нет. Однако в записных книгах 1674 года есть запись об отливке колоколов для колокольни Покровского собора, а в составленной в 1687 году подробнейшей описи села Измайлова имеется описание Мостовой башни и моста, в котором говорится:

«На той башне 7 колокол боевой, а весом неведомо, да часы — у них 8 колокол, что бьют перечасье, один колокол боевой, а весом неведомо».

Я никогда не видел колоколов на башне, а Озябкины их помнят. Они рассказывали мне, что колокола висели в восьмерике. Один большой посередине, два средней величины и четыре маленьких. Оказывается, для звонов использовались окна верхнего этажа — восьмерика, а в шатре, как утверждает Н. И. Иванов, были-таки проемы — «слухи».

На зубовской гравюре мы видим огромный арочный мост, ведущий к Мостовой башне. Многие авторы, в том числе И. Снегирев и А. Некрасов[60], утверждают, что Мостовых башен было две, и они стояли по обе стороны моста. Но архитекторы-реставраторы считают, что по другую сторону моста стояла небольшая сторожевая башня типа Кутафьей и помещение для стрельцов — стрельни. С восточной стороны к башне подходила плотина и «каменная мельница Серебриха о трех поставах» и шести сливах.

Мост был с парапетами, тоже красного кирпича и «украшенный кахелями и резными камнями». Он составлял с башней как бы одно целое. Тот же резной белый камень и те же замечательные изразцы. Мост можно считать предшественником Большого Каменного (Всесвятского) моста. Он был слегка горбат, имел 15 пролетов, 20 метров в ширину и около 100 метров в длину.

В детстве моем Мостовая башня выглядела развалиной. Углы ее обвалились, шатер прохудился, остатки ржавого кровельного железа срывало ветром. На гульбище быстро, одна за другой вырастали березки. Одно время в нижнем четверике оборудовали магазин. Настелили пол в арочном проеме, сделали двери и начали торговать под его сводами. Слева от входа был мясной отдел, прямо — гастрономия, справа — бакалея. Тут же продавали мыло и всякие хозяйственные товары. Вот не помню, потребовалась ли тогда капитальная перестройка арки. Кажется, нет. Нас это мало занимало, нам гораздо интереснее были две жившие в магазине собаки — гладкошерстные фокстерьеры, которые очень ловко ловили крыс. В то время их водилось великое множество, и никакими силами невозможно было с ними справиться. Потом магазин перенесли в построенное рядом на взгорке деревянное помещение, а в башне организовали склад.

На второй этаж башни через маленькую дверь вел крутой и узкий проход. Ступени его были так высоки, что приходилось, поднимая ногу, держаться за железные перила. Кирпичи в проходе были изъедены временем и осыпались. Этот узкий ход выводил на гульбище, а с него можно было войти во второй четверик. Я помню его всегда разоренным, с грудой кирпичей на полу и остатками каких-то перегородок. Из этих досок мы строили в восьмерике жилье моему бездомному другу Васе Косоурову. Поставили железную печку, и он жил там некоторое время. Эти развалины с неровными щербатыми стенами и торчащими из них заржавленными железными скобами, с узкими таинственными проходами, в которых глухо отдавалось эхо шагов, пожалуй, самые запоминающиеся впечатления детства.

Когда-то здесь располагалась так называемая «думная палата», поэтому помещение утеплено печами, трубы которых видны сейчас по углам четверика. Правда, царская Дума Алексея Михайловича не могла заседать здесь, ибо строительство было закончено незадолго до его смерти. Однако Иван Снегирев утверждает, что «палата эта слывет в предании думной или сенатскою, потому, что во время пребывания здесь царей собиралась в ней боярская Дума, а при императорах Петре I и II, при императрицах Анне и Елизавете бывали присутствия Сената. 1730 г. каждую субботу в бытность императрицы Анны Ивановны в Измайлово велено всему Сенату 5 или 6 членам приезжать для докладу о решенных делах, а другим о тех, которые не могут быть решены без докладу…».

Анна Петровна Озябкина помнит Думную палату круглой. Вдоль стен шли скамьи. Целы были в двадцатые годы и зеленые изразцовые печи с птицами и петухами, Я этого уже не застал.

Одно время в Думной палате располагалось общежитие коммунаров. Коммуна состояла из беспризорников. Потом она переехала в двухэтажный дом у трамвайного круга и стала называться детским домом. Старшим у коммунаров был запомнившийся Измайловским мальчишкам молодой парень Коля Якушев. Выходили коммунары из башни под звуки горна и барабана, одеты были все одинаково — белые рубашки, синие шаровары и красные галстуки.

Позднее в башне несколько раз устраивались какие-то конторы, в течение ряда лет здесь было домоуправление нашего городка.

Третий этаж — восьмерик, покрытый широким шатром, форма которого хорошо гармонирует с мощными формами всего здания. Верх шатра, как и шатры ворот Государева двора, был увенчан двуглавым орлом из «белого железа».

В просмотренной литературе встречалось глухое упоминание о том, что под Мостовой башней был найден тайный колодец, в котором обнаружены человеческие кости и черепа. Возможно, здесь вершились какие-нибудь темные дела во времена Софьи или при разгроме «факции» Анной Иоанновной. Во всяком случае, когда в башне открывали магазин, в подвале нашли «пыточную». Так, по крайней мере, называли жители Измайлова помещение, в котором обнаружили огромные клещи и вделанные в стены цепи. Тогда и уже много позднее кто-то собрал здесь человеческие кости, и они долго лежали под лестницей нашего южного корпуса в большом ящике. Я видел их собственными глазами.

Мы говорили, что с 1681 года в Измайлове постоянно жила вдова Ивана Алексеевича царица Прасковья. Но вот она умерла в 1723 году, и Измайловские строения начинают без присмотра быстро приходить в упадок и запустение. За два года (1767—1769) разбираются деревянные хоромы, разрушаются многие строения Государева двора, ломается мост, ведущий к башне. Быстро ветшает и сама башня. Вспомнили о ней только в 1845 году во время устройства военной богадельни. Сделали капитальный ремонт, подновили углы, покрыли шатер, вставили 98 новых изразцов в барьер гульбища. Закладываются и остекляются проезды, они теперь никому не нужны, помещение используется для других целей. В шатре вновь устанавливаются семь колоколов, он снова украшается двуглавым орлом, на этот раз уже позолоченным. Вторая реставрация Мостовой башни производилась в 1946—1950 годах архитектором Борисом Дмитриевичем Комаровым. И вот теперь идет третья реставрация…

Накануне царь Алексей Михайлович смотрел в Преображенском позорище, что устроили «начальный комедиантский правитель Грегори с Матвеевым. Называлось оно «Артаксерксово действо».

Наутро, отправив царицу с детьми в Москву, решил он поглядеть законченную и приведенную в порядок Думную палату измайловской Мостовой башни.

Забрызганная осенней грязью царская карета переехала мост, медленно проплыла под арку башни и остановилась у северного крыльца возле стоящих на земле колоколов. Закаркали встревоженные вороны, построились по обе стороны входа стрельцы. Артамон Матвеев открыл дверцу, стряпчие подсунули сафьяновую скамейку, и из кареты осторожно высунулся красный царский сапог. Стольники подхватили царя под руки, он вошел на непокрытое еще каменное крыльцо и поднял глаза на громаду Покровского собора. На широких его куполах копошились кровельщики в белых рубахах, крыли пучины лемехом.

Ход на гульбище узок, а царь в пышной собольей шубе, тут его не провести под руки. Опираясь на посох черного дерева, стал тяжело подниматься по высоким ступеням. Сразу не дошел, пришлось отдыхать. Что-то неможется сегодня. Отдышавшись, увидел с гульбища хоромы. Они поднялись над островом чешуйчатыми шатрами, бочками, скирдами, смотрят на полуденную сторону и блещут бирюзой, изумрудом, лазорью. А поверх кровель сверкают на солнце золоченые петухи, орлы и львы. Под крышами — рубленые причелены, подвески, лобовые доски, наличники раскрашенные. Самоцветами переливаются слюдяные оконницы. Но не радует нынче царя ни красота измайловской осени, ни этот расписной дворец, настоящий улей из хором и клетей.

Тем временем на гульбище поднялись и бояре. Царь, перекрестившись, переступил порог, увидел царское место, опустился прямо в шубе на шитое золотом по алой парче кресло. Ноги поднял на высокое подножие.

— Садитесь, бояре, — сказал.

Потолкались, сели, расправив шубы. Федор Михайлович Ртищев глядит на Бутурлина: Василий Васильевич управляет Дворцовым приказом, ему и ответ держать. Но царь молчит, молчит и Бутурлин, на его постном лице синие ледяные глаза так и буравят царя из-под кустистых бровей.

Обвел Алексей Михайлович потускневшим взглядом Думную палату. Стены по тесу обиты зеленым сукном, потолки — резной жестью по слюдяной подкладке. Райские птицы вырезаны, Сирины и Гамаюны. Окна и двери расписаны цветами и травами на «персидское дело». Пол настлан дубовым кирпичом, раскрашен зеленой и черной краской «в шахмат», лавки обиты войлоком и по нему красным сукном. Истоплены уже фигурные печи с зелеными и синими изразцами.

Прикрыл царь ладонью глаза, посидел так с минуту, а потом говорит:

— Поставьте мне на гульбище, — и поднялся.

Его подхватили под руки, взялись с двух сторон за подлокотники кресла, понесли его вслед за государем.

— Ступайте все, — сказал царь Алексей, усевшись лицом к мосту.

Вернулись бояре в Думную палату, сидят на лавках, думают — быть грозе.

Открыл глаза царь — за мостом дорога поднимается из рощи на холм и, теряясь в лесах, идет на Москву. Березы пожелтели, начали осыпаться, а дубы — еще зеленые. Где-то над головой стучали топоры. Один голосистый, словно кукушка кукует, другой звенел каленой устюжской сталью: «Дзинь! Дзинь!» Третий глухо ухал, как хлопушка ночного сторожа.

Припомнилось царю, как явился по его зову протопоп Аввакум, как он сам вышел ему навстречу, просил благословения и сыночку своему Алешеньке, нежному, худенькому, в голубой рубашечке. Сказал:

— Царевич, прими и ты благословение.

А мальчик испугался могучего, заросшего волосами протопопа, прижался к отцу, обхватил его ручонками. Нет теперь Алешеньки, нет и матери его. Унесла чума проклятая.

— Поздорову ли живешь, протопоп? Видишь, привел Господь свидеться. Садись рассказывай. Где ты стал?

— У Тверских ворот, государь.

— Поставлю тебя в Кремле, на подворье. Нет теперь врага твоего заклятого, Никона. Не пускаю его в Москву.

— Думал я, государь, живучи там в Сибири в опасностях многих, что здесь-то в Москве тишина. Приехал и вижу — смете́на церковь хуже прежнего. Чума на Москве была знаменьем Никоновых затеек, а вражеский меч занесен над нашей землей за все то, что церковь разодрана. Живут и прорастают римские блудни. Пока погибель не постигла нас всех, с корнем надо выдрать зло…

…Который уж, год сидит в земляной тюрьме сей протопоп в Пустозерске на хлебе и воде, а все на своем стоит, грамоты рассылает раскольникам…

Никон проклял меня. Ни суд, ни ссылка ему нипочем. За какие грехи мне наказание? Не я решил — Священный Собор!

Снег валит и валит… Вышел к народу в большом наряде — в шубе собольей золоченой, в Мономаховой шапке, со скипетром и державою. Под крыльцом, хоругви, иконы на носилках, знамена в цветных лентах. Митрополиты, архиепископы, епископы, вокруг, прибыли из соборов крестные ходы. Поднял руку со скипетром, смолкли колокола и хоры певчих дьяков. Упал народ на колени.

— Народ московский! Святые патриархи спрашивают тебя — поздорову ль ты?

— Спаси Бог! — завопили радостно и ударили в снег челом.

И вдруг строгий голос спрашивает по-гречески:

— Ты почто оставил церковь?!

Ах… это суд, думает царь. Путаются его мысли, сменяются картины одна за другой. Всегда румяное лицо его осунулось, посерело.

— Царь меня обидел! — отвечает Никон.

— А почто ты от патриаршества отрекся, говорил, что будешь анафема, ежели останешься патриархом?!

И опять по-гречески:

— Чего достоин Никон?

— Отлучения и лишения сана!

— Отлучения и лишения сана!

— Отлучения и лишения сана!

Поплыло все перед глазами, и тут загремел голос неистового протопопа:

— Никониане! Никониане! Вот царь наш хрипяща и стонуща. Прежде суда осужден на муки бесконечные…

Поднялся царь Алексей, оперся на посох, хотел крикнуть, но опять упал в кресло.

— Наталья! — шептал. — Хочу говорить с тобой. Где Алешенька, сынок? Надежда наша… Писать Никону, просить прощенья… пусть грамоту отпускную… Где Матвеев? Сергеич! Старцы, соловецкие пилами трут мя. Вели войску отступить от их монастыря. Протопопа вели тоже… Сергеич!

— Государь! Ай худо? — спросил выбежавший из Думной палаты Матвеев.

— Сергеич… Тошно мне…

Через несколько дней ударил три раза тяжелый кремлевский колокол после захода солнца…

Когда гроб царя Алексея плыл на руках бояр по Кремлю к Архангельскому собору, то за гробом несли в кресле и царя Федора Алексеевича: слаб был ногами, сам идти не мог…

В наши дни в Думной палате планируется устроить музей. Будем надеяться, что создадут его неторопливо и с любовью, с хорошо продуманной экспозицией и богатыми экспонатами. Места хватит — три этажа, есть где развернуться…

ГОСУДАРЕВ ДВОР

Прошлое страстно глядится в грядущее.

А. Блок

В первые годы Измайловского строительства все внимание было сосредоточено на возведении мельниц, плотин, амбаров и других хозяйственных и промышленных сооружений. Государев двор начали строить только в семидесятых годах и закончили уже после смерти Алексея Михайловича. Двор получил форму прямоугольника. Это сооружение признается одним из первых на Руси примеров регулярной планировки, нашедшей широкое применение в русской архитектуре XVIII века. Восточные и западные ворота Государева двора почти одинаковы, располагаются друг против друга с небольшим смещением. Ворота имеют по три пролета, сквозную балюстраду наверху и над главным пролетом восьмерик башни, крытый шатром. Архитектура их откровенно декоративна. Она не продиктована необходимостью конструкции и в то же время производит противоречивое впечатление. Шатер на восьмерике как-то не вяжется с нижней массивной частью ворот. Здесь сплетаются два архитектурных стиля — старый, традиционно московский и новый, только что зародившийся, яркое проявление которого можно видеть в архитектурных формах церкви Иосафа Царевича. Только эти ворота и остались нам от Государева двора.

Были еще одни ворота. Где они стояли, пока точно сказать не могу, видимо, в каменной стене, разделявшей Государев двор на две части — жилую и хозяйственную. Эти «Львиные» ворота представляли собой широкую арку, покоящуюся на массивных столбах, к которым снаружи и внутри пристроены дополнительные стояки. На внутренней паре стояков — каменные львы, поддерживающее арку. Ворота покрывает сплошная резьба по камню, изображающая стебли, листья, цветы и различных фантастических животных.

Известно, что в начале прошлого века купец и патриарх беспоповцев Илья Ковылин перенес их в Преображенское, и они были установлены знаменитым русским архитектором Матвеем Казаковым в подъезде дома общины. Потом они куда-то исчезли. Долго я не мог узнать, куда подевались эти ворота, а потом мне сказали, что они сложены в разобранном виде в Коломенском. В наше время ворота пытались собрать и установить между Фряжскими погребами и Сытным двором. Но нехватка многих камней помешала этому. Стали их всюду разыскивать и нашли два камня на Измайловском кладбище. Однако собрать ворота пока не удалось. Зато они были хорошо изучены и определены учеными как «одно из самых замечательных произведений русской скульптурно-декоративной архитектуры».

Государев двор был обнесен каменной стеной с декоративными узорчатыми башенками. Под сводами этой ограды жили слуги и размещались различные кладовые и погреба.

В тридцатых и сороковых годах нашего века в одноэтажных и двухэтажных каменных домах, входящих в прямоугольник Государева двора и построенных уже К. А. Тоном при устройстве богадельни, жили люди. В северо-восточном углу была баня, доставшаяся нам от богадельни, в юго-восточном располагалась начальная школа.

В баню ходили по субботам. В раздевалке стояли предлинные деревянные лавки, на которых раздевались и складывали одежду, а в моечной — такие же лавки, только каменные. В парной военной богадельни можно было посадить на полок и ведущие к нему ступени сразу целую роту. Шайки в бане выдавались казенные, а вениками торговал одноногий старик, ловко прыгавший на костыле. Я теперь думаю, не остался ли он при бане еще со времен богадельни?

На Государевом дворе баня была и в XVII столетии. У Ивана Забелина есть описание бани того времени, «мыленки», как она тогда называлась, хотя в ней не столько мылись, сколько парились. Устройство царской бани немногим отличается от устройства современных деревенских бань. Такой же предбанник, каменка с булыжниками, печь, полок и те же веники. Разве что печь в царской бане была изразцовая, да в переднем углу предбанника висели икона и поклонный крест. Лавки в предбаннике покрывались «красным» сукном. А в парной «на лавках, на полках и в других местах мыленки клались пучки душистых, полезных для здоровья трав и цветов, а на полу разбрасывался мелко нарубленный кустарник — можжевельник, что все вместе издавало приятный запах»[61].

В тридцатые и сороковые годы в юго-западном углу Государева двора вместо каменной постройки стоял длиннющий сарай, начинавшийся от угла и доходивший почти до Семейного корпуса. В угловой его части располагался «клуб», что-то вроде зрительного зала. Но я не помню, чтобы в клубе бывали какие-нибудь собрания или представления. Он стоял пустой, темный, мрачный. Однако пожилые люди говорят, что в двадцатые годы и в начале тридцатых в клубе бывало кино и ставились спектакли. Потом здесь сделали склад. Рядом, помнится, работала библиотека. Затем устроили что-то вроде кухни, пекли блины, пироги, булочки. Вспоминается это по запахам ванили и подсолнечного масла.

В другом конце сарая устроилось домоуправление нашего городка, а во время войны — булочная. У этой булочной в шесть утра собирался ежедневно весь наш островной люд. Все занимали очередь. Ребятишки играли, взрослые обсуждали невеселые военные новости. К семи часам все получали свои хлебные пайки и бережно разносили их по домам. Стоять в очереди приходилось потому, что все работали, иждивенческих карточек, по которым выдавалось триста граммов хлеба на день, было немного. Работали и подростки. Я пошел токарем на завод «Аремз» и стоял у станка, как и все, по двенадцати часов без выходных. Хлеб надо было получить до работы. А после завода мы шли на огород: весь наш остров поделили на небольшие участки, где мы сажали, выращивали и караулили по ночам картошку. Наш огород располагался как раз на том месте, где когда-то стоял Регулярный сад, о чем мы, конечно, не подозревали.

Пожалуй, единственное, что мальчишкам было известно из истории острова, — это то, что в большом каменном сарае северо-западного угла Государева двора хранился найденный Петром I ботик. Об этом сообщала полустершаяся надпись на помятом железном листе, висевшем на стене сарая. Анна Петровна помнит стоявший в этом помещении мраморный пьедестал и большую памятную доску с надписью золотыми буквами по серому мрамору.

Основатель российского флота в детстве боялся воды. Старший его брат — Федор Алексеевич и учитель юного Петра — Тиммерман всячески старались приучить его к воде. Они купались вместе с Петром в Измайловском пруду и катались по нему на лодках. И вот в 1691 году Петр с голландцем Францем Тиммерманом забрел как-то на льняной двор и обнаружил там иностранный ботик.

Длинный и нескладный Петр, на котором был узкий в груди и повязанный через плечо белым шелковым шарфом Преображенский кафтан, измерял при помощи астролябии Государев двор села Измайлова. Князь Яков Долгорукий привез из Франции четырнадцатилетнему царю этот инструмент, а как пользоваться им — объяснить не мог. Петр обратился к немцу — доктору: не знает ли? Доктор прибора такого не видел, но сыскал молодому царю знающего человека — голландца Франца Тиммермана. Юноша жадно вцепился в нового учителя, замучил его бесконечными занятиями геометрией и фортификацией. Позже он говорил про Франца Тиммермана: «И тако сей Франц через сей случай, стал при дворе быть беспрестанно в компаниях с нами».

Тиммерман дал задание Петру измерить расстояние от западных ворот Государева двора до восточных. Чертя на песке тростью голландца, Петр производил окончательные расчеты.

— Ровно сто сажен и двенадцать вершков, — сказал он, возвращая трость.

— Зер гут, майн фройнд! Только надо нам сей расчет проверить. Как мы можем это сделать? — спросил худощавый, подтянутый иностранец. Он был в строгом черном кафтане и при треуголке.

— Саженью!

— Можно саженью, — согласился Тиммерман.

— Федька! Поди сюда! — крикнул царь сержанту Преображенского батальона, ходившему за ними по пятам.

— Я не Федька, государь, я Евтихий, — смело шагнул вперед потешник, одетый в такой же зеленый кафтан. Из-под его треуголки во все стороны торчали вихры.

— Ефтихий! — фыркнул Петр. — Что за имя?! Будешь Федором. Давай сажень. Живо!

Произведенный за грамотность и смекалку в унтер-офицеры преображенец вырос в Измайлове и знал Государев двор как свои пять пальцев.

— В льняном амбаре, государь, — сержант бросился в правый угол двора к низкому каменному зданию.

Петр в нетерпении зашагал следом. За ним шел Тиммерман.

— Что здесь лежит? Чье? — спросил Петр, войдя в полутемное захламленное помещение.

— Старые и негодные вещи деда твоего царского величества, — отвечал Федор.

Петр осмотрелся. Почти всю стену амбара занимало большая лодка, заваленная старыми седлами, развалившейся мебелью и бочками.

— Франц, а это что за судно? — в изумлении указал на нее Петр.

— Бот английский, государь, — присмотревшись, отвечал учитель.

— Чем лучше наших?

— Ходит на парусах не только что по ветру, но и против ветру.

Петр посмотрел на него с недоверием:

— Против ветру? Быть не может.

Федор встал перед царем, держа в руках сажень в виде развилки из жердей.

— Вот, государь.

Петр отмахнулся от него и продолжал допрашивать Тиммермана:

— Есть ли такой человек, чтоб мог бот починить и ход его мне показать?

— Есть. Мой друг Карштен Брандт. Тоже голландец. О, это большой мастер, — поднял глаза к потолку Франц Тиммерман. — Он твоему батюшке Великому князю Алексею Михайловичу построил в Дединове корабль «Орел». Прекрасный был корабль, не хуже голландских и английских.

— Где сейчас сей Брандт?

— Полагаю, в немецкой слободе, государь.

Петр повернулся к Федору, вырвал у него из рук сажень и отбросил ее в сторону:

— Андрея Матвеева ко мне! Всех потешников, что со мной — сюда! Вытащить бот, поставить у воды.

Прибежавшему вскоре Андрею Матвееву, сыну Артамона Матвеева, царь приказал!

— Скачи в Преображенское. Возьми мою карету и поезжай на Кукуй. Отыщешь там корабельного мастера, Карштена Брандта и привезешь сюда. Поспешай!

Через несколько минут Матвеев в сопровождении двух преображенцев миновал западные ворота Государева двора, переехал шагом по бревенчатому настилу мельничного поста и пустился в галоп по направлению к Преображенскому…

…Разместившаяся на окраине Москвы иноземная слобода называлась в народе Кукуем. Жены и дети поселившихся здесь еще в царствование Иоанна Васильевича иностранцев часто сидели у окон и смотрели на улицы. Многое им было в диво, а увидев что-то для себя необычное, они кричали друг другу: «Кукке, кукке гир!» — что означало: «Смотри, смотри сюда!» Эти восклицания и дали название слободе.

К концу XVII века иноземная, или немецкая, слобода выглядела отдельным городком с чистенькими улицами, аккуратными домиками, с тремя католическими церквами. Всюду постриженные деревья, клумбы с цветами, посыпанные песком площадки. Московский житель, пройдя от Покровских ворот расстояние двух ружейных выстрелов, попадал в другой мир, в чужую страну: вместо длинных охабней и высоких шапок он видел на веселых иностранцах коротенькие кафтаны и легонькие береты, вместо вышитых платков непокрытые женские головки. Если кто-то подходил к дому, женщины не прятались, а наоборот, высовывались из окон, с любопытством оглядывая каждого прохожего.

В одном из небольших деревянных домов, стоящих неподалеку от кирхи, в комнате, выходящей окнами в сад, сидели на мягких стульях и курили трубки два голландца. Возле входной двери стоял у стены огромный шкаф, окрашенный зеленой краской, с выдвижными ящиками, на которых виднелись латинские надписи. Передний угол занимал укрепленный на круглой стойке предмет, высотой в сажень. И хотя он был обернут шелковым зеленым пологом, в нем нетрудно было угадать человеческий скелет: из-под полога выглядывала костяная ступня.

— Все, что создал в Измайлове царь Алексей, — говорил хозяин дома аптекарь Пфейфер, — теперь никому не нужно. — Он был в парике и безукоризненно сидящем на нем костюме: бархатная куртка, из рукавов которой выглядывали кружева; короткие бархатные штаны с лентами; чулки и башмаки с серебряными пряжками. — Я посадил там по его велению аптекарский вертоград, создал в Москве аптеку, обучил своему ремеслу многих русских. Но теперь денег им никто не платит, за садом ухаживать некому.

— Да, плохие настали времена, — вторил ему низенький, полный с морщинистым, словно печеное яблоко, лицом Карштен Брандт.

Он только что сетовал на то, что в России кораблей больше не строят и ему здесь нечего делать.

— Я недавно был в Измайлове, — попыхивая фарфоровой с длинным чубуком трубкой, говорил аптекарь, — дорога туда заросла травой. А бывало, подводы с камнем и лесом шли одна за другой. То охота, то медвежья травля. У хором карету негде было поставить.

— Ваши труды не исчезли, дорогой друг, аптека работает, и уже не одна. А от моего корабля ничего не осталось, его сжег на Волге разбойник Степан Разин. Если я уеду из Московии, обо мне тут никто не вспомнит.

— Не торопитесь, друг мой, — возразил ему собеседник. — Здесь все быстро меняется. Мне кажется, мы можем теперь возлагать наши надежды на молодого царя. Россия — страна будущего, ей не обойтись без флота. И потом, я должен вам сказать, Карштен, что несмотря на многие странности русских, я встретил тут так много благоразумных учреждений и в самом народе столько смышлености и ума, что готов сделать о характере этого народе самое выгодное для него заключение.

— Да, конечно, времена меняются, — печально улыбнулся корабельный мастер. — Вот мы с вами сидим и курим свои трубки, не боясь, что нам за это отрежут нос или ухо.

Пфейфер принялся было смеяться шутке приятеля, как вдруг поднял голову и прислушался. Стук копыт по булыжной мостовой приближался к его дому. Подковы нескольких лошадей процокали совсем близко, и через минуту раздался стук в дверь.

— Здесь ли корабельный мастер Карштен Брандт? — раздался в прихожей громкий молодой голос. Человек говорил по-немецки.

Пфейфер ввел в комнату забрызганного грязью Андрея Матвеева.

— Карштен Брандт? — спросил вельможа поднявшегося к нему навстречу голландца.

— К вашим услугам, — раскланялся тот.

— Великий князь Петр Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец пожелал, чтобы ты, Карштен Брандт, немедля явился в Измайлово.

— Позволено ли мне будет узнать, для чего? — опешил корабельщик.

— Строить паруса! — отвечал Матвеев.

Пфейфер радостно вскинул руки:

— Что я вам говорил? Поздравляю, Карштен! Возьмите мою карету.

— Не надо, — повернулся к нему Матвеев, — государь прислал свою.

…Починенный и оснащенный бот шел при полном гроте, кливере и стакселе вдоль Виноградо-Серебряного пруда. Под его форштевнем вскипал белый бурун. На руле сидел Карштен Брандт. Он же был за капитана. Долговязый Петр и Тиммерман исполняли обязанности матросов.

— Поворот! — командовал Брандт, и юный царь бросал новенький шкот стакселя с левого борта и начинал быстро выбирать с правого. То же самое проделывал Тиммерман с кливером.

Послушный рулю ботик плавно поворачивал у самого берега, заросшего осокой, и, слегка накренясь, ложился на другой галс.

— Вы способный ученик, государь, — поощрял корабельщик Петра, — но для того, чтобы сесть на мое место, вам надо еще поучиться ходить под парусом на большой воде.

— Где есть большая вода? — спросил Петр.

— Самое близкое к Москве озеро — Переяславское. Оно за Троицком.

— Едем на Переяславское! — решительно заявил Петр. — Устроим там верфь и настоящие корабли будем строить.

Франц Тиммерман в сомнении покачал головой:

— Государыня царица Наталия Кирилловна не согласится, Питер.

— А… — отмахнулся царь, — я скажу, что иду к Троице на богомолье.

— Но нужны деньги, государь, — осторожно заметил Брандт. — Построить и оснастить корабль дело дорогое. После Крымской войны денег в Приказе Большого дворца не осталось.

Петр не на шутку рассердился:

— Деньги?! Будут деньги! — крикнул он и ударил кулаком по борту.

До 1713 года ботик стоял в сарае льняного двора Измайлова, а после персидской войны Петр приказал перевезти суденышко в новую столицу на Неве. Его исправили, обшили медью, и 11 августа 1723 года император устроил торжественное чествование «дедушки Российского флота». В Кронштадте ботик прошел под штандартом мимо всех петровских судов. Его встречали 23 корабля и 200 галер, и каждый корабль салютовал ему выстрелом из пушки и преклонял перед ним флаги. На руле сидел сам царь-адмирал, вице-адмирал Меншиков бросал лот, гребцами были флагманы: вице-адмиралы Сиверс, Гордон, Сенявин и Сандерс.

30 августа 1724 года Петр повелел: «…для торжествования выводить на воду этот ботик и иметь при Александровском монастыре в С. Петербурге». В настоящее время ботик можно видеть в Государственном Военно-Морском музее в Ленинграде.

В 1978 году я записал в своем дневнике:

«До войны и во время войны строения Государева двора изобиловали самыми разнообразными деревянными пристройками. Западные ворота и прилегающие к ним одноэтажные корпуса облепили жилые клетушки, сарайчики. Жили в низеньких помещениях со сводчатыми потолками, располагавшимися над воротами.

Туда ведет узенькая — не разойтись — лестница, с высокими стертыми ступенями. Мы лазали туда рассматривать часы, которые одно время были починены, шли и били. Сейчас реставраторами сняты прилепившиеся к памятникам пристройки, восточные ворота реставрированы полностью, западные скоро будут готовы. Восстановлен весь северо-западный угол Государева двора, частично он построен заново. В двухэтажном здании северной стены как раз и расположились реставрационные мастерские. Внутри Государев двор зарос большими деревьями. Архитекторы-паркоустроители производят здесь планомерную расчистку.

Восточные и западные ворота Государева двора соединены дорожкой. Во времена моего детства здесь была аллея, заросшая кустами акации».

Измайлово, помимо всего, можно назвать еще родиной русского садово-паркового искусства. Существуют представления об английских и французских парках, по которым французские разбиты геометрически правильно и ровно подстрижены, английские же, наоборот, естественны, пейзажны, природа в них остается нетронутой. Создание усадебных парков — искусство. А всякое искусство носит отпечаток своего времени, видоизменяется и имеет свою историю. Корни русских усадебных парков и садов — здесь, в Измайлове.

В словаре русского языка XI—XVII веков первое значение слова, «сад» дается как «виноград». Второе значение слова «сад» — «вертоград». Синоним его — «огород». В древней Руси сады устраивались внутри монастырских стен, что мы довольно часто видим на произведениях древнерусской живописи. Изображение их, конечно, условное. Образы сада с благородными плодоносящими деревьями и ароматными цветами не менее часто встречаем мы и в древнерусской литературе. И всегда в самом «высоком» значении, как рай, Эдем: «Сад нетления, корень благочестия, древо послушания, ветвь чистоты».

Не зная этого, невозможно понять, например, иконы Никиты Павловца «Вертоград заключенный» (1670 год), экспонирующейся в Третьяковской галерее и часто репродуцируемой. На ней изображен заключенный в четырехугольник сад с деревьями, кустами и цветами, в котором стоит Богоматерь, держащая на руках младенца. Сад-вертоград огорожен золотой изгородью. Это образ рая. «Сад заключенный» в средневековой символике понимается как Богоматерь, как чистота и непорочность, а во втором значении символизирует рай, то есть вечное счастье, обилие, довольство. Оба эти значения сливаются в одно. Каждая деталь монастырских садов была наполнена иконологическим смыслом, что-то символизировала.

Постепенно устройство садов, как и их назначение, изменялось. Сначала в них молились и вели благочестивые беседы, потом сады стали устраиваться для ученых занятий, для размышлений, а уж много позже — для приема гостей, празднеств, а в эпоху романтизма — для поэтических мечтаний, уединения и меланхолических прогулок. Сады и парки всегда отражали не только вкусы общества, но и его идеи.

И вот, следуя веяниям времени, Алексей Михайлович стал заводить сады на Москве. Располагались они обычно террасами и всячески разнообразились. В них были «чердаки» (прообраз беседки), «троны» (кресла), терема, шатры, смотрильни, заимствованные из Голландии балюстрады разделяли «зеленые кабинеты». В центральной части садов стояли фонтаны, вода била в каменные чаши из пасти фантастических зверей. Сады насаждались редкими экзотическими растениями, душистыми и плодоносящими, их населяли невиданными зверями и птицами. Птиц иногда помещали в больших шелковых клетках.

И. Забелин пишет:

«Таннер, описывающий пребывание в Москве в 1678 году польского посольства, говорит, что обширная Измайловская равнина так понравилась царю, что он завел на ней два сада, один на манер итальянский, а в другом построил огромное здание (дворец) с тремястами малых со шпицами башен».

Приводятся ими и другие свидетельства иностранцев:

«Рейтенфельс также упоминает об Измайлове как об одном из любимейших загородных царских мест, в котором, говорит он, был огромным сад и лабиринт».

Измайловские сады XVII века, как и все заведенное здесь хозяйство, имели утилитарный замысел, но в устройство этих садов были внесены уже элементы художественной организации. Они имели формы геометрических фигур, то есть разбивались «регулярно», хотя геометрические мотивы их были еще просты и основывались на повторении круга и квадрата. Не исключено, что здесь, действительно, был и лабиринт («вавилон» по-русски). Лабиринты существовали в то время во многих садах Запада и скоро стали любимой затеей в богатых подмосковных усадьбах. Но вернее будет сослаться на описание Измайловских садов, составленное после смерти Алексея Михайловича.

«Виноградный сад, — говорится в нем, — огорожен кругом заборы в столбы, а в заборе четыре ворота с калитками, крыты тесом, верхи ворот шатровые. А по мере того саду шестнадцать десятин. А в саду яблони, вишни, груши, сливы, дули, малина, смородина, земляница, клубница и розные всякие травы с цветами; десять кустов винограду, одиннадцать кустов орехов грецких. А среди саду три терема со всходы и с красными окнами, кругом их перила: около теремов пути, меж путей столбы точеныя. Теремы, столбцы и грядки писаны красками».

Приблизительно так же описан и Просяной сад, с чердаками, «творилами» (парниками), шатрами, вышками, смотрильней и прудом. Так зарождались в России первые приусадебные сады и парки.

Регулярные голландские сады с их обилием цветов, интимные и уютные, так же, как и величественные французские сады, устраиваемые обычно в честь монарха (в Версале они были насыщены солнечной символикой и прославляли Людовика XIV — «короля-солнце»), уступили место новым стилям. Вслед за русским барокко в садовом искусстве (XVII век) последовал кратковременный и не очень ярко выраженный в русских усадьбах стиль рококо, а затем установился романтический стиль.

Романтизм не оставлял природу в ее первоначальном виде, он преобразовывал ее. Но это преобразование не было насильственным. В регулярных садах создавалась аллегорическая природа, отвлеченный символический микромир, а в пейзажных романтических парках природа слегка «подправлялась», сообразно с характером местности. Причем возле дома усадьбы допускалась стрижка кустов, насаждались прямые аллеи, уводящие в романтическую даль, разбивались цветники.

В садово-парковом искусстве использовались архитектурные сооружения, скульптуры, обелиски с различными надписями, устраивались гроты и эрмитажи, руины и мавзолеи. Считалось, что «муза садоводства» наиболее многоязычна и красноречива из всех остальных муз. Гроты, пещеры и эрмитажи должны были в романтических садах служить местом обитания отшельника (эрмита). Сначала их ставили в отдалении от дома, там, где парк сменялся дикой местностью. Располагался эрмитаж где-нибудь в укромном местечке, в лесу, но к нему всегда вела тропинка, чтобы гуляющие могли подойти и удивиться. Для большего впечатления в грот сажали «отшельника». Его обычно нанимали, ставя определенные условия: не выходить за пределы усадьбы, не общаться со слугами, носить власяницу, не стричь волос и ногтей, спать только на сене, не расставаться с Библией, пить лишь воду и есть то, что принесут из дома усадьбы.

Позднее в устройстве садов и парков ощущалась определенная неподвижность, законченность. Парк должен был оставаться таким, каким он изначально устроен. Романтические сады создавались с перспективой разрастания, с учетом того, как они будут выглядеть утром и вечером, весной и осенью, классицистические же сад и парк устраивались навеки, навсегда. Стиль, основанный на подражании древним образцам, оказался удивительно живучим, дома усадебного типа, с колоннами, с выступающими вперед портиками или с полукруглой колоннадой фасада строились у нас и при Советской власти.

«Золотой век» русской усадьбы, расцвет архитектурного и садово-паркового искусства в России приходится на конец XVIII и самое начала XIX столетий, когда дворянин становится центральной фигурой государства. Именно тогда, при усиленном закабалении крестьян и получении новых привилегий дворянства, в старинных родовых вотчинах возводились «дворянские гнезда», устраивались сады и парки. В эти годы и созданы такие московские (тогда подмосковные) усадьбы, как Кусково и Останкино, Архангельское и столь дорогие для нас усадьбы Михайловского, Тархан, Спасского-Лутовиново и Ясная Поляна.

Самой, пожалуй, характерной чертой русских усадеб стали сравнительно узкие липовые аллеи. Прямые и нестриженные, они уводили от дома к реке, к обрыву, с которого открывались необозримые дали, или вели к пруду, к беседке. Даже самые простые усадьбы, где стоял незамысловатой архитектуры деревянный домик с такими же флигелями, обязательно имели липовую аллею. «Тенистые аллеи» воспеты многими русскими поэтами от Пушкина до Бунина. Помните, как Пушкин вспоминает «милую Сушкову»?

То на конце аллеи темной

Вечерней, тихою порой,

Одну, в задумчивости томной,

Тебя я вижу пред собой.

А вот у Бунина:

В глупой ссоре мы одни не спали,

А для нас, для нас

В темноте аллей цветы дышали

В этот сладкий час.

Возле такой аллеи похоронен Лев Николаевич Толстой[62].

Как-то с шестого этажа института физкультуры я увидел остров, весь Государев двор в новом для себя ракурсе — «с того берега». Была поздняя осень, деревья уже оголились, и Государев двор хорошо просматривался. Но с этой точки он выглядел для меня странно, непривычно. «Что бы ты подумал, — спросил я сам себя, — если бы так же, как очень многие люди, почти все студенты и преподаватели института, впервые увидел бы Измайловский остров именно отсюда?» Вероятно, я бы подумал, что вижу старинный монастырь. Отгороженный водой и стенами двор, церковь, башенки-шатры… Да, скорее всего, монастырь.

В детстве никогда не приходилось видеть остров издалека. «На том берегу» бывал, и не раз. Именно здесь, напротив нынешнего института физкультуры, через пруд был перекинут легкий деревянный мостик. Прямо за ним шла редкая цепочка изб. Но была ли это деревня или просто отдельно стоящие дома, теперь уже не помню. Запомнился только большой, как говорили, помещичий дом. В этом деревянном доме располагалась детская консультация.

Переходить этот мостик мы переходили, но видеть остров не могли, ведь для этого надо было подняться на уровень шестого этажа, а в то время самым высоким домом Измайлова была бывшая богадельня. Двадцатипятиэтажные дома, смотрящие своими окнами на Измайловский остров, просто не смогли бы уложиться в наше воображение. Это не могло даже присниться во сне, настолько было невероятным. А ведь именно так, с высоты птичьего полета видят теперь Государев двор не только студенты института физкультуры, но и гости Москвы из окон гостиниц-небоскребов, смотрят и гадают, что бы это могло быть, что за старина?

Когда я пришел сюда осенью 1980 года, то был поражен и обрадован. За те несколько месяцев, что меня не было в Измайлове, реставраторы успели восстановить весь юго-западный угол Государева двора, построили Стрелецкие палаты, бывшие позднее казармами служителей богадельни, и соорудили все остальные палаты юго-западного угла до самого солдатского (Семейного) корпуса. Внутри Государев двор очистили от мелких застроек и мусора, а растущие внутри двора деревья проредили. Появился простор. Вдоль проложенной между западными и восточными воротами дорожки открылся вид на главы Покровского собора. Хотя работа была еще не закончена и в окнах палат еще не вставлены стекла, увиделся, наконец, весь Измайловский исторический архитектурный комплекс целиком, так, как он будет выглядеть через несколько лет.

Было воскресенье, ясный день с первым морозцем. Навстречу мне шли по дорожке празднично одетые люди, некоторые с фотоаппаратами. Я вдруг понял, что Измайлово, как памятник русской культуры и истории, состоялось. Пусть здесь еще не работает музей; пусть в бывшем помещении сушильни функционирует еще районный вытрезвитель, из-за которого это место называют «островом невезения»; пусть нет еще церкви Иосафа Царевича, обозначенной на висящем у Триумфальных ворот плане по фундаменту, но уже произошло рождение нового Измайлова, возродившегося в новом качестве — Измайлова, как любовно ухоженного уголка русской истории трех эпох: середины XVII века, середины XIX столетия и наших дней. Восстанавливается связь времен.

Так радостно было видеть эту связь, что захотелось низко поклониться, прямо здесь, посреди Государева двора, энтузиастам-реставраторам и их руководителю — Николаю Ивановичу Иванову.

МОСКОВСКОЕ БАРОККО

Мы знаем только одну-единственную науку, науку истории.

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3

Стояла на Измайловском острове еще одна церковь, замечательное архитектурное сооружение XVII века. Она называлась храмом Иосафа Царевича Индийского, а в разговорах Измайловских мальчишек именовалась «той, которую сломали». Но вот теперь, когда я стал все вспоминать, всплыло и другое ее название, хранившееся где-то в глубине памяти и до сей поры не проявлявшееся — Красная церковь. Хотя храм на всех его изображениях выглядит белым, но в состав строительных материалов входил и кирпич. Церковь превратилась в груду развалин в 1937 году. Куча красного битого кирпича всю войну лежала еще неподалеку от Семейного корпуса.

А. Чиняков провел большое и весьма интересное исследование этого памятника архитектуры, воспроизвел в своей работе полную реконструкцию здания[63].

Церковь Иосафа Царевича Индийского замечательна тем, что она явилась первым сооружением нового архитектурного стиля, получившего название «московского» или «нарышкинского барокко». Построена она в 1679 году. Иван Снегирев (честь ему и хвала!) первым датировал эту постройку, найдя в 1824 году две медные закладные доски под престолами верхней церкви «во имя св. пустынножителя Иосафа Царевича Индийского» и нижней церкви этого же здания — «в честь всех Святых».

Очень симпатичен мне Иван Снегирев. И хотя именно здесь, на этой странице не совсем, может быть, уместно говорить о нем, но промолчать тоже трудно. И. А. Снегирев был «профессором латинской словесности и древностей» Московского университета. Среди его студентов были Гончаров, Герцен, Огарев, Белинский, Станкевич, Аксаков и многие другие выдающиеся русские люди. В воспоминаниях И. А. Гончарова мы найдем самые теплые слова об И. М. Снегиреве. На лекциях он балагурил, сдабривал их остротами и анекдотами, часто наживал врагов своими шутками и розыгрышами, но был горячо любим студентами. Я не знал этого, но словно чувствовал, читая его добрые рассказы об Измайловских древностях.

В своем первоначальном виде церковь Иосафа, строившаяся одновременно с царскими хоромами в 1676—1678 годах, до нас не дошла. После смерти Федора Алексеевича развернулась острая борьба за власть. Софья избирает в это время своей резиденцией Измайлово, а церковь Иосафа становится ее придворной церковью. Честолюбивая Софья решает перестроить ее. Летом 1685 года переделываются переходы из хором в церковь, а в 1687 году перестраивается и сам храм. Царевна воспитывалась ученым монахом и писателем Симеоном Полоцким, знала польский язык и покровительствовала западным веяниям в религии, литературе и искусстве. Тому способствовал также ее «галант» князь В. В. Голицын, известный западник, пользовавшийся большим влиянием в тогдашних московских придворных кругах. Он любил строить и за семилетний период правления Софьи построил в Москве, по свидетельству француза Невиля, более трех тысяч каменных зданий. Допустим, цифра преувеличена, но известны многие прочные сооружения в Москве, построенные в эти годы В. В. Голицыным, такие, как его собственный дом в Охотном ряду, Посольский приказ в Кремле и каменные палаты Присутственных мест возле Красной площади. Князь Голицын сам руководил перестройкой церкви Иосафа Царевича, дело шло быстро.

К его чести, архитектурные формы церкви не получили прямого повторения, слепого копирования тяжеловатого стиля украинского барокко. Все признаки его глубоко переработаны в новом московском духе. Не было в этой архитектуре ничего и от готики, от ее устремленной ввысь тоски.

Храм получился с пирамидальным контуром и высоко поднятой центральной главой. Он был трехглавым, продолговатым, протяженностью с запада на восток. Старинное сочетание четвериков и восьмериков, так же как и терраса вокруг храма на его подклети, напоминали элементы деревянного русского зодчества. Терраса как бы перекликалась с «гульбищем» находящейся неподалеку Мостовой башни, даже балюстрады, состоящие из ряда ширинок, были у них одинаковыми. Тройчатые колонны между арками повторяли «романские» колонны Мостовой башни и Покровского собора. Соединенная с церковью шатровая колокольня имела много общего с шатром Государева двора. Однако граненые луковицы, само расположение глав, верхний восьмигранный барабан, образующий как бы еще один, четвертый ярус здания, и, главное, общие контуры церкви делали ее непохожей на все окружающее. Таким образом, на Измайловском острове возникли три основные сооружения, имеющие общие детали, но совершенно отличающиеся друг от друга своими архитектурными стилями, хотя построены они в одно время: старорусских форм пятиглавый Покровский собор, шатровая Мостовая башня и, выстроенная в новом стиле московского барокко, церковь Иосафа Царевича. Остается только пожалеть, что мы не можем видеть их вместе и в первоначальном виде.

Существует проект восстановления церкви Иосафа Царевича на ее прежнем месте.

В одной только Российской Федерации сейчас идут реставрационные работы тысяч разнообразных памятников. Восстанавливаются и реставрируются архитектурные сооружения в 38 областях и автономных республиках России. Уже в прошедшую пятилетку на это израсходовано около тридцати миллионов рублей, в полтора раза больше, чем за предыдущую. Всего за десятую пятилетку объединение «Реставрация» затратило 130 миллионов рублей. Что и говорить, совсем еще недавно мы и мечтать об этом не могли.

О коренных переменах в отношении к памятникам истории и культуры говорит хотя бы тот факт, что во многих городах (Москва, Ленинград, Новгород, Псков, Казань, Томск) созданы специальные ПТУ, готовящие реставраторов. За дело принимается талантливая и патриотически настроенная молодежь. А это очень важно. Необходимость охраны и бережного отношения к нашему историческому наследию прочно закладывается усилиями краеведов-энтузиастов. И тогда эти светлые идеи, воплощенные в образах отечественных памятников, побуждают любовь к Отчизне, служат делу воспитания нового поколения в духе преданности нашей социалистической Родине. Хорошо бы начинать подобную воспитательную работу со школы, введя соответствующие разделы в программу истории.

Вернемся, однако, к первому сооружению московского барокко. Приведу описание церкви, сделанное в 1687 году.

«Над церковью всех святых, — говорится в этом описании, — другая церковь каменная во имя царя Иосафа Индийского, а в ней шесть образов местных, перед ними шесть лампад медных позолочены на чепах медных луженых. Царские двери северные да южные писаны на золоте и на празелени. У царских дверей завес тафтяной зеленый. Тридцать два образа праздников и деисусов и пророков. Местные образа и царские и северные и южные двери и праздники и деисусы все в иконостасе. Иконостас писан серебром и золотом и красками. Паникадило медное на чепи железной. Образ Иосафа царя Индийского в рамах фигурных…»

Иосаф, царевич Индийский… Согласитесь, звучит несколько необычно. Почему церковь в Измайлове посвящена этому святому? Что за человек? Царевич, да еще не простой, а индийский? Естественно, я задавался этими вопросами, но долго не мог найти на них ответов. Наконец, отыскал «Житии преподобных отцов Варлаама и Иосафа Индийских». Нашел это житие в написанных Дмитрием Ростовским житиях святых, издания 1762 года.

История Иосафа царевича Индийского во многом напоминает легенду о Будде, переплетаясь с ней даже в некоторых подробностях. Надо сказать, легенд о праведнике Иосафе записано немало, пришли они к нам из Греции. Вот что рассказывает «Житие Дмитрия Ростовского».

Иосаф был сыном царя Индии Овенира, язычника, жестоко преследовавшего христиан. При рождении Иосафа звездочеты предсказали, что он будет более велик, чем все цари на свете, но в ином царстве, и что при достижении совершеннолетия он примет гонимую отцом веру. Тогда царь Овенир запер сына в замке, окружив младенца верными слугами и наказав им, чтобы при сыне не произносилось имя Христа. Ребенок не должен был ни с кем общаться, кроме слуг. Всех же христиан царь повелел истребить в своем царстве за три дня. Когда же Иосаф стал юношей, он добился разрешения выходить из своего замка и столкнулся с людским горем и бедами. Стал размышлять о жизни, смерти и счастье людей.

В это время в Синаридской пустыне жил инок Варлаам. Узнав об Иосафе, он вышел из пустыни, надел на свои власяные рубища платье богатого купца и отправился в Индийское царство. Далее подробно рассказывается, как Варлаам при помощи бесед и притч обратил Иосафа в христианство и крестил его. Оставив царевичу свою власяницу, Варлаам вернулся в пустыню. Царь Овенир, узнав об этом, пришел в ярость. Он отправил своих слуг искать инока Варлаама. Привели к нему семьдесят пустынников, но Варлаама среди них не было. Пустынники были самым жестоким образом казнены.

Начались различные искушения Иосафа. Например, один из языческих колдунов рекомендовал царю Овениру удалить всех слуг и заменить их самыми красивыми женщинами. Царевич был заперт в замке среди соблазнявших его дев. Но дьявол и здесь был посрамлен — все кончилось тем, что Иосаф обратил весь свой гарем в христианство.

Тогда один из приближенных царя по имени Арахия посоветовал разделить Индийское царство на две половины в расчете на то, что Иосаф, став царем, сделается похожим на своего отца, Иосаф не отказался, принял царство, сокрушил языческих идолов, стал возводить церкви. Со всех сторон стекались к нему из пустынь гонимые раньше монахи, и вскоре Иосаф обратил в христианство не только всех своих подданных, но и своего отца, который умер христианином.

И вот Иосаф решил оставить свой трон и стать праведником. Он надел оставленную Варлаамом власяницу и в этих рубищах отправился искать своего учителя в Синаридскую пустыню. Четыре года искал он Варлаама и наконец нашел. Тот не узнал Иосафа — так был худ и страшен его ученик — и признал царевича только по возвышенной его душе.

Стали они жить в пустыне вместе, ведя беседы, истощая тело и возвышая душу. Варлаам умер первым в возрасте около ста лет, семьдесят из которых он прожил в пустыне. Иосаф в одиночестве прожил там еще тридцать шесть лет, а когда умер, был похоронен вместе со своим учителем. Мощи их перенесли в Индию.

Но ведь Индия отнюдь не христианская страна, скажет читатель. Может быть, христиане там и есть, но целиком христианской страной Индия никогда не была. Да, но Индия распадалась в те времена на множество княжеств или царств. Речь могла идти об одном из них. Мало того, нам трудно сейчас сказать, какой район мира назывался на заре христианства Индией. Известно, например, что в древней Руси Индией называли современную Эфиопию. Так что все это могло происходить вовсе даже не в Азии, а в Африке. И совершенно бессмысленно искать на современной карте Синаридскую пустыню. Докопаться до истины тут не так-то просто.

Можно предположить, что церковь в Измайлове, в подмосковной вотчине Алексея Михайловича, была посвящена Иосафу потому, что это имя носил седьмой патриарх московский Иосаф II, ставший преемником Никона. Ранее, до избрания на патриаршество, он был архимандритом Троицко-Сергиевой лавры. Скончался Иосаф II в 1672 году, как раз тогда, когда закладывалась эта церковь в Измайлове.

ХОЗЯЙСТВО

Задумав устроить хозяйственный хутор в обширных размерах — царь избрал село Измайлово. В хозяйственном отношении выбрать место лучше было нельзя: здесь представлялись все удобства по всем отраслям хозяйства, также и для садоводства, которое впоследствии заняло в Измайловском хозяйстве видное место.

И. Е. Забелин

А вот как описывают измайловское хозяйство польские послы в донесении своему королю Михаилу Вишневецкому в 1672 году:

«Подъезжая к подмосковному селу Измайлову, мы увидели церковь с дворцовым строением о трех кровлях; против дворца каменное большое гумно царское, весьма хорошо устроенное, и разный хлеб в скирдах, тщательно уровненный. Нас встретил приказчик и, зазвав в свой дом, подчивал разными сладостями и водкой, потом повел нас через каменную плотину к каменной же о четырех поставах мельнице, у коей, вместо сеней, сделан навес, а вместо стен — створчатые по обеим сторонам решетки, откуда сходят прямо в поле по скату, обведенному поручнями. Нам показали несколько десятков житниц, наполненных разным хлебом: они построены одна подле другой и окопаны каналами; возле трех житниц стояла каменная мельница, а несколько подальше близ рощи виден особый двор для мятья льна; в стороне зверинец. После того заходили мы на стеклянный завод и осматривали делаемую там посуду».

Главное внимание в государевом хозяйстве уделялось огородничеству и садоводству. С полеводством все-таки проще: как сеять рожь, пшеницу да выращивать лен на Руси знали хорошо. Как мы знаем, измайловский лен вывозили за границу тысячами пудов. Выращивание и обработка льна научили жителей Измайлова прясть нитки, ткать, белить и красить холст. В XVIII веке измайловцы слыли уже мастерами пенькового и прядильного дела, работали по найму на полотняных и прядильных фабриках и, что весьма важно, были специалистами в парусном деле. Недаром, наверное, в селе Измайлове появились в начале следующего столетия прядильные ткацкие и красильные мануфактуры, положившие начало крупному текстильному производству.

Но земли расчищались не только под поля и пашни, но и для посадки садов. Сплошного леса, судя по планам и чертежам, тут не было. Березовая роща показана на них только севернее Стромынской дороги, за Черкизовом. Землю очищали от кустарников, удобряли ее, размечали, где быть садам и огородам. Сколько же было садов в XVII столетии в Измайлове и где они располагались? Рейтенфельс упоминает об одном, Таннер рассказывает о двух, в описи 1687 года отмечены только три сада. Однако по просмотренным мною в ЦГАДА планам и чертежам можно говорить о шести садах Измайлова. А В. Кругликов[64] насчитал их даже семь.

Первый из них уже знакомый нам — Виноградный. Он располагался к северу от пруда, там, где теперь построен спортивный комплекс. Виноградный сад имел: «в длину 210 сажен, по поперечнику 190 сажен, кругом 8000 саженей». По документам 1676—77 годов «было в приходе: яблок 3938, смородины черной — 93 ведра, смородины красной — 68 ведер, смородины белой — 11 ведер, малины красной — 19 ведер, малины белой — 2 ведра, «крыжу-берсеню» — 25 ведер, клубницы — 7 ведер, вишен — 12 ведер». Вода в сад подавалась при помощи машины, устроенной часовщиком Моисеем Терентьевым.

Второй сад располагался прямо на острове, у дворца. Третий — Просяной, лежал к востоку от нынешнего Красного пруда, на месте, которое еще недавно называлось в Измайловском парке «Пасека». Там и была царская пасека, окруженная фруктовыми деревьями-медоносами. Рядом располагался огород с теплицами. Четвертый сад, по словам В. Кругликова, — «занимал островок в пойме у «землянишника», ниже Красного пруда.

Пятый сад — Аптекарский, или Круглый — был устроен при деревне Софроново. На его месте теперь стоят главные ворота Измайловского парка. На плане он изображен в виде круга с двумя концентрическими кругами внутри. По окружностям и радиусам пролегали дорожки, по которым мог проехать воз. Одни въездные ворота — с юга, другие — с севера. Секторы Аптекарского сада отводились под фруктовые деревья и лечебные травы. Здесь выращивались зоря, рябинка, кошачья мята, клопец, изоп, роман, чабер, шалфей, девичья краса, гвоздика, ушки, разные маки, уклей, васильки, нохти, увар, драгун и другие цветы и травы. Некоторые из этих названий нам понятны, о других остается только догадываться.

В Аптекарском саду ученые немцы «всякие травы строили», то есть изготавливали лекарства. Под их руководством работали 15 садовников, большей частью из стрельцов. Не будет преувеличением сказать, что Измайлово стояло у истоков отечественной фармакологии. В 1672 году в Москве вышла первая «указная книга», в которой перечислялись все известные в то время лекарства, способ их применения и дозировки. А чуть позже была построена на новом московском гостином дворе большая аптека. При ней состоял штат врачей, аптекарей и их учеников. Известно, что в Аптекарском саду Измайлова проводились практические занятия по изготовлению лекарств.

Появились первые русские ученые-медики. Иван Алмазенков в Кембриджском университете получил степень доктора медицины. Уже в то время начались защиты медицинских диссертаций. Степан Кириллов защитил диссертацию «О природном и простейшем средстве при подагрических болях», Иван Козак — «О полезных и вредных солевых растворах в человеческом организме», Михаил Громан — «О чахотке», Василий Юрский — «О шишковидной железе» и т. д. Защищались диссертации в Иене, Бремене, Галле, Франкфурте и в других городах Европы. Все эти ученые медики были связаны с измайловским Аптекарским садом. Отсюда пошло и немало других аптекарских садов. Петр I, например, посылал из Измайлова в Азов «корения всяких зелий», выписывал отсюда цветы в Петербург. При нем же в Мещанской слободе за Сухаревой башней из Измайловских растений был разведен Аптекарский сад, превратившийся потом в Ботанический.

О шестом Измайловском саде, Ботаническом, и рассказывал как раз Яков Рейтенфельс. По его описаниям выходит, что этот большой сад с «вавилоном», аптекой и зверинцем находился между Аптекарским садом и Волчьим двором, то есть к югу от современного Оленьего пруда. Сохранился план-проект этого дивного сада с потешными палатами для гостей и конюшнями.

И седьмой сад — Тутовый — располагался в отдалении от острова, на Максимовской пустыни под селом Ивановским, рядом с Лебедевским прудом. Здесь планировалось развести шелковичных червей.

В 1665 году в Измайлове появляется «шелкового дела заводчик» армянин Ларион Льгов. Специалисту представлены широкие возможности. Льгов сам едет в Астрахань и привозит оттуда «травы марины, да шелковых червей и хлопчатой бумаги семена». Привезены 20 тысяч черенков тутового дерева. Судя по всему, попытки развести шелковичных червей под Москвой происходили с большими трудностями. Неудача акклиматизации отнесена за счет Льгова, царь Алексей ни минуты не сомневался, что свой шелк у него будет. Он велит сыскать заводчиков, «которые б умели червей кормить и шолк делать», и приказывает: «такого мастера сыскать, хотя дорого дать, хто б умел завести и червей кормить таким кормом, который бы был подобен туту, или с тутового дерева бить масло, и в то масло иных дерев лист или траву обмакивая, кормить червей и за помощью Божиею завесть шолк на Москве».

Но московского шелка не получилось, так же как и московского хлопка. Разведением хлопка занимался Василий Микитин, привезший хлопковые семена в Москву из Астрахани в 1665 году. Однако, поживи Алексей Михайлович еще с десяток лет, мне думается, достиг бы он успеха и в разведении хлопка, и в получении шелка. Выращивали же в Измайлове дыни. Они ведь тоже сроду здесь не росли и не растут. По той же приходно-расходной книге 1676—77 годов видно, что в приходе было 1648 дынь. Дыни шли не только к царскому столу, но и продавались, их могли отведать все желающие. Продано было в те два года 1028 штук. И не только дыни. Удался в Измайлове и виноград, его также выращивали много, и он шел на продажу.

Долгое время я недоумевал: как можно в Москве вырастить дыни и виноград? Ведь не было стекла, не было полиэтиленовой пленки, не было центрального отопления, не было электричества. Трудно представить себе теплицу без всего этого. Помог мне узнать это мой школьный товарищ, измайловец Анатолий Иванович Поливода.

Звонит мне Поливода перед Новым годом и говорит, что хочет показать изобретенный им парник. Он уже работает, в нем созрели помидоры. Тепло создается за счет солнечного света.

Поехали. По дороге Поливода объясняет преимущество его системы перед существующими у нас теплицами, закупленными в Голландии:

— В голландских теплицах затрачивается пять миллионов кубов газа на один гектар, — рассказывает он, — на гектар идет 500 тонн металла в виде труб, 50 килограммов на квадратный метр. В них большая потеря тепла, московские теплицы отапливают небо Москвы. Система настолько устарела, что немногим отличается от теплиц царя Алексея Михайловича.

Стоп! Я «сделал стойку», словно ирландский сеттер:

— Как ты сказал? Алексей Михайлович? Теплицы? Уж не в Измайлове ли?

— В Измайлове. Первые теплицы в России.

И тут я в него вцепился: расскажи все, что ты знаешь об этом. Где читал? Дай источники. Постепенно удалось восстановить такую картину.

Дыни, виноград, арбузы и другие теплолюбивые фрукты выращивались в Измайлове в теплицах. Строились теплицы из кирпича, длина их была около тридцати метров, ширина — около десяти, и в высоту они имели метров пять. В такое просторное помещение без труда въезжали подводы, на которых привозилась земля для растений, удобрения и, главное, дрова для топки печей. Деревья высаживались в широкие кадки, а растения поменьше — в большие глиняные горшки. Земля в них время от времени менялась и удобрялась. В каждой из теплиц устроили по четыре печи, которые находились в ямах, то есть располагались ниже уровня пола. От печей шли вдоль всей теплицы горизонтальные дымоходы, переходившие в вертикальные трубы. Иногда дымоходы находились под землей и тогда согревали не кадки и горшки, а почву, в которую сажались растения. Измайловские огородники и садовники хорошо знали, что растениям нужно не только тепло, но и свет. Крыши теплиц и часть стен старались сделать как можно более прозрачными. Оконного стекла тогда еще в России не делали, привозное было слишком дорого. В деревянные решетки двухскатной крыши вставляли слюдяные пластинки. Существовала система проветривания, помогавшая поддерживать в теплицах ровную температуру.

Есть и другие представления о выращивании дынь в Измайлове XVII века. Знаменитый «Домострой» уже существовал при Алексее Михайловиче, а в нем мы можем прочесть советы по огородничеству и садоводству. Рассказывалось, например, как уберечь от мороза яблони и как подсевать между ними съедобную траву «борщ»[65]. Говорилось и о том, как выращивать дыни. Секретарь австрийского посольства записал этот совет таким образом:

«Посадивши дыни, русские ухаживают за ними так: каждый садовник имеет две верхние одежды для себя и для покрышки дынь. В огород он выходит в одном исподнем платье. Если чувствует холод, то надевает на себя верхнюю одежду, а покрышкою прикрывает дыни. Если стужа увеличивается, то надевает и другую одежду, и в то же время прикрывает дыни другой покрышкой. А с наступлением тепла, снимая с себя верхние одежды, поступает так же и с дынями».

Так как же выращивали дыни — в теплицах или только что описанным способом? Сначала так, а потом в теплицах, где дело пошло лучше.

Заведенные в Измайлове теплицы послужили началом парникового хозяйства в России. В XVIII и в XIX столетиях оно широко развилось в нашей стране. Александр Меншиков, например, чтобы не отставать от других вельмож петровского времени, завел в Ораниенбауме (ныне г. Ломоносов) пятнадцать теплиц, в которых выращивались не только виноград, персики и абрикосы, но даже и ананасы. В Останкине огромные теплицы держал Шереметев.

Первые конструкции теплиц, работающих на паровом отоплении, появились во Франции и стали называться оранжереями, ибо в них выращивались цитрусы. Оранжереи быстро перекочевали в Россию. В начале прошлого века иметь оранжерею стало для русской знати делом престижа. Помните, у Льва Николаевича Толстого в «Войне и мире» оранжерею Пьера Безухова, где «вся Москва» приобретала цветы?

Давным-давно читал я где-то, теперь уже не вспомнить где, описание того, как А. С. Пушкин ел персики. Я тогда не мог понять: откуда в Петербурге персики? Разве можно привезти их, скажем, из Армении в Петербург на телегах? Только теперь мне стало ясно, каким образом в северной столице могли появиться свежие персики. Произошли же все русские теплицы из Измайлова. Русские, я подчеркиваю, ибо теплицами пользовались еще в древнем Риме.

Доходы от огородов и садов в 1676—77 годах были неплохими. За «продажные государевы всякие садовые и огородные вещи» выручено 226 рублей 13 алтын 2 деньги. А чем был в то время рубль? Бревенчатый дом стоил три рубля, корова — два. А продавались только излишки, но и они неплохо пополняли государеву казну.

В Измайлове было вырыто 37 прудов, и в них разводилась самая различная рыба. Сейчас осталось всего несколько прудов — Виноградо-Серебряный, Олений, Лебедянский и Терлецкие пруды, Софроновский, несколько совсем мелких прудов и пруд в глубине Измайловского парка, который называется Красным. В тридцатые годы сток его выходил через старинную арку кирпичной кладки. А над этими замшелыми кирпичами возвышался такой же мостик. Мы так и называли это место — «у красного мостика».

Систему прудов, в том числе и Виноградо-Серебряный, на котором стоит наш остров, питает маленькая речушка — Серебрянка. Теперь она выглядит небольшим ручейком. Другие пруды живут ключами. Когда в детстве мы ловили на Оленьем пруду тритонов, то часто ощущали ногами холодок: выход ключа. Мы именуем этот пруд Оленьим, связывая его название со зверинцем. Но на древних планах он Ольняной, а не Олений. На его берегах в высокой земляной насыпи были устроены в XVII веке ямы-печи, где сушили лен и пеньку после промывки. Вытекающая из Ольняного пруда отравленная вода очищалась и обезвреживалась в трех прудиках-отстойниках и попадала в Серебрянку прозрачной и чистой.

Попробуем разобраться с измайловскими прудами, определить, где они располагались и как назывались. Виноградного пруда, или как мы теперь его называем — Виноградо-Серебряного, на первых планах нет. Его выкопали вокруг Измайловского острова несколько тысяч «работных людей» из тамбовцев, которым было указано:

«Копать ров от Острова 5 саж. круто отвалом, а глубина 2 сажени, подошвы 5 сажень, от подошвы на полевую сторону отвалом 10 сажень, а около Острова берегу будет 180 сажень, а в полевую сторону берега 300 саж., а дробных будет того копания 5600 саж.»[66].

Одновременно на Серебрянке создавалась система прудов с плотинами и мельницами. Если пойти с верховьев речушки, то первыми из них будут Ивановские пруды. Их на плане пять. Затем шел Тутовый пруд, что обозначен возле Тутового сада. Ниже по течению располагался Лебедевский пруд (видимо, на месте современного Лебедянского). На одном берегу его стоял винокуренный завод, на другом — скотный двор. Еще ниже широко разливался по долине реки Просяной пруд. Сохранился земляной вал его плотины, называемой ныне Жуковской. Этот прорезанный Серебрянкой вал назывался в нашем детстве «Вторыми холмами», а на одном из ранних планов XVII столетия на его месте написано: «здеся плотина поперег». От этой плотины по долине речки тянулся узкий и длинный Измайловский пруд отгороженный в низовьях от Виноградного («Первые холмы»). На всех плотинах, кроме Тутовской, стояли мельницы.

Помимо названных прудов в Измайлове XVII столетия было множество мелких. Одни из них относились к бассейну Серебрянки, другие не давали стока. Питали общую водную систему Олений (Ольняной) и Красный пруды, пополняющиеся из ключей; Косинский, Харигозинский и Липитинские пруды, располагавшиеся возле нынешнего Измайловского проспекта; Белевский, Новослободский и Хохловский, что были устроены у восточной стороны села Измайлова, у Колдомки. Теперь назовем пруды изолированные, не дававшие стока. Прежде всего это круглый Софроновский пруд. Он хорошо знаком всем, кто посещает западную, наиболее «освоенную» часть Измайловского парка. Между ним и Красным находились два совсем маленьких — Серебряный и Золотой. На островке располагался и Строкинский пруд, возле которого размещался скотный двор, а неподалеку находился кирпичный завод. Надо только сказать, что небольшие водоемы обязательно вырывались в каждом из семи садов Измайлова.

На плане видны два маленьких хуторка, один из них — на левом берегу неподалеку от второй плотины. Селеньице называется «Болезное». А на правом берегу, между первой и второй плотинами еще одно поселение — «Полышино». Трудно сказать, что это были за селения, однако можно предположить их небольшие размеры. Видимо, стояло всего несколько домов, ибо места для больших деревень там нет. Больше всего меня поразило на этом плане расположение мелких притоков-ручейков, не изменившееся за три столетия. Подземные воды в виде ключей выходят на поверхность в тех же местах, что и сейчас. А на земле все так изменилось…

До войны и долго еще после войны со стороны Серебрянки к нашему острову примыкали земли совхоза «Измайлово». Он размещался в пойме речки ниже Жуковской плотины и охватывал земли, идущие от Серебрянки к Красному пруду. Когда вспоминаешь совхоз, прежде всего начинаешь ощущать его запах, запах свалки, гниения и свиного навоза, запах пронзительный и неистребимый.

Там, где теперь по асфальтированным дорожкам парка прохаживаются люди с детскими колясками, катят на велосипедах ребятишки, стояли разделенные канавами и глубокими дорожными колеями совхозные постройки и жилые дома. Колеса телег утопали в грязи выше осей. И, конечно, в совхозе жили в двухэтажных бараках, столь характерных для предвоенного Измайлова. В таком бараке жил и мой одноклассник Виктор Разумовский, — один из лучших учеников класса. Он много читал и приходил ко мне за книгами. Виктор и устроил меня рабочим в совхоз «Измайлово» в сентябре 1941 года. Школы закрылись, и мы вместо восьмого класса пошли работать. В совхозе я пробыл недолго, с месяц, потом перешел на завод. Но этот месяц запомнился мне навсегда.

Свою деятельность в совхозе я начал с пахоты. Отец Виктора был каким-то совхозным начальником. Небольшого роста, лысый и с бельмом на глазу. На ногах у него были опорки от валенок, засунутые в высокие калоши.

Пахал я на паре лошадей двухлемешковым плугом. Разумовский-старший показал мне, как запрягать лошадей, как держать ручки плуга и регулировать рычагом глубину вспашки. Показал и ушел, запустив меня в самостоятельную жизнь четырнадцатилетним юнцом. И я стал пахать поле, лежащее вдоль леса на левом берегу Серебрянки. Неделю бился, приходя в отчаяние от своего неумения, плакал, но в конце концов научился. Бросить работу в то время было немыслимо. Наставников не было, все занимались своими делами. А земля в совхозе «Измайлово» болотистая, тяжелая и щедро удобренная мусором. Плуг все время выворачивал то гофрированную трубу от противогаза, то осколок тарелки, то резиновую подошву от сгнившего ботинка. Большую часть земли совхоза отводили под огороды и парники. Такая земля для них впору.

Сейчас на бывшей совхозной территории расположены два пруда, а тогда вода собиралась в прорезавших пойму Серебрянки канавах. Вода в них стояла неподвижная, зеленая, в ней плавали ленты лягушачьей икры, кишели головастики, а потом распевали лягушки. Тут же плескались домашние утки. Диких уток, которых так много нынче на всех прудах Измайлова, мы никогда здесь не видели.

Триста лет назад в многочисленных Измайловских прудах разводилась рыба. Известно, что по государеву указу за один только раз куплено для измайловских прудов две сотни живых рыб: «стерлядей и щук, судаков, лещей, язей, карасей, линей, окуней да сазан». Рыбу разрешалось ловить только по государеву указу или по «памяти» из Приказов.

Совсем, кажется, недавно речка Серебрянка была чиста и светла, полна водой, а по берегам ее стояли густые тенистые леса, располагались болотца, и среди них — питавшие речушку родники. У нас, мальчишек, была мечта дойти до истоков Серебрянки, узнать, откуда она берется. Мечта тогда не осуществилась, ибо в нашем представлении дойти от Виноградо-Серебряного пруда до верховьев Серебрянки (за нынешним Южным Измайловом) за один день было никак нельзя. О ночевках в лесу тогда и думать было нечего, палаток и спальных мешков мы не знали, слово «турист» и слыхом не слыхивали. Идти надо лесом да болотом, без дороги. Самое интересное, что мы почти доходили до цели, но не догадывались об этом. Обычно поворачивали назад, чтобы успеть вернуться домой засветло, чуть не доходя до Лебедянского пруда, о существовании которого никто из нас не подозревал. Я и сейчас не уверен, что Лебедянский пруд существовал в начале тридцатых годов.

Впоследствии много раз доводилось подниматься на вершины Памира и Тянь-Шаня. Да не просто подниматься, а лезть по километровым стенам. И это казалось не труднее, чем дойти до верховьев Серебрянки, пройти с десяток километров неизвестным лесом и болотом. Ведь никто, ни один человек не мог сказать нам, что же там дальше, за этим страшным лесом!

Теперь я решил пройти этот путь на лыжах. Лыжня проложена вдоль всей Серебрянки. Если не останавливаться, не смотреть вокруг и не думать, стоя над водой, обо всем увиденном, то дорога эта заняла бы у меня около часа. При хорошем скольжении и того меньше.

Случилось мое маленькое путешествие тихим зимним днем. После рождественских морозов потеплело, временами шел небольшой снежок, а иногда проглядывало и солнышко. Зимний день короток, розовое вечернее солнце ложилось уже вдоль теней от ольховых стволов на свежий снег. Серебрянка то уходила под лед, то тихонько звенела на небольших перекатах. На маленьких разливах, этаких омутках в два-три метра шириной, можно было рассмотреть песчаное дно. У берегов волочилась по течению сухая трава и потемневшая прошлогодняя осока. Местами омутки подергивались льдом и открытыми оставались лишь узкие полоски воды на самой стремнине. В быстро бегущей воде такого стрельчатого оконца неровно, с рябью отражались стоящие по берегам деревья, сквозь ветви которых просвечивал вдруг кусочек синего неба. На торчащих из воды сучьях и ветках висели прозрачные льдинки.

Зимняя Серебрянка и нынче довольно чиста и светла. Стоял я над ней и думал: какими же добрыми и мудрыми были люди, придумавшие несколько веков тому назад такое поэтическое название для речки. Серебрянка… Лучше не сказать. В XVII столетии при строительстве Измайлова она уже звалась Серебрянкой. И вот радует до сих пор.

Сколько терпения у этой речки… Как мы ни обижаем ее, как ни заваливаем железным ломом, автомобильными покрышками, как ни отравляем нечистотами, она все равно живет и служит нам. Даже невидимая, загнанная в трубу, под землю, Серебрянка продолжает свою полезную работу. Современная Серебрянка выходит из трубы и уходит в трубу. Но пока она течет через парк, прихорашивается, принаряжается, омывает бережки, серебрится на солнышке, а в нескольких местах даже журчит по камушкам. Сама очищается и успевает очистить все кругом. Собирает воду на ржавых болотцах и дарит ее прудам, орошает лес, кормит-поит его и всячески ублажает. Только на ней, на Серебрянке, держится Измайловский парк. А лес этот — место отдыха тысяч людей. Он со всех сторон окружен теперь городом — с севера — Измайлово, с юга-востока — Южное Измайлово, с востока — шоссе Энтузиастов, Ивановское, а на юго-западе — Москва.

Оленей, медведей, волков, лисиц, барсуков, куниц и выдр здесь давно уже нет. Что же касается птиц, то состав их и численность заметно меняются на наших глазах. В первую очередь исчезли птицы, гнездящиеся на земле, скажем, тетерев или куропатка. Затем водоплавающие птицы, устраивающие свои гнезда по берегам водоемов. Сейчас на Измайловских прудах довольно много диких уток, люди приходят полюбоваться на них, покормить. А гнездиться им негде.

Орнитологи В. Е. Флинт и В. Г. Кривошеев в 1950 году задались целью проследить те изменения в составе птиц Измайловского парка, которые произошли за предыдущие 25 лет. Выяснилось, что из 67 видов птиц, обитавших здесь в 1927 году, пятнадцать видов уже не гнездятся (канюк, пустельга, вяхирь, горлица, сойка и десять видов певчих птиц). Изменения в составе растительности парка также привели к исчезновению целого ряда видов.

Скажем, в Измайлове не стало участков чистого ельника, вместе с ними пропали и такие птицы, как королек, малая мухоловка, лесная завирушка, хохлатая синица.

В самое последнее время, в наши дни состав птиц во всех московских парках заметно обеднен размножившейся тут вороной. Недавно я наблюдал в Измайловском парке, как ворона приносила на пенек голубые яйца (видимо, дрозда-белобровика) и с аппетитом пожирала их. Но дело, конечно, не только в воронах. За те тридцать лет, что прошли со времени исследования фауны птиц Измайловского парка орнитологами, появился новый жилой массив Южного Измайлова и огромные жилые массивы на юго-восток от парка. Лес вытоптан и ежедневно «прочесывается» сотнями собак. Выживают в основном птицы, гнездящиеся в дуплах. К ним присоединяются многочисленные вороны и воробьи. Есть ли выход из такого печального положения? Ведь мы все знаем, что лес без птиц погибнет от размножившихся вредных насекомых.

Выход есть. Давно уже специалисты по охране природы предлагали выделить в Измайловском парке участок (5 % от его общей площади) и организовать в нем своего рода ремиз, то есть закрытую для посетителей территорию, где сохранились бы естественные условия леса и где могли бы спокойно размножаться птицы. Так делается во многих национальных парках.

Триста лет назад здесь был заведен прекрасный порядок. Помимо зверинца уже в те времена существовал и заповедник. Заповедный режим для Измайловского леса установлен в 1700 году. Дикие животные жили здесь на свободе, их разводили и охраняли. Охотиться в Измайловском лесу строжайше запрещалось. Но Петр I был далеко, в Петербурге, и это привело к тому, что заповедование леса стало нарушаться. Появились браконьеры. И когда царь узнал об этом, он рассвирепел и издал грозный указ (от 18 апреля 1708 года): «Ныне ведомо великому Государю учинилось, что по тех Измайловских лугах, по рекам и по прудам и по озеркам ездят всяких чинов люди с птицами и пищалями, птиц ловят и из пищалей по ним стреляют…» Управителю села Измайлова стольнику и воеводе М. В. Афросимову в указе было приказано «тех людей, которые в тех местах со птицами и пищалями ловить» и «присылать тех людей в Преображенский приказ», где расправа их ждала короткая и жестокая. С чиновных людей, то есть людей, в ту пору высокопоставленных, за незаконную охоту в Измайлове взимали штраф по 100 рублей. Огромные в то время деньги. А нижним чинам и людям нечиновным грозило наказание «жестокое, без всякой пощады» и «ссылка в Азов с женами и детьми на вечное житье». Понятно, после этого указа в Измайловском лесу животным жилось привольно. Развелось тут еще больше лосей — «яко самозвани на заколение прихожаху» — много косуль, барсуков, куниц, лисиц и зайцев.

Как мы уже говорили, зверинец располагался на острове, неподалеку от царских хором. В 1731 году императрица Анна Иоанновна приказала завести новый зверинец в заповедном лесу к югу от дворца. Старый же, что примыкал к Государеву двору с запада, просуществовал до 1775 года, а новый был разорен нашествием Наполеона.

К старому зверинцу принадлежал и птичий двор, где водились лебеди, «китайские гуси», павлины, «английские куры» и другие редкие и заморские птицы. В новом же содержались, главным образом, звери для охоты — олени, волки, медведи, кабаны, лисы, барсуки, соболи. Есть сведения, что при Анне Иоанновне сюда доставляли из Кабарды и Ирана сайгаков, дикобразов и других экзотических животных.

Название «Измайловский зверинец» дожило до моего детства. Так называлось место возле Измайловского парка, представлявшее из себя небольшую улочку, застроенную одноэтажными деревянными домами. Одним концом улица выходила к трамвайной остановке «Круг» (тут заканчивалась трамвайная линия), а другим концом к такой же небольшой, отдельно стоящей улочке — «Волчатники». Она была совсем коротенькой, начиналась там, где из-под земли выходят поезда метро, и кончалась у леса. Всего с десяток домов, наверное. Как отчетливо я помню эти деревянные, с мансардами и высокими крышами дома-дачи и даже канаву, которую приходилось переходить, чтобы пройти мимо них в лес! Канава глинистая, всегда мокрая и скользкая. «Волчатников» теперь нет, а вот улочка «Измайловский зверинец» сохранилась. Только носит она другое название. И домов на ней не осталось — все заборы да гаражи.

Немалый доход хозяйству царя Алексея приносили измайловские пасеки. Они назывались Николаевскими по имени измайловского приселка. Заводились пасеки путем сбора ульев с местных крестьян. Из Измайлова в другие вотчины — Скопин, Романов, Сасово — посылались мастера «строить пасеки и водить пчелы».

Неподалеку от Красного пруда несколько лет назад стояли прямо в лесу одноэтажные домики из красного кирпича. Место называлось «Пасеки». Деревянные пристройки и сарайчики еще до войны облепили обветшалые строения, но фасад главного дома с широким арочным проемом-окном, колонками и каменными узорами говорили о древности сооружения. Вспоминая эти дома, я полагал, что строения относятся к XVII веку, «золотому веку» Измайлова. Оказалось, не так. В одном из источников конца прошлого века прочел как-то: «Не так давно в Измайловском лесу (бывший зверинец) устроена пасека-пчельник, а в последнее время близ этого леса производится постройка дач, земля под которые сдается на время в аренду на выгодных условиях». Начинал застраиваться Главный проспект, который теперь снесен, занят парком.

Вернувшись после долгого отсутствия в Измайлово, я захотел взглянуть на Пасеку и проверить свои детские впечатления. Увы, на месте Пасеки лежала неубранная груда кирпича. Рядом с разваленными домиками стояли опаленные «под старину» деревянные шалаши.

Содержалось в Измайловском хозяйстве XVII века и довольно много домашних животных — лошадей, коров, овец, свиней, гусей, уток и кур. Животные тщательно отбирались, проводилось то, что мы называем ныне селекцией. Когда в Измайлово доставили из Мордовии 286 коров, то управляющему, стрелецкому голове В. Пушникову, повелели:

«…пересмотреть: будет та животина добра и кормить на измайловских новорасчищенных полях особо, не спуская с-ыными; а будет плоха, и ее отослать в Домодедовскую волость и кормить особо же, не спуская с-ыною животиною».

Не довольствуясь животными местных пород, доставляли их из Холмогор, с Украины, с Кавказа. Из Англии привозили лошадей, крупный рогатый скот — из Германии и Голландии.

В первые же годы создания измайловского хозяйства добрую славу приобрел стекольный завод. В 1669 году на нем работали иностранные и русские мастера, а ассортимент продукции завода был для того времени чрезвычайно широк. Стоял завод у Стеклянного пруда при мельнице, носившей то же название. Вот что сообщает о нем швед Кильбурген:

«Около Москвы устроили два стекольных завода. Один мастер по имени Мигнот, итальянец, управляет одним заводом, который принадлежит царю, находится в 5 верстах от Москвы и называется Измайлов. Его очень хвалят за его искусство, и он выдувает довольно тонкое стекло. Другой завод Духанина находится в 40 верстах от Москвы…»

Мысль об организации стекольного завода появилась у Алексея Михайловича в 1657 году, когда он повелел Гебдону прислать в Московию из-за границы «мастеров стеклянишних самых добрых» и «земли, в чем делается веницейское стекло». По нашим представлениям, измайловское заведение было невелико, завод состоял всего из трех «анбаров», при этом вырабатывалось стекло в одном из них, два других служили кладовыми для готовых изделий и инструмента. Вот краткое описание первого помещения, то есть самого завода: «кирпичная печь, в которой стоят горшки и в них делают стеклянные суды; у ней труба для каления стеклянных судов… печь кирпичная с трубой, в них четыре котла литых железных, в которых золу варят; 3 чана больших, в которых бывает щелок; очаг кирпичный, в который из печи кладут уголье». Вот и вся премудрость. Песок брали с Воробьевых гор, золу — с расчисток леса.

Но давайте посмотрим на продукцию. Делали не только стекла оконные и каретные. На Измайловском стекольном заводе с применением золота, финифти, бисера и натуральных красок изготавливали художественные изделия из стекла: «стеклянные суды» зеленого и белого стекла; стаканы «высокие, плоские, гладкие, чешуйчатые, витые и с обручиками»; солонки, «сулейки льдовые, витые, полосатые»; «стекляницы веницийские с шурупами»; «стекляницы витые с шурупами и без шурупов», «кубки с кровлями и без кровель»; рюмки граненые, тронные; братины, перешницы, мухоловки»… Всех изделий не перечесть. Добавим только «кубки долгие потешные», «кувганы в коих цветы продаюца», лампадки и «подсвешники позолочены». Вот бы весь этот перечень, всю красоту эту перенести в наш современный салон художественных изделий! Ведь все выдувалось, делалось вручную, двух одинаковых вещей не бывало. Недаром сопровождающие царя стольники и стряпчие старались каждый раз что-то получить из изделий завода. В Государственном Историческом музее я узнал, что из всех стеклянных изделий измайловского завода сохранилось всего семь потешных кубков и один кувшин. Находятся они на выставке стекла в Новодевичьем монастыре. Поехал туда и в большой витрине рассмотрел эти вещи в непосредственной близости.

Изделия из белого прозрачного стекла представляют собою потешные кубки — «шутихи». Высокие бокалы в форме перевернутого усеченного конуса на ножке и круглой подставке, на дне бокалов укреплен стеклянный столбик. А на нем на уровне верхнего края бокала посажен какой-то зверь, то ли баран, то ли олень. Стилизованный зверь, словно придуманный нашими современными художниками.

Есть кубок с еще более необычным устройством: стеклянные трубочки, что в середине бокала, соединяются с полым шаром, расположенным под ними. В этом шаре — «яблоке» — есть носик. Чтобы напиться из такого сосуда надо сильно втянуть в себя воздух из носика-«яблока». Тогда из него начинает бить фонтан. Неудивительно, что из многих тысяч вещей, изготовленных на Измайловском заводе, сохранились именно эти «шутихи», можно себе представить, как их берегли.

Еще один такой кубок — «шутиху» — я видел в Эрмитаже. Кубок был украшен сверху не то оленем, не то ослом на подогнутых коленях и имел этикетку: «Кубок-«шутиха». Казенный завод в с. Измайлове (1669—1710 гг.). Фигурный мастер Индрик (Андрей) Лерин». Этот мастер, как я позже узнал, приехал на Измайловский стекольный завод в 1670 году, сразу после его основания, вместе с другими «веницийцами» — Питером Балтусом, Ловисом Моэтом и Яном Арципуром. Только никакие они не «веницийцы», приехали из Голландии, а такое прозвище получили за изготовление стекла в «венецианском духе». Кое-кто из них недолго продержался в России, а Андрей Лерин проработал в Измайлове более сорока лет и оставил после себя учеников, ставших мастерами стекольного дела, скажем, таких, как Борис Иванов и Григорий Васильев.

Стекло Измайловского завода оставило неизгладимый след на всем дальнейшем стекольном производстве России. Традиции русского художественного стиля XVII века подхватили все стеклоделающие заводы страны. Измайловское стекло и искусство мастеров ценились современниками и их потомками чрезвычайно высоко. Эпитет «Измайловское» означал особое, самое лучшее стекло. От этого завода пошел ряд дочерних предприятий. «На измайловский манер» в 1717 году начал выпускать стекло Жабинский завод под Петербургом, ставший вскоре центром стеклоделия. «Села Измайлова стеклянных дел мастера» Софрон Гаврилов и Демид Логинов обосновали в 1724 году завод в селе Ялкине Черноголовской волости. Возникли и другие стекольные заводы, и на них применялась техника и оформление, стиль и тематика изделий, найденные на стекольном заводе в Измайлове.

Разукрашенные «стеклянные суды», то есть посуда, пользовались большим спросом. В XVII веке в торговых рядах Китай-города была устроена специальная лавка для продажи измайловских стеклянных изделий:

«На Москве на Гостином Большом дворе, — читаем мы у Ивана Забелина, — шалаш забран тесом и бревна и накрыт дранницами со скалою, у него дверь на жиковинах железных, замок вислый немецкий средней руки; да у него для продажи стеклянных судов передняя стена забрана досками в стамик, а в нем государственных продажных судов налицо белого стекла: 319 сулеек, 32 сулейки оптекарские, 134 склянки маленьких разных статей, 100 стаканов» и т. д.

Так за какой-то десяток лет Измайлово превратилось в обширный хозяйственный центр. В 1687 году составлено его подробное описание, которое заняло 273 страницы. Существование Измайлова как небывалого экспериментального хозяйства ненамного пережило своего создателя. Период его расцвета был короток. Но за эти годы в Измайлове созданы сооружения, ставшие одними из прекраснейших памятников русской истории и архитектуры. Дошедшие до нас строения хорошо отражают художественные вкусы конца XVII столетия, наглядно показывают зарождающиеся в ту эпоху изменения не только в архитектуре, но и во всем жизненном укладе России.

Измайлово — преддверие петровских реформ. В то же время это последний период истории Руси, который дал миру неповторимую древнерусскую живопись, своеобразное русское зодчество и все то, чем отличалась русская культура, не подверженная еще влиянию Запада. Видимые следы ее разбросаны теперь по Москве отдельными каплями: там Останкино, там Коломенское, там остатки Зарядья, там Измайлово…

Познакомившись с хозяйством Измайлова конца XVII века, понимаешь, что оно оставило заметный след в истории не только Москвы, но и всего нашего Отечества. Здесь впервые были применены водяные машины, отсюда пошел Российский флот, тут создан первый на Руси стекольный завод, в Измайлове родились первые русские теплицы, впервые стали разводить лекарственные травы, и обосновалось аптекарское дело, отсюда берут начало наши зоопарки и заповедники, возникло тут и садово-парковое искусство.

А ведь все, что стоит сейчас на Измайловском острове, могло быть снесено, уничтожено, а вместе с тем стерто в памяти людей всякое напоминание о прошлом Измайлова. И это очень бы нас обеднило.

СЕЛО ИЗМАЙЛОВО

История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая, зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил, завет предков потомству; дополненное изъяснение настоящего и пример будущего.

И. М. Карамзин

Село Измайлово известно своими славными революционными традициями, борьбой рабочих ткацких фабрик за свои права, забастовками и стачками.

Когда закончилось строительство Измайловской вотчины и захирело так широко развернутое его хозяйство, жители села остались не у дел. Измайловцы в 1730 году жаловались в Главную дворцовую канцелярию: «…Дворцовые доходы и всякие зделья делают оставшиеся крестьяне с пуста, отчего пришли в крайнее разорение»[67]. По данным 1735 года почти половина крестьянских семей Измайлова не имела скота. Поскольку был указ Петра I измайловских крестьян «в крепость не писать», они считались вольными. На что же жили? Отходничеством и промыслами. Стали заводить шерстяное и шелкоткацкое дело. Прямо в избах начали устанавливать ткацкие станки, изготавливать камлот[68] и кушаки. В результате появившейся конкуренции беднейшие разорялись, зажиточные обзаводились мануфактурами и наемной силой. Первой открылась мануфактура мещанина Василия Чернышева. У него было 13 ткацких станов и пятнадцать наемных рабочих. Лишь за первую половину 1812 года, до нашествия французов Чернышев продал 700 аршин шелковой материи.

В. И. Ленин, приводя данные из «Сборника статистических сведений по Московской губернии» в своем труде «Развитие капитализма в России» писал:

«…Большое подмосковное село Черкизово представляет, по словам местных жителей, одну большую фабрику и является в буквальном смысле этого слова продолжением Москвы… Тут же рядом, за Семеновской заставой… ютится опять-таки множество разнообразных фабрик… На недалеком же расстоянии отсюда мы видим село Измайлово со своими ткацкими заведениями и огромной Измайловской мануфактурой»[69].

Родоначальницей «огромной Измайловской мануфактуры» стала фабрика купца Ивана Курдюмова, открывшаяся в селе Измайлове в 30-х годах прошлого столетия. В 1847 году Курдюмов продал ее Мертваго, а тот в свою очередь Евдокимову. И наконец, в 1851 году она надолго попала в руки англичанина Ричарда Гилля. Предприимчивый иностранец широко развернул дело, привез из Англии 435 ткацких станов, 35 тысяч веретен и даже паровую машину. Фабрика стала выпускать 40 тысяч пудов пряжи и более ста тысяч кусков миткаля в год. Работало на ней уже около восьмисот человек.

Село росло, ткачи обитали в тесных одноэтажных избах и пристроенных к ним каморках. Потом для рабочих построили общежитие-казарму, где условия жизни были еще тяжелее, ибо из-за тесноты в одной комнате ютились сразу несколько семей. Недаром с начала 60-х годов здесь начались революционные выступления рабочих, игравшие значительную роль в борьбе московского пролетариата за свои права. После 1861 года рабочие руки стали еще дешевле. Задавленные непосильными податями и выкупными платежами крестьяне начали искать заработок в городах — на фабриках и заводах. Предприниматели все снижали расценки, действуя каждый по своему усмотрению. Гилль, например, ввел на фабрике свои правила внутреннего распорядка, по которым рабочие «должны быть верными, послушными и почтительными к хозяину и его семье; стараться добрыми поступками и поведением сохранять тишину и согласие»[70].

Жестокая эксплуатация рабочих вызвала стихийные беспорядки, а потом и организованное сопротивление, протесты, стачки. По всей России прогремела речь на царском суде 9 марта 1877 года ткача-революционера Петра Алексеева, которую он закончил словами:

«Подымется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!»[71]

На Измайловской мануфактуре в 1879 году произошло сразу три стачки подряд, и Гилль вынужден был пойти на уступки рабочим. Но когда в следующем, 1880 году произошла четвертая стачка, Гилль уволил 600 ткачей. Положение рабочих все ухудшалось, волнения росли, что должны были признать даже жандармы.

Так ротмистр Иванов в секретном донесении докладывал в 1884 году начальнику жандармского управления:

«…Прежнее, так сказать, семейное, патриархальное отношение между хозяевами и рабочими исчезло и заменилось порядками, основанными на формальных договорах и условиях, устанавливающих число рабочих часов в неделю, размер заработной платы, штрафы за прогулы и порчу товара, право хозяина удалять работника из заведения и право рабочего отказываться от работы. Однако положение рабочих от этого не улучшилось. Рабочие не считают себя обязанными сочувствовать хозяевам в их тяжелых обстоятельствах, проистекающих от местных или общих причин застоя в оборотах торговых, а хозяева перестали считать себя… обязанными заботиться о нуждах их; вследствие этого фабричные рабочие живут все вместе, без разделения полов, чего прежде не бывало, и незаконное сожительство между ними сделалось явлением обычным, никого даже не удивляющим; помещения рабочих тесны, сыры, холодны и чужды всяких гигиенических условий. Фабричные конторы с бездушною, сухой формальностью взыскивают штрафы за прогулы даже одного часа; фабричные лавки, которые прежде торговали с соблюдением интересов рабочих, т. е. не рассчитывали на барыши, теперь продают необходимые рабочим продукты по высоким ценам, отчего месячная заработная плата если не целиком поступает обратно на фабрику, то большею частью…»[72]

К этому времени относится как раз революционная деятельность моего деда Сергея Андреевича Кузнецова и моей бабушки Ольги Николаевны Пановой. Сергей Андреевич, будучи внуком С. Н. Муравьева, перенял семейные революционные традиции и с середины 80-х годов стал активным членом Московской организации партии «Народная воля». Вместе с Н. Ф. Дмитриевым, А. И. Сиповичем и своим братом Л. А. Кузнецовым он участвует в устройстве нелегальной типографии в Москве, в которой были напечатаны сборник «Стихи и песни», листовки «Современному поколению» и «Отголоски революции». Он был студентом Технического училища (ныне МВТУ), когда 31 января 1887 года его арестовали и отправили сначала в петербургскую тюрьму, а затем сослали в Сольвычегодск. Там он и женился на своей единомышленнице, тоже политической ссыльной Ольге Николаевне. Но вскоре дед был отдан в солдаты и отправлен этапным порядком за две с половиной тысячи верст в город Шадринск. Умер он от туберкулеза.

Бабушка же дожила до восьмидесяти лет. Умерла она в 1943 году. Я помню ее рассказы о том, как она, спасая организацию от провала и уже преследуемая шпиками, села на извозчика и поехала с небольшим сундучком, в котором находился шрифт подпольной типографии, прямо к своему великосветскому знакомому генералу жандармерии Самсонову. Ей удалось не только спасти типографский шрифт, но и надежно спрятать его в доме генерала. В музее политических ссыльных города Сольвычегодска дедушке и бабушке посвящена большая экспозиция, основанная на материалах, полученных из нашего семейного архива: фотографии, письма, жандармские документы.

С начала 90-х годов в Москве стали создаваться марксистские кружки, а вскоре оформился «Рабочий союз», объединивший рабочие кружки социал-демократов с группой марксистской интеллигенции. На «Измайловке» вел пропаганду один из участников союза, студент Московского университета. В 1896 году «Рабочий союз» выпустил три листовки, одна из которых была обращена к ткачам Измайлова. В ней перечислялись требования, которые надо предъявить хозяину и в том числе такое: «Работать только по 11 часов в сутки». На работающей круглосуточно «Измайловке» трудились подростки с восьмилетнего возраста, а дневная смена продолжалась до 14 часов.

Одним из выдающихся измайловских революционеров стал Гавриил Никитин. Он жил у самой фабрики на задворках Колдомки, у оврага, был примерным учеником начальной школы и с тринадцати лет пошел на фабрику. Замечательные способности мальчика обратили на себя внимание молодой учительницы Александры Михайловны Рудневой, и она продолжала заниматься с ним. Посещал Гаврюша и воскресную школу имени Пушкина на Елоховской площади. Он много и жадно читал и к семнадцати годам познакомился с марксистской литературой.

Никитин возглавил борьбу Измайловских ткачей за свои права. В грозном 1905 году он организовал нелегальное собрание ткачей фабрики Гилля в лесу «за Балканом». На следующий день рабочие «Измайловки» остановили работу котельной, выключили паровую машину фабрики и собрались во дворе на митинг. Горячо и увлекательно говорил Никитин о необходимости перейти в решительное наступление против эксплуататоров. В это время на собравшихся рабочих напали подпоенные заранее черносотенцы. Замелькали колья, вилы, ножи…

Декабрьское восстание в Москве было подавлено. Состоялся суд над его участниками, но Г. Никитина каким-то чудом оправдали. Но вскоре арестовали вновь и выслали на три года в Тулу. Однако он, поддерживая связь с революционным подпольем Москвы, продолжал посещать Измайлово. Во время одной из таких самовольных отлучек Гавриил решил отпраздновать свою свадьбу с Катей Тюриной. Нагрянула полиция, и Никитин попал в тульскую тюрьму. После отбытия срока наказания он вернулся в Измайлово безнадежно больным туберкулезом. Вскоре Гавриил Иванович скончался.

Когда его хоронили, фабрика Гилля стояла. Все население Измайлова пришло проститься с ним. Над могилой прозвучали речи с призывами продолжать его дело. Памятник Г. И. Никитину, сооруженный из белого камня, можно видеть сейчас на Измайловском кладбище.

Кладбище совсем маленькое, его нет на планах и картах современной Москвы. Здесь давно не хоронят, разве что урну с прахом в семейной могиле. Кажется, кладбище должно пребывать в запустении, людская память так коротка… Ничего подобного! Заброшенных, «бесхозных», как тут говорят, могил не так уж и много. Весной здесь красят ограды, сажают цветы, осенью убирают листву. Тут похоронены и мой предки. Я встречаю здесь людей, которых не видел двадцать — тридцать лет. Мы с трудом узнаем друг друга и радуемся встрече.

При кладбище сохранилась построенная в 1676 году церковь Рождества Христова. Как памятник архитектуры она охраняется государством. Крохотный островок старины затерялся среди многоэтажных домов-башен. Они обступили его кругом, подошли к нему вплотную. Правда, осталась еще узкая щель между домами, в которую можно видеть от станции метро «Измайловский парк» золотые купола этой сказочной церковки. Смотреть на этот памятник XVII века, любоваться им всегда в радость: и в солнечный зимний день, когда синие тени ложатся на ее неровные стены; и ранней весной, когда яркое солнце сверкает на ее луковках и голые деревья тянут к ним свои руки сквозь синеву неба; и хмурой осенью на фоне пожелтевшей листвы; и прохладным московским летом.

Этот памятник истории и культуры нашего народа еще не изучен до конца. Недавно я узнал, что в 1676 году возведен лишь основной четверик, приделы к нему пристроены через несколько десятков лет. На эту мысль навели меня надгробные доски, перенесенные с могил, на месте которых построены приделы, на внешние стены храма. На одной из досок написано:

«Против сего погребен комнатный истопник Семеон Клементьев сын Карагин Бухщитов, служил при царе Алексее Михайловиче, родился в 1622 году апреля ск. 1722».

Когда в феврале 1917 года рухнула Российская империя, первыми депутатами в Московский совет были избраны рабочие Измайловской фабрики Александр Филиппов, Трофим Самсонов и Василий Шмелев. Измайловские ткачи участвовали в революционных боях в Москве и на фронтах гражданской войны.

Семь лет «Измайловка» бездействовала, фабрика стояла. Только весной 1925 года над ее трубой закурился дым. Старое, шестидесятилетней давности оборудование заменяется отечественными высокопроизводительными машинами и станками. И все возрастающий поток тканей пошел в города и деревни страны.

В 1985 году я побывал на фабрике, познакомился с ее директором — Евдокией Семеновной Кречун, любезно предоставившей мне материалы по истории «Измайловки». Теперь это передовое предприятие. В кабинете директора стоит знамя Министерства легкой промышленности. Рабочие и инженерно-технический персонал Измайловской ткацко-прядильной фабрики знают и чтут ее историю. Торжественно отмечалось ее столетие, а в 1976 году — 125-летие.

Стоящая на берегу Виноградо-Серебряного пруда меховая фабрика существует здесь с 1927 года. Она обосновалась в корпусах бывшей аппертурно-красильной фабрики купца Герасимова. А еще раньше, сто лет назад, на этом месте располагалась небольшая суконная фабрика купца Решетникова. К моменту своего открытия Измайловская меховая фабрика считалась по своей технической оснащенности первой в Европе. А сравнительно недавно на Всемирной выставке в Брюсселе изделия фабрики удостоены самой высокой награды — «Гран-при».

В тридцатых годах между Серебрянкой и селом Измайловом появились первые стандартные дома в два этажа — поселки Электрозавода и НКПС, то есть дома железнодорожников. Нынче от них не осталось и следа. Малая Стромынка, переименованная в Первомайскую улицу, стала главной в Измайлове. Колдомку еще в двадцатых годах назвали Никитинской улицей. Образовались Верхняя, Средняя и Нижняя Первомайские улицы, Измайловская площадь, Измайловский бульвар и Измайловский проспект, пересекающие на протяжении четырех километров три Прядильные и шестнадцать Парковых улиц. На месте виденных мною болот образовался целый город…

О современном Измайлове с его огромным спортивным комплексом, гостиницами-небоскребами и строящимися жилыми кварталами мы читаем и знаем много. В нашем повествовании речь шла об истории, которая продолжает жить среди нас в виде памятников архитектуры, в названиях и в памяти людей.

Москва 1983—1984 гг.

Примечания

1

Акья — спасательные сани-лодочка для транспортировки по снегу.

2

«Поездка в Вольную Сванетию полковника Бартоломея в 1853 году». Изд. «Западно-Кавказского отдела Императорского Русского Географического общества».

3

Временное летнее помещение на пастбищах.

4

Чубинашвили Г. Н. Один из памятников первостепенного значения грузинской чеканки в Сванетии. «Ars georgica», 1950, № 3.

5

Чубинашвили Г. Н. Грузинское чеканное искусство. Тбилиси, 1959.

6

Третьяков С. М. Сванетия. М., 1928.

7

Улар — птица из семейства фазановых, отряда куриных, обитающая в самых верхних и труднодоступных скалах высокогорья.

8

Виталий Михайлович Абалаков — заслуженный мастер спорта, ведущий альпинист нашей страны.

9

«Скальный треугольник», «Крест» и «Семерка» — названия участков маршрута по этой стене.

10

Шамони — центр горного спорта Франции. Находится под вершиной Монблан.

11

Аладашвили Н., Аладашвили Г., Вольская А. Росписи художника Тевдоре в Верхней Сванетии. Тбилиси: Мецниереба, 1966.

12

Там же.

13

Анисимов А. Картины Кавказа. Петроград, 1918.

14

Ковалевский Б. Страна снегов и башен. Л.: Прибой, 1930.

15

Амиранашвили Ш. Я. История грузинской монументальной живописи. Сахелгами, 1957. Т. 1.

16

Чубинашвили Г. Н. Изображение святого Квирика в грузинской чеканке. — Литературные разыскания. Тбилиси, 1945.

17

Уварова П. С. Поездка в Пшавию, Хевсуретию и Сванетию. Материалы по археологии Кавказа. Вып. X. М., 1904.

18

Поездка в Вольную Сванетию полковника Бартоломея в 1853 году.

19

Траверс — пересечение вершины с подъемом с одной стороны и спуском по другую.

20

Тихи Герберт. Чо-Ойю — милость богов. М.: Физкультура и спорт, 1960.

21

Шакельтоны — утепленная высокая обувь для высотных восхождений.

22

Онищенко В. П. — москвич, врач, заслуженный мастер спорта, чемпион страны по скалолазанию.

23

Курмаёор — небольшой городок с итальянской стороны Монблана, центр горного спорта Италии.

24

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 153—154.

25

Полн. собр. русских летописей. Л., Наука, АН СССР, 1982. Т. 37.

26

Полн. собр. законов Росс. имп. Спб., 1830. Т. 1.

27

Ценинная — изразцовая.

28

Казить — портить, коверкать.

29

«Домострой» записан, собран воедино новгородским попом Сильвестром в середине XVI века.

30

Забелин И. Домашний быт русских цариц в XVI—XVII ст. 1901. Т. 2

31

Там же.

32

Статейный список дворянина и боровского наместника Василия Лихачева во Флоренцию в 7157 (1695) годе. М., 1788. ДРВ. Ч. IV, изд. 2.

33

Факция — синоним термина политическая партия, часто с оттенком презрения (шайка, крамола).

34

«Кречатый челиг» — по С. Т. Аксакову, — самка кречета.

35

Дементьев Г. П. Соколы-кречеты. МОИП. М., 1961.

36

Там же.

37

Аксаков С. Т. Пояснительная заметка к Уряднику соколиного пути. Собр. соч., М., 1956. Т. 4.

38

Кутазы — конские султаны из страусовых перьев.

39

Наузы — кисти из шелка, пряденого серебра и золота, подвешенные на шеи лошадям.

40

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Спб, Изд. 2-е, т. 13, гл. 1.

41

Преображенское и окружающие его места, их прошлое и настоящее. Составил и издал П. В. Синицын. М., 1895.

42

Снегирев И. М. Воспоминания о подмосковном селе Измайлове, старой вотчине Романова. М., 1837.

43

Ведун — волшебник, знахарь, колдун.

44

Шептун — знахарь, колдун.

45

Энциклопедия Брокгауз и Ефрон. Спб., 1894. Т. 24.

46

Паки — еще.

47

Бачка — отец, батюшка.

48

Коснеть — медлить, мешкать.

49

Клусить — паясничать.

50

История СССР с древнейших времен до наших дней. Наука, 1967.

51

Протопоп — протоиерей, священник высшего чина, настоятель служителей соборной церкви.

52

«Житие протопопа Аввакума». Иркутск, 1979.

53

Олеарий А. Подробное описание путешествия голштинского посольства в Московию и Персию в 1633, 1636 и 1639 годах. М., 1870.

54

Забелин И. Домашний быт русских царей в XVI и XVII ст. Материалы описи дворцов. М., 1895.

55

Забелин И. Цит. соч.

56

Ярыжки — монастырские служки.

57

Чиняков А. Архитектурные памятники Измайлова. — Архитектурное наследство. М., 1952. Т. 2.

58

Из летописи Капитула орденов. Спб., 1897.

59

Жидель — состав из глины с добавлениями, из которого изготовляется форма для литья.

60

Некрасов А. И. Древние подмосковные. М., 1923.

61

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей в XVI—XVII ст., 1895. Т. 1.

62

Говоря о садово-парковом искусстве, мы опирались на фундаментальный труд Д. С. Лихачева «Поэзия садов». Л., Наука, 1982.

63

Чиняков А. Архитектурные памятники Измайлова. — Архитектурное наследство. М., 1952. Т. 2.

64

Кругликов В. Измайлово. Моск. раб., 1959.

65

Борщ, борщевик — по В. И. Далю — растение Acanthus.

66

Русская историческая библиотека (РИБ). Спб., 1907, Т. 21.

67

Волков С. И. Дворцовые крестьяне Подмосковья во второй четверти XVIII века. — Вопросы истории, 1953, № 9.

68

Камлот — суровая шерстяная ткань.

69

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 3, с. 455.

70

Кругликов В. Измайлово. Моск. раб., 1959.

71

Каржанский Н. С. Московский ткач Петр Алексеев. М., 1954.

72

Рабочее движение в России в XIX веке. М., 1952. Т. 2, ч. 2.

Content

Купина

ВНИЗУ — СВАНЕТИЯ

ВСТУПЛЕНИЕ

ВРЕМЯ САДИТЬСЯ НА КОНЕЙ

КТО ТАКИЕ СВАНЫ?

БРЕМЯ СЛАВЫ

ДЖГРАГ

ВОЗМУЖАНИЕ

СЕМЬ ДНЕЙ УШБЫ, ИЛИ ЧТО ТАКОЕ АЛЬПИНИЗМ

УШГУЛИ

ПИК ПОБЕДЫ

«РУССКИЙ ВАРИАНТ»

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ ТОСТ

ИЗМАЙЛОВСКИЙ ОСТРОВ

ВЕК СЕМНАДЦАТЫЙ

ХОРОМЫ

ИЗМАЙЛОВЦЫ

ПОКРОВСКИЙ СОБОР

БОГАДЕЛЬНЯ

МОСТОВАЯ БАШНЯ

ГОСУДАРЕВ ДВОР

МОСКОВСКОЕ БАРОККО

ХОЗЯЙСТВО

СЕЛО ИЗМАЙЛОВО

Примечания