Нежданно-негаданно

Предисловие

Валерий Пономарев родился и вырос на Урале. Здесь же, в рабочем краю, и начал свою трудовую биографию: был слесарем, электромонтером, помощником бурильщика. Затем стал учителем, журналистом и много ездил по северу Сибири.

Сибирь и Урал являются основным местом действия повестей и рассказов Валерия Пономарева.

Он любит свою работящую сторону, где все размашисто, первозданно, неразъемно связан душой со своими земляками, людьми мужественными, честными, приветливыми.

В основу многих его произведений несомненно легли факты личной трудовой жизни писателя.

Тематически настоящий сборник разнообразен, но в нем хорошо просматривается то общее, что дает право говорить о высоком пафосе его творчества, в котором явственно проступает гуманистическое начало.

В своих произведениях Валерий Пономарев противопоставляет два типа героев, два типа характеров. Это добросовестные, преданные своему делу, исполняющие его не за страх, а за совесть люди творческого отношения к своим обязанностям на земле — с одной стороны; и формалисты, чинуши, стяжатели, для которых главное — вовремя отрапортовать, а потом хоть трава не расти.

Автора интересуют не только его ровесники, но и люди старшего поколения, вынесшие на своих плечах коллективизацию и тяжести Великой Отечественной войны.

В центре повести «Нежданно-негаданно» судьба старого человека Егора Кузьмича, который в годы коллективизации положил начало артельному хозяйству, не дал развалиться ему и в лихую для страны годину. Когда подошла старость, он передал руководство одному из своих сыновей. Но и в старости, борясь с недугом, он живет интересами артели. А вот сын не может понять отца. Новый образованный руководитель колхоза постепенно удаляется от мудрого и беспокойного старика, и два родных человека перестают понимать друг друга.

Сюжет повести, ее внутренняя динамика органически слиты, поступки героев психологически обоснованны и убедительны, что придает повести достоверность и силу.

И все-таки надо сказать, что большинство произведений В. Пономарева обращено к нашим современникам. Это и главный инженер конторы бурения Лузин в повести «Признание», вступивший в крупный конфликт с начальником конторы бурения Градовым, человеком малограмотным и недалеким, но одержимым желанием прославиться. Это и инженер Грачев в рассказе «Дорога», едва не погибший в тайге в поисках песчаных залежей для постройки железной дороги. Это и вздымщик Илья Белоусов в повести «Надежда», отстаивающий право быть человеком в любых, самых сложных обстоятельствах.

Характер молодого человека, постоянно стремящегося сделать нашу жизнь лучше и разумней, лепится автором зримо, глубоко, достоверно. Это говорит о безусловной одаренности автора и его завидной способности создавать тонкий психологический рисунок средствами языка, который писатель чутко слышит.

Эта книга может послужить и своеобразным путеводителем по сибирским и уральским стройкам для наших современников, желающих приложить свои силы к большому значительному делу и ищущих свое место на земле.

Иван АКУЛОВ

Повести

Нежданно-негаданно

I

Егору Кузьмичу было обидно: последнее время со здоровьем худо стало.

Особенно обидно и тяжело потому, что никогда он раньше не хварывал… «Конем не стоптать…» — часто говаривал. И вдруг на тебе… боли головные…

Он шибко переживал еще и из-за странностей, происходящих в нем: то ноги немеют и плохо слушаются, то в глазах зарябит, и память теряется. Но Егор Кузьмич не сдавался, крепился и не признавался никому, думал, что пройдет. Так это от беспокойства и переутомления случается: тут он грабли, вилы в малухе своей плотницкой делал, литовки отбивал — все дела… Знал, что Андрюха — сын его, председатель, ругался про себя, но перечить отцу не смел. Не может без работы Егор Кузьмич, житья без нее нет, и не представляет он, как это сидеть сложа руки — ни за что не вынести так: сердце затоскует, изболится. А пока ноги ходят и руки шевелятся, — он не сможет…

Колхоз Егор Кузьмич детищем своим считает: в войну не дал ему развалиться. А сейчас отсиживаться станет? Нет! И особенно ныла его душа, что здоровье не вовремя сдало, погодило бы чуток, колхоз-то на ноги только поднялся, оправился после всех невзгод, — теперь и жить — любоваться. А тут на тебе! Голову мутит, сознание вышибает, хоть бы помешкало немного… Вот сенокос, уборочная кончатся — тогда и похворать можно. Один-то раз ничего. А сейчас его совет нужен Андрюхе. Опять хлеба вымахали, и урожай, пожалуй, хорош будет. Ой не время хворать!..

Егор Кузьмич сидел на завалинке и ворошил это все в уме. Мысли лились и лились. Он полез в карман за кисетом, хотел свернуть цигарку. Не курит Егор Кузьмич папироски, привык к своему самосаду. Но тут опять почувствовал то самое: начало кружить голову, плечи стали опускаться, руки тяжелеть, ног он совсем не чуял. «Хоть бы не свалиться, а то люди увидят и скажут: все… отработался Кузьмич… пенсионер»… А для него пенсионер — «нож в горло». Не хочет он, чтобы его «списывали», желает, чтобы считались с ним и за здорового, полноценного принимали. На пенсионеров, ему кажется, не смотрят уж. Ну, отработали свое и сидите, отдыхайте, в домино играйте, гуляйте…

Он хотел опереться о завалинку, но рук не почувствовал, испугался: «Неужели в самый разгар страды захвораю? Что это со мной? Кабы паралич не шлепнул. Думать бы мене надо. Да как не думать-то…»

Мысли начали путаться, он ощутил, что завалина из-под него исчезает и сам он повисает в воздухе и не падает, — все уходит куда-то вдаль, теряется, уплывает.

Он не помнит, сколько пролежал, завалившись в угол стены и палисадника, прилегающего к дому, очнулся как после сна. А может, и спал он потом — не знает. И сколько лежал — тоже не знает. Пустота во всем теле, в голове. Опять страшно стало: вспомнил все. Потянул к себе руку: пальцы шевелятся, слава богу. Уперся ногами в землю — слушаются. «Хоть бы не видел никто. Может, и дотяну. После уборочной в больницу пойду».

Солнышко уж низко клонилось у села над рекой, и закат окроплял верхушки сосен и воду багряным цветом; тишина стояла над деревней, небо бирюзовое над головой повисло, комарье полезло за ворот косоворотки сзади. Из садка смородиной пахло. Скотина тянулась по улице с пастбища, взбивая пыль копытами, гуси гоготали на поляне; от реки свежестью тянуло, прохладой. Егор Кузьмич пошел в избу, спать хотелось.

…Он проснулся, огляделся, встал, вышел босиком в сенки, сунул большие ноги в калоши, шагнул в ограду, поглядел на небо и подумал, что наверное, где-то граница между ночью и утром: с заречной стороны от леса было темнее, от полей — светлее. Это было едва различимо, но Егор Кузьмич понял, что уже утро скоро. Скукарекал петух, стало быть, не ошибся Егор Кузьмич.

Он подумал, почему ему в этот год мало спится. Все время так встает. Старость, что ли? Неужто? Почувствовал прохладу, забирающуюся под выпущенную из-под подштанников рубаху, зашел в сенки, надел пиджак.

Со стороны полей свет надвигался на тьму, теснил ее к лесу, небо вырисовывалось чистым, бирюзовым. Егор решил, что вёдро будет. Хорошо, сенокос закончат и хлеба уберут в пору.

Колхоз уже третий год в передовых, слава богу, ходит. Но Егор Кузьмич все чем-то недоволен. Он винит про себя Андрюху, что тот стал нерасторопен, успокоился вроде. Хотя сын его председательствует исправно и недостатков его никто не видит, кроме Егора, в районе и области хвалят только.

Пока топтался в ограде Егор, думал, уж туман от реки подниматься стал, и зарделось над полями, заалело небо. «Солнышко взойдет скоро, а Андрюха, наверное, и не торопится. Я говорю, лениться стал. Кабы дело ладно было».

Егор Кузьмич знал, что Андрей заедет к нему утром и свозит его посмотреть поля, еще раз удостовериться, что все ладно идет, но Егор почему-то в этот год ворчлив стал, все в чем-нибудь сомневается или не верит.

Три дня назад Андрей возил его на поля, и он видел, что хлеба отличные — так нет, как вроде забыл, сказал Андрею, что еще посмотреть хочет, чтобы с уборкой не проморгать. Везде он старается совет дать, все видит, ничего не пропустит и еще считает, что Андрюха проглядеть может. В этот год он даже стал нервничать, если что не так. Вот как наступило лето, так он и спать-то ладом не стал… И пока не «отстрадуются» и хлеба не уберут, сердце у него не успокоится. Он и поругивать станет Андрюху, а тот не сердится, нервы у него крепкие, не как у Егора Кузьмича.

Он знает: мужики его оком барометра называют, в шутку, конечно. Егор Кузьмич действительно точно определяет, когда сеять пора наступит, когда жать. Все бы хорошо, но в последнее время с головой у него все-таки никудышно стало. На той неделе вместо одного тополя перед Андрюхиным домом — два увидел. Это негодно. В больницу бы сходить надо, а он не идет, обойдется, думает. Ему все не верилось, что он заболеть может, не представлял себе, что так поиздержится. А что слабость чувствовал раньше — он на ранения сваливал. Голову у него слегка туманит после вчерашнего. Так это, считал, потому, что не спится ему, и соглашаться, что здоровье сдает — не хотел.

Мысли прервал гудок на улице. Он подумал: видно, Андрюха не проспал, молодец! Егор Кузьмич вышел за ворота.

— Здорово, отец. Я уж знаю, что тебе давно не спится. Поэтому и поспешил.

— Здравствуй. Я вперед петуха встал. Поехали, до завтрака сгоняем.

Егор Кузьмич открыл дверцу и стал садиться. Андрей засмеялся.

— Ты, отец, в кальсонах поедешь?

— Будь ты грех… Вот она, спешка-то…

Он сходил в избу, натянул штаны, вернулся, залез, кряхтя, в машину, и она легко поплыла сквозь туман по зеленой деревенской улице, выкатила за околицу, миновала скотные дворы, силосную башню, выгон и остановилась на меже ржаного и пшеничного полей. Дверца отворилась, но долго никто не показывался. Потом грузно, неуклюже вывалилась угловатая, крупная фигура Егора Кузьмича.

— Что, отец, узкий проем для тебя? — смеясь, бросил Андрей, такой же плечистый, только поджарый.

— Еле выполз в эту щель. Отяжелел.

— Лишь бы нутро здоровое было, а прыткость в твои годы не нужна.

— На нутро не в обиде. Ты поезжай, Андрюха, на восьмое-то поле, а я тут побуду, посижу на меже. Солнышко вон как баско выглядывает. Шибко уж тут хорошо. Душа петухом поет — хлеба какие вымахали!

— Добро. Я через часик вернусь.

— Можешь и боле. Че тебе торопиться? Давай кати.

Андрей улыбнулся. Он знал, что отцу хочется побыть одному, полюбоваться хлебами, установившейся погодой и поворошить в голове всякие дела…

«Волга» поплыла меж хлебов и нырнула за густую стену ржи.

Егор Кузьмич подошел к полю вплотную, нагнул стебли, сорвал несколько ржаных колосьев, помял в шершавых больших руках, подул на них. «Скоро пора убирать». Потом подошел к кромке пшеничного поля, сорвал бережно два колоса, хмыкнул довольно: «Хорошо набирается». Взглянул на бирюзовое небо, зажмурился от солнца. «А погодка как по заказу». Отошел обратно к меже, сел на нее, задумался.

…Не сразу колхоз таким стал, сколько мытарств было. «Эх, война! Война! Да чего говорить — каждому понятно». Но особенно был он в обиде на перебежчиков, которые, видя худыми дела колхозные, после войны в город потянулись, смалодушничали, лучшей жизни искать кинулись…

Безрассудно и планы спускали… Спорил, боролся, в область ездил. Трудно был председательствовать. Ну а когда ограничили держание скота в деревне, тогда уж он так возмутился, что прямо в Москву написал, что, мол, рано еще к такому делу подходить, необходимо колхозникам подсобное хозяйство. Все это проплыло у него в мыслях. А сейчас люди как зажили!.. Он улыбнулся, погладил широкую седую бороду. «Полдеревни уж в квартирах новых живет».

— Воду не таскать, дрова не понужать, — проговорил он вслух.

А вот он не желает из своей избы выезжать, хоть и давно уж зовет его Андрюха. Ему все мило в своей избе — и полати широченные, и голбец у печи, и лавки вдоль стен, а икон таких на божнице ни у кого нет. Приезжали как-то из города на уборку, так один привязался: «Сколь хочешь, дедушка, не пожалею вон за ту крайнюю». Но Егор Кузьмич в достатке живет и не рехнулся еще, чтобы иконы продавать. Ты, сказал, парень из ума, видно, выжился: бога торгуешь. Он усмехнулся, вспомнив. Но если станет Андрюха больно настаивать, он переедет, сын все-таки.

Солнышко уже пригревало хорошо, туман над рекой оседал, разливался молоком по низине, из-за него вырастали верхушки сосен, скалы в заречье. Тепло…

Егор Кузьмич видит колхоз еще богаче, дома все новые…

— Отец? Уснул? Приморило на солнышке? — услышал Егор Кузьмич голос Андрея. — Вставай, поедем. Егор открыл глаза, улыбнулся сыну.

— А я уж сон увидел, Андрюха.

— Какой?

— Да уж в коммунизме мы.

— Ну и хорошо! Садись!

Егор Кузьмич тяжело поднялся, в широких шароварах, в красной рубахе навыпуск, он казался еще больше, шире, грузнее.

Андрей подумал: «Не зря, видно, говорят, что наволочку от перины с пшеницей с места на место на спор в молодости перетаскивал. Была, видно, в нем сила. Ну, дай бог ему здоровья».

Егор не спеша подошел к машине.

— Однако центнеров по тридцать ныне опять будет, Андрюха.

— Пожалуй, отец.

У Андрея мысли сейчас были об отце… Председательствовал. Всю войну колхозом правил. Такой старик… А кто меня удержал, когда я после войны драпать из деревни хотел? Кто мне был всегда поддержкой и опорой, когда председателем стал? Все он — отец…

А Егор, уронив голову на грудь, задумался.

Уходил в четырнадцатом году на германскую, в родительском доме восемь душ оставалось, все бабы да девки; земли не хватало, не считали бабу за человека, не было на нее надела.

Дрался с германцами, не щадя себя, ранили четыре раза, «Георгия» получил, думал бумагу писать, надела на землю просить, заслужил…

…И против царизма пошел, за который раньше тело дырявили, теперь уже не выпрашивать землю думал, а биться за нее.

…Завоевали свою власть народную, землю получили. Лучше зажили, трудись знай, не ленись. Семью завел.

…Тут Деникин поспел — опять винтовку в руки, опять дырявили пули Егора Кузьмича — еще три ранения. Намяли бока деникинцам — снова к земле вернулся. Как вол пахал, рубаха не просыхала. Выбился из нужды. Хватать хлеба стало…

В двадцать девятом обобществлять хозяйства начали. Долго мыкались те, которые мало-мало зажили, не хотели в общую артель идти. Но понял Егор, что опять большевики дельное предлагают, и шагнул в коллективное хозяйство. Двух лошадей вместе с упряжью привел. Потянулись за ним мужики. Сначала худовато было: всяк в свою сторону тянул. Потом поняли, добросовестно робить начали.

Трактор когда пришел, и стар и млад на поле высыпали. Егор уж к тому времени председателем был. После зажили куда с добром. Окреп колхоз.

…Потом уж председателем грамотного мужика поставили, агронома. Пошло дело… А тут эта проклятая война. Повыхватывала она из деревни всех мужиков, бабы все на него пальцем тычут:

— Егора Кузьмича надо председателем ставить, хозяйственный и с головой.

Приступил… Еще с полей снег только согнало, а из района звонок за звонком.

— Сколько посеял, товарищ Дунаев? Как не начинал? Рано? Под суд захотел? Фронту хлеб нужен. Немедленно начинать!

— Ладно.

Но Егор Кузьмич знал, что еще заморозки будут, и после них родная земелька по-настоящему дышать начнет. Обманывал начальство, давал завышенные сводки посевной, тянул.

Потом замерзло все в полях у соседей, а у Егора Кузьмича всходы отличные. В газете пропечатали. «Вишь как! Вот и пойми ее, жизнь-то!»

А как рожь посеял осенью вместо яровой пшеницы (не рожала их земля хорошо пшеницу-то), так сняли его с председателей за самовольство, да снова восстановили: некого больше ставить, только под суд посулили отдать, если урожай худой будет. А как народилась добрая рожь, так из города людей привозили убирать помогать. Егора Кузьмича сфотографировали, в областную газету написали: хозяйствовать с умом надо. Фронту хлеба больше всех дал колхоз «Красная новь», председатель Егор Кузьмич Дунаев…

Наплывало все новое и новое: осень, прошитая дождями, белые мухи уже пролетают, а сил не хватает, картошка не выкопана, пшеница не убрана. Сверху приказ за приказом… В первую очередь пшеницу убирайте. Хлеб… А картошку потом…

Но Егор Кузьмич сделал по-другому. Выкопали сначала картофель, только успели — закобенило землю, как камень стала. А потом и пшеницу убрали. В соседних колхозах картошка вся в земле осталась. Опять во всей области заговорили… орден дали. Слава поплыла по округе. Начальство за ручку здоровается…

…Стали приходить солдаты с фронта, хоть израненные, а все-таки мужики. А Егора Кузьмича и не думают освобождать от председателей. Бабы слова никому не дают сказать. Да и мужики-фронтовики почитают его, наслышались о нем.

…Наступила уборочная, Егор Кузьмич всех людей на полевые станы вывез. Три километра от деревни, а все равно на стану живи. Некоторые вроде туда-сюда, дома в огороде убирать после работы надо. Но видят: стоит огород Егора Кузьмича целехонек, ни одного гнездышка не выкопано, — образумились, давай изо всех силеночек копать на поле, чтобы потом и дома успеть убрать. Управились до снега и в колхозе, и дома, а у других завалило.

— Ну как ты, Егор Кузьмич, успел, ведь в вашем колхозе сил еще меньше, чем у соседей? — допытывался председатель исполкома.

— На стану разлеживаться некогда, полевые условия. Хочешь не хочешь, соскакивай на заре — поднимут. А дома из кровати не больно охота в эку рань вылезать, да ишшо если баба под боком, а мужиков по три-четыре года дома не было. Покумекай-ко — это же скажешь.

— Ну хитер, умен, — смеясь, качал головой председатель исполкома.

— Жись знать надо, — только и сказал тогда Егор Кузьмич.

Людей не хватало, техники тоже. Маялись, маялись — не получается. А время уходит. «Давай, бабы, садить, как ране, через обуток». Он шагнул в борозду, показал расстояние. «Так нога-то у тебя, слава богу, наших две надо», — засмеялись бабы. — «Садите через ваших два обутка». И пошла работа. Только закончили, дожди пошли, предчувствовал это Егор, знал по приметам. А другие пурхались в грязи, все дело комом пошло.

После дождей тепло ударило. У Егора всходы на ять. Осенью все сусеки картошкой завалили и с государством рассчитались сполна.

— Нет, ты нам расскажи еще раз, как это «через обуток?» — хохотали до слез в области.

— Эх, знать надо земельку родную, знать крестьянское дело, погоду знать, — качал головой Егор.

…А то появились мало-помалу деньжонки в колхозе, купил он два списанных трактора, танкисты-фронтовики отремонтировали, и пошла опять у Егора работа. Снова впереди всех…

…Вспомнился случай, в соседнем колхозе. Едет по улице с Андрюхой, а трактор новенький работает, гудит бедный, а никого нет. Вылез Егор, из машины, ждал, ждал, выругался матерно, залез в кабину, выключил мотор. Вот оно, как хозяйствуют. Никому дела нет… То и живут так: еле концы с концами сводят. Нет, у них с Андрюхой такого бы не было. Слава богу, все пока по путям идет.

Потом почему-то Егору подумалось, что любой хозяйственный мужик, который всю жизнь дело с землей имел, сначала в крестьянстве, потом в колхозе, на его месте так же бы поступил, «с умом», и не завалил бы колхоз, — и никакой уж у его, Егора, особой заслуги и нет…

Он откинулся на спинку сиденья. «Хватит ворошить-то старое и так с головой худо. Дом скоро, завтракать станем».

II

Дом Егора Кузьмича на окраине деревни, у поскотины; место широкое, привольное, елань все время зеленая, травка растет бойко. Из-за огородов теплый ветерок наносит конопляный запах, там второй год коноплю сеют, нынче опять уродилась. Дом пятистенный, высокий, кругом черемухой оброс, она уже поспела и висит черными гроздьями.

Ребятишки деревенские, завидев машину, пососкакивали с заплота сзади дома, где они черемуху страдовали, и кинулись врассыпную, запрятались.

— Шельмы, хоть бы ели как следует, а то прямо прутьями ломают, — вслух проговорил Егор Кузьмич.

— Проволоку колючую натянуть надо, — ответил Андрей, смеясь.

— Придется.

Подъехали… Из открытого окна, загороженного огромным фикусом, вылетали слова:

— Не дам! Я те сказала, не дам. И отступись. Пьянчужка, лежебока ты, вот кто! Трутень! Молчишь?! Додиганишься, выметет тебя Андрюха из колхоза. Че развалился, выдавишь окольницу-то.

— Авдотья, видно, Григория опять песочит, — посмотрев на отца, тихо проговорил Андрей.

— Че с ним делать? Совсем из колеи выбился. Сейчас поговорим, и будет. Сколько можно валандаться с ним, не ребенок ведь…

— Пожалуй, ты прав, отец.

Авдотья, старшая дочь Егора Кузьмича, перед их приездом с час отбивалась от брата Григория, пришедшего просить опохмелиться. Наконец он вывел ее из терпения, и она начала его «пробирать».

Увидев входивших в дом Егора Кузьмича и Андрея, Григорий поднялся с места и потянулся к дверям.

— Сиди, Григорий, сиди. Че это ты отца родного пужаешься? Раз пришел — и поедим вместе.

— Да неловко как-то, отец. На работу вот не пошел, голова разваливается.

— Неловко тебе и должно быть, коль не пошел. А если бы на работе был — все по́том вышло. С потом все болезни выходят, не только похмелье.

Григорий склонил голову.

— Пятый десяток тебе, Григорий, идет. А ты с панталыку сбиваешься, Андрюху подводишь. Народ на тебя пальцем тычет. Пьяницу, прогульщика в колхозе держат, мер не принимают. Не знаю, Григорий, как с тобой боле и говорить.

Вмешался Андрей.

— Это в последний раз, Григорий. Мне людям в глаза смотреть стыдно. Еще так сделаешь — выгоним из колхоза, — с горечью и злостью проговорил Андрей.

— А ты, Андрюха, нос больно-то не задирай. Как выбился в люди, так и на брата родного наплевать готов. Я постаре тебя. И помогал тебе, когда ты науки грыз. А счас на тебе!.. К заднице льдинку приложи, остынь! — Потом сделал грустное лицо, проговорил тихо: — Никому я, выходит, не нужен!

— Ты, Григорий, не прикидывайся бедным Иванушкой, всеми покинутым, — проговорил строго Егор Кузьмич, — С тобой мы уж сколь раз говорили, все сулишь не делать боле так, а сам опять лыка не вяжешь. Хоть бы посовестился кукситься-то.

— А че же я на одних условиях с бабам поставлен робить? Что они — то и я. Че я, дурней тебя, Андрюха? Дурней?! Я на заводе мастером был, трактор и машину знаю. Механик я, понял! А ты меня разнорабочим ставишь, вместе с бабами, брата родного. Эх…

— Да нельзя тебе доверить ни трактор, ни машину, Григорий! Ведь пробовал я тебе доверять. На машине ты пьяный на корову наехал. Ладно на корову… А у трактора ты уснул, опять же пьяный, и он всю смену тарахтел зря, сапог ты сжег и сам чуть не сгорел. Было? Было! Молчишь? Нечего сказать?!

— Брошен я всеми, — выдавил Григорий, — единственная отрада — водка.

— Так ведь грешила она, грешила с тобой Надежда-то, Гришенька, и не вынесло ее сердце: гли-ко, каждый божий день ты хмельной. Да ишшо скандалишь, — выговаривала Авдотья, встревая в разговор.

— Скандалишь! — скривился в жалкой усмешке Григорий. — Гулящая она! А сердце у меня не каменное!..

— Я тебе говорил, Григорий, когда ты с войны вернулся: зачем берешь такую молодую девку за себя, а бабу, которая всю войну тебя ждала — бросаешь? Ты не послушал… Теперь нечего зубами скрипеть.

— Выгоняйте! Никому я не нужен. — Григорий встал и, не глядя ни на кого, быстро вышел из избы и направился вдоль по улице.

— Хоть и пилю, а жалко мне его, — вздохнула Авдотья, — зря он на Надежде женился. Ой, зря!..

— Говорено было не раз. Сам большой… А тут расписался, на мужика не похож, — проговорил тихо Егор Кузьмич.

— Отец, все же придется попросить Григория из колхоза. От людей стыдно за него.

— Поглядим… Вон Авдотья всю жизнь колхозу отдала, Генку вместо матери воспитала. Году не было, от матери-то остался. Замуж из-за него не вышла. Воспитывала, да вот она не стонет, хоть и баба.

Авдотья не выдержала, заутиралась платком.

— Да и тебя он, Генка-то, отцом, тятя, считает. Сколь ты ему помогал, когда он учиться поступил.

— Но ладно, ладно. И похвалить-то нельзя… — мягко проговорил Егор Кузьмич.

Авдотье вспомнилось, как растила Генку, еще грустнее стало. Мать от чахотки в голодный год умерла. Авдотья грудь ему свою давала… пососет немного, а потом рожок с соской подсовывала и молока коровьего подливала. Поест и успокоится. А худенький рос. Все боялись, кабы не заболел тоже туберкулезом-то. Мамой звал… Подрос когда, не хотела и говорить, что не мать, но все же сказала правду. Ой, что и было!.. Всю душу ему отдала, чтобы не чувствовал себя сиротиночкой. Вырос… Не хуже других… К себе зовет. Квартиру хорошую получил. Так и написал: приеду зимой и заберу. «И поеду. Сын ведь он мне. Тятя к Андрюхе собирается. Вот и все при месте будем». У Авдотьи даже на душе от таких думок полегчало, слезы от радости на глазах выступили. Она смахнула их и тут же стала собирать на стол. Поели наскоро молока с хлебом, и Авдотья попросила отвезти ее на поле.

…Только Андрей с Авдотьей уехали, а Егор Кузьмич хотел идти в малуху и делать черенья к вилам, — дверь отворилась, и зашла бабка Павла, соседка.

— Мир добрый, Кузьмич! Дома Егоровна-то?

— Уехала на поле с Андрюхой.

— Ой, никак не наробится. Ведь уж пора на отдых, а она все никак не угомонится, что ты же. Как будто без нее не управятся.

— Такой уж человек.

— Ныне в колхозе ведь что? Любо! Время вышло — пенсию получай. Не то что ране — робь, пока вперед ногами не понесут.

— Жизнь лучше стала. Знамо дело.

Егор Кузьмич встал.

— Да ты куда, посиди хоть.

— На куте вон орехи грецкие стоят, угощу тебя. Генка послал.

— Ой уж у вас, Егор Кузьмич, не внучек, а золото. Письма пишет, посылочки шлет. Вырастила Авдотьюшка себе заменушку. Таких ныне немного. Все глядят, как от матери урвать.

— Не все ведь эки, Павла.

— Слов нет, не все. Вон у меня лиходей-то, слыхал, отчубучил?

— Нет не слыхал. — Егор Кузьмич сел. — Че опять?

— Еле упросила бригадира, чтобы мне поросеночка оставил. Мало было поросят-то. Ладно, говорит, бабка Павла, всю жись ты в колхозе проробила, ветеран ты у нас. Сколь, спрашивает, тебе лет? Семьдесят пять, говорю, один Егор Кузьмич старе меня в деревне-то. Отдал он мне поросеночка. А Сашка мой сидит, что-то копается в углу. Поросеночек подошел и ткнул рыльцем радио его, транзистор. Он и свалился набок. Облеванец хвать каток с лавки, да и огрел его по уху. Взвизгнул поросеночек — и был таков. Я ругать… Он хоть бы глазом мигнул, нисколько личине его не стыдно. Я, говорит, мать, все равно свинину не ем. А станешь ворчать, так я в общежитие подамся — тебе хуже станет. Самой дрова колоть надо будет, и воду носить, и по хозяйству управлять. Вот ведь сынок!

Егор Кузьмич поморщился.

— Подлец, нече говорить. Да, Павла, малые детки — малые бедки, большие детки — большие бедки.

— Вот так вот, Егор Кузьмич, и мучусь.

— Проучить его, подлеца, как-то надо.

— Надо. Надо. Новость-то не слышал? — не унималась Павла.

— Какую?

— Третеводни племенной колхозный бык не вернулся на полевую ферму. Искали, искали целый день — не нашли. Всю тайгу покрестили… А вечером собрались мужики на ферме да судачат: че делать?.. Ермил-лесник с ружьем подошел, с обходу, видно. Глядят, бык-то и летит из острова, пена на губах, а на загривке у него медведь сидит. Мужики орут: «Стреляй, Ермил!», а Ермила уж и след простыл, как в воду канул. Схватил Митрий Попов ружье да хлесть! Потом вдругорядь — да и свалил быка-то. А медведь ходу в лес. Сейчас с Митрия, судят, вычитать станут за быка. Вот ведь век прожила, такого не слыхивала… Притча. Я свою буренку все время в остров ране гоняла. Ведь это господь, видно, меня не забыл — миловал. Отвел медведя.

Егор Кузьмич засмеялся, тряся широкой бородой.

— Съели уж почти быка-то всего, Павла. К делу пошел. Никто с Митрия вычитать не станет, раз такой случай произошел, не на это ведь он ладил. А Ермил сиганул, говоришь? Друг ведь первый нашего Григория.

— Этот богохульник? Всю жизнь людей смешит. Когда на его накинулись, как воротился, он мелет: «Медведь этот мне давно мстит за то, что я его ножом полоснул». Но и все, кроме Митрия, за брюхо схватились, знают его, боязливого. А он забрал ружье, да и ходу. Обход, говорит, мне надо делать.

— Друг, друг он Григория. Водой их не разольешь. Спился вот Гришка у меня…

— Это он из-за Надежды, Егор Кузьмич, отойдет. Порастет все бурьяном, забудется, и отойдет, и пить не станет.

— А тебе женить надо парня — остепенится.

— Али не сбивала. Я, говорит, не чокнутый, чтобы жениться. Вишь как? Ой, господь терпел и нам, видно, велел. Домаемся до смерти как-нибудь.

Егор Кузьмич не любил, когда говорили о смерти, отрезал:

— Ты, Павла, с таким словом лучше не приходи. Нече до время трястись.

Павла продолжала:

— Ну ладно, не стану больше, знаю, что не уважаешь ето.

— А парень твой образумится. Не век таким дураком станет жить.

— Да дал бы бог. Всегда ты добрым словом утешишь, Егор Кузьмич. Ладно, пойду, то охальник ись скоро придет. Накормить надо. Хоть и подлец, а сын родной.

Павла ушла, забыв об орехах, запамятовал о них и Егор Кузьмич.

III

Егор Кузьмич собирался на сенокос. Он решил, что и тут помощь большую окажет. Пошел к бригадиру Антону Фролову. Обычно хмурый Антон Фролов встретил Егора Кузьмича приветливо.

В ушах у Антона еще сейчас звенели слова Андрея: «Придет отец на сенокос проситься — не бери. Здоровье у него сдавать стало».

Но Антон был назначен ответственным за сенокос, и Егор Кузьмич ему нужен «позарез». Да и знал он, что скажет Егор Кузьмич про Андреевы слова: «Если для дела лучше лажу, а он перечит, то не дам я ему над собой распоряжаться».

Егор Кузьмич с порога заговорил:

— Погодка-то, Антоха, какая. А! Здорово живем!

— Здравствуй, Егор Кузьмич! — Антон умышленно не спросил о здоровье, знал, что отмахнется Егор Кузьмич и скажет: «Пока дюжу, не жалуюсь».

— А я по делу пришел. Сенокосилками всю траву не скосите. По маленьким еланушкам да возле кустов самая лучшая трава растет — пырей да клевер, вилизь… Надо сколотить бригаду из баб, а я у них литовки отбивать стану, ну и сам мало-мало потюкаю, в общем организую прикоску.

— Я согласен, но Андрей Егорович зашумит на меня, что взял.

— Да у него что, головы на плечах нет? Я ведь лажу, как лучше, чтобы управиться скорей с сенокосом, а там уборка на носу… Я ведь, кабы дело-то ладно было. А Андрюхе я больно командовать над собой не дам. Я сам себе пока хозяин. Сенокос, уборку закончим, там и отдыхать стану. Да я ему сам скажу.

Антон знал, что Егор Кузьмич все равно поедет и лучше его дело на прикоске никто не поставит. Согласился вроде неохотно, а в душе радовался: «Пойдет работа».

…Сколько ни приезжал Егор Кузьмич на сенокос, каждый раз его радовала эта пора.

На большой поляне разбили общий стан. Пахнет травой, прелыми листьями, смородинником.

Механизаторы расположились у ельничка, возятся с машинами. Повара хлопочут у костра, натягивают палатку, таскают туда продукты.

Бабы с литовками разбивают стан в тени под соснами, у речки, кричат Егора Кузьмича.

— Давай, Егор Кузьмич, ждем, ты у нас один на поглядочку. Смотри поворачивайся! Плохо будешь робить, спуску не дадим.

— Всех ублаговолить должен, — кричит отчаянная вдова Федорка Юрьева.

— Постараюсь, — отшучивается Егор Кузьмич.

Механизаторы перемигиваются, думают совсем о другом, нежели Федорка, окликают ее:

— В случае чего нас позови, как-нибудь сладим.

— Да что вы сделаете, ни один тюкнуть по литовке не умеет. А раз смелые, так ну — кто отобьет? Мужики мнутся, гогочут, им не до отбивки. У них тракторы.

— Но-о, шельма! — качает головой Егор Кузьмич. Он вбивает обухом топора наковаленку, заостренную с другого конца как шило, в сосновую чурку, отпиленную тут же, черенок у литовки примащивает на сломленную березку, лезвие кладет на наковаленку, ударяет молоточком, и тонкий металлический звук разносится окрест.

На стану зашевелились. У поваров задымил костер, запахло жильем. Женщины разбрелись по кустам и послышалось, отовсюду над речкой позвякивание литовок.

А в другом конце уже зашумели тракторы, они вскоре разбрелись, как неуклюжие жуки, по дальним полянам, унося с собой рокот моторов. Женщины, то одна, то другая, подходят к Егору Кузьмичу.

— Мне пооттяни, Егор Кузьмич.

— У меня что-то плохо идет.

— Храбастит, а не косит.

— Наверное, неправильно насажена.

— Много что-то хватает.

— Ну, погодите, у вас больше работы, а мне тюк-тюк — и готово, — басит здоровенная баба Агриппина.

А Егор Кузьмич уже весь в поту, рубаха выпущена из-под штанов, чтобы продувало, ворот расстегнут.

Он и отбивать успевает, и пересаживать, и построгать. А бабье «Егор Кузьмич» перекликается по кустам.

Но вот утро, умытое росой, пообветрилось, пообсохло. Солнышко уже золотит начавшие краснеть осиновые листочки и ползет вверх, в синеву, отражаясь в запруде речки Чернушки. Когда оно поднимется в полнеба, бабы вытрут платками и подолами взмокшие лица, придут к стану, приедут механизаторы, начнут мыться, потом все сядут за длинный, сколоченный из тесаных плах стол хлебать горячее варево, кто-то прямо с блюдом залезет под куст, или станут говорить, что хорошо покосили и трава нынче хорошая, погода бы постояла.

Егор Кузьмич будет любоваться этим расшевелившимся ульем и радостно ему будет глядеть, как спорится работа и веселится, балагурит народ.

Вечером придут все усталые, отужинают и полезут в балаганы. И луна круглая, как коврига, будет висеть над станом всю ночь.

А утром зашевелится стан, дым от костра потянет по низу, прижатый туманом, потом прорвется вверх, говор и шутки баб и мужиков снова поплывут над поляной… И снова горячая работа…

И вздохнет Егор Кузьмич радостно, когда вся трава будет скошена.

…Прошло четыре дня. На покосе еще большее оживление: гребь в полном разгаре. Бороздят тракторы поляны, таская грабли, а на Чернушке в кустах опять слышно бабье разноголосье и видно мелькание разноцветных платков.

Мужики мечут зароды, а Егор Кузьмич подготавливает место под главный стог, потом он подскажет где-то, как завершить зарод, кому-то заменит вилы, починит грабли — работы невпроворот.

Но вот за Чернушкой запогромыхивало, за дальним лесом стали сгущаться облака, показалась сине-черная каемочка тучи, подул ветер, зашевелил сено. Все запоглядывали в ту сторону, где темнело, заторопились. «Успеть бы дометать», — думал каждый.

Егор Кузьмич схватил вилы, хоть и обещал Андрюхе не метать, где уж там… полез на крайний стог, на котором один бригадир орудовал «Кабы дело ладно было», не вымочило сено-то. Тут уж Егора Кузьмича не удержишь, да и Антон рад, что подмога подоспела, туча-то рядом.

Мужики, увидя Егора Кузьмича, забравшегося на стог, его разлохмаченную ветром бороду, волосы на голове — принялись ожесточенно орудовать вилами.

А гремит уже совсем рядом, почти над головой. Ветер, как назло, торопит тучу, гонит ее на метателей. Яркие кривые линии кромсают тучу, она кажется еще страшней.

Люди бегают. Все кружится, шевелится, «кипит». Как вроде и усталости никакой не было.

Еле успели завершить зароды — хлынул дождь. Бабы бросились к балаганам, мокрые от пота и дождя. Егор Кузьмич слез с зароду по шесту, поданному кем-то, проговорил:

— Ну вот и ладно дело-то вышло… с сеном будем, — и пошел в окружении мужиков к главному шатру. Он знает, сейчас бригадир достанет откуда-то припрятанную бутылку, подаст мужикам по стопке, после по второй, закусят, появится приготовленное горячее варево — и пойдут несмолкаемые разговоры о хороших нынче травах, об окончании сенокоса, о наступающей уборке… А вечером сиротливо опустеет стан, останутся одни колья от балаганов да палаток, и грустно даже немножко станет. Люди поедут в деревню, по домам, где они сходят в баню, и будут настраиваться на уборочную.

…А Егор Кузьмич не успокоится, пока не начнут уборку, погода по приметам меняться ладит. Он уже сходил к Андрюхе, и только когда тот сказал ему, что через день приступают, угомонился малость.

Утром, когда выкатилось из-за дальней горы солнышко и шаловливо бросило свои первые лучи по серебряным колосьям ржи, а легкий ветерок досушил их от росы и ночной сырости, в поле зашумели комбайны. И когда могучая техника полностью навалилась на поля, то еле успевали возить хлеб на сушильные агрегаты.

И радостно было у Егора на душе, когда глядел на эту уборочную страду. Но не зря Егор Кузьмич волновался, предчувствовал. Ночью пошел дождь, колосья намокли.

Егор Кузьмич посоветовал не прекращать уборку, а скашивать хлеба в валки, которые продует ветром, потом уж молотить.

Сушилки не успевали справляться с поступающим от комбайнов зерном. Соорудили зерноток. У Егора Кузьмича рукава рубахи по локоть закатаны, то он там сует руки в зерно, то тут, проверяет, чтоб не грелось. А как остановились моторы, которые гнали воздух вентиляции, так за Гришкой турнул парня-помощника.

Григорий возился с мотором, а Егор Кузьмич с бабами ворошил зерно лопатами. Некогда уж тут на старость сваливать, кабы не сгорело зерно, такой урожай, да не собрать. Старайся, шевелись…

И только когда поздно вечером заработали механизмы и погнали воздух, Егор бросил лопату и вышел на улицу.

Потемки заволакивали деревню, звезды проклюнулись в небе, и луна народилась. А фары комбайнов резали темень, секли ее лучами и радовали хлеборобов.

И вспомнилась Егору Кузьмичу одна уборка: немец рвется в глубь страны. В деревне из мужиков один Егор Кузьмич. Снежинки опускаются, а бабы жнут серпами оставшееся поле. Да так и не дожали, засыпало снегом. Уж по весне хлеб колосьями собирали.

А комбайны шумят и шумят, немного не достают лучами фар до Егора, бодрят его, и уходят грустные воспоминания, теряются.

…Хоть вот и техника такая и механизировано все, а везде хозяйский глаз нужен. Следующей ночью поднялся ветер, завыл в трубах, а перед утром еще дождь пошел. Егор Кузьмич заторопился на зерноток — все в порядке вроде, пошевелил кое-где зерно, не греется. Зашел в сушилку, там и объект-то не его, увидел — зияет проем в крыше, оторвало ветром два листа шифера, и зерно лежит, мокнет, а поставленный досматривать мужик спит на рогожке. Так влетело от Егора Кузьмича, что, наверное, век помнить будет.

Дело двигалось к концу.

Егору Кузьмичу уже виделось, как не сегодня-завтра закончат они уборку ржи, а он отдохнет немного, поокрепнет и уж не проглядит, когда поспеют яровые. Там он опять подстегнет зазевавшегося Андрюху, подготовятся, и пойдут дела полным ходом. При такой технике неделя-две и закончат уборку, не проморгают, не дождутся белых мух.

Егор Кузьмич видит уже, как день и ночь шумят комбайны на пшеничных полях, а не будут успевать сушилки принимать зерно, так у них зерноток есть, еще построят, если потребуется.

Овес ныне полег в некоторых местах, так Гришка подсказал механизаторам приспособление: крючья из проволоки, которые подхватывают колосья. Еще в прошлом году ладно получалось. Соображение есть у мужика. Эх, если бы не пил! Егор Кузьмич вздохнул тяжело. Он так ушел в свое, что видит: уже щетинятся пшеничные поля, сжаты, а комбайны ушли овес дожинать. У Егора Кузьмича полный зерноток пшеницы. Механизмы работают слаженно, продувают воздухом зерно, не дают ему греться, не то что ране — греби лопатой с места на место. А Егор Кузьмич только ходит досматривает за всем. Вот уже и овес убрали. Все, кончена уборка! Отдыхай, Егор Кузьмич, посиживай на завалинке. Не забудь и в больницу сходить, подлечат пусть…

Егор Кузьмич вздохнул, улыбнулся воображаемому, пошел на зерноток.

Сегодня последний день уборки, устал все-таки он. Перед яровыми перерыв будет, отдохнет.

Вечером Егор Кузьмич проверял зерно, шевелил его руками, вдруг зерноток от него стал уходить кругом, кругом — и он опустился прямо в рожь.

Очнулся дома; у койки Андрей, доктор, в двери заходят и выходят люди, вспомнил все.

— Ху ты, ребята, что это со мной было?

— Ну как, отец? — встревожился Андрей.

— Да нечо вроде, — начал подниматься Егор Кузьмич, — пристал, видно, немножко. Закончили все?

— Закончили. Больше, отец, работать тебе не дадим, вот и врач так сказала.

— Да, да, отдыхать вам пора, и болеть не будете, — заговорила врачиха.

— Я как лучше для дела, Андрюха.

— У нас все в порядке, отдыхать тебе пора.

Врач сказала Андрею, что Егор Кузьмич переутомился, ничего нет страшного. Люди стали расходиться, Андрей уехал в поле.

Егор Кузьмич чувствовал себя не худо, долго разговаривал на завалинке с Авдотьей, соседкой Павлой, потом захотел идти в избу, полежать. Авдотья ушла на поскотину, а Павла домой.

IV

Оставшись один, Егор Кузьмич почувствовал себя опять плохо. В голову полезли думы: все пристроены, Авдотья к Генке уедет, раз зовет, он к Андрею уйдет, а вот Григорий пьет, веру в себя потерял… Жалко. Какой палец ни отрежь — больно. Что придумать?.. К Марфе не идет.

Ему стало хуже, в глазах сизо сделалось; он прилег на диван, но заснуть не смог, почувствовал жар, бросившийся в голову. «Что это опять? На улицу надо выйти, на свежий воздух — полегчает, может».

Он поднялся, вышел, пошатываясь, в сенки, сел на ступеньку. Отпустило вроде… В голову полезла мысль о соседском Федотовом сыне. Мирное время, а парень погинул… Позавчера бумагу принесли. Что им надо, этим китайцам?.. Вроде досыта пороха нанюхались. Надо бы попроведать Федота, старик все-таки, да вот сам еле сидит. Только подумал, опять начало накатывать. «На воздух надо». Выйдя в ограду, Егор Кузьмич почувствовал, как у него набухают виски, давит на них, ноги немеют. «Что это екое, ей-богу?» Потом в висок кольнуло сильно, он схватился за косяк, еще толкнуло, голову сжало со страшной силой, и ограда пошла кругом, опустился на приступышек крыльца. Ограда медленно остановилась… отпустило немного… Егор хотел встать, пойти лечь. Сидеть ему было тяжело, но почувствовал, что левая нога не слушается — чужая, и рука левая тоже. «Вот ладно! Вот добро. Достукался». Он навалился на косяк. «Все, видно, все! Отходил! Да, может, пройдет!» — начал успокаивать сам себя. Егор Кузьмич знал, что это такое. «Хоть ладно, не шибко. Соображаю». Он попробовал говорить вслух:

— Андрей, Андрей.

Язык слушался, но был тяжелый и мешал во рту, а слова получались. Потом опять нахлынули думы:

«Все сделал. Они доделают. Справятся. Фундамент крепкий заложен… Андрюха справится…» Вспомнил о жене Андрея Галине, внучонке Юрке. «Хоть бы успели приехать. На курорте хорошо, но со стариком увидеться надо. На курорт бы не в это время ездить, не в уборочную… Ну, да сами большие…» В памяти всплыл внук Генка. «Надо, пожалуй, телеграмму дать — приедет. Дома-то с четырнадцати лет не живет. Скиталец! Боевой! Этот не пропадет. Но и слава богу. По мере возможностей все время ему посылал, пока учился. Благодарил. А приезжал редко. Вся деревня скитальцем считает. И сейчас непонятен он нашим деревенским. Ездит все. Пишет че-то… А я все верил, что из него человек выйдет. Башковитый. Вспомнил, как последний раз приезжал, слова старые записывал. Надо, говорит. Вишь как?! А вел себя просто, как мужик деревенский».

Егор Кузьмич оперся на правую руку, начал подниматься, встал на правой ноге, левая болталась как плеть, не чувствовала ничего, и рука тоже…

…Андрей возвращался с поля, увидел на улице пьяного Григория, посадил его, чтобы завезти домой, но прежде решил завернуть к отцу. Подъехал к воротам, остановился, вылез из машины. В противоположную дверцу вывалился Григорий и, шатаясь, бормоча что-то, поплелся за Андреем. Они увидели, как Егор Кузьмич, держась за стену, пытается шагнуть, но не может, нога не слушается. Андрей подбежал, взял отца под руку. Григорий подошел, еще не понимая, в чем дело.

— Что с тобой, отец? — почти выкрикнул Андрей.

— Ничего, Андрюха, ничего… Стукнуло легонько.

С Григория хмель как наждаком сняло:

— Прости меня, отец, прости.

Егор Кузьмич погладил здоровой рукой голову Григория, прижал ее к себе и сказал тихо:

— Прощу сынок, прощу. Выбрось из головы Надежду. Вот тебе мой наказ. Легче тогда будет — и пить не станешь.

Егор Кузьмич почувствовал тяжесть, тело становилось грузным, свинцовым.

— Ведите меня в избу, на кровать. Не могу я.

Григорий вскочил, подхватил отца с другой стороны, и они занесли его в дом, положили.

— Ты, Андрюха, линию так и держи. Люди должны верить в тебя, в дело, — и как в своем собственном хозяйстве робить должны. Агроному не препятствуй, пусть науку свою двигает. Башковитый! А если че не так, — прямо в область пиши, — не бойся. Хозяйствовать с умом надо. Не по-верхоглядски. Так, чтобы дело ладно было…

Надо ребят наших сельских с малолетства привечать и приноравливать к работе деревенской — колхозной, чтобы припадали они к земле и оставались в колхозе. Это шибко аккуратно, бережно надо делать, Андрюха. А уж полюбят сызмальства малец или девка дело наше — так и останутся верны ему.

Отцов с матерями надо напутствовать, чтобы прививали у ребят тягу к земле-то, делу нашему. Самому зорко следить и душу во все вкладывать. Правильно делаешь, что в школу часто ходишь, хорошо, что школьники на практику в колхоз охотно идут.

Верно и поступаешь, что документы после окончания школы не сразу отдаешь, внушаешь… Посылаешь от колхоза учиться дале.

Хоть и ругает тебя начальство, что задерживаешь ребятню, а без этого как? Не делать этого — убывать народ в колхозе станет, и захиреет колхоз.

Кто способный к другому делу, не к земле, того, понятно, не удержишь, да и нужды нет. А основная масса — надо, чтобы оседала в колхозе.

А то вишь, вон, как в Малиновском совхозе вышло; робить некому, и молодежь вся разбежалась. На шефов этих, заводских, — надежды мало. Приедут — только дурачатся, водку пьют да картошку в землю втаптывают.

Уж присоединили бы этот совхозишко к заводу, откуда шефы ездят, тогда бы они не так стали относиться, шефы-то. Заместитель директора завода наведывался бы, раз их это хозяйство, и спрос с них другой, и с запчастями, ремонтом техники намного бы легче было. А так — нет, не дело.

Больно было Егору Кузьмичу видеть неразбериху, разброд, бесхозяйственность и казенщину в соседнем совхозе, думалось, ведь когда-то богатый колхоз это был, потому что хозяин там был, вел дела с умом, и с народом обращаться умел, заставить мог, внушить, и люди уважали его.

А как умер Степан — председатель — и пошло все колесом. Вдруг почему-то захотели сделать совхоз, послали директора какого-то не здешнего из города, который и землю, и хозяйства сельского не знает, с народом свысока говорит, нос кверху и глаза в небо.

Ну и пошло: завалили дело, разбрелись все.

А Степан сад какой выходил колхозный, а теперь в этом саду коровы да козы ходят.

Пахать и сеять, ехать на сенокос некому — все с найму. Даже доярок вербовать ездили, да привезли с длинными ногтями, вымя, видно, царапать. Эти девки пришлые — и разъехались вскоре, непривычные. «Эх! — вздохнул Егор Кузьмич, — к чему это приведет?! Неужели не видят. А потом жалуются те же шефы, что мяса нет. Так откуда оно будет, если так хозяйствовать станем?»

Егору Кузьмичу стало плохо, голова закружилась, и он отогнал эти грустные мысли, опять заговорил с Андреем:

— Ты клуб, Андрюха, новый построй, и там помещение сделай мячиком молодежи упражняться, баяниста толкового пригласи, чтобы веселил парней и девок. Затейник чтобы годный был.

А за землю держись изо всех сил, скотоводством пусть в низовьях реки занимаются, там луга заливные, а мы исстари хлебушком живем.

…И Егору Кузьмичу уже виделось, что все идет, как он наказал Андрею, — легче стало на душе.

«Андрюха двужильный — выдюжит. В нашу Дунаевскую породу — не сдаст», — заключил Егор Кузьмич. И мысли поплыли куда-то вдаль, за реку, в поля, и теряться, мешаться все стало, и спать захотелось.

Потом опять пришел в себя.

— Генке телеграмму дай, пусть приезжает: проститься хочу с ним — скитальцем.

— Дам, дам. Сегодня же, отец. Да ты еще поживешь, мало ли чего бывает.

— Я не умираю, но повидаться надо.

Егору вспомнилось, как ударило сторожиху Агафью два раза подряд, и преставилась она через день.

А сыновья хороши: не приехали… На работе задержали. Сыновья… псы, а не сыновья. На что мой Гришка пьяница, да он на брюхе бы приполз, про Андрюху я уж не говорю.

От мыслей о бабке Агафье ему опять стало хуже. Вспомнились ее мордастые сыновья — оба, лица их начали перед ним кружиться, вертеться, ржать во все горло, а во рту у обоих зубы стальные, и глаза блестят. «Ха-ха-ха», — раскрывают они рты. Потом рожи исчезли. Его начало приподнимать вверх, руки заводить за спину, голову сдавило. В избу вошла во всем белом Авдотья, кланяется, улыбается. «Сейчас Генушка зайдет», — говорит. Забегает Генка, Егор Кузьмич протягивает руки, но Генка не идет, улыбается и не идет. Мотает в стороны головой, смеется.

«Гена, внучек, что же ты не подходишь ко мне, боишься, забыл старика…» Генка исчезает, темно стало…

Андрей и Григорий увидели, как отца вытянуло на кровати и нижнюю часть лица повело в сторону. Он издал непонятный звук.

«Второй раз ударило», — пронеслось у Андрея.

— Отец! Отец! Ты слышишь меня? — наклонился он.

Но в это время Егор Кузьмич ничего не слышал и не видел.

Григорий стоял и плакал.

Андрею стало страшно, что отец уходит, он выскочил на улицу, бросился к машине, успев крикнуть Григорию:

— Я за врачихой.

…Андрей привез врачиху, она посмотрела на Егора Кузьмича, покачала головой. «Покой ему нужен», — сказала, а после в сенях говорила Андрею, что паралич почти убил старика намертво — не отойдет!

…Егор Кузьмич не мог ни звука произнести, ни пальцем шевельнуть, даже век поднять, но он улавливал обрывками, как уже все соседи приходили прощаться, как с покойником. Авдотья причитала у изголовья. Сознание от обиды и немощи снова терялось, тяжелы ему были эти панихидные прощания. Только один Ермил, хоть и тронутым его считают, а лучше других, молвил: «Навестить пришел, Гришенька, батюшку твоего, но прощаться я не стану. Вижу, что он еще чувствует нас православных, да он, может, еще и выживет, — не так легко наповал-то его свалить… станем надеяться на поправку. Не обессудь, Егор Кузьмич», — сказал, словно сил влил.

Назавтра тяжесть начала медленно сползать, к ногам откатываться, голове легче стало, он почувствовал себя, избу, приподнял веки, свет увидел, людей.

«Да что это мы, ослы такие! — взбесился внутренне дежуривший у койки Григорий. — Отец в чувстве, смотрит, а тут прощаются с ним, куксятся».

— Отец, дорогой, лучше тебе?

Егор Кузьмич прикрыл веки и открыл снова, значит, «Да» сказал. Григорий, радуясь, бросился целовать отца. В это время влетел в двери Геннадий, сбросил одежду на лавку у порога.

— Здравствуйте, — сказал. Поцеловал Авдотью, подошел к койке, склонился к Егору Кузьмичу.

— Деда, здравствуй. Я приехал по твоему зову. Я, Геннадий. Я тебя всегда помнил, — он поцеловал Егора Кузьмича.

Егор Кузьмич узнал Геннадия, открыл и закрыл несколько раз глаза, мигнув веками. Хорошо, мол, что приехал. Он словно только и ждал Геннадия. У него потянулись мысли о том, что он всех увидел. Вот и Геннадий, внук, к нему примчался, и сыновья рядом. Все хорошо, не как у старухи Агафьи: хоронить некому… При этой мысли стало где-то больно, а где, он не мог определить, на глаза начала наплывать какая-то синева, голову сдавило, веки закрылись. Немощь!..

…Геннадию вспомнилось сейчас почему-то, как после окончания института он с партией в тайгу уехал, а вернувшись, сразу послал деду перевод, приятное хотел сделать. А Егор Кузьмич отписал, чтобы больше не посылал, что живут они с Авдотьей в достатке, и деньги назад отослал, и писал, чтобы не обижался, на себя побольше заводил да на еду не жалел… Вот он какой, дед-то, — гордый! Или добрый? — Геннадий тогда понять не мог.

Милый и дорогой ему человек уходит, правда, у Геннадия есть и дяди, но он, «чужак» какой-то, отвык от них. Если с дедом что случится — он больше не приедет сюда, не тянет его, заберет Авдотью и уедет.

Тяжесть опять отвалила. До Егора Кузьмича слова то долетали, то терялись. Голове посвободнее стало, мысли потянулись обрывками…

«…Хотел Генке наказать… Авдотью… — мысль порвалась, потерялась, снова появилась: — Авдотью чтобы не бросал»… — опять все поплыло, но у него хватило сил не отпустить… Веки открылись, показались мутные глаза, не его глаза, не Егора Кузьмича… взгляд ничего не выражал, бессмысленный взгляд. Но все встрепенулись. Очнулся! Он пошевелил губами, невнятно вышло:

— Ген… ено…

Геннадий наклонился к нему.

— Вот я, дедо, вот!

— Дотью… — пошевелил губами Егор Кузьмич.

Авдотья подошла, нагнулась.

— Вот я, тятенька.

— Смотри… Дотью не… не брос…ай… — пошевелил опять губами Егор, веки его опять закрылись.

Но Геннадий, Авдотья, все поняли, о чем говорил отец. «Геннадий, не бросай Авдотью».

— Нет, нет, дедо. Со мной будет жить, успокойся.

Геннадий обнял Авдотью.

Глаза Егора Кузьмича открылись и закрылись, мигнули. Понял, мол. Все облегченно вздохнули, услышали родной голос, проблеск жизни увидели…

Сознание его снова уплыло куда-то, потом он услышал разговоры, всхлипывания Авдотьи. Его толкнуло сильно в виски, и тяжесть навалилась, придавила, тело немело, а голову все стискивало и стискивало, потом разом все отхлынуло. «Слава богу, отпустило — поживу еще», — и вдруг опять начало наваливаться это тяжелое на все тело разом. «Только бы не сейчас. Погодило бы», — мелькнуло туманно и где-то далеко, отдаленно; вот он начал куда-то проваливаться, падать, спину начало выгибать, давить над бровями, немело все, он хотел позвать кого-нибудь, хотя бы Авдотью, но его потянуло в сторону, язык набухал, немел, и вот он уже и подумать не может — бессилие — все это произошло быстро. И тяжесть, тяжесть, тяжесть… Его вытянуло, низ лица скосило сильнее, выдохнулся как-то с шумом воздух, сознание потерялось… Это заметили все. Авдотья упала на кровать, запричитала:

— Ой, да пошто ты уходишь, родимый наш батюшко?.. Солнышко наше красное, покидаешь нас?..

Геннадий начал успокаивать ее:

— Не надо, мама, не надо, этим не поможешь.

Григорий толкнул в рот папиросу не тем концом, выбросил, сунул другую, зажег и выскочил в ограду.

Бабка Павла, оказавшаяся тут, заголосила и потряслась на улицу.

Вскоре у ворот, в ограде стали собираться люди. Кто-то сказал, что уже умер… Людей прибавилось. Заходили в избу, выходили обратно, говорили, что еще жив, но скоро, видно, преставится. Курили, говорили, жалели, уходили, приходили другие, третьи, кучка людей у ворот все время держалась.

Бабка Павла, зайдя домой, посетовала вслух:

— Умри бы я, так разве эсколь людей заходило бы. Вот оно — почетный человек да сын председатель, так и тянутся… — Прикусила язык: — Ой прости меня господи, грешную. Чем не старик-от был. Всегда доброе слово найдет…

Григорий сказал, что ему невмочь: отец при смерти, перехватил у кого-то на поллитру и сбегал в магазин, ушел в малуху, один стакан он выпил сразу, без закуски, а остатки поставил на верстак в стружки.

Теперь он остро почувствовал, что отец уходит, безвозвратно, навечно. Он увидел себя четырнадцатилетним мальчишкой, уже работающим в колхозе. Послевоенное время… Гуртом валил народ из колхоза… А отец справки не давал… Собирал собрания… Спорили… Мысли перекинулись куда-то далеко вперед. Он увидел какой-то общественный гараж, люди приходят и берут машины, и его «Волга» там стоит. А деревню свою он узнать не может: старых домов нет, а отец раздает эти машины. И дома все кирпичные, квартиры — как в городе. Вот оно как! «Тьфу ты, черт! Что это я!» — очнулся он.

И Григорию, подзахмелевшему, почему-то вклинился в память Колька — сын старика Федота, который третьего дня приходил к нему. Федот плакал: погиб Колька на границе… бумагу прислали, показывал… И отец эту бумагу видел, и ему Федот показывал, может, и это на отца подействовало…

В дверях раздался голос бабки Павлы:

— Андрей, идите в ограду, там Григорий ругается на чем белый свет стоит. И Шабалдин там.

Андрей с Геннадием, Авдотья и сосед Прохор, сидевший на пороге, вышли. На завалинке сидели мужики и слушали, как Григорий матерился, а Шабалдин унимал его. Григорий увидел вышедших.

— Вот ты, Андрюха, всю Западную Европу проехал, как турист, по путевкам, — продолжал он запальчиво, — а я ее пешком прошел, в сапогах солдатских, они сейчас у меня в чулане стоят…

— Григорий, Григорий, потом расскажешь, — перебила Авдотья.

— Отец еще жив, а ты уже набрался, — мрачно проговорил Андрей…

— Ты меня не перебивай и не упрекай, не на твое выпил, за отца мне никто ничего не скажет.

— Нехорошо, хватит митинговать, Григорий, — уже зло сказал Андрей.

— Нет, не хватит. Ты меня не унимай.

— Ты пьян!

— Ну и пусть. Я за отца… За его жизнь. Для меня он вечно жить станет.

— Но и будет.

Григорий повернулся и, ни на кого не глядя, пошел к пригону.

…Андрей, Геннадий и Авдотья подумали, что Егора Кузьмича ударило в третьи, но его не ударило, ему только стало хуже, свело всего и вытянуло на кровати.

Сейчас к Егору Кузьмичу откуда-то издалека шепот то приближался, то снова уходил. О себе не было никаких мыслей. Он даже себя не чувствовал — полная немощь; еле таявшим угольком теплилась где-то далеко в глубине жизнь, даже веки не поднимались, чтобы глазами еще раз взглянуть на свет божий. Только тоненьким волоском тянувшееся сознание улавливало говор, переходивший в шепот, а говорили у самой кровати; шепот порой превращался в какой-то шум, потом глухие, как из-под земли звуки — слова. Это слабеющее сознание не удивилось, не возмутилось: как это очутился тут Ермил, корчащий рожи.

«Крепись, Егор Кузьмич, крепись! — говорил приглушенно Ермил. — Не такое пережили, трудней было. Сейчас жить надо».

Сознание уже не улавливало, что дальше говорил Ермил, все провалилось, зашумело где-то далеко и потерялось, но покоя вечного не наступило…

Вдруг изнутри дохнула какая-то сила, и Егор Кузьмич опять услышал звуки — слова Ермила.

«Загнал ты себя, Егор, загнал, как лошадь. Спалил. А что ты этим достиг? И без тебя бы колхозы на ноги встали. Знал я это. Вот и хитрил, сохранил себя для лучшей жизни. Теперь поживу… И работаю, видишь, в полную силушку. А ты вот и не дотянул… Хе-хе-хе», — скрипел он — как ржавый гвоздь из стены вытаскивали.

Последние слова Ермила толкнулись сильно в Егора, откуда-то нахлынули силы, могучие узловатые руки Егора Кузьмича обхватили длинную шею Ермила и начали ее сдавливать. Ермил затряс головою, руками, хватается за локти Егору Кузьмичу, силится оторвать руки от шеи, покраснел весь, как переспелый помидор, но рук оттянуть не может. Хрипит: пусти! пусти! Опомнись: сам себя душишь. Ведь ты — это я, только в другом обличье. Ты напролом шел — вот и сломался, а я выстоял… Но пальцы впились в шею и давят, давят. Где ему сладить с Егором Кузьмичом.

Вот уже Ермил синеть начал, как баклажан становится его лицо, и глаза выкатил, язык вывалил — готов! Теперь и умереть можно… Гадина! И все исчезло, провалилось, кануло куда-то. Немощь! Темнота!

…Бабка Павла загоняла в ограду корову и гусей. Несколько мужчин сидели на завалинке и судачили о случившемся несчастье с Егором Кузьмичом, курили.

Григорий увидел на завалинке Шабалдина, позвал его, завел в малуху.

— Давай, Геннадий Петрович, за моего отца выпьем, — Григорий полез за верстак, разгреб стружки, достал начатую бутылку.

— Я на работе, Григорий Егорыч. Не могу.

— Ты за отца моего выпить не хочешь, рыло воротишь? Да и день рабочий уж кончился…

Шабалдин смолчал, вышел на улицу.

Григорий допил водку, закусил хлебом и луком, потом поплелся по ограде, выбросил в огород бутылку.

На пригонные ворота взлетела курица и запела.

— Не к добру поет дурацкая птица. Дай, Геннадий Петрович, наган, я пристрелю ее! — крикнул Григорий.

— Не могу, Гриша. У меня патроны казенные и со счету.

Григорий швырнул в курицу поленом, она закудахтала и слетела внутрь пригона.

— Начальство из себя гнешь, — пробурчал Шабалдину Григорий и зашагал в избу. Егор Кузьмич был в прежнем состоянии. Вскоре Григорий заснул, на пороге сидя.

V

Егор Кузьмич не говорит и не шевелится вот уже две недели, но веки он поднимать может, смотрит и людей узнавать начинает, понимает разговоры…

…Погода начинала меняться, из-за заречной стороны наплывали серые лоскутки туч, порой они побрызгивали на поля, ветер тянул холодный; осень дохнула на деревню, а позавчера иней выпал, приморозив мелкое в огородах, вот-вот жди дождей да заморозков.

Андрей мотался по полям, торопился с уборкой, к отцу заскакивал только вечерами. Он видел, что отцу стало лучше, не поборола его болезнь, и врачиха сказала, что сейчас уж выдюжит и жить станет, если в третьи не ударит.

На Григория Андрей рассердился всерьез, собрал правление и добился исключения старшего брата из колхоза.

Григорий устроился в соседнем леспромхозе, который вечно не выполнял план, заработки были плохие, и рабочих не хватало. Работающих в леспромхозе из деревни в лесосеки на машине возили, обратно — тоже. А Григорию там еще лучше стало: можно не каждый день на работу ходить, когда с большого похмелья — здесь не выгонят, дружков тут таких достаточно, прижилися они.

С Егором Кузьмичом все время находилась Авдотья, она уже не работала, радостно ей было, что дело у отца на поправку пошло. Она решила, что до конца за отцом ходить станет, у ней уже мыслей не было ехать к Геннадию, хоть и звал шибко. Как это родного отца бросить — бог покарает. Самой, может, так придется. «На веку, как на долгом волоку». И она, как могла, старалась, ухаживала за отцом.

Еще через неделю Егор Кузьмич почувствовал, что легче ему становится, тяжесть с головы сползла и с тела скатилась куда-то к ногам, а потом и с ног ушла. Он ощутил правую руку и ногу тоже, пальцы почувствовал, пошевелил ими — двигаются, руку согнул, лицо пощупал. «Слава богу, отхожу. Кому из-под меня возить охота, да и не по нутру мне эк». Правую ногу в колене согнул, потрогал рукой, язык ощутил — шевелится. «Надо позвать Авдотью», — но получалось: «Адо-Адо». Тяжелый, толстый язык, заплетается, мало ему места во рту, но хоть маячить рукой можно, показать…

Авдотья была на кухне, услышала звуки, вышла торопко, увидела: отец рукой ей маячит, на ногу показывает и произносит: «Во, во», сгибает ногу и руку тоже, отходят, мол.

Радость охватила Авдотью, отец справляется с недугом, так и вставать со временем сможет, двигаться потихоньку, на еду потянет, силы появятся, слава богу.

Вечером заехал Андрей, увидел, что отец осиливает болезнь, на душе легче стало.

Назавтра Егор Кузьмич позвал Авдотью, выговорил слово «стать» и рукой ей помаячил — помоги, дескать.

Авдотья и обрадовалась и испугалась.

— Рано, тятенька, наверно. Тожно повременил бы.

Егор Кузьмич замахал рукой. «Не», — повторил.

Авдотья не посмела противиться, подхватила его за спину, потянула. Егор, упираясь правой рукой, помог ей. Сел. «Ну! Ну!» — сказал, большой палец показал хорошо!

У Авдотьи слезы на глазах выступили. Егор Кузьмич заметил, неприятно ему стало, замахал рукой: «Не, не», — не надо значит.

Авдотья обложила его подушками, посидел, квасу попил, потом лег… доволен… легче.

Вскоре Егор Кузьмич уже сам вставал, пил, ел потихоньку самостоятельно, выговаривал простые, легкопроизносимые слова, что не мог сказать — рукой показывал, или на бумаге калякал — понять можно было.

…Через месяц Егор Кузьмич уже передвигался с костылем по избе и в ограду «выползал».

Уборку закончили, Андрей стал посылать Авдотью к Геннадию.

— Сейчас посвободнее стало, отец уж на ногах, у меня станет жить — поезжай! Да вот-вот Галина с Юркой приедут.

Авдотья не соглашалась, не могла осмелиться, потом ответила: «Как отец скажет — так и будет. Как ведь ему поглянется еще наше намерение».

Когда Андрей стал звать отца к себе и сказал, что надо бы отпустить Авдотью к Геннадию, Егор Кузьмич даже обрадовался.

— Пусть, хорошо, ладно совсем.

— Авдотье говорил: «Еть, еть. Так и надо. Ладно».

Авдотью проводили. Егор Кузьмич говорил: «Эк, эк, ладно».

Андрей перевез отца к себе.

А тут вскоре и Галина с Юркой приехали, — к матери на Волгу заезжали, вот и припоздали. Пришли они домой, когда Андрей был в поле, даже телеграмму не дали, неожиданно любит приезжать Галина.

Егор Кузьмич сидел перед домом на скамеечке, увидел их, вскочил, костыль свой забыл, чуть не упал, подобрал костыль, руки от радости затряслись, слезы на глазах внучонка увидел, прижал его дрожащей рукой, целует, Галину обнял, поцеловал.

— Вот видишь, Юрок, и гости у нас. А что с костылем, дедо?

Письмо Андрея не застало Галину, она уже была на Волге.

— Э-э. Так… немного… пройдет…

Галина поняла, что с Егором Кузьмичом что-то неладно, но вида не подала.

— Пройдет, конечно, пройдет.

Егор Кузьмич все улыбался, гладил по головке Юрку.

— А где наш папа, дедо? — продолжала Галина.

— Поле, поле, там, — махнул рукой Егор Кузьмич, показывая в поля, сияя, радуясь приезду.

— А дедо давно у нас? — спросила, тоже все еще улыбаясь, Галина.

— Живу, живу, уехала Дотья.

Улыбка Галины стала какой-то растерянной.

Обостренная после болезни чувствительность Егора Кузьмича легко уловила перемену в Галине.

Нервы его стали очень чувствительны, болезненны, обидчивость как у маленького, вот слезинка на глаз навернулась, он смахнул ее.

Галина это почувствовала.

— Пойдемте в дом, что же стоять, — улыбнулась она.

— Дедо, мы яблок привезли, груш. Я на будущий год в школу пойду.

— Но, но, хорошо, — старик опять погладил дрожащей рукой беленькую головку внучонка.

— Час угостим деда, Юрок. Пойдемте, дедо.

Мыслей у Егора Кузьмича никаких не было, обида захватила его, он только поддакивал:

— Да, да, но, но…

В квартире Галина раскрыла чемодан, достала фрукты.

— На, угости деду, сынок.

Мальчик протянул Егору Кузьмичу яблоко и грушу. Егор Кузьмич взял все той же дрожащей рукой, погладил опять внука по головке, улыбнулся.

А Галина была в недоумении, что и как случилось со стариком, почему он здесь, почему уехала Авдотья.

Она решила пойти в правление, подождать Андрея и все незаметно выяснить.

Зачем это он будет жить здесь у них, когда Авдотье пора на пенсию? Пусть она за ним и ходит, делать ей больше нечего, а они оба работают, и ходить за стариком некогда. Странно прямо! Придумали!

— Ну, пойдем, встретим папу, сынок. А вы, дедо, не скучайте, кушайте фрукты, мы скоро вернемся.

— Ну, ну, хорошо, идите.

Когда Галина ушла, обида начала расти еще сильнее, хотя Егор Кузьмич знал, что Андрюха его защитит, не позволит никому обижать отца и Галину «присекет», если она ерепениться станет. Внутренняя нервная вспышка быстро утомила Егора Кузьмича, вдруг потянуло на сон, он подошел к кровати, лег, но уснуть почему-то не мог, вышел во двор, сел на скамеечку у окна — на воздухе лучше.

Галина пришла удачно, Андрей только что приехал с поля. Увидев их в окно, он выскочил, схватил Юрку, ее, закружил вокруг себя, целуя попеременки.

— Ну как отдохнули, что долго? Поправились! Молодцы. Заезжали на Волгу? Великолепно! Как там родители? Здоровы? Ну и хорошо! — Потом потускнел: — А с отцом у нас несчастье, Галя.

— Я знаю, видела; что случилось?

— Паралич. Два раза подряд.

— Вот несчастье-то…

— Приезжал Геннадий, звал очень Авдотью. Мы посоветовались по-семейному, решили, что пусть едет, отдыхает, наработалась досыта. Отец одобрил, рад даже.

— Конечно, какой разговор.

…Хотя Галине и не хотелось, чтобы отец Андрея жил с ними, но она старалась не показывать этого. Галина старательно ухаживала за Егором Кузьмичом. Ее радовало и то, что Юрка был привязан к деду. «Водой не разольешь их», — говорила Галина.

— Деда, расскажи про японцев, германцев, — ворковал внучонок, а то вдруг ему захочется подробно узнать, как коней обучают. Все вроде бы в житье-бытье шло так, что и лучше не надо. Но Егор Кузьмич вскоре стал замечать, что чашку его Галина моет отдельно и стирает ему на особицу ото всех. Егор Кузьмич встретил Андрея после работы у ворот и запросился к Григорию.

— Да что тебе, отец, у нас плохо, что ли? Чем ты недоволен?

— Гришке, Гришке, — настаивал отец.

— Ты обидишь меня, отец, да и Галину тоже, если уйдешь.

— Нет, нет, — повторял Егор Кузьмич.

— Галя! — крикнул Андрей.

Жена вышла на улицу.

— Отец к Григорию просится, не знаю, как и отговаривать. Чем ему плохо у нас?

— Да вы что, папа, выдумали? Действительно, чем мы не угодили? Григорий пьет, вам хуже там станет.

Видя, что старик непреклонен, Галина продолжала:

— Юрка к вам привык так… Придет из садика и спросит: деда где? Мы вас не отпустим.

— При-д-ет в гости, — слезы закапали из глаз старика. Вот он уж весь содрогается, расплакался, как ребенок, и шепчет: — Гришке, Гришке!

Андрей решил, что может случиться что-нибудь плохое, нервы старика совсем худы стали. Он посадил его в машину, — тогда Егор Кузьмич немного стал успокаиваться, — и повез к Григорию, думая, что когда отойдет, потом и уговорит его вернуться.

Григорий оказался дома, выпивши, на работу не уехал, он и удивился, и обрадовался, увидев подъехавших к дому, подумал, что Андрей мораль читать станет, так зачем при отце? Нет — тут что-то другое…

Зайдя в избу, Егор Кузьмич обнял Григория и заплакал.

— Ты что, отец? Тебе лучше, а ты плакать, ты что? Да ну, брось, скоро совсем здоров станешь.

— Ладно, ладно.

— Да что с ним, Андрей?

Андрей не вытерпел, закурил, мигнул Григорию на дверь.

— Ну садись, отец, садись, — Григорий помог сесть старику. — Я сейчас огурцов принесу, окрошку сделаем. Одну минуточку. — Вышел.

Егор Кузьмич облокотился на стол, успокоился, повернулся к Андрею, поманил его рукой, погладил по голове, поцеловал в губы.

— Ты живи с той, живи, надо. У вас Юка. А я здесь.

У Андрея сдавило горло, но он крепился, не подал вида, не хотел он сейчас тревожить отца.

— Как лучше тебе, отец, так и сделаем. Я пойду, заглушу мотор.

Андрей вышел на улицу, закурил опять, сказал Григорию, что, видно, отец обиделся чем-то на Галину, но не признается. Григорий вскипел:

— Пришла к тебе, юбка худа была, задница чуть не гола, а сейчас заелась! Никому отца не отдам. Как лошадь упираться буду и пить не стану. У меня отец в покое будет!

— Да ты успокойся, Григорий. Я съезжу, все выясню, не думаю, что Галина обидела намеренно отца.

— А отец сам туда не пойдет. Не сможет он. Ты что, его не знаешь? Сейчас он совсем как ребенок — уморить его, че ли, желаешь? Не пойдет. Да и не отдам я его твоей бабе на съедение.

— За что же ты так, Григорий, на нее! Еще ничего неизвестно.

— Подвидная она у тебя, двуличная! И не надо ей отца. Знаю по ней.

Григорий достал портсигар, толкнул «беломорину» в рот, прижег, затянулся глубоко несколько раз подряд, заплюнул папиросу, зашел в избу, начал делать окрошку. Поели все втроем, и Андрей, попрощавшись, уехал.

…В это время пришел из садика Юрка и сразу с порога спросил:

— Мама, а где деда?

— Деда, сынок, захотел жить у дяди Гриши. Папа его туда отвез.

— Почему? Я хочу, чтобы деда жил у нас, мама. Мне с ним хорошо.

— Мы с папой тоже его уговаривали. Он не послушал. Видимо, ему там лучше.

Мальчик резко повернулся и выбежал на улицу.

— Сынок, куда, ты куда? — закричала вслед мать, выбегая за ним.

— К деду я, приведу его. Вот!

— Не смей говорить деду об этом, он обидится.

Прибежав к Григорию, Юрка бросился к сидящему деду на шею, ткнулся личиком в широкую его бороду:

— Дедо, я за тобой пришел.

Егор Кузьмич гладил большими шершавыми руками стриженую голову внучонка, говорил:

— Потом, потом.

— Когда выздоровеешь, снова к нам придешь?

— Приду, приду, — приговаривал дед, лаская внучонка.

В этот день парнишка уснул у Григория.

…Галина, захватив голову руками, задумалась. Она знала, что если поймет Андрей причину ухода Егора Кузьмича, то не простит ей этого. Пошатнется вера мужа в нее. И ей до слез было досадно от того, что случилось. Надо бы делать все тоньше, незаметнее. Она и так старалась, Андрей ведь не заметил ничего, а старик почувствовал, увидел. Сейчас Галина злилась на самое себя за допущенную неосторожность. Ведь она любит Андрея. Только счастье настоящее с ним и увидела. Вспомнилось сразу, как росла в многодетной семье, без отца. Мать днями на работе. А она кормила, обстирывала пятерых младших братишек. Когда подросли они, закончила с грехом пополам курсы бухгалтеров да сразу и замуж «выскочила». Стала помогать деньгами братьям своим. Муж недоволен был всегда, хотя работал шофером и сам хорошо зарабатывал. А поговорить ни с каким мужчиной нельзя было, даже по работе. Вечно ревности, даже, случалось, и побои. Помучилась, помучилась — и ушла. Потом устроилась в колхоз бухгалтером. Полюбили с Андреем друг друга. Поженились. Только по-настоящему и жизнь-то увидела. Все эти мысли вертелись в голове Галины.

…Андрей оставил машину возле правления колхоза. Домой ехать не хотелось. Он считал, что случилось что-то мерзкое, жена его в чем-то обманывает. Андрею было больно думать об этом. А ведь он любит эту женщину, всегда и во всем верил ей — и вдруг такое. Нет — это страшно. Что же предпринять? Решения никакого в голову не приходило.

Что скажут люди? Гришка — пьяница, разгильдяй, а отец решил жить у него.

Андрей выбросил изо рта папиросу и погнал машину домой. Он не знает, как у них с Галиной сейчас пойдет жизнь. Андрей, конечно, не думает ни о каком разрыве, но какими будут их отношения? Он не представляет…

Галина, увидя в окно подъехавшую машину, выбежала за ворота:

— Ну как там, отец, Андрюша?

— Нервничает. Почему он ушел от нас, Галя?

— Уму непостижимо. Больной он, мнительный, Андрюша. Подумал что-нибудь свое, я ни в чем себя виноватой не считаю, — оправдывалась Галина.

Андрей сунул в рот папиросу, прикурил. Больше он жену ни о чем не спрашивал. Он знал, что отец чем-то обижен, но уверился окончательно, что Галина не признается.

Галина чувствовала теперь, что нет у Андрея прежней веры в нее, а у нее не будет прежней надежды на доверчивость Андрея. Она несколько раз порывалась сказать мужу о том, что ненамеренно такое отношение к отцу, вышло бессознательно, но, подумав, твердила себе: нет, не скажу. Пусть лучше сомневается, предполагает, наконец, чем точно узнает. Ни за что не скажу. И отец не скажет, знаю по нему. Он тоже хочет, чтобы у нас была семья.

После они несколько раз ходили к отцу и просили его перейти к ним, но он был непреклонен, остался у Григория.

Вскоре Андрея направили на курсы. До весны. Галина с Юркой часто навещали Егора Кузьмича, подолгу говорили с ним, как вроде и не случилось ничего, все было забыто. Только Григорий при посещении Галиной их дома уходил куда-нибудь — или на кухню, или в ограду — и скрипел зубами.

У старшего сына Егор Кузьмич чувствовал себя свободно.

Утром Григорий вставал рано, готовил завтрак и обед для отца, ел и уезжал на работу. Егор Кузьмич выходил за ворота и ждал случая поговорить с кем-нибудь.

Место, где Григорьев дом, — веселое, на бугре, напротив через лог скала высокая, белая, под скалой речка Смородинка плещется о камни, с другой стороны речки почти от самой воды взбегают на косогор сосны и дальше взбираются на скалы; заречная сторона дикая, скалистая, неприступная для хлебороба, а эта, здешняя, желтеет кругом щетиной скошенных и убранных хлебов, глазам любо, — и так по всей речной долине; а на белой скале с полгектара места ровного, зеленой травой поросшего, и стоит тут, возвышается над селом церковь белокаменная с четырьмя куполами, в пятом же, самом главном и высоком — колокол был, и помнит Егор Кузьмич, как ударят раньше в этот колокол, то во всех соседних деревнях слыхать, и тянутся люди к заутрене. Сейчас колокола нет, убрали его по какой-то надобности, а кресты сияют, переливаются на солнце, народу мало стало в церковь ходить, говорят, прикрыть ее собираются.

Напротив, за скалой, санаторий строят, нашли, что воздух тут шибко полезный; и машины оттуда снуют через Смородинку по деревянному мосту, дорогу ровную делают, как в городе — асфальт. Все это занимает Егора Кузьмича, и время скорее проходит, а там, глядишь, и рука с ногой отойдут, и язык пообтешется, слова выговаривать станет — Егор Кузьмич надеется, живет этим.

А скоро Григорий с работы придет, отужинают, лягут и говорить он с ним долго станет, так и сон незаметно наступит. Вот агроном Иван Кузовников идет, ране все про землю, семена да погоду расспрашивал. А сейчас бумагу какую-то написал, премию, Григорий говорит, большую получил. На машине боле ездит, чем пешком ходит. В гости все сулится. Вишь как!..

…Но вот завьюжило… задуло, завалило деревню снегами, и Егору Кузьмичу совсем неподручно стало на улице двигаться, только дома у него и место, — загрустил он, заскучал, заныло на душе, осунулся. Не веселят его посещения соседей, Галины, даже Юрки.

Григорий, видя перемену в отце, беспокоился, обнадеживал, что весной он обязательно ходить станет, так врачиха сказала.

И Егор Кузьмич ждал теперь с нетерпением весну, а вместе с ней надежду на выздоровление.

Перед весной Ермил в отпуск вышел и часто к ним заходить стал, но водку с Григорием не распивали, так разве, втихую, чтобы Егор Кузьмич не замечал. Ермил и без Григория заходил, говорил с Егором Кузьмичом подолгу, что весна вот-вот проснется, весело станет и он глухаря огромного в гостинец Егору Кузьмичу принесет, жаркое есть будут, Егор Кузьмич ходить потихоньку станет, разминаться — и пойдет дело. Говорил он это все как-то по-особому, не как все — внушительно.

Раньше Егор Кузьмич Ермила-то и за человека порядочного не считал. Ненормальный, говорили, — «находит», мол, видения нехорошие о нем наплывали; а теперь вот Егор ничего ненормального в Ермиле не видит, по путям тот разговаривает, как все люди, да еще утешает его, уверенность вселяет.

Другого человека теперь видел в нем Егор Кузьмич и подумывать уж начал, что в Ермиле, видно, два человека, один тот, который с Григорием и с ним, а другой — на людях. Удивлялся, хмыкал Егор Кузьмич, как это два человека в одном живут, его это так заинтересовало, что он спросил у Григория:

— Ермил два, два, хм! Два люди.

Григорий сначала не мог понять, испугался даже: с отцом, видно, опять неладно стает.

— Чего два, отец? — в недоумении спрашивал он.

— С нами один — люди другой. Картошку сыру возил…

— А-а! — засмеялся Григорий, поняв наконец. — Он, отец, считал, что притесняли шибко колхозников в те времена налогами, бунтовал он. Псих-одиночка, нынче говорят. А сейчас он хорошо работает — хвалят его.

— Но, но, — качал головой Егор Кузьмич. — Псих! — рассмеялся даже.

Григорию легче стало, что он развеселил отца разговорами об Ермиле.

…Когда загомонились по улицам ручьи, и с косогоров потоки покатились к реке, а с крыш падали, ухая, на землю глыбы снега, и сосульки росли чуть не до земли, и солнце глядело целый день в окно, играя на стенах зайчиками, — Егор Кузьмич повеселел, начал прилаживать поудобнее костыль свой.

И только стали просыхать тропинки, он уже ковылял по улице, подзывал прохожих, показывал на ногу, говорил:

— Пойдет, пойдет! — Люди кивали ему, повторяли «Пойдет, конечно, пойдет», — подбадривали Егора Кузьмича. Он подолгу засиживался с Юркой на завалинке, они развлекали друг друга как могли.

В Григории Егор Кузьмич увидел теперь тоже другого человека, непьющего, ухаживающего за ним.

Но вот везде уже высохло, и травка зеленая проклюнулась. А Егору Кузьмичу обидно, что не слушаются рука и нога, еле с костылем ходит, забеспокоился. Он уже подумал, что не отойдет, видно. Угнетение начало давить его, — так продолжалось неделю, а потом пришли те хорошие мысли: зачем маяться так… — они приставали к нему каждый день, порой он силился их отогнать, злился даже, но не мог, через некоторое время они приходили снова и с каждым разом требовали свое все сильнее и сильнее. И Егор Кузьмич уже почти соглашался, но вдруг взбунтовался в нем разум, и он опять гнал прочь почти со слезами эти негодные думки, нервничал.

И началась в Егоре Кузьмиче тяжелая, внутренняя борьба, которая терзала, изводила его, он начал худеть, таять на глазах, совсем почти перестал есть, стал раздражительным, нервным еще больше. Уговоры Григория, Галины, соседей, что полегчает ему, не действовали на него — не верил… Григорий заметил перемену в отце еще раньше, но что с ним происходит, — понять не мог, а отец отмалчивался, ни в чем не признавался, говорил: «Пройдет, пройдет…»

Как-то совсем обессиленный этим терзанием Егор Кузьмич плюнул на землю, торопясь, заковылял к амбару, открыл, достал веревку. «Хватит, натерпелся. Там спокойнее…» Он уже шагнул под веревку, откинул костыль, но тут пронзила его мысль: три войны прошел, от пуль не погиб… Всякое пережил…. А теперь на себя руки наложить?.. Со злостью отбросил веревку в сторону, схватил костыль и заковылял в дом. Мысли и думы куда-то ушли, осталась только боль, и голову разламывало.

Григорий пошел за пилой в амбар и увидел валявшуюся на полу веревку с удавкой на конце.

От мысли, что это работа отца, похолодел. Что его заставило? Надо поговорить с ним… Но как? Раз старик надумал, то хорошего не жди. Эти думы от него не отвяжутся. Начну говорить — разнервничается, расплачется. Как к нему и подступиться?.. Потом осенило другое: надо посоветоваться с Ермилом… тот лучше это сделает, он спец на душевные темы, хитрец…

Григорий зашел в дом:

— Отец, пойдем-ка к Ермилу, прогуляемся, то совсем ты засиделся, поговорите опять с ним.

Егор Кузьмич даже обрадовался такому предложению.

Вышли на улицу, Григорий сообразил по-своему:

— А лучше, отец, ты посиди на завалинке, а я за ним схожу, то ведь тяжело тебе идти-то.

Егор Кузьмич закивал головой: «Эк, эк», подумал: вот жалеет его Григорий, за Ермилом пошел, для него, — на душе потеплее стало.

Григорий рассказал Ермилу о тайной затее отца. Ермил удивился.

— Худо, Гриша, дело… Я поговорю, все силы приложу, но раз окаянный начал его под бока тыкать, то не отстанет. Помяни меня. Хоть сердись, не сердись, а так.

— Ну ладно, не паникуй, ты пособляй давай.

— Пойдем, Гриша, пойдем. Я всем сердцем.

Они подошли, когда Егор Кузьмич дремал на завалинке, припекло его солнышко, но при подходе услышал их, открыл глаза, заулыбался.

— Ну, вот-вот, два, два!

— Здравствуем, Егор Кузьмич, вишь, и тепло наступило, весело жить-то стало, живи не тужи.

— Эк, эк, — отвечал Егор Кузьмич.

— Вот ведь, Егор Кузьмич, жизнь-то в колхозе наступила — не то что ране — только и жить, любоваться! — присаживаясь на завалинку, не унимался Ермил.

— Так, так, — кивал Егор Кузьмич.

И тут, наверное, Ермил поторопился:

— А ране-то че, всего хлебнули. Я уж было подумывал: и жить наплевать. Но образумился, нет, говорю, грех человеку окаянному в колени садиться, в аду кипеть вечно станешь — и навсегда эти думки отогнал… Да вот до какой жизни дожил, а сейчас бы еще один век жил. Так, Егор Кузьмич, я говорю?

— Эк, эк, — но Егор почувствовал что-то не такое, как всегда, в голосе Ермила, не так раньше Ермил разговаривал и про то самое заговорил не от сердца как-то, как на собрании, и Григорий улыбается, а у самого рука с папиросой вздрагивает. Егор Кузьмич забеспокоился, вспомнил про веревку, удавку на конце не размотнул — Гришка, наверное, увидел, за Ермилом сходил, — вот они оба не такие какие-то опять, — другие. Ему не захотелось больше сидеть на завалинке: догадались! Руки у него вздрагивали.

— Тебе что, отец, холодно? — спросил Григорий, пристально следивший за Егором.

— Нет, нет, голова, спать…

— Ну иди, поспи.

Егор Кузьмич, содрогаясь внутри, ушел в избу.

— Почувствовал он, Гриша. Больные-то такие, они ведь шибко чуют…

— Да ты сразу и приступил к этому самому, потихоньку как-нибудь надо было.

— Старался, Гриша, как умел.

…Назавтра Григорий собрал в ограде всю проволоку, веревки и запер под замок в амбаре, а за отцом наказал присматривать бабке Павле и уехал на работу.

Бабка Павла то и дело мельтешила в ограде, то ей ведро надо, то лопата дома сломалась.

Егора Кузьмича терзали думы, что сейчас ему доверять совсем не станут, следить начнут, а он и в руки не собирается больше брать ту поганую веревку.

А тут крутится эта старуха Павла, наверное, считает, что он рехнулся, ему уж глядеть на нее противно стало. Когда понадобится, так никакая Павла не укараулит.

Егор Кузьмич смотрел в окно вниз на реку, и снова его захватили эти «дьявольские» мысли: все равно уж он не отойдет, за ребенка его считают… А мысли все лезли и лезли в голову, не отставали, но вдруг он вспомнил нищего старика Евсея, как тот в войну утопился, и не знал бы никто, да вынесло его наверх и к скале прибило, — черный весь, вздулся, — так же вот и он вздуется, почернеет, даже не помянут, тоже окаянная смерть… Нет, нет, нет! Он вскочил на ноги и хотел идти на улицу, так ему сделалось нехорошо, но навалилась усталость и повалила его на койку.

…Все. Хватит, даже встать ладом не могу, какой я жилец? Пусть не вспоминают… Он еле-еле поднялся, а идти трудно, но он заковылял, упираясь на костыль, выбрался из избы, дверь закрыл на закладку и побрел вниз к реке. И тут выскочила сторожиха Павла:

— Ты куда, Егор Кузьмич, потопал, далеко?

— Да вон на бугорок, на травку зелененькую.

— Ну посиди, посиди, а то засиделся дома-то.

Вот и настерегла! Не бралась бы не за свое дело. Никто его не укараулит, раз он все-таки решился. Наплевать ему теперь на все. Хватит! Егор добрел до бугорка, сел, отдохнул, огляделся, никого нет, встал и заторопился к воде, скорей, скорей! Чтобы никто не помешал. Он подошел, сбросил фуражку, пиджак.

— Егор Кузьмич, Егор, куда ты! — заголосила на бугре Павла. — Мужики, держите его! — закричала она кому-то. А вон с горы и мужики бегут, кричат: «Стой».

Но никто не удержит теперь его. Уж все!.. Он упал с обрыва, вода закружила его, завертела, замелькали скалы, церковь, сосны, он наклоняет голову вниз, но его выталкивает течением, а мужики уже к воде подбегают. Вон, первый Иван Кузовников летит с обрыва в воду. А Егора нанесло на камень, стукнуло. Он проснулся, весь в поту, на полу.

«Как это я свалился. Ху ты, господи. И во сне уж начало сниться это. Выбросить надо из головы эти поганые думы. Вот сеять начнут со дня на день, Андрюха с курсов приедет, на поля с Гришкой меня возить будут — полегчает…»

Егор Кузьмич так внушил себе опять надежду на выздоровление в связи с севом, что и в самом деле вроде лучше сделалось. Об этом он начал говорить Григорию, тот радовался, поддерживал отца:

— Конечно, возить на поля станем, отец. Какой разговор. Дело-то и на поправку пойдет.

…Андрей подъехал к дому Григория спозаранку.

Утро выдалось теплым, мягким. Весной пахло, солнышко еще не выползло из-за леса, но там было светлее, ярче, верхушки сосен на скалах казались зеленее; роса еще держалась на траве, свежестью от земли веяло, от реки прохладой.

Егор Кузьмич сидел у окошка и ждал. Как сказал ему Григорий, что завтра на сев поедут, так он и места себе все утро не находит. Весной, когда сеять начинают, всегда у него волнение возникает. Как-то все дружно, как муравьи, за это дело берутся, на душе любо. Не то что ране, когда в крестьянстве единолично жили, там вся надежда на себя, не жди ни от кого подмоги… А тут нет — другое. Сообща никакое горе не страшно… справятся. Колхоз за каждого колхозника в заботе, государство — за колхоз — вот она куда тянется, цепочка-то. Не порвется, небось ладно все.

Как увидел Андрюхину машину, схватил костыль, заковылял на улицу, торопится. А куда бы торопиться, зачем? Так видно, по привычке.

— Готов, отец? — молвил Андрей, обнимая его.

— Давно уж. Поехали.

Егор Кузьмич сел рядом с Андреем, Григорий сзади, и «Волга» покатилась в поле.

Только выехали за околицу, Егор Кузьмич спросил!

— Че это там, Андрюха, народу столь на ближнем поле?

— Сев торжественно начинать станем, отец.

Андрей подрулил к меже.

А вон Антон Фролов, лучший тракторист, слово берет.

— Егор Кузьмич, все мы порешили, что сев начинать ты станешь, тебе доверяем опустить первое зернышко в землю.

Руки Егора Кузьмича тряслись от волнения, слезы на глаза выступили. А Григорий уже вкладывает в его дрожащую руку горсть зерна и говорит ласково:

— Давай, отец.

Егор Кузьмич как-то боком подковылял к пашне, наклонился и опустил зерна в взрыхленную землю.

А люди уже окружили его, шумели, говорили вразнобой, подбадривали.

— Раз Егор Кузьмич сев открыл — урожай будет.

— Егор Кузьмич знает.

— Тепло началось, всходы появятся, веселее жизнь будет.

— А рука с ногой отойдут.

— Не унывай, Егор Кузьмич, — пойдет нога.

Егор Кузьмич кивал всем и повторял:

— Пойдет, пойдет. Че обо мне…

…Вернулись в село, Андрей завез Григория с отцом домой, а сам поехал в поля.

Егор Кузьмич хоть и чувствовал себя уставшим после такого волнения, но бодрился, был рад придуманной Григорием затее. «Вот заботится обо мне, Андрюху уговорил народ собрать. Вот и смотри на его, на Гришку-то… угадай их с Ермилом…»

Каждое утро теперь Егор Кузьмич выковыливал за околицу, садился на бугорок и подолгу глядел, как ходят по полю тракторы, снуют люди — любо на душе.

Андрею затея Григория не очень глянулась. Оторвал народ от работы, согнал в кучу, митинг какой-то устроил, скажут: ради отца и сев приостановил. Выдумками, выпячиванием себя, отца занимается. Ну работал отец, поднял колхоз, я работаю как могу. Так зачем же перегибать палку?.. Каждый день на учете. На посевную отпущены самые сжатые сроки, а тут какие-то «демонстрации» показные на поле. До райцентра дойдут слухи. Попробуй вот сейчас не уложись в сроки. Палка уже подставлена. Скажут: а «митинги» разные находил время собирать. Послушал тоже мне этого забулдыгу. С него не велик спрос. Руби там в делянах сучья, «бери больше, кидай дальше» — не велика ответственность. Заладил, затвердил: «Для отца, для отца давай устроим». Этим не поможешь. Мне не меньше его жаль отца, но два века он жить не станет.

Андрей увидел на одном из полей, что засеяно меньше половины, когда сегодня закончить должны, так распалил себя, что произнес в сердцах: «Все мы там, в земле, будем, только в разное время» — и набросился на трактористов с такой яростью, что те, ни слова не говоря, бросились к машинам, и тракторы затарахтели по полю.

Григорий, видя, как повеселел отец за последние дни, подсказал ему:

— Ты иди, отец, к польским воротам, как Андрей в поля поедет — садись в машину, проедешься, поглядишь кругом, веселее будет. Не в деревне сидеть, на людях лучше. «Может, и отойдет, поправится», — думал Григорий.

— Ладно, ладно. Совсем ладно, — кивал Егор Кузьмич.

Как-то он выбрал хороший денек и приковылял к воротам на выходе из деревни в поля, сел на лавочку, стал поджидать Андрюху.

«Волгу» его увидел издалека, вышел на дорогу, замахал костылем.

«Вот нате-возьмите. Молодец, Григорий Егорович, поднаумил старику. Тебе со стороны что… А мне только и делов, думаешь, как отца по полям развозить…»

Андрей, через силу отгоняя злобу на Григория, остановился, улыбнулся Егору Кузьмичу.

— Что тут, отец, делаешь? Гуляешь… Вот хорошо!.. Ходить надо потихоньку.

— С тобой туда съезжу, — указал костылем в поля Егор Кузьмич.

Андрей толкнул в рот сигарету, затянулся глубоко:

— Ну садись.

— Че, плохо там? — показывая в поля, произнес Егор Кузьмич.

— Нет, нормально, отец. Почему плохо?

— А такой седни, — Егор Кузьмич нахмурил лоб, злой, дескать.

Андрей рассмеялся, откинувшись на спинку сиденья.

— Ну и отец. Все видит. На седьмом поле плохо сеют. Разгону давал.

— Но, но, я и вижу — сердит… Нажми там, и ладно будет…

Не мог, конечно, подумать Егор Кузьмич, что Андрюхино недовольство из-за него.

Андрей провез отца возле ближайших полей — везде полным ходом шла посевная — и отвез домой, сказав, что в райцентр еще надо съездить.

— Давай, давай, — кивнул Егор Кузьмич, провожая сына.

…Андрей думал теперь о том, как поступить с отцом. Он знал, знал, что отец сейчас будет выходить за околицу и ждать его, а у него дела — и совсем ему некогда и некстати развозить отца по полям. От людей неловко даже, не работой занимается, скажут, а отца катает, нашел время. Отказать он, конечно, не мог. И Андрей решил ездить по другой дороге, которая выходила в поля с противоположного края села.

Егор Кузьмич еще несколько раз приходил к воротам, но Андрея дождаться не мог. И он решил утром идти прямо к Андрею.

Григорий еще не приготовил завтрак, еще коровы не шли по росе в загон, не гремели боталами, а Егор Кузьмич уже направился к Андрею, сказав Григорию, что в поле поедет и у Андрея позавтракает.

— Ну иди, иди, — подбадривал Григорий.

Егор Кузьмич подходил к дому как раз в то время, когда Андрей выезжал из ворот.

Он улыбнулся, увидя отца, спросил:

— Куда, отец, в такую рань?

— В поля с тобой съезжу. Григорий на работу уйдет, тоскливо одному…

— Я в райцентр поехал, отец, накрутку давать станут, не укладываемся в сроки, — солгал Андрей. — Потом съездим.

— Гли-ко… Это нехорошо, — закивал головой Егор Кузьмич. — Вали, вали. Нажми давай, — и он поковылял домой.

…Егор Кузьмич еще несколько раз приходил утром к Андрею, и Галина говорила, что Андрея опять в райцентр вызвали, приглашала:

— Давай, отец, побудь у нас, позавтракай с нами. Успеешь съездить, когда Андрея вызывать не станут.

Егор Кузьмич завтракал с Галиной и Юркой.

После расходились: Галина на работу, Юрка в садик, а Егор Кузьмич возвращался домой.

В одно из таких утр, когда, по словам Галины, Андрея опять в райцентр приглашали, Егор Кузьмич, позавтракав с ними, побрел в противоположный конец села поразвеяться, сел у изгороди и увидел бегущую в поля «Волгу» Андрея.

Он вышел к дороге, замахал костылем.

Андрей остановился.

— Спешу я, отец, на полях медленно идут дела. Ты отдыхай. Мы уж с тобой потом, в уборочную…

— Но, но, — качал головой Егор Кузьмич. — Правь, правь дела, — и заковылял обратно.

Дома он ничего не сказал Григорию, только тот заметил, что отец стал молчалив, угрюм.

— Что запечалился опять, отец. Теплое время наступило. Взял бы к Андрею сходил, в поле опять с ним съездил, веселее будет…

— Ладно, ладно, — поддакивал Егор Кузьмич, думал: «Вот он, Гришка-то, даже и подумать такое не может об Андрюхе-то…»

Андрей совсем перестал заезжать к отцу. И Егор Кузьмич не хотел больше идти к младшему сыну, хоть и посылал его Григорий наведаться.

Егору Кузьмичу и «не снилось — не виделось», что его Андрюха таким может стать. Не мог он такое угадать никак — и так ему нехорошо делалось, что он старался не думать об этом и Гришке ничего не говорил.

Однажды он попросился с Григорием на работу, все-таки среди людей: может, легче станет.

— С собой возьмешь, погляжу, как ты там?

— Поедем, поедем, отец. Сейчас автобус в лесосеки ходит, мягко, хорошо.

…Егор Кузьмич смотрел от избушки со стороны, как ловко Григорий орудует бензопилой и валит деревья, хмыкал, качал головой и думал, что хоть куда его Гришку пошли — везде у него дело идет, если не пьет он. «А вот Андрюха… Изменился… не таким стал… Да-да», — мотал головой старик.

Как-то встретив Андрея на улице, Егор Кузьмич смахнул накатившуюся слезу, и больно ему было, как Андрей похлопывал его по плечу, звал в гости, говорил, что выздоровеет он.

А он, Егор Кузьмич, и не думает к ним больше идти. Испортился Андрюха-то, не в его пошел… Сгубила его слава…

Старик поддакивал Андрею, а думал о своем… Так и разошлись. «Как вроде и чужие стали», — смахнул опять слезу старик. А он Гришку раньше ругал… Эх…

У Егора Кузьмича шевельнулось как-то нехорошо внутри, и в глазах Андрюха расплываться стал. Он еле дошел до дому, лег.

Григорий заметил перемену в отце, пошел вечером к Андрею, чувствовал он что-то неладно, хоть и отец не признавался, говорил: «Пройдет, пройдет».

— Ты хоть бы отца свозил куда-нибудь, развлек, — сказал Григорий Андрею, возившемуся во дворе около машины.

— Тебя бы вот на мое место поставить, посмотрел бы я, как ты его развлекал. Тут в сроки уложиться надо… Работы выше головы… а ему, видишь ли, на поля посмотреть… Ловит меня за деревней. От людей неловко. Каждое утро околицей выезжаю.

В груди у Григория сжало, только теперь он все понял.

— Жаловался, поди, тебе на меня? — продолжал Андрей.

— Сволочь ты! — глухо бухнул Григорий и, тяжело ступая, пошел из ограды.

Егор Кузьмич еще бродил с неделю, хоть и чувствовал себя худо, но не признавался Григорию.

На предложение Григория съездить с ним еще на работу — отказался, говорил, что дома ему хорошо.

В воскресенье утром, когда Григорию не надо было торопиться на работу, он решил встать попозже, не спешил.

Отца было не слышно. «Пусть подремлет. Ночью неспокойно спал, ворочался все».

А Егору Кузьмичу наваливалось что-то темное на глаза — и не больно, а как-то мягко прижимало его к койке. Незнакомая плотность постепенно наполняла его, вот она заполнила лоб, виски… Умер он тихо, спокойно, не слышал даже Григорий.

…Весть о смерти Егора Кузьмича мигом облетела все село. Он еще лежал на койке, а в избе уже собирался народ.

Люди говорили, что он, паралич-то, хоть кого, видно, доконает…

Вскоре подкатила «Волга» Андрея.

Андрей вытер платком глаза, подошел к Григорию, сказал ему тихо, почти «на ухо»:

— Я пойду, Григорий, костюм возьму в магазине, ботинки.

Но Григорий так взглянул на него и процедил сквозь скрипящие зубы:

— Посмей только. В избу тогда не зайдешь.

— За что ты на меня? В чем я виноват перед тобой? — попятился от него Андрей.

— Только посмей, вышвырну при всем народе.

Андрей подумал, что Григорий уже «хватил», и связываться с ним не собирался, сказал миролюбиво:

— Ну, ладно, Григорий, пусть по-твоему будет, не станем же мы ругаться при людях, народ смешить… Похоронить-то отца по-человечески надо.

Григорий, сверкая глазами, действительно хотел выгнать Андрея, — за своими делами отца не увидел, да еще спрашивает, в чем виноват, прикидывается, — но подумал, что ни к чему это сейчас.

Григорий сходил к Ермилу, занял у него денег, купил костюм, ботинки на отца.

Хоронить Егора Кузьмича собралось почти все село.

…— Но ты хоть согласись, Григорий, что после похорон у меня столы накроем. Пусть все люди рассаживаются. Достойно помянем отца… Заслужил ведь… — просил Андрей по-хорошему. — Галина уже всего закупила.

— Накрывай. Отцу сейчас безразлично.

…После похорон народ по приглашению Андрея повалил к нему в дом.

Григорий к Андрею не пошел, а взял поллитру, принес домой, сел за стол один.

Но после первой стопки сердце начало давить, дышать стало трудно. Все, видно, «отказаковал». Григорий отставил в сторону поллитра и вышел в ограду на воздух.

Спирин

I

В Спирине скопилось много чувств, мыслей, и он не мог определить, какое же чувство сильней, и какая мысль главная, и чему больше радоваться, о чем важнее заботиться? Как-то разом все нахлынуло: вызвали с севера в Москву сразу после окончания стройки, вручили орден, хвалили, предложили поехать в Сибирь возводить станцию, согласился.

Бодрило и то, что на родину едет, сколько годов не был, встретится с отцом, мать-то вот так и не пришлось схоронить: погода была нелетная, просидел в аэропорту — горечь накатила, тоска; было и чувство гордости за сторонку свою, раньше глухую, мало кому ведомую, а теперь широко прославившуюся. Тут же и взгрустнулось: нефть, газ — это хорошо, а лес, писал отец, губят, относятся без всякой бережливости: на профилях, на просеках, на местах под буровые, — гибнет он, как вроде у нас его лишку и девать некуда.

Зверь, пишет, уходит, но это ладно, за ним и подальше податься можно, а вот осетры, стерлядь, муксуны…

Теперь до боли близко встала перед ним и потекла величаво чистая обская вода, а по берегам трава буйно зеленая, где всегда паслась, смачно жуя и тяжело отпыхивая их корова Юлька. И ворковавшая проворно с увала речка Малиновка, вплетавшаяся тоненькой ниточкой в могучее тело Оби, и они с отцом, плывущие на лодке-долбленке и выметывающие сплавную сеть. А потом, игравший розовыми языками, костер в темноте и кипящая под крышкой в чугунке стерляжья уха, а после сладкий сон в копешке, сметанной тут же на берегу. Все это родное и близкое ушло безвозвратно. Теперь, жалуется отец, на том месте причал, по воде плывут жирные мазутные пятна.

Нехорошо сделалось на душе, а выхода Спирин никакого не видел. Давили и волновали другие мысли, и все-таки главная из них та: как он справится с вновь доверенным — условия-то труднейшие: холода, метели, в грунте — мерзлота.

«Не тянут, видно, мощные установки нефтедобытчиков — и не сделать намеченное он не может: никто и слушать никакие отговорки не станет», — подытожил Спирин.

Спирин понял: самолет пошел на снижение, видно. Откинулся на спинку кресла, повернул голову к иллюминатору: внизу без конца и края — тайга, исполосованная профилями, дорогами, просеками, гнездящимися буровыми, копошившейся то тут, то там техникой. «Раньше ничего этого ведь не было, глухомань голимая тянулась, — думалось Спирину. — Соболи за огородом бегали. Да-а, хм-м, дела-а», — промычал Спирин, сам не определив, ободряюще или осуждающе он хмыкнул: слишком многое набралось и перемешалось.

Приземлился самолет мягко, подрулил к зданию аэропорта. «И аэровокзал построили, и бетонную дорожку». И обидно немножко стало Спирину, что не он первооткрыватель, у него другая профессия. Ну ничего, теперь он не менее важное лицо, чем нефтедобытчики, все зависит от умелой постановки дела на строительстве, его разворота и завершения, где первостепенная роль отведена ему, Спирину. «Подналягу».

Спирин устало поднялся с кресла, спустился по трапу вниз, и усталость от дум и переживаний, заполнявшая его, начала мало-помалу рассасываться, даже бодрость какая-то легкая наступила: вон он тот увал и пологий склон, который они ребятишками на лыжах, санках, бывало, укатают до блеска. «А теперь, кажись, лежит глубокий снег. Что, ребятни не стало? Сейчас в здешних местах телевизоры, музыкальная школа — ребятня стала другая! Хорошо это, не то, что мы росли. Кабы только ленивой не выросла эта ребятня-то, — подытожил Спирин. — Мы ведь спортшколу строили на общественных началах». Спирин отогнал сомнительные мыслишки о теперешней ребятне, ему хотелось верить, что она лучше, образованнее, сознательней будет.

Снега на увале были уже слегка подсинены, подернуты настом. Хотя весны еще, на первый взгляд, и не видно. Но Спирин ощущал ее наступление исподволь: воздух вот уже не тот, не жестковато-холодный, гнетущий, какой бывает здесь в разгар зимы, снега ноздреваты, и кое-где под ними уже наверняка вода, чувствовалось; и Спирин знал: пройдет неделька, и заводенится снег, поструятся ручейки по оврагам и распадкам, а немного погодя, зашумят таежные речушки, заиграют и засвистят на все лады лесные птицы, — все наполнится гомоном и шумом, и задышится легко-легко, всегда что-то ждешь в это время, что-то рвешься сотворить, порой еще неведомое, прибавляется сил, духу, — от всего этого Спирин чувствовал себя бодрее, даже приподнято. «Вовремя приехал…» Увлекшись, не заметил, как подкатил УАЗик.

Слова Урусова, главного инженера будущей стройки: «А мы вас ждем не дождемся. Со всех сторон жмут, начинать надо…» — не понравились Спирину.

«Какой быстрый! Думает, раз-два — и начала расти станция. И люди все расселены, и их уж в достатке…»

Нет, Спирин решил твердо: он станет отстаивать свою позицию — сначала строить жилые дома, так как верным это считает.

«Когда будет жилье, — поедут и специалисты, потом с лихвой все оправдается».

Спирин надеялся, что не уступит. «Люди-то не на год-два приезжать к нам станут. Только три энергоблока на пятилетку рассчитаны, а их надо построить шесть!..

Спирин и не заметил, что Урусов уже давно сидит в машине и ждет его.

«Молодого больно, совсем зеленого послали, поди, на севере-то не рабатывал. Небось уже все распланировал, непременно завтра и начать хочет», — недовольно покосился Спирин и начал сопя втискивать свое большое, в толстом полушубке, а оттого еще более грузное и неуклюжее тело в дверцу. Но тут же передумал: «Что это я худо так о нем. Самоуверенность какая: с первого взгляда определил. Заслужил, видно, раз главным поставили. Поработаем — увидим. Рад бы был, если оправдал себя», — заключил Спирин.

Он подумал, что постарается поставить дело так, как в Заполярье, расположить надо к себе людей, позаботиться о них — тогда человек тебе душу наизнанку вывернет, а кто не поймет, так от таких он быстро отделается. Сюсюкаться он не станет, толку с таких не будет. «Мне создавать станцию, с меня и спрос в первую очередь будет, так позвольте мне и решать, как поступать, — ворчал мысленно Спирин, распаляя себя, зная наперед, что будут споры. — Не станут соглашаться — уеду, но принципам своим не изменю».

Спирин не боялся ехать в любое место, не беспокоился, что вдруг его понизят за ершистость. Дело свое он знал, показал себя не раз и знал, что с ним все равно станут считаться, и не здесь, так в другом месте он все равно будет строить и сделает не хуже других.

Но все-таки он волновался и тревожился, стройка необыкновенная, новая, на попутном газе станция работать станет, с этим он еще не сталкивался, и оттого вместе с волнением захватывало любопытство, интерес, увлеченность, и жарко стало Спирину, он распахнул полушубок. Вот с детства в нем эта двойственность: смелость и тревожность, а порой и трусость. Он почему-то в детстве любил играть в электростанции. Тогда еще жили на Урале. Он часами мог наблюдать, как шумел, хлопал поселковый движок, давая лесорубам и охотникам свет, и ему хитро подмигивал Митька-косой, «механик» этого движка.

Проволоки в поселке можно было найти от старых тросов, лесовозов и из другого поселкового хлама. Проволока эта служила проводами, а вот под электрические столбы Ваня Спирин подговаривал сверстников вырывать огородные колья, сам боялся, знал, что за проволоку никто не хватится, а за колья обязательно нагорит. Но так как он увлеченно и интересно строил хитросплетения электропроводов, сверстники колья таскали, забыв или пренебрегая наказаниями за это. После пришли другие увлечения — охота. Но об этом нечего вспоминать: не к месту… А главное, трусость ушла вместе с детством, — потом не раз об этом с восхищением вспомнит Спирин, — а вот тревожность осталась. Спирин не мог сейчас сказать: хорошо это или плохо, да он и не пытался это сделать, только сетовал загодя на обеспокоенность, как казалось ему, излишнюю свою, которая часто терзала его, и он не спал ночами, курил, худел, и не мог прийти в норму, пока не одолевал намеченное. Вот так, он знал, будет и теперь.

Но вместе с тем Спирин чувствовал, понимал, что он уже не такой бесшабашный, как в Заполярье, он совсем иной человек: в нем появилась какая-то чуткая настороженность.

Он ясно ощущал, что не может он быть и тем, каким раньше здесь жил с отцом и матерью, — вместо той юношеской увлеченности замечал в себе какой-то рациональный расчет и ругал себя за это, но сделать ничего не мог.

«Чего это я уткнулся в себя, — подумалось ему. — Нуль внимания Урусову. Чего мужик подумает? И разговаривать, скажет, не хочет. Мне же с ним бок о бок годы придется трудиться. Дома все обмозговать можно. Нехорошо, нехорошо так», — пристыдил себя Спирин. Повернулся к Урусову.

— Ты уж извини, брат. Задумался что-то больно я, у меня бывает так: уйду в себя и вокруг ничего не вижу, не слышу — худо это, конечно. Не бери близко к сердцу. Ненамеренно получается.

— Да-а, ничего, ничего, — закивал головой Урусов, принимая на веру слова Спирина, ему и в самом деле думалось нехорошее о Спирине, а сейчас своими доверительными простодушными словами Спирин как вроде снял прежнее мнение.

— Завтра уж мы обо всем потолкуем, Василий Петрович. А сегодня я устал чертовски, — тяжело ронял слова Спирин.

— Конечно, конечно, — закивал Урусов. — А вот и гостиница.

Слово это резануло Спирина, кольнуло в самое сердце: вместо отчего дома, большого, деревянного, просторного, где все связано с милыми, родными воспоминаниями, запахами грибов, ягод, рыбы и прочей домашней утвари, — он, Спирин, станет жить в этой кирпичной казенной громадине. Место, где построена гостиница, раньше зарастало дикой черемухой и смородиной по берегам речушки Малиновки, и в их доме, стоящем в пол-километре отсюда, были слышны весной запахи цветущих деревьев, они дурманили чувства, звали в сельский клуб, к шатаниям по целой ночи, к мечтаниям и воображениям. Тогда Ваня Спирин хотел быть настоящим охотником, не хуже отца.

Он хорошо помнит, как они собрались за неделю и переехали в эти места всей семьей. Отец промышлял на северном Урале. Попав на совещание передовиков Урала и Сибири, посмотрел местные угодья, приглянулось, приехал и взбаламутил семью. Мать сначала воспротивилась было: зачем уезжать на чужую сторону? Куда-то в Сибирь, за Обь, когда и здесь зверя и рыбы хватает.

Отец взъярился: там по сотне соболей добывают, осетры в реке, а здесь что? Еле-еле тридцать — сорок да щука в реке вместо стерляди. «Молчи, дура, если не кумекаешь», — закончил, расходясь, отец.

Мать, зная его крутой нрав, смирилась, да и верила, что не на худо семью тянет, не зря сниматься надумал.

Промхоз тогда выделил людей, помог отцу построить дом, лесу тут хватало. На новом месте всем понравилось: раздолье, большая рыбная река, заливные богатые луга, сколько хочешь скотины держи, а главное — промысел оказался хороший. Отец тогда добыл девяносто соболей и стал первым охотником на селе. Был довольнехонек.

А уж он-то, Ваня, знал, как добывать эти девяносто, много-много исходить надо, знал, что стоит один соболь, если рьяный попадется. Как-то в каникулы отец взял его с собой в тайгу, сколько радости: в седьмом классе, а уж за соболем пошел — есть чем похвастаться перед сверстниками. Соболятники были в почете на селе, а тут парнишка… Такие вылазки и закалили его, сделали настойчивым, ушла трусость. Тогда рано утром Барсик наткнулся на соболиный след, но соболь оказался «трудным», бежал и бежал на уход, то низом, то верхом, путая собаку. Они гнались сначала по следу, во второй половине дня услышали лай, который то появлялся, то исчезал, возникая справа, слева, спереди, сзади — кружить, вертеться начал соболь. Ваня еле тогда передвигал ноги, но терпел. И только поздно вечером, почти в потемках они нагнали соболя и убили. Торопясь, искали и рубили сушины, чтобы не замерзнуть. Ночевали прямо там, в ельнике, у костра. Потом уж Иван один добывал соболей и спать в тайге не боялся: азарт гнал его вперед и вперед.

Иван любил наезжать в родные края, поохотиться, порыбачить по-настоящему.

Но вот десяток лет назад в эти места пришли нефтедобытчики, понаехало полно народу, рядом с селом стал быстро расти город, настали новые, другие времена: нагнали видимо-невидимо техники, наземной и воздушной, — и отец снялся, подался дальше в тайгу, в отдаленный поселок, дом заколотил, а потом и продал: покупателей — пруд пруди стало.

Кто знал, что Ивану придется вернуться в родные места? Судьбу, ее не угадаешь, не всегда она от самого человека зависит. Человек иной раз одно, а судьба — другое. Грустновато сделалось. Болезненно воспринимал Иван уход старого жизненного уклада здесь. «Пойду хоть на дом погляжу — легче, может, станет», — решил он.

Шел медленно, вдыхая с наслаждением предвесенний вечерний воздух, зорко вглядывался вокруг. И опять он начал раздваиваться: одно спорило с другим, растаскивало Ивана на части. Вон какую улицу отгрохали, асфальт, дома многоэтажные, светло, как днем, а раньше, бывало, и с керосинкой сидели.

А все-таки та тихая старина проста, честна и доверчива: избы на замок не закрывали, рыба в ограде на виду лежала, никто не шевелил. А ведь люди в селе были, по понятиям некоторых, «бескультурные».

Теперь же едет образованный люд, а отец писал, так «шкодят», что оставить ничего нельзя, лодку с замка сбивают и угоняют. И Иван путался в мыслях, не мог найти выхода, лепетал: нет тут что-то не так, по-другому как-то надо. А как? Он и сам не знал пока. Увидел свой дом. Ничего тут не изменилось. Так же прочно стоит на просмоленных лиственничных стояках, и охлупень с коньком наверху, только в доме ходят чужие незнакомые люди, да антенна телевизионная накренилась к реке, словно чутко прислушиваясь к чему-то.

И будто повернулось что-то в Иване: нет, он не может не съездить к отцу перед тем, как начать стройку. Он должен встретиться, поговорить, понять многое, отец мудр. Да и немного уже, может, отцу и жить-то осталось: насквозь в ревматизме и радикулите: ночевки у костров в тайге, мокреть и стужа сказали свое, но держится старик, не хочет сдаваться.

И встало перед глазами: когда кончил школу, напутствовал отец: «Охотником не станешь. Не разрешаю. В институт поедешь в Свердловск, на родину. Любил мальцом с проводами возиться, в электростанции играть — вот и жми по этой части. Все», — отрезал тогда.

Иван знал, что перечить отцу было бессмысленно. А вот теперь он благодарен ему. Работу любит, здоровье сохранено. Уже за сорок, а не баливал, слава богу, ничем. Охота и рыбалка стали делом любительским.

Этим же вечером Спирин позвонил Урусову, шофер пригнал машину, и на этом самом УАЗике, на котором ехали с аэродрома, Иван один мчался за сотню километров по зимнику в дальний таежный поселок к отцу, надеясь утром вернуться.

Он ехал и не узнавал дороги, часто спрашивал, правильно ли катит: вместо полузаброшенного узкого зимника, стискиваемого с обеих сторон тайгой, стлалась широкая бетонированная дорога и еще, видимо, одну ладят сделать. «Просека-то вон какая широченная разрублена», — думал Спирин и удивлялся: можно ли было предположить, что в этих богом забытых местах проляжет такая автострада, дивился и тому, сколько машин движется по дороге, каких марок только нет. Больше все иностранные, и это одновременно удивило и обидело Спирина: что, разве наши машины хуже? Или все еще не научились делать? Вся эта лавина двигалась, гудела, будила ночь, наполняла грохотом, шумом.

«С нефтяных промыслов катят. Опять до отца достает цивилизация. Не знаю, как старик воспримет все это. Дальше ехать уж некуда: с севера газодобытчики надвигаются. Приеду — увижу».

И радостно, и печально сделалось Спирину. Радостно оттого, что дело приняло такой размах, он понимал, как много это все значит, а печалился от того, что как бы не задавила эта вся мощь то, что здесь, да и не только здесь, на всей земле ценится исстари, то первозданное, без которого и жить-то человеку нельзя, да и самой жизни-то настоящей, здоровой не бывает. И эти два чувства смешивались в нем, будили тревогу, заставляли напряженно работать мозг. Как станет работать он? Какова атмосфера будет на его стройке? Ведь построят несколько большущих водохранилищ, что за вода будет там? Сохранится ли там все живое? Как он по-хозяйски подойдет ко всему? Будет бороться или сдастся? Все это сейчас волновало его, заставляло думать и думать. Он даже съехал на обочину дороги, навалился на баранку, смотрел на автомобильный караван, и в его глазах вспыхивали то радость, то тревога, а порой и печаль.

II

Поселочек еще не показался, но Спирин угадал его: в кедровом распадке около ручья сгустился туман, наносило запахом дыма, вскоре и собаки залаяли.

Деревушка притулилась на склоне около речушки, отгораживаемая долгие годы от мира тайгой да болотами, а вот теперь рядом гудела, шумела, громыхала трасса, уходя дальше на север, и настораживала и пугала жителей деревушки, привыкших к тишине, уединению и непуганой дичи.

«Может, отца и дома-то нету, хотя конец сезона, да и телеграмму, наверное, получил, — двоились мысли Спирина. — Теперь доставить ее нетрудно, вон дорога какая».

У первой попавшейся бабы, шедшей к проруби за водой он спросил, знает ли отца и где его дом.

— Кто же Сидора Трофимовича не знат? Эвон его изба. Огонек где мигат.

У Спирина потеплело на душе. Он чуть не бегом кинулся к машине и помчался к избе.

«Дома, слава богу. Вот увижу — и легче станет», — единственная мысль вертелась сейчас в голове Ивана. Ему так стало хорошо, так увлекся радостью: родной человек всегда тут рядом будет, — он, не выключив мотора, шагнул в ограду.

На лай разъяренных собак, не дающих Ивану ходу, выглянул из двери отец, крикнул:

— Но-о, шельмы, пошли на место! Кто там?

— Отец! — задыхаясь крикнул Иван.

Сидор Трофимович, без шапки, в одной рубахе навыпуск, которая пузырилась на сутулой спине и была поэтому сзади коротка, в одних собачьих носках, выскочил в ограду, одним взмахом ноги смел собак, которые сразу почувствовали властный порыв хозяина, бросился к сыну, схватил в беремя.

— Иван, какими судьбами? Иван! Даже не верится. Пойдем скорее в избу.

— Простудишься, отец.

— Больше, чем простужен, не простыну, уже некуда.

Они так в обнимку и ввалились в избу.

Изба небольшая на две половины, три окошка на дорогу, не то, что в Обске — пятистенный домина о семи окошек на улицу, — заметил мимоходом Иван. На полу медвежья шкура, как и в том дому, по стенам развешаны беличьи, соболиные шкурки, в углу свалено штук до пятка старых ружей, карабин, табуретки и стол самодельные, не повез из того дома ничего отец — все это не проскользнуло мимо глаза Ивана.

А отец уже копошился в куте, разжигая печь, потом тащил на стол осетрину, спирт.

— В прошлом годе в рыболовецкой бригаде лето робил, осталось вот на закуску. Садись давай. На сколь приехал? Погостишь?

— Телеграмму разве не получал, отец?

— К нам телеграммы через неделю приносят, хоть и из Обска дорога теперь рядом. Принесут, раз посылал.

— Электростанцию строить, отец, приехал. Нефтедобытчикам энергии не хватает. Да и газ бесполезно горит в факелах по всей Сибири. На газовом топливе и будет она работать.

Отец задумался, руки его безвольно опустились, уставился взглядом в бутылку со спиртом.

Он знал, что нефтедобытчикам не хватает энергии, недавно заходил на буровую, стоящую неподалеку, интересовался: долго ли и много ли еще сверлить землю станут? Мастер сказал ему: сворачиваться станем, не тянут двигатели. И радостно было слышать это старику: слава богу, опять тишина и покой наступят. Отвалит народ. Пакостить не станут, капканы смотреть, зверя распугивать.

И вот сейчас его родной сын приехал выручать нефтедобытчиков.

Были и другие опасения старика, более важные, их он выскажет Ивану, не смолчит. Но это после, не сию же минуту, не этим надо сына встречать. Сидор махнул рукой.

— Давай, Иван, за встречу. Михайло тоже редко приезжает. Рядом в Свердловском, а все дела. В науку ударился. Был у него летось, так испугался я даже: днями целыми сидит думает, кабы не свихнулся, тревожусь, парень. По-моему, порой он и заговариватся. Спросишь что-нибудь у него, а он — «А»? И глаза диковатые, как вроде глухой, не слышит. Потом уж я понял: задумывается. Повлияй на него, то молодой ишшо. Очки стал носить, куда годно? Мне восьмой десяток, я их не надевывал.

— Заезжал я к нему: в тресте отделом заведует. Сюда думаю переманить, согласен вроде. Построим станцию — вот тут тебе, говорю, и докторская, мигом из кандидатов выпрыгнешь.

— Какая докторская? — встревожился отец.

— Степень ученая такая есть.

— Я в этом не кумекаю. Хватит ему и этого учения. Нечего его насиловать. Сломат голову-то.

— Приедет разгрузится.

И Сидору думалось разное: лучше уж бы был Михаил там в Свердловске, приедет сюда, навалятся вдвоем с Иваном, — отец знал характер и упрямство сыновей — тут уж они двинут дело, выручат нефтедобытчиков, понаедет еще народу, и конец всей старой жизни в этих местах, и хотел сказать Ивану, чтобы не манил Михаила, но набежало другое: не Иван с Мишкой, так другие приедут, раз намечено, все равно построят, не перед чем не остановятся, так лучше уж пусть свои ребята рядом будут, и посоветоваться можно, и помогут в чем-либо. На этом и порешил Сидор, но главный разговор с Иваном держал наперед: он ему выложит все, опытом жизни проверены его доводы, пусть задумается, и Мишку заставит подраскинуть умишком-то, может, с начальством вместе и порешат что путнее.

— Ну, давай за встречу, сынок, — поднял Сидор налитый в половину стакана спирт, подал Ивану. — Может, тебе развести?

— Не надо. Так лучше.

Чокнулись еще раз, выпили оба надух. Иван схватился за стакан с водой, запил, а Сидор поднес кусок осетрины, понюхал, откусил, не торопясь, степенно поставил стакан.

— Вот так, — сам не зная для чего, сказал, подумал: еще по одной — и разговор начинать можно. Заходила кровь у Сидора по жилам, и ему уже не терпелось высказать свои сомнения сыну.

— Крепок, — промолвил Иван и тоже принялся закусывать.

— Поди, осетрины-то, как из дому уехал, не едал? — промолвил Сидор, видя, как аппетитно набросился Иван.

— В Москву, когда вызывали, ел. Там и икра всякая есть, всего вдоволь. У тебя осетришко молодой, сочный, а там ел — как подошва от сапога.

— Надо знать, как их солить. Дело нехитрое, но знать надо. Старый, конечно, худо жуется.

Выпили еще, и Сидор заговорил, сначала, как бы нехотя, а потом рьяно, запальчиво, стараясь убедить и прижать Ивана.

— Вот ты скажи, сынок, к чему это все приведет?

— Что?

— Землю сверлить и нефть из нее выкачивать.

— Богаче жить станем, отец.

— Я не про то.

— Про что же?

— Думаешь, из земли можно качать и качать без конца? Ведь кроме нефти и газа этого миллиарды тонн хочут брать.

— Газ тоже нужен. Хорошо, что его нашли.

— Сгорит земля, — сокрушенно произнес Сидор.

— Почему сгорит?

— Полегчает. Сойдет со своего пути и сгорит от солнышка.

Иван так и прыснул смехом от слов отца и долго не мог уняться, думая: до чего же все-таки темный человек отец.

Сидор терпеливо подождал, когда прохохочется Иван, степенно налил в стаканы спирт, отрезал по куску рыбы, положил Ивану, себе, продолжал уверенно:

— Ты не смейся, сынок. Люди не глупее нас жили ране. Библия мудрым человеком написана. Как сказано — так все и идет по писаному.

— Например?

— Сказано в священной книге, что брат против брата, сын против отца пойдет. Так и было. В гражданскую. Дале слушай, — Сидор хотел припечатать Ивана накрепко, чтобы не брыкался. — Сказано было, начнут летать птицы с железными носами. Пожалуйста! Самолеты появились. Сказано, будет страшная война, и победят славяны, — так и вышло. Русские осилили. И в конце сказано, изроют, испоганят землю, и полетит она к всемирному светилу. Сгорит. Так, видно, и будет, если не прекратят безобразье. И вам, молодым, надо бороться, — закончил уверенно Сидор, считая, что дело свое он сделал убедительно.

Но Иван рассмеялся, сказал запросто, как вроде никаких веских слов Сидора и не было.

— Есть, отец, закон перехода материи из одного вида в другой. Это по науке, не с потолка.

— И что?

— Вся добытая и израсходованная из земли нефть, а также и газ перейдут в другие виды веществ и останутся в атмосфере земли. Так что земля ни легче, ни тяжелее не станет, будет двигаться по своей орбите.

Сидора ошарашило, он долго сидел в недоумении: Иван одним смешком, одной фразой срезал, опрокинул все его думы и доводы, готовившиеся болезненно, тяжело и долго. Потом проронил:

— Что ты скажешь про Библию?

— Писали эту книгу, видимо, действительно мудрые люди с феноменальным воображением… Вот я и приехал строить станцию, чтобы использовать газ.

— Весь не заберешь на станцию.

— Будет несколько станций. Заберем весь.

Сидору и тяжело было, что доводы его нисколько не подействовали на Ивана, у него своя точка зрения, и в то же время легко: оказывается, все-таки можно миновать конца земного, хотя он и не совсем верил Ивану на слово. И эти два чувства толкались в нем, расшевеливали его, будоражили, и он не сдавался:

— А с лесом как, а с рыбой, а с зверем? Писал я тебе в письмах.

— Не научились мы еще хозяйствовать как надо, отец, и в этом пока беда наша. Будем надеяться на лучшее. Воспитывать людей, себя, учить, самим учиться.

— Э-э, — махнул рукой отец, — мечты пока. В общем-то, возьми во внимание мои слова, не пустые оне.

— Возьму, отец, возьму, — старался утешить Иван отца, а про себя подумал: кое в чем старик и прав.

Засиделись они тогда почти до утра; и не спавши Спирин возвращался в Обск.

Сначала он хотел хорошо подумать обо всем будущем, разговор с отцом еще больше его взволновал, но сон и усталость затуманивали мысли, и он стал думать об одном: скорее бы добраться, да соснуть часок-два, движение на дороге было еще редким, и Иван, воспользовавшись этим, мчался на пределе.

Приехав и запершись в номере, Спирин сходил в душ, думал, снимет усталость, хотел отвлечься, но мысли опять навернулись о стройке, ее начале — это вытеснило все прочее, занимало главное место, основное. «А начало дороже всего, — подытожил Спирин. — Недаром народ выражается: «Лиха беда — начало». А пословицы все, брат, мудрые, учиться у них жить не мешает…»

Воспоминания наплывали и наплывали, волновали душу…

…Теперь все, еще более четко, встало перед Спириным, усиливало волнение, будоражило мысли, которые Спирин (как ему казалось) никак не мог привести в порядок, к строгой последовательности и логичности.

Почему-то всплыла перед глазами именно середина работ на первом энергоблоке. Может, оттого, что Спирин здесь взял все на себя, на свой страх и риск, — и вытянул энергоблок намного раньше намеченного срока, хотя чуть жизнью за это не поплатился. Сейчас, когда минуло, страшновато вроде, а тогда ничего, как будто так и надо было.

Осень бодрила. Холодная, с редкими, сильными дождями. Утренники были заиндевелые, хрусткие, и бабы ведрами таскали рыжики. Листья еще желтыми, оранжевыми, красными метляками кружились в воздухе, медленно опускаясь и застилая землю, мягко шагалось, душе любо. Обь уже сковало накрепко. Он проворонил лов нельмы. Не до этого было: все лето и осень шли напряженные работы: одновременно строили корпус станции и заливали фундамент под первый турбогенератор. Спирин волновался не на шутку, клял ведомственный разнобой: не во время поставляли оборудование.

Вот тут и сказался расчет Спирина. Если он требовал что-то — рабочие трудились почти круглосуточно: платили ему за заботу о них — все в шикарных квартирах жили, хотя Спирин нахватал выговоров, как грибов в лукошке. Но главное опять перебило и лезло, лезло, тревожило.

Прибежал Урусов.

— Что станем делать, Иван Сидорович? Все готово ставить генератор. Он привезен на той стороне реки, а мост еще не сделан.

Вот всегда так этот Урусов: «Что делать?», а сам подумать, принять какое-то решение не может. Уходит от ответственности.

И обида, и ярость взбудоражили Спирина. Тут же было и сожаление, — и эти разные чувства раздражали Спирина, роились мысли: и плохо, что такой главный инженер, и хорошо: не мешает принимать решения, не перечит. Набегало и другое: был бы попринципнее, так порой и не дал бы кое-где поскользнуться, досмотрел, запротестовал, предупредил…

Тогда заливали колонну, фундамент под турбину, крыши над головой не было, торчали только ребра каркаса здания: заводы-поставщики подводили, а сроки поджимали, уже вторую смену под проливным дождем заливали колонну.

Спирин примчался на объект.

— Неволить не могу, но надо находить выход, ребята.

И бетонщики не уходили.

Он видел, как «плыл» под дождем размокший бетон, ломая опалубку, но ее крепили и крепили — и дело к утру было осилено.

Спирина настораживало то, что, никто ему и не обмолвился за такой «рабочий режим», словно забыли об этом. И у Спирина появилась мысль: за длинным рублем на север примчались и Урусов и другие, но он гнал эти подленькие мысли и думал о стройке. Но все-таки его волновало и злило: когда закончили колонну, то хватились, что нет бетонщика с вибратором. Оказалось, он как работал в колонне, так и уснул, и его чуть не забетонировали, и опять он не услышал никакого упрека. «К хорошему не приведет», — заключил тогда Спирин.

«И вот турбогенератор!..»

— Повезем через Обь по льду, — заявил Спирин.

И он впервые заметил, как вздрогнул Урусов, побледнел, но не сказал, как ожидал Спирин: может лед не выдержать. Что тогда? Нет, он сказал другое:

— Вы начальник, Иван Сидорович, я не могу вам перечить.

Он боялся, но соглашался, так как знал: инициатива Спирина, ответственность главная — на нем.

Спирин чуть не выругался, но сдержался: ничего это не изменит — такой уж человек Урусов.

Нет, он не ошибался. После он напустился на Урусова, думал, обидится, но ничего не изменилось в Урусове.

Утро выстоялось ясное, морозное, воздух ледянистый, сухой, кухтой покрылись ветки деревьев. Комиссия не могла ответить Спирину, выдержит ли лед. Кто знает, говорили, может, и выдержит, может, и нет.

Но Спирина уже ничего не могло остановить: ждать мост — значит, завалить все сроки на строительстве, свести насмарку половинный запас времени, который они имели, а главное, считал он, ему припомнят его эксперимент с жильем. Нет! Он решил твердо: или Спирин ведет как надо стройку, или нет его. Середины тоже нет.

…Тягачи на траллерах затянули многотонную громадину турбогенератора на лед, Спирин пошел рядом.

Опять он увидел бледное лицо Урусова, который боялся — Спирин знал, — но шагнул с берега. И когда раздался глухой, утробный с каким-то глубоким придыхом стон, не треск, а стон льда — Урусов попятился.

«Все, — подумал Спирин, — останется не спетой песня. Все кончено».

Но он не шагнул обратно, не скомандовал и трактористам — вперед!

Не призывал, а молча пошел впереди головного тягача, ссутулившись.

Что сейчас ораторствовать! Он знал, что делал. Знал, что рисковал. Он не хотел проигрывать. Черт знает, когда построят этот мост, — это не от него зависит. Там все кричат о злобинском методе, сетевом планировании. Давным-давно это применять надо было, а не теперь разглагольствовать. Но он знал, что ничего у этих дорожников-мостовиков не получается: нет согласованности ведомств. У поставщиков то того нет, то другого. Подводят, и дело двигается худо. А он, Спирин, сделал по-другому. Люди создают разные формы и методы, и все зависит — какие это люди, руководящие определенным делом. Стоит умный, энергичный, мыслящий человек у руля, умеющий сделать, чтобы все вовремя крутилось, — крутится, а стоит равнодушный или к примеру дряхлый неспособный старик, не желающий идти на пенсию, а место занимает, пригрело, — как часто бывает, — стопорится дело.

Не-ет, у него все не так, как у этих мостовиков. И люди за ним в огонь и воду пойдут — он и это сумел сделать. Спирин впервые оглянулся: вот едут трактористы за ним, может, в полынью едут, хотя дверцы распахнуты, готовые в любой момент выскочить, кому погибать охота, — а все-таки едут, везут генератор. И почему-то он пожалел тогда только об одном: случись грешным делом что, а он не сделал продолжение рода Спириных — это не годится. Ему уже за сорок — и нет прощения. Тогда он дал себе обет: «Повезет, одолею, после стройки уеду к Вере. Пора. Осяду».

Эх, если бы все зависело здесь от него, — он бы выстоял, он бы гнулся, но не сломался. Что угодно бы вынес, но завершил дело — так уж он Спирин устроен. И у него почему-то ясно встало перед глазами, когда он еще учился в институте, приезжал в зимние каникулы домой, пошел на охоту и приплутал малость: потерял компас. Он брел среди темных замшелых елей по руслу таежной речушки (по льду, покрытому небольшим слоем снега, было легче идти), думал здесь сэкономить силы, но оказалась на пути занесенная полынья, и он провалился по плечи, успел схватиться за торчащую с берега корягу. Он тогда еле вылез из проруби и когда добрался до берега, стал как ледяная сосулька, но Спирин знал, что надо выжить: он рубил всю ночь сушины и жег их. Даже и в больнице не пришлось побывать. Там зависело все от него, а здесь — нет.

И черт-те знает, что еще крутилось в голове Спирина, лезли всякие гнусные мелочи и разная несуразица. Но запомнилось только, когда барахтался в воде — там уж ничего не помнил, только видел, как соскальзывали руки с кромки льда, а он пытается удержаться пальцами, и кто, как специально, тянет его за ноги вниз, в глубину, и перекошенное испугом лицо Урусова, и палка, как пика, вонзившаяся в него.

Они проехали уже средину, и головной трактор «поезда», как неуклюжий жук, вылезал на противоположный берег, струной натягивая канаты, за ним, надсадно урча, лез второй. «Все! — произнес тогда Спирин. — Вытянут. Добавим силенок — со дна морского вытянут». И надо же было оказаться никчемному, непутевому концу: когда оставалось десяток метров до берега, колеса последнего трактора уже вот-вот должны коснуться были берега, было уже ясно, что дело решено, Спирин провожал хвост — лед проломился. Как оказался тут Урусов, он не знал, и ни у кого не спрашивал, ясно одно: Урусов его спас, рискуя сам провалиться.

И он после понял, что не знал Урусова, может, и никогда не узнает, какой-то он загадочный, таинственный. Дело знает отлично, по работе не прискребешься…

Ну а потом Спирин и не помнит, кто его не обнимал, не поздравлял. Людей было на берегу, как маслят в лесу по теплому утру после вечернего дождичка.

…Назавтра к нему заявился отец.

— Слава богу, Иван, живой: А мне сказали преставление веку было: огромные чугунные громадины через Обь перевозили, провалился под лед и утоп самый главный начальник. Вот ведь народ. Ну, слава богу, — крестился старик. — Жив.

— Урусов спас. Вот сегодня рассказывали, что он все время за мной шел только по другой стороне тракторного каравана. А я думал, он струсил, на том берегу остался; ну, а когда лед с моей стороны проломился, он и перескочил через канаты ко мне. Сам мог утонуть, а вот спас!

— Кто такой он?

— Моя правая рука.

— Видно, добрый и смелый человек, держаться таких надо.

— Да кто его знает, какой он. Разный он, но вот спас. Больше никто не бросился к полынье.

— Вот что, Иван, поговорить я с тобой желаю сурьезно.

— Опять про конец земной, — улыбнулся Иван. — Давай.

— Об одном и том же я два раза не долдоню. У тебя своя голова недурная на плечах, как раскинешь умом — так и поступай. О другом я.

— О чем, отец?

— Жаль мне тебя, Иван. Беспокоюсь я о тебе.

— Что это?

— Видел я бабу твою знакомую в Свердловском, когда был у Михалка. Она приходила. Видно, Михайло дал знать, а может, сама, не знаю. Баба мне поглянулась шибко, Иван. Обходительная, красивая баба, нос не задират. Простая, что хоть и ученая. Тоже видно, там, где Михалко робит. Что ты на ней не женишься, Иван? Тебе уж за сорок годов. Вот бы погинул, и продолжению Спиринского рода — конец. Негодно так, Иван. Хоть как хошь меня суди. Может, я и не прав. Тебе виднее: тебе с ней жить. Но такая дума мне пришла в голову седни.

О Мишке я не говорю, его не женить, он «свихнулся» с этой грамотой, а ты сильный мужик, рассудительный.

Ивана слова отца сильно удивили: как это могло так случиться, они думали об одном и том же? Ему пришла эта мысль, когда висел на волоске от смерти, отцу вот сегодня, и примчался старик, не утерпел, чтобы высказать, видно, жалит печенку не на шутку. А может, и верно сказали, утоп. Старик тоже с хитринкой, не скоро у него узнаешь, что на уме. Но одно знал Иван точно: сколько ни крутит, а в конце выскажет, что наболело. Да и прав старик, ой как прав.

— Что молчишь?

— Не желает она, отец, уезжать из областного города. Там работа у нее.

— Не люб, значит. Не хочет за тебя идти, — грохнул отец.

У Ивана внутри словно лопнуло что, оборвалось. Никто так с ним не говорил об этом. Да он бы и не позволил. А тут отец, старик, чего с него возьмешь. И Иван испугался слов отца. Он на миг представил, что если бы это оказалось так, как сказал отец, ему бы было непосильно все то, что он творит. Он ни на минутку не терял надежды после этой стройки приехать к Вере и не представлял иной жизни. Он не судил ее, что она не хочет мотаться с ним по северам. У нее любимая работа, готовит диссертацию, там руководитель группы, — ну зачем ей портить все это. Она ведь ему ясно сказала, прямо, честно: я твоя. И, уловив своим женским чутьем его беспокойство, добавила: ни за кого я больше не выйду.

А он не верил ей: женщина — она вечная тайна и загадка, всякое может случиться. Теперь он ругал себя за недоверие, за толстокожесть, бесчувственность, рассудочность.

— Она согласна, отец, за меня замуж, но уехать оттуда не может.

— Так распишись с ней. Застолби бабу. Наследство оставь! Дурень, — разошелся отец.

Иван не ругал в душе отца, что он встревает в самое сокровенное, тайное. Он понимал отца хорошо, за что печется старик. Да, и одергивать его в эту минуту, он не смог бы. Он знал характер отца: хлопнул бы дверью старик и ушел, да еще не так бы напоследок его выставил. Да и соглашался вполне Иван с отцом. Чего уж там!

— Вот закончим энергоблок, поеду и распишусь, — отрезал Иван. — Вместе поедем, — уж мягче, теплее сказал он, а в конце рассмеялся, отошел: — Отметим это от души.

Старик сразу преобразился, как-то обмяк, даже вихор на голове прилег, показалось Ивану, глаза его потеплели.

— Как внучонка увижу, и помирать спокойно можно, — сказал старик. — Давай выпьем, Иван, по стопке за то, что, слава богу, ты жив и за продолжение рода Спиринского.

— Давай.

Иван отвез утром отца сам, о вчерашнем разговоре ни тот, ни другой не упоминали, словно не было его. Чего «перечетырживать»: сказано — сделано. Такие уж они, Спирины, так устроены.

Работы на строительстве шли круглосуточно. Люди, воодушевленные Спириным, старались.

— Если сказал Спирин, то слово сдержит.

— Выговоров нахватал, а для людей сделал, нефтедобытчики, случается, в хибарах живут, а у нас, слава богу, все в квартирах, — часто можно было слышать среди строителей.

А Спирин теперь задумался крепко и мучался, не мог принять твердого решения: как идти дальше? С одной стороны хорошо: они имеют половинный запас времени, он в почете, с него сняли выговора. С другой стороны: выдержат ли до конца люди, не измотаются ли, не снизится ли общий подъем, темп на стройке? А вдруг сдадут, перегорят? А тут еще неприятность, перевели в другое место надежного деятельного человека, с которым Спирин имел лично деловые связи, и нужный кран для монтажа котлов и турбогенератора задерживался, не поступал к ним. Нужно было, или принять рискованное решение и монтировать худосильным кранишком, который у них был, или ждать нужный. И это еще волновало Спирина, раздражало.

«Можно, конечно, разгрузить людей, работы хватает и побочной, подождать кран, дать людям роздых», — как будто какой-то благоразумный голос подсказывал ему это. Но в то же время второй беспокойный настораживал, а сумеете ли вы, Спирин, вновь заиметь такой запас времени? Хватит ли у людей духа, подъема? Нужен будет какой-то новый толчок, стимул. А пока еще строите первый энергоблок, а их надо три. Смотри, Спирин, не просчитайся. Что у тебя есть еще за душой! Чем ты можешь вдохновить людей? Жилье им ты дал, а еще что?

«Может, тебе второй раз еще тонуть, — и то уже такого резонанса, эффекта не даст», — нудил напоследок какой-то подленький тоненький голосок. И Спирин решил твердо: нет, он не даст, расслабления ни себе, ни людям, он вытянет блок с запасом, который пригодится на другие блоки. Он не сдаст. Ему нельзя иначе. Только так он может осилить, как задумал.

Спирин сутками находился на строительстве, и люди это видели. Он у любого мог спросить: а мне легче?.. Знал, что вправе задать такой вопрос. Ему есть на что ссылаться: страна ждет энергоблок, как из печи пирога: работы нефтедобытчиков кое-где приостановлены. Он знал и видел: его уже поддерживает высокое начальство. Ну, а людям платить он не скупится. Взятый тон на стройке держался, и спада не предвиделось.

Конечно, Спирин опять рисковал: он видел, как скрипел, кряхтел, надрывался старенький кранишко, поднимая порой многотонные непосильные грузы на монтаже. Каждую минуту могли быть жертвы. Но Спирину везло. Скоро должен был начаться монтаж электрооборудования, ответственная завершающая работа, и Спирин с нетерпением ждал брата Михаила, который должен был возглавить этот участок работ. Это по его части. Михаил не подведет. Тогда уж Ивану будет спокойнее. Можно будет нацеливаться на следующий энергоблок, обмозговать все, прикидывать, искать: чтобы и там жахнуть не хуже.

III

Михаил рад был приглашению Ивана: не мешает и поразмяться, поразвеяться, «проветрить мозги», хотя знал, что это не увеселительная вылазка, не развлечение, а большая трудная работа, требующая полной выкладки.

Тянуло его и то, что совершенно новая стройка. Он строил электростанции на Урале, но чтобы работала станция на попутном газе — это для него впервые, интересно и заманчиво, а потом, считай, — Сибирь вторая родина. Совсем мальцом уехал с Урала, детство и юность там прошли, Иван пишет, не узнать место. Надо, надо ехать, не медля. «И с отцом повидаюсь, кто знает, сколько протянет старый». Совсем Михаил жить в Сибири не собирался, а годочка три выдюжит: станцию они построят.

…Иван несказанно обрадовался приезду брата. «Ну теперь мы не сдадим. Михайло в электрооборудовании собаку с шерстью съел», — ликовал Иван, говорил:

— А я знал, Михайло, что ты примешь приглашение мое, приедешь. Есть в тебе хватка любознательности и что-то такое, что и во мне есть, ну как бы тебе сказать, использовать какое-то движение, новшество и для себя с пользой и — что греха таить? — отличиться, подняться.

— Что первое, то да, а второе — нет.

— Ну ладно, ладно, поскромничай, — наговаривал Иван, думая про себя: «Так я тебе и поверил, вся наша порода с хитринкой», — не верил Иван в этакую простоватость Михаила, хотя тот говорил честно и от души, смотрел на Ивана открыто, ясно.

«А бог его знает, может, и ошибаюсь, — захлестнули новые мысли те первые, — может, он и в самом деле с этой наукой «помешался», простоватым таким сделался, чудным. Видывал я таких», — мелькнули эти догадки в Иване, и он проговорил уверенно, убежденно, стараясь не обидеть Михаила, но и урезонить, — так, он считал, для его же, Михаила, лучше, не худого брату желает.

— Ты не обижайся на меня, Михайло, и извини, если не так, но я скажу: не осердишься?

— Смотря что? — насторожился Михаил.

— Да про науку.

— А-а, тогда говори, не обижусь, — улыбнулся Михаил.

— Вот как ты занимаешься наукой — это пустое.

— Почему же? — удивился Михаил.

— Я понимаю, если по-настоящему, то хоть в науке, хоть в производстве, да хоть где — ворочать надо, чтобы двигать, так двигать. Ну вот ты кандидат, а дальше что? Доктором станешь?

— Нет.

— Почему?

— Не успею.

— Ну вот видишь — не успеешь. Хоть ты бы и доктором стал — все равно для меня настоящим ученым не был. Чтобы ты наворочал там, говорили бы о тебе в науке, как о большом? Нет! Мало данных у нас для этого, Миша. Мало! А в производстве мы можем ворочать. Вот построим станцию в два раза быстрей намеченного — на всю страну прогремим. Большое дело… В общем, я за то, что на своем месте находиться надо. Не нужно кряхтеть и лезть туда, где не ворочаешь, а так только шаяшь — и незаметен.

— У тебя своя точка зрения, у меня — своя.

— Какова же твоя?

— Не обязательно «ворочать», как ты выражаешься, а внести что-то полезное, посильное, чего другие не внесли.

— О-о! А если бы мне рассуждать так здесь, на строительстве «внести чего-то полезное, посильное». Я бы не только не уложился в сроки, а может, и не построил бы станцию — и вышарили меня, как не справившегося.

— Здесь дело обычное «простое», ну рядовое, то есть производство. А там хоть маленькое, пусть по-твоему, но творчество, сложнее.

— Хм-м! А здесь без творчества тоже нечего делать, зашьешься, завалишь все.

— Тут есть проект. Все уже готово, только осуществляй. Ну, и, естественно, проявляй инициативу, организаторские способности, настойчивость, может, нахрапистость, порой риск, как делаешь ты, — и двигай, — уже разошелся Михаил, думая про себя: на тебе сдачи спо-олна. Принимай! Раз загрызся, напросился.

— Как ты мало, Михаил, знаешь, отстаешь от жизни там в стенах, — сокрушенно проговорил Иван. — Да если здесь не думать, не творить, а делать все по проекту — так и станцию-то не осилить. Вот начинали строить мехмастерские, другие здания, — надо было рыть траншеи под фундамент. Весна, тепло, пташки поют, сняли верхний слой дерна, а дальше бульдозер запнулся, лижет поверхность, а взять не может — лед, мерзлота. Ну, думаю, каюк. Остановка. А техника под дождем. Сменилась погодка. Всю ночь глаз не сомкнул, думал, и пришло в голову: что если на сваях ставить здания? Посчитали все, доказал! Пошли вбивать сваи. Теперь мехмастерские стоят и другие здания. Простоят не хуже. В три раза отпущенное расчетное время на строительство тогда сократили. А сколько скандалу было. Доказал! Да я тебе примеров, где отклонялись от проекта, вносили изменения, что увеличивало темп стройки и улучшало качество, — много могу привести. Но не в примерах дело, а в сути, во взглядах.

— Значит, ты умней оказался тех, кто делал проект, — как будто снисходительно проговорил Михаил.

— Да при чем тут я один? На ходу вносили изменения начальники участков, мастера: возникали работы, которые и проектом-то не предусмотрены.

— Плохой проект. Бездарные люди его делали, — подытожил уверенно Михаил.

— Всего не предусмотришь, жизнь — она всегда богаче. Тебе, к примеру, на монтаже электрооборудования придет светлая мысль, при осуществлении которой работы пойдут быстрее, — не внедришь ты мысль эту?

— Если сумею, да.

— Вот я тебя и припер. Выходит, зря ты задирался, Михаил. Сам себе и противоречишь.

— Я держу свою линию. Выходит, и я тогда буду умнее тех, кто делал проект.

— Ну, слава богу, если бы так почаще случалось. Я бы был рад. Пошли твою квартиру смотреть. Раскачиваться долго я тебе не дам. Впрягайся, раз приехал.

Братья усмехнулись, дружелюбно посмотрели друг на друга и зашагали к машине.

…Дела при монтаже электрооборудования шли лучше некуда: Михаил отлично знал технику, умел ладить с людьми, а хватка, она, спиринская, свое брала.

И вот теперь то, что подкосило силы Ивана, как воочию встало перед ним: заканчивали электромонтаж, намного опережая график, Иван уже представил себе, как скоро будет конец, энергоблок даст ток — и начнется…

И этот злосчастный звонок Урусова: «Сгорел при подключении трансформатор…» Трансформатор! Эта многотонная громадина! И это перед самым пуском? «Ложка дегтя в бочку с медом». Спирину показалось, что рука его онемела, и он не слушал, что дальше говорил Урусов.

Где-то недоглядели? Как мог допустить Михаил? Как он мог? Завал на том участке, за который Иван был уверен больше всего. Там почти он сам. «Как же это, а? — простонал Иван. — Недосмотрели!» А потом какая-то ярость нашла, ругал Михаила: растяпа, ротозей, липовый кандидат. Отстраню. Пусть едет и занимается этим «переливанием из пустого в порожнее». Он уже в запале хотел крикнуть Урусову: убери прочь Спирина, убери! Включайся, выкручивайся, сейчас буду, но мысли его прервал какой-то скрипучий голос Урусова: «Сообщили, погиб Михаил Сидорович».

— Какой? — брякнул Иван, как будто он не знал, что Михаил Спирин на стройке один. Он тут же пришел в себя, проронил: «Что ты мелешь, Урусов?»

Но трубка уже молчала, слышался какой-то шум. Сначала Иван не мог ничего сообразить, как кто ударил его, оглушил, постепенно приходил в себя. И первое, что он подумал: нет ему никакого прощения. Уже ведь подходил конец. Дать бы людям роздых, видел, что еле на ногах держались. А у Михаила черные ободья под глазами маячили. Тут нужна была передышка, перед финишем. Это бы не сказалось на финал. И все было бы как надо. Как же он оплошал?! Как?! А Михайло, он в азарте, в увлеченье такой же Иван, его только введи в этот азарт. Вот ввел. Мо-оло-одец! — и Спирин почувствовал, что он скисает, слеза, вот она, тут как тут. А еще почему-то встало, сколько он помнит с детства, это азартное, смелое лицо Мишки. И тот первый школьный силач и драчун Вовка Коровин, которого все боялись. Он бы вдрызг избил тогда и Ивана, но Иван успел вцепиться Вовке в руку, и Вовка мотал его, как мешок, а шестиклассник Мишка Спирин, считавшийся самым тихим, налетел коршуном и совал кулачишком в мясистое лицо Вовки. Он разбил ему тогда нос, губы, и после этого Спирины в школе были в почете и уважении среди ребятни. И вот теперь почему-то вспомнилось это, и Иван встал. Он действительно размякал, скисал. «Нет! Не-ет, это успеется».

— В турбомоторный, — бросил он шоферу.

Спирин не видел звонкую весеннюю капель, пение скворцов, набухавшие березовые почки на деревьях по обочине дороги и дурняще пахнущие, которые Иван беспредельно любил, он только повторял:

— Не может быть! Не может этого быть.

Когда Спирин очумело шагнул в цех и увидел в кругу собравшейся уже комиссии Михаила, объясняющего что-то, размахивая по привычке левой рукой, он сначала не понял, что с ним происходит: он медленно садился, а шофер успел подсунуть ему какой-то деревянный ящик.

— Трансформатор сгорел не по нашей вине, Иван Сидорович, завод-поставщик виновен, вскрывали сейчас, комиссия заключила, — проговорил какой-то подскочивший монтажник, поддерживая за локоть Спирина, качающегося на этом проклятом шатком ящике.

— Ошибка вышла, Иван Сидорович, извините. Михаил Сидорович бежал к пульту, чтобы выключить напряжение, споткнулся за что-то и упал, а люди думали ударило его, — виновато лепетал Урусов.

— Бракоделы, а не завод.

— Взгреть надо по всем статьям…

— Ни в какие ворота не лезет…

Галдели вокруг разошедшиеся монтажники.

Они взглянули тогда с Михаилом в глаза друг другу, и было все ясно. Иван только стиснул Михаила за локоть, мотнул головой и подошел к комиссии. Вот все были и излияния чувств, нежности.

Урусову тогда было тяжело, но Иван не сказал ему ни одного ободряющего слова: какое-то упрямство чертово навалилось: наказание, дескать, за верхоглядство, паникерство.

А себя ругал Иван в душе больше всех: как это вышибло у него из головы, что привезли сразу два трансформатора и для первого, и сразу для второго блоков. Они сегодня же привезут тот второй, тщательно осмотрят, чтобы не повторилось сегодняшнее. Выход есть. Но Спирин не мог себе простить эти начавшиеся «провалы в памяти», как он выразился про себя. Что же это такое? Нет, такого волнения, смятения больше нельзя допускать! У него всегда была цепкая и прочная память, он не позволит больше себе такого «размягчения», пусть хоть какую штуку сногсшибательную выкинет еще этот Урусов. Спирин запрет себя накрепко, все чувства и эмоции, оставит ясный, трезвый, холодный рассудок, надо быть непоколебимым — только тогда он осилит, как надо, задуманное. Потом он развяжет, отомкнет все замочки чувств в себе, за все с лихвой отгуляет. А теперь ему нельзя иначе. Это последняя стройка, и под занавес он должен на высоте спеть эту песню. Так решил Спирин, и ничего ему не помешает. А Мишка, раз приехал, пусть терпит. Ему, Ивану, тяжелее. Пусть пройдет это все Михайло — потом легче будет, еще благодарить в конце станет, если поймет как надо.

И Иван Сидорович отдал распоряжение: везти второй трансформатор немедля. А Михаилу сказал веско, строго, с каким-то металлическим холодным оттенком, чеканя каждое слово:

— Смотри в оба, Михаил Сидорович. Блок должен дать энергию. Второй начинать надо.

Михаил никогда не слышал этих ноток в голосе брата и понял и почувствовал, что скидок никому никогда не будет и ошибок быть не должно, Иван не сможет быть не Иваном.

Иван Сидорович видел, как дружно навалились монтажники на этот завершающий участок, видел и с какой дотошностью, внимательностью Михаил проверял каждый узел, и Иван уже верил, пожалуй, что дело сделано, но с опаской отгонял эту мысль и, придерживаясь старого поверья, говорил в уме: тпфу-тпфу, сплевывал куда-нибудь в сторону.

Спирин был верен себе и в день окончания и пуска блока, — был сдержан, строг: рано радоваться, впереди еще два блока. И хотя его поздравляли, наехало высокое начальство, наполовину ведь сокращен срок строительства, отвечал сухо:

— Все еще впереди, — и настраивал своих людей не сбавлять…

Про себя же рассудил все реально, трезво: сделано самое трудное, то начало начал, о котором он так пекся и которого порой остерегался, оно настораживало его: как все обойдется? И вот это начало одолено. Хоть и были всякие казусы, но он, чего хотел, — добился. Теперь Спирин понимал, будет легче, только бы удержать ритм. Он отклонил торжество по поводу окончания и пуска блока, говорил веско:

— Не время, не время. Потом за все три блока наверстаем с лихвой. Надо напрячься еще и еще.

И Спирину порой казалось, что воображение прорывалось сквозь волю и рассудочность и тащило его вперед, захватывало: они построили не три блока за пятилетку, а шесть. Снова прием в Москве. Он уже возглавляет не только вторую очередь станции, но и строительство нескольких газоперерабатывающих заводов. Город Обск становится центром добычи и переработки газа. А Вера?! — обрывал он воображение и снова настраивал себя на реальное, гнал прочь пришедшее — некогда. Не до этого! Ну, а уж такого он никак не мог себе представить, и это его взбесило: вдруг сдал, спасовал Михайло. «Не могу я, еле на ногах держусь и чувствую — не потяну больше. Не для меня все это. Отвык. Сдал. Извини, Иван, — но уеду. Каждому — свое», — только и сказал ему Михаил.

Сказал просто, без сострадания и взволнованности, как вроде на рыбалку отдумал ехать, — огорчило Ивана.

Он не уговаривал Михаила, считал, нет смысла и резона держать на вожжах: толку не будет, а сказал резко, сухо, но спокойно:

— Поезжай, помог построить станцию, спасибо!

А в душе он клял брата на все лады: хлюпик, «интеллигенция» чахлая. О здоровье заботится, прожить хочет подольше? А ему, Ивану, легче? Не-ет, разные они с Мишкой, не по пути им. Он так оскорбился, что даже не пошел проводить Михаила. А когда тот уехал, то через денек Ивану так больно и обидно стало, что так резко обошелся с братом: может, и в самом деле невмоготу Михаилу, зачем всех по себе мерять. Не надо так было! Надо было все-таки попробовать удержать Михаила, попытаться уговорить, так нет: оскорбился больно, гордость голову подняла, закусил удила, будь оно проклято это упрямство чертово. А может, и не выйдет так без Мишки: нет, такого знатока по монтажу электрооборудования Ивану больше не найти, да и свой в доску находился человек, родная кровь, вон как вывернулся с трансформатором. А черт его знает, когда сгорел, — по вине завода или по нашей это вышло, а не-ет, до-оказа-ал! Да, если сам я так поступать стану, то и других людей один по одному растерять могу — и сомнение, смятение, что не прав он, и как дальше вести себя, и успеют ли в срок закончить стройку? — эти мысли начали донимать Спирина. Сон пропал, начался какой-то зуд кожный. А если засыпал малость под утро, то сновидения голову морочили. То ему приснилось, что не справились они, он чуть не прослезился от обиды, махнул рукой — и покатил в Свердловск, хватит, наездился, пусть другие построят, помотаются, а Вера смотрит на него лукаво и говорит ласково: «проездил ты меня, променял на свои станции, а другому я сильнее нужна стала, теперь мы счастливые. И тебе желаю найти счастье», — и ушла.

У Ивана, как колокол, гудела голова, порой было такое чувство, что шум этот колокольный переходил в жар, трудно, порой невмоготу, и Иван в это время трусил, собирался уж пойти к врачам: надо хуже не наделать, отдохнуть, может, надо, подлечиться, да и за дело, но он тут же отгонял эти мысли: ему никак нельзя сдавать, он как маяк здесь, по нему равняются и тянутся другие, он должен выдюжить. А не выстоит, так будь что будет, но сам он не сникнет, пока его не свалит. Эти сомнения вконец изматывали его, Спирин осунулся, похудел, скулы стали как ребристые подковы, только что кожей обтянуты.

Порой ему казалось, что не хватит энтузиазма, остынут люди, станут уходить в другие организации, которые с развитием нефтяных, газовых промыслов росли как опята в погожую осень. Там полегче: такой темп, как Спирин, никто не задает. И как-то перед утром после бессонной ночи он, кажется, задремал, а может, и не дремал вовсе, казалось, теперь не различить — и вдруг он увидел: не хватает у него людей, горят сроки, он растопыренными руками пытается их удержать, а люди валом валят и не обращают на него внимания: «Хватит, один блок выстояли, больше невмоготу. По-нормальному желаем трудиться». Он крикнул: стойте! Я создам вам лучшие условия, как никогда — и очнулся от собственного крика, и первое время не мог понять — то ли он во сне видел, то ли видение или наяву, то ли еще какая оказия. И он чувствовал, как руки его дрожат от волнения, и пот катится по лбу, и он не может унять дрожание. И так длилось некоторое время. Он чувствовал, вернее, ему казалось, что идет по какой-то грани, как лезвие, и ему никак нельзя оступиться, а кто-то шепчет ему: вот пройдешь до конца, и все будет, как надо — выстоишь.

А он идет босиком по этому лезвию, хоть ему режет до крови ноги, а он идет, терпит, даже не ойкнет, балансирует руками. И как раз на середине пути проснулся, окончательно пришел в себя. Ху, бог ты мой, еще не хватало, — и, наскоро одевшись, заспешил на стройку.

Через некоторое время, когда начались особенно жаркие работы на станции, Иван сумел одолеть смятение и жалость, обиду к Михаилу и снова костил его за бегство, но мысли эти, лезущие к нему, отгонял: мешают только нормально работать, ярость унимал, ни к чему она, спокойствие и рассудок нужны, и Иван снова намеревался запереть чувства: должны работать только мысли, четко и ясно, — так он окончательно порешил и крепился изо всех сил.

Не знал в то время Иван, да и Михаил не любил жаловаться, но когда Михаил показался врачам, то те немедленно и приказали уехать, так как началась опасная болезнь с легкими, и климат немедленно надо было менять.

Надобно раскрыть и Урусова, который считал, что нечего ему соваться и брать что-то на себя, когда рядом Спирин, который больше его знает, опытней и пробойней, да зачем же своим вмешательством портить дело. Где посильно и чувствовал, что справится сам, — он и не обращался к Спирину, а делал как мог.

Спирин не хотел этого заметить в Урусове, желал видеть его таким же, как и он, Спирин.

IV

Но ошибался Спирин, что ему удастся выстоять таким «бесчувственным», рациональным. Не мог он предвидеть будущего, которое предвидеть, наверное, очень трудно, а порой невозможно.

Известию о смерти отца он не поверил: враки. Хотя шуму в городе по поводу случившегося было больше чем достаточно. Он позвонил в экспедицию нефтеразведчиков и убедился, что слухи верные. Спирин сел в машину и помчался на аэродром. Через час он уже был на месте и был удивлен и ошарашен случившимся. Тут и узнал все подробно.

Отец ходил в тайгу прибирать капканы, смазать их до следующего сезона, убрать от дождей, сырости.

Весна уже отшумела, и в тайге проклевывались почки, лес был словно вымыт и вычищен. Дышалось свежо, свободно, но только не Спирину.

Он стоял как очумелый, мыслей никаких не было, чувства словно онемели, и слушал, а порой и не слышал, что говорил буровой мастер, но главное, а именно что касалось отца, улавливал.

Отец всегда зимой заходил по пути на буровую обогреться, обмолвиться словом со старым мастером Булычевым: долго ли еще бурить станут, глубоко ли сверлят землю, сколько остается до середины и до расплавленной массы — «смолы», как называл отец, и тревожился, как бы не выпустить ее на волю и не залить все живое. Так и теперь он решил заглянуть к Булычеву, посудачить.

А перед этим, как подходил отец, под буровой словно что хрястнуло, осело, вздохнуло надсадно, и заходила земля, как жидкий холодец «трасунец». Сначала думали, пройдет, но дрожание усилилось, буровая зашаталась и начала крениться, оседать книзу, и словно снова кто дохнул сильно с придыхом и осело все кругом. Люди бросились врассыпную, не выдержал и Булычев, бросился от вагончика, где жили, когда понял, что дело неладно не бывало ничего похожего никогда.

А Сидор Трофимович подходил с другой стороны, усталый сильно: все капканы прибрал, притомился, и казалось ему, что надо же было так устать, что в глазах рябит и буровая ходуном ходит. Поспешил быстрей: надо отдохнуть у Булычева, полежать, соснуть, негодно так.

И только подошел к буровой, как все это место осело, и буровая рухнула вниз, в бездну, обвал увлек за собой и пристройки и старика.

И странно Спирину, что нашло на него какое-то отупение или омертвение: ни мыслей, ни чувств — пустота. И длилось это долго, пока не похоронили отца. Только ясно стоял в голове наказ старика, когда был у него в последний раз: «Худо себя, Ванюха, чувствую. Ежели, не ровен час, случится че, рядом с матерью, старухой моей, положите, такой обет был».

Тут же стал перед глазами и Афоня, по прозвищу «Говори да не заговаривайся», который отстоял кладбище, где лежала мать и другие жители села.

Афоню Спирин знал хорошо, жил от них через десяток домов. Крепкий был мужик, один из лучших охотников — промысловиков.

А когда нахлынули нефтедобытчики, понаехало народу, — стали строить новые дома, и дом Афони очутился на том месте, где решили построить какую-то казенную контору. Афоне обещали благоустроенную квартиру.

— А где я пять собак держать стану? — сопротивлялся Афоня, не согласный я.

— Собаки — причина не уважительная, — сказало ему начальство городское.

Но перевернуть Афонину жизнь, в которую он годами втягивался, которую унаследовал от деда и отца и которую, видимо, любил, — оказалось не просто.

Когда казенные люди особенно навязчиво полезли к нему, он выдворил их из дома да еще из ружья выстрелил вверх, попугать.

На Афоню составили протокол и за хулиганство забрали. В его отсутствие имущество было описано, прибрано, а ему после предложили ордер квартирный.

Когда Афоня увидел на месте своего дома строительство нового кирпичного и получил документы на описанное и сохраненное имущество и ордер, пошел к тому начальнику и посадил его «корчагой» (поднял и ударил задницей о пол), начальник захредел, а на Афоню завели уголовное дело в связи с содеянным.

Только Афоня попал не в заключение, а в больницу: стряслось что-то с ним, и он начал нести всякую несуразицу. Потом его выпустили, дали справку, назначили пенсию, ружье ему, как человеку с «психическими отклонениями» держать по закону уже не разрешалось. Афоня купил домишко на окраине и стал промышлять капканами. Ему грозились, что снимут пенсию, но боялись: теперь с него «взятки гладки». Он со справкой ходит по улицам и мелет, что на ум взбредет.

А когда на каком-то празднике какой-то начальник держал речь, Афоня подошел к трибуне, сказал громко: «Ты говори, да не заговаривайся», и с тех пор прозвище это пристало к Афоне накрепко, а он «Ты говори, да не заговаривайся» долдонил часто, где попало, к месту и не к месту и хохотал придурковато.

И вот когда сельское кладбище в сосновом лесочке оказалось в центре нового города, решили, что как-то неприлично это, наметили кладбище ликвидировать, а тут сделать городской парк.

А на кладбище у Афони, как и у других жителей села, все родные похоронены. И вот донеслось до Афони, что кресты спиливают, он с подпорой в руках мигом очутился тут и начал «крестить» «бригаду по ликвидации кладбища», те хотели изловчиться, поймать Афоню, связать, но когда он чуть не замертво уложил одного, все разбежались, а Афоня три дня дежурил на кладбище — кричал дико и кидался, когда подходила милиция. Решили это дело оставить.

…Когда похоронили отца, все разошлись с кладбища, и сумерки ползли на город от леса, из низин и логов, а Спирин все не мог уйти — и вот тут-то ему вспомнился Афоня и показался каким-то близким.

Совсем уже стемнело. В небе, ярко горя, искрясь, пламенея, неслось к земле что-то огненное, вероятно метеорит, или еще что, кто знает… Куда он упадет? — Почему-то подумалось Спирину, но, не долетев до земли совсем немного, сгорел напрочь, и как бы озарило этой искрой Спирина, отупение начало уходить, и он уже унять себя не мог, думалось много, разное: «А может, это недолетевший корабль другой совсем галактики, где люди больше нас знают и умеют? Мало, еще совсем мало мы ведаем не только о вселенной, но и родную матушку-землю хорошо-то не знаем».

И взбудораженные не в меру чувства, мысли начали изводить его. Недавно было пела душа — осилил трудное дело, гордился, а теперь эту душу печет и жалит: отца-то уже нет. Как же так? Такое противоположное может разве враз навалиться на человека? И как ему совладать со всем этим? А может, и его, Спирина, доля вины есть в смерти-то отца? Читал отцу «лекции» научные… А что он, Спирин, о вселенной знает в точности? И вообще, кто все точно знает? Может, был бы посуевернее старик, увидел шатающуюся буровую, так воротился? Может, он в этот момент убеждения Ивана, сына своего, помнил, верил в них, в эти убеждения? Разве думал Иван, что такое случится, думал ли об этом сам отец, а вот думал не думал, а чувствовал что-то, недаром завет дал и наказал выполнить. Может, и мудрее его отец-то был. Только вот теперь об этом думалось тяжко и жгуче.

Отец-то хоть многое чувствовал, а он, Иван, даже и этого не может: разве мог раньше себе представить, что сдаст Мишка и катанет обратно? Ну заболел если, с этим он согласен, да ляг в больницу, восстановись и снова за дело, — так нет, на уход. «Не могу, сдал». Никому, наверное, не известно вперед, — думал мысленно Иван. «А Библия?» Он ее не читал, и нечего о ней ломать голову. А жаль, что не читал. Надо было спросить у отца, где он брал именно такую, где все предсказано. «Много спеси у нас, вот что!» — заключил Иван. И тут же вспомнилось ему, как однажды стоял и любовался зодчеством в Троице-Сергиевой лавре, слушал мужской хор, а к нему подскочила какая-то тетка и спросила, озираясь по сторонам:

— Извините меня, скажите, пожалуйста, вы какой секты?

— Почему вы решили так?

— Вы поклонились, а не креститесь. Может, мы одной…

Он, Иван, действительно поклонился тогда русскому храму, обычаю.

— Я атеист, — ответил он, и тетка удалилась.

Раньше, когда молодой был, за три версты церковь обходил: дикость была. Так и тут, прочел бы эту книгу, ничего зазорного бы не было.

Иван отогнал это нахлынувшее, но мысли и чувства тревожили: радость о станции мешалась со скорбью об отце, с обидой и укором на брата, и разволновавшихся чувств и мыслей-дум уже не унять: это все хорошо: приходящее новое, цивилизация, прогресс, но как бы это новое, не зря об этом столько думал отец, не изуродовало милое, простое, порой вечное — старое…

«А я, — с грустью подумал Иван, не заступился ни за что. Мне, видите ли, некогда, я приехал строить станцию. Пусть заступаются те, кому положено: рыбнадзор, охотинспекция и так далее…» Каким же маленьким, узким и мелким он казался сам себе.

И мир, и Вселенная виделись Спирину огромными, непонятными, и ему непосильно было проникнуть в эти пока еще тайны, и думалось: кто же все-таки он?.. а станция?.. — песчинки в этом необъятном пространстве. Чего станция?!

Спирин очнулся от мыслей и дум. Было уже далеко за полночь, в окна били разноцветными радугами огни строящейся станции, вспышки электросварок, в раскрытое окно тянули теплые воздушные струи, пришедшие откуда-то с юга России.

Он, усталый и отяжелевший, вышел к машине, и опять мелькнуло: «А станцию мы построили, и даже легко».

Надежда

I

Ольга не могла встать с койки, чтобы пройти в другую комнату, вызвать по телефону врача: видно, не на шутку простудилась, зачем надо было пить такую ледяную воду, неужели стерпеть нельзя? Вот и получай, знай наперед, во что это обходится.

Ей шибко не хотелось лежать. На днях она случайно услышала от мастера химподсочки Ефрема о плутовствах на одном из участков, — у лесорубов и так полно грехов, да на вот еще довесок тебе, новенький лесничий Ольга Степановна!

Тревожило и другое. Ефрем назвал вздымщика-мошенника Ильей Белоусовым, — екнуло у Ольги сердце: неужели тот Илья?

Ольга старалась побороть болезнь и душой рвалась скорей на вздымку: ей необходимо увидеть, убедиться. А тут на тебе. Хворь…

Едва она поднималась, опускала на пол ноги, пробовала встать, как ей начинало казаться: силы совсем уходят, и их, пожалуй, не останется даже столько, чтобы перевернуться на другой бок, когда опять затечет от неподвижности плечо.

Ольга снова падала на подушку и чувствовала, как жар сковывает ее, тело становится окаменелым, и тут ей делалось горько: уже далеко за сорок, а некому даже в больницу сходить, воды стакан принести; слезинка выкатилась без спросу, сорвалась с ресницы, Ольга слизнула соленое с губ, уткнулась в подушку.

А что одна — сама виновата: из-за строптивости девичьей, горячности, да и неопытности приняла близко к сердцу обиду, нанесенную Ильей, а какую помощь оказала тогда она ему? Никакой! Только, может быть, хуже сделала, усугубила все: хлопнула дверью перед носом, катись, живи, как хочешь, я свое высказала. Утешала себя: еще найдется не такой Илья, получше.

И вот теперь ей не терпелось узнать: тот ли Илья? Беспокоилась: отпустит ли болезнь? Если он действительно таким и остался, как в последний раз видела, то, понятно, легко пошел с Ефремом на сделку, тогда и сожалеть и печалиться о прошлом нечего: уж, видно, не суждено по-иному.

Ольга подхлестывала себя встречей, ей уже казалось: наберется она сил, позвонит, придет врач, поставит укол, станет спадать температура, и здоровье пойдет на поправку.

Но где-то в полночь сделалось еще тяжелее, от каждого движения худшало, она замирала на спине, вслушивалась в себя, было тревожно, страшновато.

Веки слипались, и Ольга боялась: вдруг не проснется. А потом она чуяла где-то далеко и глубоко свое желание: лишь бы не задремать. После брела через какую-то широкую реку, вода светлая, рыба стоит на месте и не уходит, не боится. А Илья на том берегу ловит ее руками, накидал уже полное ведро и машет Ольге рукой: иди, иди скорей, не тот уж я, то было все придумано. Мы будем всегда вместе, как раньше. Ольга встрепенулась, пришла в себя, пот холодный почувствовала, неловко, нехорошо стало, и все казалось отдаленным, зыбким, неясным; она уже не могла разобрать, то ли во сне видела, то ли пригрезилось ей, то ли было когда-то, да она забыла. Потом она окончательно пришла в себя, положила руку на грудь, а сердца не слышала, почему-то подумалось: вот она грань между тем, когда живешь и нет тебя, и она на самой середине грани, жутко сделалось; что же круто больно навалилось?

Как Ольга ни крепилась, чтобы сон не издолил ее, видно, не смогла, она и не заметила, как задремала, а может, и не дремала вовсе, а в забытьи каком-то была. Она только чуяла: крепилась изо всех сил, и за сердце держалась, и пока слышала его ровное биение, — спокойна была, живет, значит.

Ольга не знает, сколько пролежала так в забытьи или сне. Очнулась мокрая от пота, слабая, но уже виделось кругом не расплывчато. Она повернулась на бок, приподнялась и поняла: слабости нет. Пожалуй, сможет теперь добрести до стола и позвонить. Ольга села, ну, конечно, лучше ей, можно обойтись и без врача. Всегда казалось: вызывать врача на дом как-то неловко, хотя хорошо знала, что это ее право, и обязанность любого доктора — прийти на помощь. А вот осталось такое стеснительное, совестливое от детства, — и что ты станешь делать? Ну, да ладно, зачем об этом, наперед умней будь и не делай худа супротив себя самой, — понятно это все, — а вот не выходит по-намеченному, самой себе приказанному: сколько раз закаивалась не пить родниковую воду, когда разогреешься, — да разве утерпишь? Никак не выдюжить.

Вот и в этот раз, даже листочки на деревьях будто пожухли, зажелтели, чахнуть начали, казалось, не перенести им такой небывалой жары в здешних северных местах, упадут они на землю раньше времени, не дождавшись осени; а поодаль, в низинке, среди сникшей травы, зелень бойкая, осока высокая, подошла Ольга ближе и увидела: родничок воркует из-под ели, он и поит разнотравье буйное; водичка лопочет что-то свое, насквозь светится, манит к себе — ну, как тут не припасть? Попила — и сразу почувствовала, как обожгло внутри, а к вечеру — вот она, температура, да еще какая!

Только теперь Ольга поняла: работала еще первые годы в лесхозе, а главный лесничий пожилой уж был, все термос с горячим кофе с собой носил, они, молодые, подшучивали над ним потихоньку: «Лесной интеллигент», а вот сейчас, видно, самой так придется. Другое время настало. Раньше не думала: это можно есть, пить, то нельзя, ничем не брезговала, все ладно было, а теперь приходится настораживаться: отведала не то — желудок схватило, глотнула вот холодной водички — правый бок закололо, живи и оглядывайся, чтобы не поскользнуться, не захворать. Уж раз наджаблены легкие, испорчен желудок — остерегаться надо, сдерживаться. Ведь в лесу придется здесь бывать много и подолгу: грехов полно. Раз дальний леспромхоз, так думают: не все видно. Тоже удружили в области, перевели сюда. Кому надо такое повышение: главным лесничим поставили! Да Ольге рядовым лесничим в районном центре еще больше нравилось: уже все налажено, дисциплинка, а здесь черт ногу в лесу сломает. Она, понятно, не боится работы, справится, да и любит Ольга свое дело, так прибедняется, и приятно ей, что доверяют, главным поставили, но здоровье все-таки преждевременно сдавать стало: пятнадцать лет по лесам да болотам, в холоде и сырости приходилось спать, всякое бывало.

Но Ольга не привыкла ныть, она знает, что все осилит, хоть и трудновато, повоевать придется с леспромхозовским начальством, а порядочек в лесосеках она наведет, не одна, конечно, люди у нее — истинные лесники. Есть, правда, и такие, которые «не у дела», — так не на них лесхоз держится.

А тут, еще на вздымке, услышала, творится такое: лес, который надо резать напростую — с кислотой шпарят, может, и болтовня Ефремова, но проверить необходимо.

«И если действительно правда? — ловила она себя на этой тревожной мысли. — Сколько лесу загублено будет». Но Ольга тут же отгоняла эти мыслишки и не хотела верить, убеждала себя: не должно такого быть, лесничий в тех местах каждый год проверяет, мастер знает, чем это пахнет, никак не пойдет на такое. Одурачивает Ефрем во хмелю кого-то, на подсочку, может, сманивает, не хватает ведь у них вздымщиков. Посмотрим. Только бы оттолкнуть эту хворь. Да выдюжит. Ольга не такое переносила. Потяжелее случалось. Она как-то непроизвольно ушла в себя, окунулась в свою жизнь и была где-то уже далеко-далеко, самой себя не догнать, не задержать: то далекое тоже сыграло свою роль в том, что лесничим она стала; Ольга попыталась все-таки остановить себя: о деле бы надо, о теперешнем, но остановить не смогла; вон уже плещется о берег Обь, немного не доставая до их огородного прясла, а в половодье заливая всю низину и оставляя в ямках щук, не успевших скатиться обратно с водой; и вот дом их на крутояре и все село на склоне с солнечной стороны; а селяне, все рыбаки да охотники, бывалый, тертый народ. И посреди всех, в середине села и людей — ее отец — лесник, которого все побаивались: за срубленное «крадче» дерево, хоть сквозь землю уйди — найдет. В делянах у него всегда были порядок и чистота. Она еще девчушкой любила бродить с ним по обходам. А вечером, у костра, около бурлящей ухи или супа из дичи она подолгу слушала рассказы лесников о житье-бытье. Отец мимо не пройдет, если не подправит где-то надломленную сосенку, березку, скажет: деревья — поильцы, кормильцы и защитники наши, дочка, от всех болезней лес излечивает. Отец знал много наваров из деревьев и трав. Иной раз медицина не могла человека излечить, а отец на ноги ставил. «Надо настой хвойный сделать, — спохватилась Ольга. — Помогает ведь». Почувствовала отца близко — вроде и полегчало даже. Вспомнила еще три-четыре настоя от простуды. Вылечусь, справлюсь.

Она забылась, вроде бы отвлеклась, но то далекое опять потянуло ее, увлекло, оно ведь и сыграло главное в Ольгиной судьбе, проложило печальную дорожку, по которой она направилась, дорожка потом стала дорогой, с которой вроде бы и некуда и незачем ей было сворачивать.

В такие минуты ей почему-то всегда до боли в висках думалось: так ли жила? Вся жизнь как бы заново просматривалась, и ей казалось, что по-другому она и не умеет, не вышло бы у нее. И мысли опять бежали к началам-истокам, откуда она, Ольга вышла. Находясь возле вечернего костра среди лесников, она часто видела себя взрослой, в черном кителе, как у Аркадия Аркадьевича, главного лесничего, приезжавшего к ним в село, и она распоряжается всем лесом, почет ей и уважение.

Воображаемое перемешивалось с действительным, путалось, и чем дальше бежало время, тем грустнее становилось Ольге… Уход отца на войну воспринимался ею как должное, необходимое, все уходили, не только он. И эхо войны как-то еще не обостренно чувствовала там, в далеком сибирском селе. Острота и боль пришли чуть позднее.

На втором и третьем году война подошла совсем близко, и чувствовалось, слышалось и виделось ее приближение.

Когда об отце пришла похоронка и мать слегла, Ольга уже видела войну вплотную, рядом, где-то на том берегу, за Обью. Мать не вынесла, через полгода умерла. Ольге всего четырнадцать годочков, и ребятишек на плечах пятеро. Тогдашнюю печаль, мешавшуюся с полусознанием, а порой и его потерей, не отличишь от длинного страшного сна. Война уже гремела вокруг, везде, и казалось, нет от нее никакого спасения.

Тут уж было не до учения, школу оставила без переживаний, многие бросали, почтальонкой пошла по необходимости: все-таки копейка на хлеб-соль. Когда разносила похоронки, то, казалось, как будто тут и доля ее вины есть, что она принесла печаль. Было тяжело, но деваться было некуда.

Только вечерами и забывалась малость от дневных тревог, когда пропадала на берегу, старалась наловить на ушицу рыбки; крапивы возле огородов и заборов уже было не сыскать, вся прибрана. Ольга, как и все на селе, с нетерпением ждала, когда поспеет в огороде, все-таки полегче станет. Да и река помогала Ольге, бывали даже здесь и просветленные дни, близкие к радости. А та августовская ночь, которая помогла им выжить, стоит перед глазами особенно зримо. Радости всегда доставались трудно, поэтому всплывали, когда шибко грустилось или вот, как сейчас, хворалось, и увидя их, эти трудные радости, — становилось легче, свободнее. Как будто кто-то нашептывал, что это, теперешнее, по сравнению с тем, пережитым.

Ночь тогда стояла светлая, приятно-морозная, звонкая. Ольга особенно любила, да и теперь любит, августовские ночи. Овода уже почти нет. Воздух становится свежее и как-то просторнее в нем делается. Кажется, ударь о что-то железное, чугунное — и металлический ломкий звук покатится далеко-далеко, и будет нестись в воздухе, пока стоит ночь и плывет по небу луна, разливающая свет далеко окрест, по всей речной долине и дальше по всей земле.

Ольга выгребла на стрежень реки на лодчонке своей, выметала сетешку сплавную, думала: вдруг нельмушка или моксунишко попадутся, да хоть и щука — у ребятишек шеи, как колья, на чем только головы держатся. Да еще цинга проклятая привязалась. А с хорошей рыбы хоть маленько отутовеют. Сетешку перед этим три дня латала. Может, и повезет. Укачало тогда в лодке: набегалась с почтальоньей сумкой за день — задремала. Увидела, будто отец манит рукой из глубины, смеется. Очнулась сразу: ой, батюшки, к чему это, неуж еще беда какая, зазнобило даже. А лодку поднесло уж к концу плава. Скорей вытянуть сеть, да домой, грезиться начало, хорошего не жди. Все ли ладно с ребятишками? Дотянула сеть до середины, нейдет дальше: попало, видно, бревно какое или утопленник. Недаром сон дурной приснился. Уперлась ногами в борт лодки и напряглась изо всех силеночек, подтянула сеть к корме — ба-тю-у-шки: осетр чуть не в длину лодки, всю сеть искрутил, хоть бы не отпустить — тут уж они заживу-ут! Схватила железный крюк, каким отец крупных щук вытаскивал, зацепила около жабр рыбину и к лодке потянула. Но осетр плеснул хвостом и пошел, крюк из рук выскальзывает, ручонки трещат, кажется вытягиваются. Она уже держит одной рукой, другой за борт вцепилась. Кажется, ногти в доски впились, но стало непосильно, перегнуло ее через борт, воду ртом хлебает, а осетра тащит, попуститься неохота: на всю зиму ребятишки обеспечены рыбой будут, да еще какой. Выживут уж тогда, точно. Она и менять на хлеб станет, и на крупу, и на сахар. За осетрину никто не пожалеет. Потянула к себе, да разогнулись пальцы — не хватило силенок — выскользнул крюк, села на дно лодки и заплакала. Тут же спохватилась: этим делу не поможешь, опять потянула сеть. Видно, бог пожалел, запутался сильно осетр. Подобралась за сеть и снова вцепилась в крюк. Крюк-то с зазубриной, как у рыболовного крючка, только побольше: не должен сорваться.

Долго возилась, из сил выбилась. На уме одно: одолеть. Да и осетр заморился, видно, пообмяк нравом. А лодку уж на мель, на песок далеко за селом вынесло и остановило. Наклонилась Ольга через борт, собрала последнюю силенку, накренила набок лодку, да и завалила в нее рыбину. А воды пол-лодки, вычерпывает и опять ревет, от радости теперь. Ей уж виделась сытой вся ее ребятня, и цинга отступила, и дышать свободнее стало.

Ночь была тихая, светлая, луна отражалась в Оби. Ольге воображалось, что и войны уже нет, кончилась, отец домой вернулся, хлопает ее по спине, обнимает, говорит ласково: вытянула воронят, не дала из гнезда выпасть, ни один не погинул, выжили. И плачет, и она плачет, а ребятишки, получив каждый конфет, хохочут, смеются, им и горя мало. После она приходила в себя, заматывала платком лопнувшие пузыри и содранную кожу на ладонях, крепилась, снова гребла.

Уж солнышко выглянуло бочком из-за леса, луна померкла, выпал первый иней, покрыл сеть, спину осетра и Ольгины плечи, волосы, а она только подогнала лодку к причалу. Однорукий сосед Никита погодился на берегу, помог разделать осетра и перетаскать домой, все качал головой и говорил: «Ну-у, девка-а! Ну-у!»

Тогда они обманули зиму, еще на лето осталось солонины. А как следующую зимушку выжили? Сама чуть не погибла. Вспоминать жутко, а толкается в память неотступно. Спасла она тогда все-таки ребятишек опять. Теперь бы разве решилась одна? Не смогла бы, хоть и взрослая, всю жизнь в лесу. А тогда… соплюха такая! Что и говорить: жизнь другая была, иной раз приходилось брать ей ношу, что мужику теперь непосильно. А выжили потому, видно, что всю трудность жизни с детства видели, вникать в нее приходилось. Отца за все благодарить надо: запомнила она олений переход, когда ходила по лесам с отцом, надела широкие лыжи, ружье взяла, проверила пулевые патроны, покатила. Хоть и знала, что за оленями всегда идут волки, ожидая наживы, но голод не тетка, орава ее не выдюжит, если мяса не будет. Рыба этой осенью не ловилась. Несколько раз ходила, не было оленей. Иззнобилась вся, ноябрь холодным был. Пошла все-таки снова, засела в кустах, опять полдня прождала, хотела уходить, терпенья больше нет от холода. Вдруг услышала шум, треск, притихла, дышать громко не смела. Вскоре вышагнул на поляну вожак, тихонько так, не слышно, словно выплыл из-за кустов, остановился. Половина тела еще в зарослях, ноздри раздуваются, все тело вздрагивает, а рога на голове — как лес. Ольга будто влипла в куст, не шелохнется, про стужу забыла. Она знала: подай этот олень звук — стада как не бывало, но ветер тянул от оленей, и подозрений никаких они не чуяли.

В другое время у нее бы рука не поднялась стрелять этого оленя, никогда она после их не бивала. Ее и теперь еще коробит та злосчастная и жестокая охота. Как изваяние, стоял вожак. Любуйся только. Но она вспомнила ораву свою голодную, и боязнь, что уйдут олени, поторопила ее. Ольга целилась долго, только бы не промахнуться. Чувствовала, дрожит все внутри то ли от холода, то ли от волнения, и руки ходуном ходят. После выстрела олень бросился бежать, а на Ольгу злоба на себя нашла: пожалела! Теперь корми своей жалостью ребятишек. Она поплелась к дороге и увидела, что олень упал. «Видно, бог пожалел». Сложила, сколько могла, на лыжи и поволокла к селу. Тут уж никакого холода не ощущала. Потом глаза заливало. А в сумерках недалеко от селения увидела, как замелькали сзади зеленые огоньки — волки! «Сожрали, видно, оставшееся мясо и догоняют по кровавым следам». А около деревни бабы встретили, услышали пальбу. Ольга села на снег и идти не может: отказали ноги, поняла близко, остро: что бы с ней могло стать. Отошла… Они осилили, пережили вторую зиму.

Потом и отец вернулся. Считали его погибшим, а он выжил. Искалеченный весь пришел. Ольгу снова в школу турнул. Закончила-таки десятилетку, и — в лесной институт, Там ей тоже повезло. Опередила всех на лыжных соревнованиях. Зачислили в команду, талончики на питание давали. От отца какая помощь, с пятерыми на шее, да сам калека.

Она ворошила и ворошила свою жизнь, задержаться уже не могла: вот всегда так во время хвори, лезет пережитое в голову, и не отвяжешься.

В прошлое, вдруг вклинилось теперешнее, тревожило: о проделках на вздымке — услышала случайно, проходя мимо дома Ефрема. Ольга уловила, как он в сенках хвалился о том, что они «Сварганили», часто упоминал Илью Белоусова: «Во-о мужи-ик!»

Об Илье Ольга наслышалась уже в поселке: лучший работяга, охотник, какой хочешь мех у него и через него достать можно, и мужик хороший, любая баба пошла бы за него, да не женится.

Неужели тот Илья? Не может быть! И Ольга отгоняла старое, далекое, юное. Тот пошел по другой дорожке. Но это далекое было настолько близкое и даже будто родное, что не уходило, и хоть было горькое, но оставляло в памяти и доброе.

Белоусовы жили по соседству с ними, Фроловыми. Илюха был единственным сыном в семье. Он казался Ольге поначалу каким-то подлизулей, а потом она увидела, что он просто не вредный, а ласковый и добрый. Они вместе рыбачили, зимой вместе ходили на лыжах, вместе выполняли уроки. Илья не обращал внимания на насмешки ребят, что он с девкой дружит, а не с ними. И Ольге казалось: лучше Ильи и парня нет. Она так привыкла к Илье, что уж не могла представить жизнь в родном селе Луговом, если бы не было Ильи. Вдруг у Белоусовых случилась беда: утонула в Оби мать. Отец запил. Илья сник и приуныл и ходил сам не свой и большую часть времени пропадал у Фроловых. Ольге так его было жаль, что она тоже не находила себе места, глядя на его осунувшееся лицо и какой-то отчужденный взгляд, как будто ему и свет не мил. Они уже учились тогда в восьмом классе. Ольга утешала Илью, что их семья всегда поддержит его и отца, а сама, не сознавая, как вышло, — до того было больно смотреть на страдания Ильи, — поцеловала его. Она помнит широко распахнувшиеся глаза, словно кто-то сдернул с них эту грустную наволоку, и они уже были другими, живыми. Илья сильно привязался к Фроловым, почти не выходил от них, и Ольге порой казалось, что он врозь с ними и не жил. Они уже дружили крепко, по-настоящему.

…И тут эта проклятая война. Отец отдал Илью в ремесленное, а сам ушел добровольцем на фронт.

Уж чего Ольга никак не ожидала: Илья перестал писать. До села дошли слухи, что он связался с шайкой каких-то воров. Ольга не верила, считала напраслиной.

Потом Илья приезжал в село с дружком и был уже совсем не таким. Явились пьяные. Илья нагло лез к ней. А Ольге было обидно, что он опозорил не только себя, но и ее. Ольга выгнала его. После этого ревела, да слезами делу не поможешь. Вскоре пришла в село весть, что Илью вместе с дружком отдали под суд, и на этом все стихло.

Тут вернулся с войны отец, об Илье так и не было ни слуху ни духу.

Когда приезжала на каникулы, тоже никто ничего об Илье не говорил. Отдали под суд, судили — и все тут. И что стало с Ильей, не только Ольге, а и никому в селе было неизвестно. И теперь ей навернулась нехорошая мыслишка: после лагеря, видно, по знакомой дорожке пошел. И Ольге придется разбираться… Вот встреча! Она отгоняла набежавшее: да не один Илья Белоусов на белом свете. Больно не хотелось Ольге, чтобы замешан был в плутовстве тот Илья. До их села всего сто верст, не стал бы тут он околачиваться: вдруг знакомые попадутся, не больно приятно. Издавно велось в Луговом: жульничество считалось непростительным пороком. А может, он весь стыд потерял, другое обличье надел, и ничего в нем от отчих мест не осталось? А вдруг в родные места потянуло — вот и приехал, поселился невдалеке, луговскими местами пахнет.

Спрашивала: здесь никто о прошлом Ильи ничего не знает. Хороший мужик — и все.

Скорей бы выздороветь. А позвонить все-таки надо. Нечего докторов обходить. Ольга подошла к телефону и вызвала на дом врача. «Скорее дело-то пойдет», — и снова легла в постель.

Думы не оставляли, беспокойство о случившемся не уходило, и мысль сверлила одна: скорее одолеть хворь и проверить все. Только тогда она успокоится.

II

Илья решил передохнуть чуток, остановился, острее ощутил духоту, запахи трав, пихтача: деревья хоть смягчают малость жару, помогают дышать, перебарывать затянувшийся парун, а то бы совсем хана. Шиш — не работа.

Дымчатое марево клубилось над дальним кедровым островом, и, казалось, плавающее там солнце накалилось до красноты и теперь висело в вечерней голубизне, готовое вспыхнуть.

Пора бы и закончить работу, сделано вдвое больше, чем надо, но Илья намерен резать сосны до той поры, пока видны бороздки, оставляемые хакком[1]: обильно как живица идет, и ночь бы можно было «чиркать», темнеет всего на часок, за это время и прикорнуть можно, но опять ведь припрется этот проклятый медведь и обязательно, когда собаки нет, станет ходить в стороне, выслушивать, высматривать, а где ступит неосторожно, потрескивает, похрустывает, — противны и жутковаты Илье эти шорохи.

Илья отогнал неприятное, трусливое: некогда, резать надо, сезон-то всего четыре месяца, вкладывай побольше силенок, а их у Ильи хватит на этот промежуток, он выдюжит, не сбавит. За прошлый месяц вон два плана дал.

Илья всякую сварочную работу испытал: и у газовиков работал, и у нефтяников. Они рядом, теперь в его краю полно дел, но ему не стало глянуться там: начальство все время над душой стоит, понукает; а Илья самостоятельность, свободу любит. Вот здесь как раз по нем: никто тобой не командует, сам себе хозяин. Хочешь заработать — поднапрягись, — больше, чем на газотрассе, иметь станешь. Тысячу чистенькими положил на июнь. Не хочешь — с прохладцей шевелись, — ничего не получишь. Сам решай, как лучше. Значит, хозяин сам себе. Хорошо.

Увидел он это занятие впервые в прошлом году, когда шел с трассы газопровода, где трудился, на речку, ловить хариусов. Илья любит лесом ходить, всегда что-нибудь новенькое подглядишь. К тайге да к реке сызмальства привык. Еще пацаном стерлядь с отцом начал ловить в Оби. А как подрос немного, — так за соболем отец стал брать. Лес для Ильи — дом родной.

Идет этак он тогда, присматривается: тут-то кулемку можно зимой поставить, в этой речке хариуса много — не мешает иной раз подразговеться. Вдруг слышит щелканье, на глухариное похожее, только погромче, погрубее, да еще примешивается звук — «тчик», и выходит: тэк-тчик, тэ-эк-тчи-ик. Заинтересовало Илью: что за чудо — пошел на звуки. Видит: мужик ходит, режет инструментом своим сосны, бороздки остаются. Делает все легко, как будто шутя. Догадался Илья: вздымщиками этих людей зовут, живицу они добывают. По бороздкам, сделанным хакком, стекает она в воронки, потом собирают ее. Чул, много из нее всякой всячины приготавливается.

Показалась эта работа тогда Илье детской забавой. Он долго наблюдал за мужиком, как тот ловко и вроде бы не торопясь резал сосны, подошел.

— Здорово, кореш, потешная у тебя работенка.

— Каждому свое, — покосился мужик.

Илье захотелось попробовать. Хотя он профессию свою менять тогда еще не собирался, где лучше найдешь, да и больше двух десятков лет сварщиком, с шестнадцати лет, сразу после ремеслухи. Все тонкости познал, и ценят его на газотрассе. Но все-таки любопытно: что это за работа такая? Он постоял еще немного, переминаясь с ноги на ногу, попросил:

— Дай, друг, попробую.

— На-а. Не жалко, — мужик закурил.

Сложности никакой Илья не нашел, только заключил: приноровиться надо. Тогда и поведал ему мужик: «Удача вся в этой работе зависит от добротности леса, старания вздымщика да погоды. Если мощный лес, вздымщик не ленится да погода теплая, без дождей, — вот и живицы много».

После Илья узнал, что резал тогда сосны мастер химлесхоза Ефрем, вздымщиком на тот сезон уходил подзаработать.

Как-то в шутку Илья ему молвил:

— Нельзя ли к вам устроиться?

— Ты свой мужик, чул, охотник неплохой, мне с тобой, может, еще дело иметь придется, поэтому честно и прямо скажу, — тараторил Ефрем, — доброго леса нет. Все расхватали. А на плохом мантулить зачем? Овчинка выделки не стоит.

На этом тогда и закончился разговор. Если не считать того, что Ефрем выманил у Ильи соболя. Дело было на трассе, северко дул, Илье «погреться» хотелось, а у Ефрема бутылка спирта из кармана торчала. Выпили и разошлись.

И только следующей весной прибежал на трубопровод Ефрем запыхавшийся, нашел Илью, заговорил сбивчиво:

— Лучший участок, Илья, освободился. Тот, где ты у меня пробовал резать. Я сызнова в мастера перехожу. А уча-а-сто-ок! Эх, Илья, вспомянешь добрым словом.

Илья подумал: вот видишь, не забыл добра Ефрем, тоже уноровить старается, воображение уже тащило его, приятное чувство вызывало: если и согласится Илья попробовать, то перво-наперво ручей запрудит, чтобы вода все лето была. А то пересыхал ручьишко, и ходил Ефрем на болото за версту. Не-ет! Илья этого не допустит. Или речную, родниковую воду пить, или ржавую болотную. Да еще время столь тратить.

Потом он осиннику нарубит около участка, желобов понаделает, соли насыплет, запреют осины за лето, пропитаются солью, лоси ходить станут; Илья на зиму одного завалит, лицензию ему всегда дадут, знают в заготконторе.

Избушку он починит, крышу перекроет, кончится сезон вздымки — и живи зиму, окоряй лес к следующему сезону да соболюй. Домой в поселок ходить не надо: в избушку все продукты вертолетом забросят.

И черт-те знает, что бы еще ни пришло Илье в голову, как резанули его слова Ефрема:

— Ну, что ты задумался, Илюха, выручай! План у меня горит! На участок-то ведь план спустили, четыре тонны живицы, а с него восемь можно взять. Девять бумаг всегда иметь станешь. Говорил уж я вашим сварщикам многим, ухмыляются только, комаров, говорят, кормить? На трассе сквознячок, отдувает их. А тебе ведь поглянется: отработал сезон и — охоться.

Так вот в чем дело, осенило Илью: не то Ефрема привело, чтобы удружить, а за свою шкуру дрожит. Не-ет, Илья тоже не лыком шит: он все вытянет у Ефрема, все разузнает. Торопиться ему некуда.

— Говоришь, восемь можно взять, — промолвил, зевая, прикрывая рот ладошкой, Илья, и глядя куда-то вдаль. Он покажет, что не очень уж теперь и интересуется этой работой, прошло время.

— Можно, Илюха, можно, — зачастил Ефрем. — А здесь ты пластаешься за пять-шесть. Вольности такой нету-у, — нажимал Ефрем.

— Дело-то не только в деньгах, мне и здесь хватает. За восемь тонн там надо два часа в сутки спать. Я знаю, наслышался. А здесь смену отработал — и на реку, рыбу ловить. У меня и тут свобода. И вообще, что ты понимаешь в свободе, старина? — хмыкнул Илья. — Приходи вечером, хариусом угощу, — замял он направлявшийся было не в ту сторону разговор. Илья вставил новый электрод, потянулся лениво за щитком, будто бы намереваясь варить трубу.

— Погоди, Илюха, — торопливо схватил его за локоть Ефрем, — и там не надо столь вкалывать, чтобы восемь тонн добыть. Четверть участка по плану режется непростую, а мы жахнем с кислотой! В три раза меньше резать, а живицы больше. Не пожалей штук десять муксунов, я лесничему нашего участка всучу. Он за рыбку, да за спиртишко на все пойдет. Участок самый дальний, в такой глуши все шито-крыто. А согласится, так соболишка подбросим, давно он приспрашивается. Бабе, видно, на шапку надо.

Ефрем крыл напропалую. Он слыхал, что Илья когда-то сам проворачивал темные делишки в городе и мужик не продажный.

Когда упомянул Ефрем про соболя, противно Илье сделалось: какая-то мания на соболей по Приобью пошла. Все покоряет, прошибает соболиный мех. Вот и здесь он своему начальнику дал соболя по-товарищески, взял на душу грех, не сдал в заготконтору. Привязался: достань да достань. Ну, на — не жалко, так он Илью на лучший участок перевел. Только не пошел туда Илья, молвил: «Дайте моим ребятам в бригаде вовремя все материалы для работы, и они лучшими станут». Дали — так они и опередили всех.

Вот теперь и Ефрем мелет похожее.

Он вот, Илья, совершенно спокойно относится к этим соболям. Он бы давно шапку себе из соболиного меха мог сшить, да незачем ему, он в обыкновенной, кроличьей ходит. За двенадцать рублей в магазине взял. Его и в кроличьей бабы любят и опять же насчет этих соболей проходу не дают ему. Забавно Илье, как они сами на шею виснут: не какой-нибудь дед, за сорок — еще не старость. Он тут же отгонял набежавшие мысли о бабах, старался отвлечься, чтобы избавиться от того, что нахлынуло, но уже оно вклинилось, не уходило — и мерзко и досадно Илье делалось, виноватым по сей день себя чувствует.

Когда учился в городе, на курсах повышения квалификации, познакомился с одной, Катей звали. В швейной закройщицей была. Жил у нее — сыт-одет и «нос в табаке». Ведь знал, что временно живет. Илья бы никогда не остался в этом городе пыль нюхать, ему и заняться там нечем: ни работы подходящей, ни охоты, ни рыбалки — какая это жизнь?! Его место на обских берегах, простор ему нужен. И Катя знала, что временно они, а ничего, мирилась, все по путям шло. Парнишечка у нее совсем захирелый был, калекой родился. Правые ручонка и ножка короче и слабосильнее левых. Ребятишки после школы на улице дразнили: «Уро-од двадцатого века». А он этого парнишечку-шестиклассника везде за собой таскал — и на реку, и на озеро, и хоть рыбешки всего кошке на уху только ловили, а время-то быстрее и интереснее проходило. Илья любит пацанят. В поселке все соседские ребятишки торчат у него, когда он дома. То чучела вечерами с ними мастерит, то еще что-нибудь. Любая баба небось про себя мечтает такого мужика и отца иметь. То и льнут к Илье. Вот и этот пацаненок привык, привязался, веселее стал, учиться получше начал. У Ильи хоть и невелика грамота — восьмилетка да ремеслуха, а помогал ему, как мог. Ну, кончились курсы, с Катей попрощались, как так и надо. Прослезилась она для порядка, хоть и знала, что пройдет все, и Илья знал, Илья взял чемодан, а тут и парнишечка погодился, из школы вернулся. Понял все, затрясся весь, слова сказать не может, слезинки катятся по щекам, схватился за руку.

— Не-е ухо-оди, дядя Илья-а.

— Да приеду-у я, приеду-у. Пусти, на самолет ведь опоздаю.

И Илья видел, что мальчишечка чувствует, что лжет он. Оторвал Илья руку и шагнул за дверь. Горько-горько стало, саднило посредь груди.

— Химия мне твоя не нужна, — как-то устало, сгорбившись, повернулся Илья к Ефрему. — Почему? Докладывать не стану.

А то, хватающее за душу, гнусное, суровое и подлое, толкается, стучится теперь в другую душу, и грусть неотвратимая стоит в груди посередке и не уходит! Куда ты денешь из жизни то, коли оно было. Уж что-что, а это видится всегда ясно: и допросы, и пересылки, и безжалостные, бесчеловечные избиения в камерах между своими же, а ему, молокососу, всего пятнадцать… К черту того себя и всю ту шпану, дружков, все прошлое. Илья схватил щиток и начал варить. Только работа, внимание к ней и отгоняли набегавшее: проморгай — и полетит к черту под давлением газа твой шов. Илья доварил стык, вздохнул тяжело, закурил, промолвил:

— А вздымку, откровенно говоря, охота мне отведать. Пожалуй, и приду, — и снова принялся за работу.

Ефрем разговор окончил, не приставал. Он понял: с Ильей что-то творится, — и ему не до него. Ефрем не дурак, жизнь доживает и знает: в такое время к человеку не суйся, пусть он изольется, освободится от тяжкого, после уж опять нормальным становится. И еще Ефрем почувствовал: придет Илья, работа ему глянется.

…Весна тогда удалась теплая, ранняя. Солнце плавило снега и сгоняло в лога, и за неделю отшумели потоки талой воды.

Лес на участке был окорен, а протянуть на стволах сосен желоба для стекания живицы, сделать насечки и вставить в них воронки — дело немудреное. За полторы недели Илья поправился. Резцы к хакку точить — тоже ничего хитрого нет. Так что, как только сосны поспели, запахло хвоей, смолой, серой, прелыми листьями, — Илья начал резать. Работа ему глянулась, силы и выносливости Илье не занимать, за день он делал вдвое больше нормы и был доволен. Комары ему тоже не помеха — привык.

Вскоре и Ефрем наведался; он в первые же дни увидел, что Илья, конечно, опередит всех и раза в полтора больше сделает, а если еще прирезать ту четверть с кислотой, то в два раза норму перекроет.

На лесничего Игоря Николаевича Ковалева, который осуществлял досмотр участка, Ефрем надеялся. А чем больше сделает Илья, тем лучше для всей подсочки. Может, как-нибудь и вытянут план.

И Ефрем решил провести Илью: напишу расписку, что лесхоз разрешил резать с кислотой весь участок ввиду пересмотра плана. Подумал: не раз так делывал, проверено.

Еще не доходя до Ильи, он издали закричал:

— Живем, Илья! Начальство переиграло!

Илья прочитал расписку, сунул ее под матицу и стал резать по-новому, ему еще лучше: время лишнее не тратить на резку, на рыбалку ходить можно и свои дела кое-какие делать.

Илья подумал: поднажать надо посильнее, позвать осенью баб с поселка, собрать живицу, закончить пораньше да на охоту податься: рябчиков для приманки соболя заготовить.

…Вывел его из этого состояния треск в кустах: опять медведь! Да он что, сожрать меня в самом деле ладит? Каждую ночь рядом со смертью ходишь. И хоть Илья не дастся так просто, да может, и не нужен он зверю, но все-таки неловко, как-то тревожно: не ради любопытства следит за ним.

Илья крикнул собаку, она еще не добежала до него от избушки, а медведь уже бросился наутек, треща где-то за бугром в низине, сопровождаемый неистовым лаем. И все время так. Ученый, шельма. Не-ет, тут что-то не то! Надо выследить, разобраться.

Илья поднялся с бревна и пошел дорезывать клин.

III

Ольга чувствовала себя почти здоровой, но ехать на подсочку не решалась: покалывало еще в правом боку, мешало — долго ли опять на готовое-то добавить да слечь, хуже только наделаешь.

Но терпения ждать, сидеть в каком-то неведении не хватало, и Ольга позвонила Игорю Ковалеву — лесничему, который проверял Ефремовы участки, чтобы пришел.

Игорь Николаевич казался человеком честным, в поселке слыл уважаемым, авторитетным. И Ольге не верилось, что Ковалев может иметь какую-то сделку с Ефремом, да еще на государственном лесе. «Болтовня! Хитрил Долотов пьяный тогда в сенках, что-то свое проворачивал». Ольге опять хотелось, чтобы было все так, как думалось: не нужна ей эта волокита. Так дел полно. А об Илье она и без этого справится.

Когда Ковалеву жена передала о том, что Фролова просила зайти, Игорь Николаевич не мог подумать о причине звонка, решил: по срочному какому-то делу, видно, и пошел к Ольге Степановне домой. Он тихонечко постучал, поклонился: «Доброго здоровья вам», — промолвил, сочувственно глядя на Фролову, всем своим видом говоря, что он тоже переживает, все-таки свой человек, сослуживец.

— Поправляюсь. Спасибо. Садитесь.

Игорь Николаевич снял туфли, прошел к столу.

— Да что вы, пол крашеный, холодный.

— Я так приучен, Ольга Степановна, супругой своей ненаглядной, — рассмеялся Ковалев.

Мужики в поселке качали головами и хмыкали, когда шли куда-нибудь жена Ковалева, женщина высокая и в два обхвата, и Ковалев, достававший ей едва ли до плеча. Хмыкали еще и потому, что знали властность и крутой нрав этой женщины и не завидовали Игорю Николаевичу.

Наслышана была об этом и Фролова, улыбнулась:

— Счастливая она, наверное, ваша супруга?

— Не жалуется, — мягко, сдержанно рассмеялся Ковалев.

— Как дела на ваших участках подсочки, Игорь Николаевич? — решила сразу приступить к делу Фролова.

— Все нормально, Ольга Степановна.

— Плутовства у вздымщиков нет?

— Пока, слава богу, — Ковалев внутренне насторожился, после рассмеялся, продолжал: — Глядим в оба, как говорится.

Фроловой скрывать, тянуть было незачем, сказала прямо:

— Я услышала от мастера химподсочки Долотова Ефрема, что у какого-то Ильи с кислотой режется тот лес, который напростую должен. — Она внимательно наблюдала за Ковалевым, но перемен в нем никаких не заметила, продолжала: — Предупредите Долотова, что проверим.

Игорь почувствовал почему-то озноб в спине, не растерялся, проговорил:

— Так ведь, Ольга Степановна, пятьдесят верст на машине да тридцать пешком. Зачем вам тащиться? Я справлюсь один. Думаю, доверяете?

— Конечно. Но я хочу посмотреть на его участки. Убедиться, все ли там ладно.

— От участка до участка двадцать — тридцать километров. После болезни-то? Возьму лесника, и обойдем. А насчет Ефрема, так это первый болтун, узнаете еще, не стоит брать во внимание.

— Работа. Надо, Игорь Николаевич.

Ковалев счел, что уговаривать Фролову, — только наводить еще больше подозрение, решил поговорить с Ефремом. Там он видел шанс на спасение.

— Ну, до свиданица. Разыщу Долотова, скажу, — и Ковалев шагнул за дверь, пожелав Ольге набраться поскорее сил и здоровья.

— Спасибо, постараюсь, — улыбнулась Ольга. Подумала: конечно, не может быть. Болтает Ефрем, но ехать в те края надо: сердце спокойно будет.

Выйдя, Ковалев ругал себя и злился: зачем надо было связываться с этим болтуном. Четвертый десяток разменял, а человека разглядеть не мог. Как он мог ошибиться? Ефрем казался ему мужиком крепким, не больно словоохотливым, но пробойным. Не-ет! он прижмет Ефрема, убедит: зачем, скажет, лесничего втягивать. Ну, дадут Ковалеву выговор, пусть даже с работы снимут, а платить-то мастер со вздымщиком станут. Так что незачем Ковалева марать, еще пригодиться может.

Позарился на хорошую рыбку, на соболиный воротник, жене угодить хотел. Подумал тогда, в такой дыре жить, да без хорошей рыбки, да соболей — грех!

Переливаются в ушах Ефремовы слова: «Все достану, чем только богат этот край, что душа желает, Игорь Николаевич. Мы тута сами хозяева».

Ефрема Ковалев нашел дома, делающим загородку для поросенка. В этом северном таежном поселке домашний скот не держали: не было, считали, условий, пастбищ. А вот Ефрем и поросенка откуда-то привез, и кур полон двор, и корову, слышал Игорь, собирается купить, — договорился уже с железнодорожниками, чтобы привезти (недавно в поселок проложили ветку для вывозки леса).

Ковалев пошутил:

— Слышал, Ефрем, подсобное хозяйство леспромхоза в поселке сделать ладишь. Директором уже ставят.

— Надо, паря, как-то жить, обеспечивать свою старость. Детей не мог смастерить — надеяться не на кого.

Ковалев усмехнулся:

— Будто у тебя и нет ничего на черный день? Всю жизнь по северу шляешься.

— Да, нельзя сказать, чтобы нет, Игорь Николаевич, да и не лишка у нас, простых людей.

«Простачок нашелся», — подумал Игорь и начал издалека:

— В газете вот недавно вычитал: засыпались одни, творили то же, что мы с тобой на вздымке.

— Как это? — насторожился Ефрем. — Что бы ты, к примеру, сам против себя пошел. На свою голову стал наговаривать.

— Да-а не-е, там не то. Сверху узнали. Лесничего с работы хотели снять, а мастер химподсочки не признался, утаил, что лесничий знал. Взял все на себя. Говорит, думал, обойдется. Вот и критикуют мастера за скрывательство. Лесничего на месте оставили. А они где-нибудь в другом месте опять сварганят похожее.

— Молодец, мужик, не продал.

— Ты бы будто тоже так сделал?

Ефрем поглядел на Ковалева внимательно, подумал: «К чему бы это?», проронил неохотно:

— У нас такого бы не случилось, мы не дураки.

Тут Ковалев напустил на себя негодование, со злостью набросился на Ефрема:

— Кому ты хвалился, что с Ильей состряпали?

Ефрем даже отпрянул назад.

— Его самому близкому другу по охоте Роману, тут шито-крыто.

— Теперь отдувайся сам. Дурак вот как раз ты и есть: «Мы не дураки», — передразнил он Ефрема.

— Да что ты раскипятился, в чем дело-то?

— Слышала Фролова твою болтовню. Хорош ты, видно, был, на ухо ему говорил!

— Не может быть, — Ефрем даже топор из рук выронил.

— Не может, не может, — раздраженно проговорил Ковалев. — Сейчас от нее иду. Вызывала. Пользы тебе от того, что ты «меня продашь», как ты выразился, — нет. Снимут меня с работы — вам с Ильей не легче от этого будет. Платить по закону станете вы. А меня накажут административно. Не выдашь — может, пригожусь еще. Все! Думайте, как выкручиваться. Попробуй на соболишек, авось клюнет.

— Понятно, — все еще в растерянности пробормотал Ефрем. — Баба все-таки. — Потом немного оживился: — Может, поговоришь, Игорь Николаевич, тебе подручнее, ближе ведь ты к ней. Там как-нибудь по-своему, по-ученому.

— Не-ет, уволь! Я знать ничего не знаю. Ты это не хуже меня сделаешь по дороге, когда пешком после машины пойдешь, идти с ночевкой придется. Вертолетов нет. Думай, думай, Ефрем, но меня не подводи. Пошел я.

— Станем кумекать. Спасибо хоть, что известил. Не продам — будь спокоен. От этого мне легче не будет, что снимут тебя, — платить меньше не придется. У тебя, своя ответственность, у нас с Илюхой — тоже своя: денежки выкладывай, штраф. За всю жизнь не отработать, если втюримся.

Когда Ковалев вышел, Ефрем так отшвырнул топор, что он просек заборку и вылетел в огород.

Только все наладилось, как надо, у Ефрема: на участках полтора плана вышло, а Илья два дал, с Ильей Ефрем проворачивал бы и другие делишки: лучший охотник и рыбак. Попросил хорошо — так последнюю рубаху снимет да отдаст. А Ефрем может подъехать к таким, как Илья. Эх! Надо же было ему, старому дураку, ляпнуть в сенках. Тоже цель имел, не зря сказал, хотел и Романа на подсочку затянуть. Мужик соглашаться вроде начал, и чтобы окончательно склонить его на свою сторону, Ефрем грохнул ему про их с Ильей делишки. Надо бы потихоньку, шепотком, да не рассчитал на радостях да спьяну-то. И лесничиху черт в это время нес возле дома, все к одному. Так, видно, суждено было, — вздохнул Ефрем. Но злоба на себя не проходила, мучила и терзала его. Но, может, обойдется, нечего плакаться, этим не поможешь, — тут же утешал он себя. «Придет доброе намерение, так и пособит Игорь Николаевич, поговорит, уломаю. В его же интересах, чтобы шумихи-то не было».

«Ой, никак нельзя заваливать дело. Кроме Ильи на этом участке, хоть он и лучший, резать никто не станет: этот проклятый медведь любого выживет, попробуй поработай, когда он, зверюга, ходит стороной и намеревается как бы шкуру спустить с тебя, да, видно, смелости пока не наберется. Но подживут раны — и отомстит. И ведь не возьмешь его теперь ничем, научен, хитер. Любой, заслышит ночью, как он шарашится где-то в кустах, деру даст. А Илюха шутит: я говорит, режу по ночам, не так жарко и не скучно, медведь охраняет, только боязливый больно: как крикну собаку — так он наутек. А что он знает Илюха-то? Ничего. И тут Ефрем грех на душу взял: не сказал Илье, думал, вдруг побоится, если ляпнешь, а участок пропадет, план горит. — Нет, не скажу, будь что будет. Заломает, так с медведя не велики спросы. Я тут ни при чем, не придерешься. Мне да Игорю Николаевичу известна суть дела». Но Ковалева Ефрем три дня водочкой угощал, чтобы не говорил никому. «Да-а, мужик крепкий, обещал тайну держать».

Случившееся с медведем вызывает у Ефрема мерзкое состояние: подлецом как вроде он выглядит. Тоже хорош: зачем стрелять было.

Тогда Ефрем окорил уже весь свой лес, готовился желоба делать да воронки расставлять, торопился: лето взяло круто. В начале июня уже распустились листочки, чего никогда в здешних местах за его бытность не было, выступила сера с деревьев на солнцепеках, скоро начало сезона. Опять заработает неплохо. Еще сезон поднапряжется вздымщиком, а там опять подастся в мастера.

Подходит к избушке своей отдохнуть, а недалеко у вырытой ямы, куда он отбросы выкидывал, медведь роется, объедки чамкает. Ягод еще не было, охота, видно, не вышла, вот и пожаловал на запахи. Ну и пускай бы он сожрал эти объедки. Так нет: схватил ружье в избушке да пальнул два раза: шкура все-таки. Поторопился, видно, заранил зверя. Напрасно говорят, что неповоротливый, как медведь, — вранье: зверь мигом на нем оказался. И не подойди бы тогда к участку Игорь Николаевич — конец пришел бы Ефрему. Начал Ковалев палить из ружья, когда Ефремов крик услышал. Медведь юркнул в болото. Ладно вовремя подошел, не поломал медведь, содрал кожу в нескольких местах, да раны от зубов пооставлял. Главное, жив остался.

На этом бы дело и кончилось. Но через неделю Ефрем услышал, как зверюга ночью вокруг ходит. Куда в ельничную темноту стрелять, наобум? Только хуже наделаешь. Да и жутковато. А собака как услышит — и в избушку.

Вот и примчался тогда к Илье и «заткнул дыру» на подсочке. А потом, увидев, как вкалывает Илья, понял: если бы еще все с кислотой, то два плана даст. Илье заработок большой, ему премия, да и теснее они сблизятся, и на подсочке в целом дела лучше пойдут. Не мог он тогда удержаться от соблазна и написал Илье эту записку, зная, что Ковалев не подведет: глаза у него завидущие — весь лес готов продать, если обламывается что-то.

Размышления его прервал голос соседки:

— Ефрем Прохорович, в лесхоз просили зайти.

«Начинается», — подумал Ефрем.

— Мы вылетаем на лесной пожар. К вам поедем после тушения, покажете нам все участки, — торопясь, проговорила Фролова, встретив Ефрема. — Если есть свободные сборщики живицы, то всех к нам. Так директор леспромхозовский распорядился.

— Турну, турну, Ольга Степановна. Есть, — зачастил Ефрем, подумал: «Слава богу, хоть покумекать да предохранительную сделать есть время. Людей направлю, может, и лучше дело-то пойдет». Продолжил: — Машину подготовлю честь по чести, в вашем распоряжении вездеход.

— Вы не скажете, откуда у вас вздымщик Илья? — спросила как бы между прочим Ольга, намереваясь уходить.

«Начинает подбираться, давай, давай, крой! Конца еще не видно». Промолвил как можно спокойнее:

— Да он сибирский, с Оби откуда-то. Добросовестный, старательный мужик.

— Приметный он? — рассмеялась Ольга.

— Что верно, то верно, — получилась какая-то кривая улыбка у Ефрема, вымученная. — Родимое пятно на самом конце носа, не потеряется. Знаете разве? — немедля спросил Ефрем.

— Нет, — ответила Ольга, стараясь подавить волнение.

«Понимаю, к чему клонишь. Я, мол, все знаю. Признавайся. Как не так. Потянемся еще до последнего», — подумал зло Ефрем, промолвил, приветливо улыбаясь:

— Если все, то прощевайте, а то ведь тоже дела.

Поклонившись, он вышел и заспешил домой: собираться скорей надо к Илье, каждый день дорог теперь.

Ковалеву, слушавшему разговор Ольги с Ефремом, так стало не по себе, что он сейчас же бы собрался и укатил отсюда. Раньше все было по-другому. До Фроловой главным работал его земляк с Кубани Валентин Валентинович, душа-человек. Он и вызвал сюда его, Ковалева. Тогда они с леспромхозом жили душа в душу. И жизнь их шла тихо и мирно. Но Валентин Валентинович ушел на пенсию: обвинили в недогляде и послали Фролову. Все подняла на дыбы. Теперь тут ему не жизнь. Надо подаваться куда-то, где потише. Ему почему-то вообразилось, как сейчас хорошо Валентину Валентиновичу там, в кубанской станице: свой домик над речкой среди фруктовых деревьев, крыльцо виноградом обвито, прохладно, приятно. Ни забот, ни тревог, живи в свое наслаждение. Ну ничего, собьет он нужную сумму и тоже катанет в родные края. А здесь нет, делать тут больше нечего. Хорошего не жди. Он найдет себе место. Люди в этих краях нужны и где глуше — там больше. Ковалев вышел на воздух.

У Ольги щемило в груди. Перед ней ярко всплыла картина вузовской дружбы с Олегом. И нравился, и парень хороший, а чувств, как к Илье, не было, никаких чувств — ни хороших, ни плохих, нравился — и все. Поделилась она тогда с Наташкой, подружкой, и призналась ей о своем беспокойстве и усомнилась — могут ли они быть вместе? Наташка тогда ее засмеяла: парень такой! Умнее всех в группе, спортсмен, ухаживает, а она банальности какие-то разводит. Привыкнешь.

Они были дружны, пожалуй, и привыкла. А когда он после окончания института не поехал с ней в Сибирь — их обоих это как-то не сильно и задело. Сначала Ольга всплакнула, больно было. Видно, действительно привыкла. Переписывались, а потом оба друг о дружке забыли — и ничего, будто так и надо. И никогда не будоражило и не волновало ее так, как теперь, когда она узнала, что там, на вздымке, видимо, действительно тот Илья. Особенно ясно встал перед ней сейчас тот хмурый день, когда захлопнула она перед его носом двери. «Молодо-зелено, — завертелась мысль. — А расплачиваться всей жизнью приходится. Тогда бы теперешний ум». Ольга тяжело поднялась со стула и вышла во двор вслед за Ковалевым: прилетел вертолет, пора.

* * *

…Ольга хоть и устала шибко, вымоталась на пожаре и руки ныли: побросай-ка землю лопатой, ров-то защитный, поди, больше километра вырыли, — все же решила вечером заглянуть по пути в дальние лесосеки, и горько ей было видеть творившийся там хаос. Составила акт.

— Виноват, Ольга Степановна, — покорно склонил голову Ковалев. — За всем ведь не уследишь. Жулье одно, лесорубы здесь. Давайте вместе следить как-то станем.

Ольге почему-то неприятно было теперь видеть холеное лицо Ковалева, его слащавую манеру общения, в сердцах подумалось: живот распустил… вольготно, видно, живется: ни забот, ни тревог. Сказала резко:

— Деляны захламлены, масса леса валяется, гниет, никому дела нет?

— Да-а, участок мой, наведу порядок, Ольга Степановна, — промолвил мягко Ковалев.

— Водоохранные зеленые зоны прихватывают!

— Это недавно они залезли, после моего пребывания тут.

— А противопожарная просека тут больше на визиру похожа, то и свирепствуют пожары, остановить их трудно. Сами сегодня убедились.

— Расчистят, заставлю, Ольга Степановна, — не терялся Ковалев.

Ольга понимала: неохота трудиться — вот и юлит Ковалев. Обо всем ведь прекрасно знает, но палец о палец не ударит. Ольга не могла смириться: неужели все лесничество не видело, не требовало, не били по карману зарвавшихся лесорубов. Как же так может быть? Ольга уже так распалила себя, что сказала с вызовом:

— Вы виноваты во всем, Игорь Николаевич! Леспромхоз заплатит штраф, я не отступлюсь, но и вы должны понести наказание.

— Признаю. Завтра же аврал подниму. Все необходимое сделаю.

Фролова знала: только так можно образумить и навести в здешних лесах порядок. И Ковалев не новичок, опытный лесничий, все понимает.

— С Валентином Валентиновичем мы находили язык, — обронил Ковалев.

— То и сняли его и меня, как за непочтение родителей, послали в ваш отдаленный угол.

«Новая метла всегда чище метет», — подумал Ковалев, проговорил:

— Дело поправимое. Может, на первый раз и не доложите директору лесхоза.

— Мы с вами не на базаре, чтобы рядиться, Игорь Николаевич, — уже раздраженно ответила Ольга.

— Да-а, — покачал головой Ковалев, подумал: начнутся де-е-лишки.

Ольга почувствовала это, не могла сдержаться, проговорила громко, с нажимом:

— И всегда-а та-ак будет, если за порядком присматривать не станете. — Добавила спокойно: — Пойдемте к вертолету.

— Леспромхоз в районе на хорошем счету, — проронил как бы между прочим Ковалев, думая зайти с другого края. — С заданием они всегда справляются. Их хвалят. А все ведь не усмотришь.

— В области за план, но не за растранжиривание леса! — опять перешла на повышенный тон Ольга. — И не намекайте мне больше о таких вещах, Игорь Николаевич.

Когда прилетели в поселок, Ольга еще долго не могла успокоиться: уже и климат меняется в этих местах, ветры свистят с севера, нечем задерживать их — косят лес под гребенку. Реки мелеют.

Не-ет! Ольга не даст спуску. Ее такие Ковалевы не обманут, не объедут. Слава богу, опыта хватит, Она добьется порядка, не отступит, выдюжит.

IV

Илья заканчивал второй обход. Воронки были полны живицы, пришли уже две женщины — сборщица, соседки Ильи, которые сами напросились, зная, что Илья не ленивый мужик, у него можно заработать.

Илья доделает намеченное, бабы соберут живицу, та и другая сторона достанут по бутылке водки, закусят хорошей рыбкой, бабы ночуют, балагуря всю ночь, а с рассветом уйдут к дороге, а Илья займется своими делами: все-таки он выследит медведя, обхитрит, разберется, что к чему.

Мысли его прервал голос Ефрема:

— Дело есть, Илюха. Отдохни, давай потолкуем.

— Иди в избушку, там сборщицы, поговори с ними, все равно ночевать останешься. Я закончу и приду вечером, — не оборачиваясь, бросил ему Илья. Он знал, остынешь — работа не так уже идет, а время не ждет. Илья в удовольствие резал сосны: резцы наточены, бриться ими можно, погода теплая, живица идет обильно, работается легко и весело.

— Да-а, паскудное дело приваливает, Илюха, — не отставал Ефрем. — Отдохни, и так всех намного опередил. Поговорить сейчас надо.

— Что? — остановился недовольно Илья.

— Все честно тебе скажу. Лесничии проверку хотят учинить. Ты сразу с кислотой начал резать, а надо было первый обход без кислоты, предохранительный называется. Делается это для того, чтобы сосна в работу втянулась. Если предохранительный не сделать — слабое дерево после семи-восьми обходов «крылья повесит», чахнет. А когда еще здесь рубить станут. К этому времени лес потеряет все качества.

— Что же ты молчал?

— Как лучше хотел. Сезон уж подошел. Думаю, зачем время тратить на этот предохранительный, живицы от него кот наплакал. Шпарь с кислотой. Для тебя же больше пользы.

— Ну, сам и ответишь за ложь.

— Надо сделать этот обход без кислоты, дать два уса сверху. Я тебе помогу.

— Надо, значит, сделаю. «Вот и выкроил время», — подумал Илья, выговаривая: — Нужно все вовремя делать, — про себя отметил: «Мудрец же ты, мужик, как я посмотрю. Все хитришь».

Ефрем смолчал, направился к избушке: «Один грех с плеч долой. А про четверть участка, который напростую надо было резать, незачем говорить пока Илюхе: авось все-уладится, уломаю лесничиху. Пусть Илья жмет на полную возможность».

…Илья с Ефремом быстро закончили обход напростую, и Белоусов стал дорезывать косячок намеченного леса.

Бабы уже почти заканчивали сборку. Ефрем решил помочь и им, хоть и подлецом по отношению к Илье выглядит, а раз мужик всей душой к нему — пособить надо и подождать, когда все сделают. Он знал: завтра под вечер хорошо выпьют с Илюхой, бабы водочки отведают, Илья принесет десятка два стерлядок, даст бабам, скажет: там дома пригодятся, пацаны полакомятся (у обеих женщин были ребятишки), обернется к Ефрему, молвит: на и тебе. Простак Илюха, а когда подвыпьет — последнюю рубаху отдаст. Вот мужик попался. Эх! Кабы не это паскудное дело… Но может, и обойдется…

На работу в последний день вышли рано, чуть рассвело, не так жарко. Утро было сизое, росистое, но с каждым часом теплело, от земли поднималась испарина. Чувствовалось, что день опять будет жарким, безветренным.

Ефрем выбирал из воронок живицу в ведра, а бабы таскали ее в бочки.

Илья уже заканчивал круг и шел за ними по пятам.

Он видел, как стараются бабы: торопится, задевая голенями одна за другую, Валентина, шуршит ведрами о полные бедра; шустро бежит тонкая, но крепкая Марина и, кажется, нет у нее в руках груза.

— Эх-эх! Валентина! Растолстела ты больно. Жизнь, видно, больно хороша! — кричит Илья.

— Некому пообстрогать — вот и полнеешь, как уж не хороша, — отшучивается Валентина. — Зови почаще, может, и похудею.

— Марина вот тоже одна живет, без суженого, а не раздобрела, — не унимается Илья.

— Она мужика славного подыскала, — гогочет Валентина.

— Болтай, болтай, — одергивает ее, смеясь, Марина. — Не слушай ее, Илья, наговаривает.

А Илья уже шел дальше, наслаждаясь работой, любовался здоровьем и ловкостью баб. Ему необходимо опорожнить скорей воронки — бабы эти не подведут. Доволен он был свободной и беззаботной жизню своей, басисто напевал:

— Я зна-аю, что ты-ы уж не жде-ошь и пи-исьма-ам мои-им уж не ве-еришь, и встре-етить меня не при-иде-ешь к вокза-альным распа-ахнуты-ым две-ерям.

— Придет, придет, Илья! — кричат ему бабы вразнобой.

А Илья уж пел что-то грустное, тихое и торопился закончить к вечеру обход.

«С ним и беда не беда», — казалось в это время Ефрему.

Валентина с Мариной думали каждая о своем, потаенном, сокровенном, и жили маячившими где-то далеко-далеко неопределенными зыбкими мечтами-надеждами.

Глухариная песня хакка Ильи уже слышалась с другой стороны, из низины, потом переместилась на взгорок, подбадривая баб и Ефрема.

Дальше все было, как думалось Ефрему: сидели у костра, прикладывались к водочке помаленьку, закусывали доброй рыбкой, балагурили, говорили о разном. Вечер был теплым, комариным, зной уже не давил, из низины тянуло освежающе, они развели дымокур, и комаров отгоняло. Всю ночь сиди. Благодать!

Как только рассосалась короткая сизая ночь, и стало видно тропинку, и утро опахнуло прохладой, Ефрем с бабами со стерляжьими свертками ушли к дороге, где должна была забрать их машина и увезти в поселок.

Ефрем размышлял по дороге, как ему «подъехать» к лесничихе или склонить к этому Ковалева. В голову с похмелья ничего путного не приходило, он махнул рукой и оставил до завтра, заговорил с бабами о делах в поселке.

Илья, оставшись один, решил сначала покормить олененка, которого он нашел с переломленной ногой в лесу, у речки. Смастерил тогда палочки вроде шин, перевязал ему ногу рубахой и принес в избушку. Сделал загородку из жердей и выхаживал его.

«Скоро заживет твоя нога и уйдешь от меня», — говорил он вслух олененку, лизавшему ему руку. Илья хоть и был страстным охотником, но маленькую зверюшку какую или птенца он не тронет, не раз выхаживал и лосят, и глухарят. «Если бы не Барсик, — кивал он на собаку, — давно бы тебя этот медведь упер. Но теперь выкроилось время, узнаем, что он около нас толчется». Илья бросил в рюкзак сеть и пошел к речке. В свою затею он верил, не первый день в лесу, знает медвежьи повадки: придет медведь к протухшей рыбе, тем более если голодный.

Илья наловил чебаков, принес на участок, выкопал у болота яму, скидал туда рыбу и забросал сверху дерном. Занимался своими делами, резал лес. А через три дня открыл яму, и тухлый запах потянуло ветром по округе.

Илья был уверен, что когда медведь учует запах, не утерпит, чтобы не подойти, пусть даже и сытый: любопытный зверюга, хоть и осторожный.

Первую ночь Илья не ходил караулить: пусть остынут его следы, улетучится человеческий запах. Зверь, судя по всему, опытный. Учует следы у ямы — не подойдет. Илья работал почти всю ночь, медведя не было слышно. Не знал он, что медведь колесил возле сваленной рыбы и, дойдя до его следа, подняв на загривке шерсть, бросался в кусты.

На следующий вечер, заранее привязав собаку, Илья подошел на сделанных ходулях к кедру, метрах в сотне от ямы, и забрался в саму гущу. Рядом, на суку, повесил ружье. Илья не собирался стрелять медведя, он их никогда не бьет: медвежье мясо Илья не ест, ему лосятины хватает. Шкуру напоказ — это тоже не в его характере. Илья уважал этого зверя за смышленость и силу, знал: здоровый сильный медведь не нападет. Не раз и не два ему приходилось встречаться с ними, здесь что-то другое, и ему необходимо это знать. Может, придется и пристрелить, если, к примеру, он бешеный или слабый старик, такой может и напасть. Но Илья разберется, увидит.

В самую полночь, когда сизо-серый цвет затекает в сине-туманный, и такое длится около часу в эти летние короткие ночи на Севере, Илья услышал знакомый треск со стороны болота, против ямы с рыбой, оттуда тянул ветер. Потом треск донесся справа, слева, сзади. Ладно, ветер стих на время, не наносит на зверя запах человека. После — похрустывание снова с болота и ближе. Илья понял: зверь обошел вокруг, не обнаружил ничего подозрительного и идет с той стороны, куда недавно тянул ветерок. Опытен зверюга. Илья всматривался в синь, он уже чувствовал: медведь где-то близко и теперь особенно осторожен. Вот хрустнуло у самой почти ямы. Илья специально сделал ее на чистом месте: лучше видно будет. Туманное уже разбавлялось снова сизо-серым, расплывчатые кусты обретали свои очертания, вот-вот совсем светло станет. Только в эту пору — в пору границы между утром и ночью — можно еще ожидать зверя. Как только посветлеет — не высунется из кустов, теперь должен подойти. Илья заметил его не сразу: бурый цвет медведя сливался с пожелтевшей осокой. Вот лобастая голова зверя выдвинулась дальше и замерла. Потом медведь долго стоял, поворачивал голову в разные стороны, нюхал, слушал. Илья сидел, казалось, без дыхания. Убедившись в безопасности, зверь медленно, припадая на левую ногу, заковылял к яме. «Худющий-то, как ноги носят?» — мелькнуло у Ильи. Зверь был очень крупный, но настолько тощий, что шерсть висела на нем скомканными отвислыми сосками. Он, казалось, еле передвигался. Да у Ильи духу не хватило бы стрелять этого калеку. Хоть бы и напал, так Илья ножом его прирезал. Барсик бы помог, если что.

Теперь Илье было понятно все: зверь сильно заранен, не может добывать себе пищу, ему не осилить ни лося, не сделать быстрый мощный бросок к оленю, ягод еще нет, и голод заставил его охотиться за человеком, но Илью от схватки с ним отводила собака. Зверь боится ее, уходит, наверное собирая последние силы. Понятно, какая злоба у него к человеку.

Зверь последние шаги к яме сделал осторожно, тихо, тщательно обнюхал рыбу, взял несколько чебаков, а потом жадно и быстро начал жрать. Минутами рыбы не стало.

Медведь резко повернулся и исчез в осоке.

Илья слез с кедра и направился в избушку. По дороге его осенила догадка: Ефрем ушел в мастера перед самым сезоном, такой жадный до работы — не медведь ли здесь причина?

Но если, допустим, так, то почему же не сказал ничего Ефрем? Да, может, и не это, что-то другое. Илья махнул рукой: ему одно важно — теперь медведь ему мешать не станет.

Каждый день, когда в полдень было работать невмочь от жары, Илья ходил на речку, пойманных чебаков складывал в рюкзак, приносил на участок и высыпал в яму, уже не заваливая.

Медведь, пока чуял следы Ильи — не выходил. Когда же след остывал, он съедал рыбу. А потом он, видимо, примирился с запахом Ильи, рыбу съедал этой же ночью.

Недели через две Илья с того же кедра видел, как медведь смело уже на четырех лапах подошел к яме и стал чамкать чебачишек. Ночами, зверь теперь уже не болтался по участку. Наверное, набрался сил и охотился, — думалось Илье. А как-то днем он случайно столкнулся с ним совсем близко: Илья резал в дальнем углу, услышал шум, увидел бегущих оленей, а наперерез мчался медведь, промахнулся, не успел, вылетел на опушку. Видимо, запах Ильи остановил его, зверь поглядел в его сторону и как ни в чем не бывало побежал дальше. Рыбу уже медведь брал не всегда. Значит, уже мог обходиться.

У Ильи наступил самый разгар работы, стало не до медведя. Да дело было уже сделано, и он не обращал на него никакого внимания, хотя слышал, что собака в разных местах участка иногда наседала на зверя. Потом медведя и совсем не стало слышно. Видно, перебрался в более богатые пищей места.

Илья по-прежнему тянул два плана: ушел с головой в работу.

V

Ольге надоело ждать у избушки: как только высадилась из вертолета, Ефрем с Игорем ушли за Ильей, участок около двух километров длиной — видно, не нашли еще. Ольга направилась в глубь леса. Перебралась через бурелом в низине и пошла навстречу к ним. Чувства и мысли роились: Ольге радостно, что с Ильей встретится, и тяжело, если все окажется, как говорил Ефрем, — ей придется влепить за жульничество сполна. Она не отступит. Набегало и другое: ну зачем вот так мотаться, лазить по лесам? Могла бы ведь в большом городе, если захотела, жить, работать в приличной спортшколе, — зачем-то пришла ей в голову эта мысль. Когда училась, — те годы, конечно, самые светлые в ее жизни: кончилась война, все люди как умылись, сняли с лиц печаль. Дышалось уже легче. Все девчонки по кино да по концертам разным, а она, после лекций и занятий в общежитии, приходила на лыжню и «утюжила» ее, оттачивая технику, и тренировалась без устали, удивляя тренера упорством, терпеливостью в работе. Прошло два года, она опередила всех, а ведь в лесотехническом были самые сильные перворазрядницы в городе. Но Ольга, привыкшая с детства к тяжелому труду, увеличивала и увеличивала нагрузки, чувствовала себя полной сил. На пятом курсе стала мастером. Радость была-а! Даже плакала от этой радости. Ее уговаривали остаться в институте, приятно было, что тебя ценят. Ольга долго колебалась, мучала себя: остаться или нет. Но все-таки потянуло домой, в Сибирь, к лесам, к которым она с детства прикипела душой. «Каждый кулик, видно, свое болото хвалит», — усмехнулась она.

Если бы Олег оставался в том городе, может, что-то и изменилось, а может, и нет, ей трудно теперь определить, как бы было, но он уехал к себе в Белоруссию, и нечего теперь гадать о прошлом, как оно бы стало. Она и не жалеет: все равно все было зыбким, непрочным. Здесь ее уважают, работу свою она знает, а счастье не схватишь за хвост да не притянешь.

Мысли о теперешнем перебили: чего бы волноваться-то, столько лет прошло, а она чувствует возбужденность свою и поделать ничего с собой не может. И не поймет, пожалуй, теперь, не отличит: то ли ей быстрей надо разобраться в деле, то ли Илью увидеть — никогда такого двойственного, неопределенного не бывало с ней, и Ольга удивлялась этому, но чувствовала, что удивляется нарочито, сама от себя волнение прячет, — да будь что будет, хватит самообманом заниматься: ей хочется скорее увидеть Илью, узнать, убедиться, кто он теперь? — и нечего самое себя в заблуждение вводить, хитрить самой перед собой. Что есть, то уж есть — и ей вроде полегче стало, и в голове ясней.

Вспомнилось, как когда-то воображалось: она была уже одна, а Илья правил всю мужскую работу в доме. Ольга думала, что ничего уж их не разлучит. Она уже видела, как они становятся взрослыми, и так ей легко с Ильей живется, что все бабы завидуют только.

Стало горько от настоящего и радостно от того тяжелого, и в то же время счастливого юного; и эти чувства путались в ней, одно тревожило, другое высвечивало душу, даже пусть другой бы теперь Илья оказался — ей было радостно от перечувствованного, да и она не согласилась бы теперь на другого. И эти чувства терзали ее, Ольга не могла с ними справиться, промолвила: «Да хоть бы скорей уж шли, что ли». Как-то бы надо помягче с Ильей, хотя она ясно понимала: изменить ничего не может, если виновен.

Ковалев теперь волновался больше, чем в поселке: он видел беспокойство и боязнь Ефрема и боялся, что из-за трусости он может ляпнуть и про него. А этого он никак не должен допустить.

— Веди ее, Ефрем, без Ильи к этому злосчастному клину да направь по заречке, где у тебя самострелы на лосей стоят, тут никто не докажет, чьи они, — ляпнул в горячке Ковалев.

Ефрем даже поперхнулся папиросным дымом от неожиданности, остановился:

— Не-ет, этот грех на душу не возьму. Тут разберутся, что к чему. Это пострашнее штрафа-а. Если бы от зверя какого погибла, то другое… а руки марать не стану.

Ковалев решил: нечего брести с Ефремом, он свой наказ дал, теперь уж от него ничего не зависит.

— Пошел я, Ефрем, обратно, подожду у избушки. У нас с тобой все переговорено.

— Как хошь.

И Ковалев завернул обратно. Он никак не мог смириться с тем, как повела себя Фролова. Что за принцип такой? Да сколько он знает — в этом леспромхозе сплошь творится такое: и режут вместо простой с кислотой немало, и в лесосеках хаос. Главное, лишь бы план древесины да живицы дать. А Фролова хочет поставить все с ног на голову — выдохнется — а! Да только врагов себе наживет.

Постоянно жить в этих местах никто не собирается, каждый приехал на какой-то срок: нужную сумму скопить: одним машина нужна, другим еще что-нибудь, да мало ли желаний да задумок у людей. Ему непонятны такие люди, как Фролова: или ума у них не хватает, или с психикой отклонение какое. Его отец дураками таких называл. До пенсии снабженцем на винном заводе работал, всяких людей повидал и с любым мог ладить, если тот не дурак опять же.

Мать на том же винном кладовщиком была, и всегда и всего вдоволь у них было дома. Игорь твердо усвоил себе с детских лет: «рука руку моет везде», «одна курица от себя гребет только», — любимые изречения отца.

Когда подошло время дальше после школы куда-то пойти, советовались не только в семье, но и с близкими и знакомыми. Решили: дерево на Кубани всегда в цене — профессия лесничего стоящая. Он поступил в лесной. Устроился легко. И Ковалев все больше убеждался: умные люди всегда договорятся о личном.

На Кубани лесничим в большом почете был, все хорошо шло. Потом пригласил Валентин Валентинович, который намного раньше уехал.

И здесь не прогадал, все по ладам двигалось. И вот на тебе — эта скособоченная умом прибыла. «Мир не без дураков, — заключил Ковалев. — Сама жить не умеет и людям не дает». Он уже все наметил: немедленно убираться отсюда, чем быстрей, тем лучше…

Ефрем подбежал к Илье взбудораженный, проговорил сокрушенно:

— Беда, Илюша!

— Чего?

— Как на исповеди все выложу: записку я тебе выдумал. Пришла лесничиха проверять. Пойдут с Игорем Николаевичем, но я его не выдаю; умолчи, Илья, о записке на первых порах, чтобы не весь грех сразу на меня свалился. Потом уж я признаюсь. А то ведь изжует меня. Выручи, Илюша.

Ефрем ждал, что Илья ругаться начнет, ломал голову над тем, что дальше скажем.

Илья же давно чувствовал нечестность Долотова, не удивился.

— Что же, нахимичил — платить за лес станешь, — сказал он спокойно. Помедлив, добавил: — Помолчать для начала могу, коли тебе так надо, посмотрю, как ты выкручиваться станешь. А что финтил передо мной — я с тобой потом поговорю, как следует.

— Спасибо, Илюша!

«Увидим, куда потянет. Может, и обойдется, а нет, так можно и отпереться, записочку-то я прибрал, попробуй докажи. Все-таки не одному платить». — А по-моему, лесничиха тебя знает, интересовалась. Черноватая такая, тоже родимое пятно, только на левой щеке. Фроловой Ольгой Степановной величают.

Ефрем увидел, как изменился Илья, побледнел, остановился, сел на валежину, сунул в рот папиросу. «Две таких не может быть, фамилия, имя, отчество и обличье сходятся». Все в нем всплывало, грудилось, толкалось одно о другое. Илья только потел, вытирал платком мокрый лоб, он не мог справиться с нахлынувшим, разные чувства и мысли путались в нем. Ему и непосильно пока с ними совладеть, слишком разные они и много их. Он не слышал слов Ефрема: знакомая, что ли? Это ведь нам может помочь.

Успокоился малость, пришел в себя, жар схлынул, начало все вырисовываться, виделось ясным, уже нерасплывчатым.

Он, как помнил себя, так, кажется, и знал Ольгу, и ближе, роднее у него друзей не было. Илья ревновал к ней даже девчонок. Он так «прилип» к Ольге, что без нее ему и игры были не игры. Набегало о настоящем, подминало прошлое: как он теперь с ней встретится? Илья представить себе не мог, надо обдумать все: шибко хочется, чтобы по-хорошему все вышло. Последняя их встреча была черной, и Илья ее никогда не забудет. Ему не хотелось держать ее в памяти, а теперь она совсем ни к чему. Было ведь хорошее, светлое до этого, и больше было этого светлого. Так зачем она нужна, эта капля дегтя?

Они были бы всегда рядом, если бы он не споткнулся. Ему сейчас и виделось то, что было самое сердечное. Когда они закончили учебу, Илья вечерами подолгу гулял с Ольгой и, приходя домой, он не мог заснуть по целой ночи. Открывал окошко и встречал зарю. Спать не хотелось, и все бы думал о ней, о себе, об обоих вместе. Она, казалось ему, не походила ни на одну девчонку в селе, в мире. Разве может кто сравниться с Ольгой? Ему часто воображалась их свадьба на берегу Оби, на поляне, когда станут кричать горько, — и не было счастливее его в эти минуты. С Ольгой было легче перенести горе: потерю матери. Илья не знает даже и теперь, как бы он без Ольги вынес, когда матери не стало. Во время запоев отца, он стал сам по себе, отец тоже сам по себе. Потом его, оглушили слова отца: «На фронт я ухожу, Илюха. Поедешь в ремесленное. Военком сказал, устроят. Вместе и поедем…»

Эти тяжелые слова и теперь часто звенят в памяти. С них ведь все и началось, но ему не хотелось приближаться к этому. Илья противился изо всех сил, хотя бы маленечко еще чего-то светлого, доброго. Он знал: дальше его не будет.

Перечить отцу он не мог. Отец добровольцем уходит на фронт — разве можно ослушаться? И с Ольгой расставаться было горько, и Илья не представлял, как он это переживет. И эти чувства терзали Илью: как же ему быть?

Набегала и еще мысль: а может, отца-то и не увидит больше, его не жаль? Эти мысли и чувства изводили Илью. За три дня он осунулся, подглазицы посинели. Помнятся хорошо и последние слова отца: «Не печалься, Илюха», и погладил его по голове шершавой ладонью.

И вот оно последнее — и радостное, и тяжелое: он поехал до города с отцом, которого ему не суждено было увидеть больше, и провожала их Ольга. Они и целоваться не стыдились при народе. А потом их раздернула жизнь.

Вот оно, грустное, печальное и тяжелое уже стучится в душу. Ведь она, его душа, тогда приняла все и была запачкана: самого себя не обойдешь, если ты был таким, куда ты себя того спрячешь. Илье стыдиться себя нечего, он давно живет честно. И пусть оно стучится, старое, врывается — вернее идешь, когда помнишь.

…В ремесленном в основном детдомовцы да ребятишки беспризорные. Это ребятня, не хотевшая жить в детдомах, кочующая по стране. Их забирали, узнавали, кто они, откуда, и устраивали в ремеслуху, приобщали к труду. Они и верховодили, забирали «пайки» в столовой, грозя из-под полы тесаками.

Илья был сильнее всех в группе, а главное, не мог он сдержаться, не дать сдачи, как другие, когда ни за что, ни про что получал зуботычину, возражая против того, что у него тащили хлеб и кашу. Он тоже сирота, ему живется не лучше их, отец добровольцем ушел на фронт. Илья взрывался и бил своего обидчика, который валился с ног, а расходившегося Илью успокаивал мастер, зная наперед, из-за чего вышло. Ему мерзко и стыдно всегда становится, когда вспоминаются эти драки из-за куска хлеба, каши.

К Илье стали относиться по-другому, по-дружески, втерлись к нему в доверие. «Молодо-зелено», — вздохнул Илья. Пригласили его раз, другой в городскую столовку, потом в ресторан, где еда хорошая была. Илье эти «простые» ребята уже начинали нравиться: когда выпьешь с ними, забывается все тяжелое, хорошо становится, беззаботно, плывет все туманно и расплывчато.

— Мы ведь, Илюша, пьяниц воспитываем, — раз подзахмелевшему крепко Илье говорил, смеясь, Вовка Пустов.

— Как это? — удивился Илья.

— А вот те, которые в день получки не идут по улице, как все люди, а плетутся еле-еле, да и свалятся совсем, вот мы таких и наказываем. После этой профилактики человек больше сроду напиваться не станет, денежки его в целости-сохранности дома будут. Это лучше действует, Илюша, чем пиление бабы дома. Ха-ха-ха! Давай выпьем, — смеялся от души Вовка и казался таким простым и правдивым парнем, что Илье думалось: и верно, пожалуй, он говорит.

— Попадется пьяный, можем показать, как мы это делаем.

Все тогда вывалили из ресторана на улицу. Вскоре Вовка увидел привалившегося к киоску мужика. Ребята поотстали, а Вовка направился к киоску, увлекая за собой Илью. Смело подошел, взял мужика за локоть:

— Че, дядя, тяжело? Перебрал?

Мужик силился поднять голову, улыбнуться. Шептал:

— Бегу-ут, га-ады. А-а, Россию захватить хотели. Наполеон!

В войне уже был виден перелом. Немцев теснили на всех фронтах, и люди радовались, плакали, пили, заливая горькое, потерянное, невозвратное: мало в этом сибирском городе было семей, где война бы не вырвала отца, сына, брата, родного человека.

— Гитлеру ка-апут, — поддакивал Вовка. — Пойдем, дядя, отведем. Где живешь?

Мужик кивнул в сторону городского парка и уронил голову на прилавок киоска.

— Бери, Илья, с той стороны. Отведем его домой.

Илье почему-то тоже стало весело, вообразилось: войне скоро конец, и его отец вернется. После ремеслухи он пойдет дальше учиться, вместе с Ольгой институт окончат, вернутся в Сибирь. Во-от заживут. Он видел, как Вовка скользнул рукой по карманам мужика, вытянул бумажник, сунул Илье в карман, прошептал:

— Колись.

Илья догадался: значит, уходи. Отцепился от мужика, услышал: «Тяжело? Ты отдохни, дядя». И Вовка привалил мужика к стенке дома.

Илья пересел на другое дерево, прижег новую папиросу.

…Тогда они сидели в ресторане до закрытия. Потом пошли к Вовке, он почему-то жил один. С ними пришли какие-то девочки премилые. Все остались спать у Вовки.

А потом у Ильи началось. Ольга была забыта.

…Ему уже глянулось среди воров, никто не обижал нигде. Воров почему-то звали пацанами, и хулиганы их боялись. Уголовники заступались всегда за воров: такой был порядок. И раз он, Илья, — пацан, значит, трогать его никому не положено. Он ходил по городу, по базару, в ремеслухе королем, как бы даже гордился.

Иногда его все-таки тянуло в родные края. Раз он пригласил Вовку, и они поехали. Были пьяные.

Ему было смешно, когда Ольга выгоняла его и говорила:

— Бессовестный, с ворами связался…

— Дура деревенская, недоразвитая. Поедем, Илюха, из этой дыры, — сказал ему тогда Вовка.

Илья узнал в деревне, что за Ольгой ухлестывает сосед Колька. Она «отшила» его, и он стал обзывать ее «паруньей». Она со своими ребятишками действительно выглядела как наседка: кормила, опекала их.

Илью заело. Они зашли вечером в клуб и избили Кольку.

— Если еще рыпнешься — получишь, — пригрозил ему Илья.

…Уехали. Илья знал, что к Ольге парень больше не подойдет: в деревне тогда боялись «блатных», сторонились, подальше от греха. Потом Илья окунулся в дела Вовки и его дружков.

…Они засыпались на магазинной кассе. Задержали двух человек. Знали, что арестуют и остальных.

Вот тут Илья задумался. Когда шло все хорошо, вроде и не о чем и незачем думать было. Он слышал от дружков про жизнь в тюрьмах и колониях, и попадать ему туда совсем не хотелось. Что же предпринять? Илья не знал, был в замешательстве. Пришел на помощь Вовка.

— Рвем отсюда, Илья. Сейчас же на поезд и откалываемся, — нажимал Вовка.

Илья знал: Вовка выбрал его потому, что он никогда не лгал, сколько им доставалось, если деньги шли через него. На Илью можно положиться.

— Куда?

— Советский Союз большой. На Волгу катанем вниз по ней в теплые края. Я там бывал.

Лучше уж действительно смотаться, чем в тюрьму садиться, — решил Илья. Они этой же ночью уехали. Прожить им будет нетрудно: глаз наметан, рука набита у Вовки.

Защемило у Ильи внутри от мыслей, пришедших тогда: «Неужели больше здесь не бывать?» — втиснулись они остро и больно, когда отъезжали от вокзала. Ведь ему нельзя возвращаться.

И чем дальше мчал поезд их от родного сибирского города, тем грустнее делалось Илье: сколько судьба проносит? И только тогда Илья остро почувствовал, осознал, кем была для него Ольга и кем те — девки-собутыльницы. Но исправить, начать по-другому ему уже непосильно. Ему надо удирать из родных мест, и от него уже ничего не зависит.

Илья беспрерывно курил папиросу за папиросой, на Ефремовы слова не отвечал, они гудели где-то мимо и отдаленно.

Ефрем уже догадался: что-то встревожило шибко Илью. Больше не приставал, ждал, когда придет Илья в себя, сел рядом на бревно, думал о своем. Мелькала догадка, какая-то надежда: видно, близко знакомы Илья с лесничихой. Может, и вынесет. Набегало и другое: все пошло в тартарары. У него достаточно северного стажу, еще бы пяток лет — и пенсия. Денег на старость хватило бы, поезжай в свою деревню на Обь, да и поживай спокойно. Теперь же все насмарку, все кувырком — вся жизнь. Нет! Ему надо вывертываться. Иначе он не сможет. Растранжирить годами накопленное? За этот лес еще и не хватит…

У Ильи отпустило немного. Он уже видел все ясно, нерасплывчато и Ефрема разглядел: сидит, повесил голову. Илья теперь не знал, как и обойтись с Ефремом: с одной стороны понятно — «крутил-вертел» и получить по заслугам должен, а с другой стороны, из-за его, Ефрема, он встретится сейчас вот с Ольгой, и эта встреча ему дорога. Работал бы на газопроводе, может, и не встретил. Вот и сидят сейчас перед ним два Ефрема. «Эх! — вздохнул Илья, — это сразу и не решишь наскоком, больно много разного нахлынуло». Потом он разберется. Ефрем никуда не денется. Ольга! Ольга!

Долго они тогда не набегали, пространствовали всего месяц. Его взяли в Саратове в городском парке, культурненько. Они уже познакомились с местными ворами. Сидел он с девкой их компании, покуривал, в костюмчике, честь по чести. Подошел человек в штатском, вынул из кармана фотографию, посмотрел на нее, на Илью, произнес вежливо:

— Пройдемте со мной, молодой человек.

Вера подняла шум: «Это хамство! — отталкивала мужчину, кричала ему: — Беги, Илья!» Он только хотел юркнуть в кусты, но его уже держали двое. «Все, кончилась свобода», — только и подумал тогда Илья.

Началось следствие, противные пересылки, где вечно возникали ссоры, скандалы, стычки. В тюрьме быстро узнают людей: кто он, откуда, за что? Их шпана вся уже сидела. Об Илье уже многие знали, он был всех моложе, воры утешали: малолетке много не должны дать, хоть и статья веская: групповое воровство, связанное с грабежом. Но маститые поправляли, что законы жестокие, и спуску ему не будет, и сели они капитально.

Илья откинулся к стволу сосны. Нет! Ему надо дать передышку перед тем, что его потрясло, и он почти не помнил себя. Ему и теперь не различить: в своем уме он был или нет, и если не в своем, то, наверное, это было видно. Такого состояния больше с ним не было, и упаси бог. Как он ни старался передохнуть, а суд, вот он, уже идет. Скорей уж, да и делу конец, полегчает, успокаивал он себя. Судья была женщина, незнакомая. Председателя их городского суда отстранили: его сын спутался с ними, алкоголик, пил что попало: и одеколон, и духи.

Илья в последнем слове не просил пощады, как его «дружки», все десятеро, а разошелся, как с ним тогда стало случаться, слова выкрикивал пополам со слезами.

— Ну, сбился я, ошибся, некому меня поучать. Мой отец на фронте погиб (это он узнал уже перед судом, когда сидел следственно), — а его, — обернулся он к «Мякине» (такая кличка была у сына председателя суда), — всю войну в форточку кричит: «Смерть немецким оккупантам!», — не знал тогда Илья, что судья сражался за Москву, получил орден. Списали его из-за тяжелого ранения. Пока воевал, и испортился его сынок. Он так был неправ, что его и теперь жжет за обиду, нанесенную председателю суда. — Я знаю, судите, ссылайте на Колыму, вообще куда хотите. Знаю, что не пощадите, никто не смилуется, его вон станете выгораживать, — он кивнул на «Мякину», захлебнулся слезами и сел. Вот и теперь он, взрослый мужик, всякое повидал, а слезы выступили у него и удивляют рядом сидевшего Ефрема, который качает головой, как дурак, и произносит: «Да, паря, да. Бывает». И оборачивает это в свое, что, пожалуй, дела-то и уладятся. Тут не «шухли-мухли», видно.

А потом, как набат, голос судьи:

— Пустов Владимир, Крылов Виктор (это «Мякина»), — перечислила и других, — пятнадцать лет лишения свободы; Белоусов Илья — пятнадцать лет…

Илья покачнулся тогда, как сейчас видит, — вот как запало в памяти — и зал начал смещаться куда-то в сторону, а в голове: вот она, жизнь его! Как пропасть. И последние слова судьи: учитывая трудное беспризорное воспитание несовершеннолетнего подростка, условно, с испытательным сроком три года — Илья услышал глухо, отдаленно, но словно кто-то сдернул с глаз пелену из слез. Только волнение да дрожь в теле он не мог унять долго: ему поверили!! Что плели эти маститые! И какая злоба к Вовке. Он не знает, как удержал себя или не удержал, пошел на него, но его тихонечко взял за локоть милиционер и вывел на воздух, остальных взяли под стражу.

В ремесленное его приняли. Никто и вида не подал, словом не обидел. Он выучился на сварщика, и поехал в родные края, только севернее, на стройки.

Про Ольгу все-таки узнал, что ее в селе нет, уехала на Урал, в институт.

«Вот и довелось встретиться», — Илья поднялся с колодины, направился к избушке.

— Так как, Илюша? — спросил Ефрем. — Значит, можно надеяться?

Илья смотрел на него каким-то шалым, отчужденным взглядом, но соображал все отчетливо, сказал спокойно:

— Не могу я ей лгать, Ефрем. Говори все, как было. Начнешь юлить — пеняй на себя. Тебе хуже станет.

…Ольга подошла к избушке, увидела сидящего на чурке пригорюнившегося Ковалева. Хотела заговорить с ним, но оба они услышали треск сучьев, увидели еще издали подходящих: кряжистую приземистую фигуру Ефрема, а рядом рослого плечистого мужчину с закатанными по локоть рукавами рубахи.

Они быстро подошли и не успели еще обмолвиться, как Илья, вскинув глаза, крикнул радостно:

— Ольга! — и ринулся к ней.

— Она самая, Илья Тимофеевич, — улыбнулась Ольга, еле сдерживая волнение, и подала руку.

Илья было хотел обнять ее с радости, с чистой душой, но Ольга, сама не зная почему, что ее оттолкнуло, — отпрянула. Видно, взял свое служебный настрой: он провинившийся, жулик, она — проверяющая, судья, наводящая справедливость, порядок.

— Что же вы на меня так смотрите, Ольга? Сколько лет не виделись, как вроде чужие, не земляки даже.

— Да, дела наши в пику идут, Илья. Мои — твоим, твои — моим, — вылетело у Ольги, хотя и собиралась как-то помягче, постепенно — не вышло.

— Как это понять?

— Да с кислотой вот, где не положено, дошли слухи, режете, — стараясь говорить спокойнее, ровнее, промолвила Ольга.

— Как сказал мастер, так и режу, — улыбнулся Илья. Ольга недоуменно посмотрела на Ковалева.

— Когда проверяли, все нормально было. Я с лесником ходил, Ольга Степановна, — спокойно ответил Ковалев. — Можете справиться.

— Как это понять Ефрем Прохорович? — обратилась Фролова.

Ефрем, увидя отношения Ольги и Ильи, уже решил окончательно: одному ему не выкрутиться, а Илью может лесничиха по старой дружбе и пожалеет, земляки все-таки. И будь, что будет, а он использует и это. Ефрем подошел вплотную к Илье.

— Выполни последнюю мою просьбу, Илюша.

— Как было на самом деле, так и говори, финтить нечего. Я тебя предупреждал.

«Предупреждал, предупреждал! Не хочешь подсобить». Злоба закипела в Ефреме, ему не за что больше цепляться, только за это, и он выпалил:

— А косячок прирезал с кислотой ведь сам, три тысячи дерев!

Это Илью не обескуражило.

— А расписочку, Ефрем Прохорович, вы написали, сейчас я ее принесу, — уверенно произнес Илья.

— Какую еще расписку? Чего ты мелешь? — Ефрем уже захлебывался от ярости и шел напропалую, ему терять больше нечего.

Илья, ни слова больше не говоря, пошел в избушку. Записки под матицей не было. «Так вот оно что!» Он хорошо знал, что перед ним, и знал, что ему делать. Конечно, никакому суду не докажешь про эту расписку. Ему довелось встречать всяких людей, а этот мужик хочет его провести? Ефрема он насквозь видит, знает такие натуры. Проговорил спокойно, вежливо:

— Ольга Степановна, пригласите вашего товарища в избушку. Я вам кое-что объясню.

Как только Ольга с Игорем зашли, Илья закрыл дверь, набросил накладку и заложил засов.

— Что такое, Илья? — возмутилась Ольга.

Но Илья уже был рядом с Ефремом.

— Ну, что? — потянулся к нему Долотов.

— Где записка, Ефрем? — спокойно спросил Илья.

— Дома она, Илья. Век не забуду. Подмогни.

— Ну иди к дверям и скажи, что она дома.

Ефрем зашагал вместе с Ильей к избушке, он уже понял: ему ничего не выгорит с этой затеей, рассвирепел, мстя Илье, почти закричал подходя:

— Не давал я тебе, не давал!

Илья понимал, что если он не предпримет что-то такое, чтобы смять Ефрема, то Долотов зальет все ложью, и тогда конец всему. Нет, Илья не должен этого допустить никак. Он знал про трусоватость Ефрема и скорей почувствовал, чем сообразил, что надо. Илья схватил воткнутый в чурку топор и, замахнувшись, шагнул к Ефрему:

— Где записка, га-ад?!

«Ни за что не скажу, — мелькнуло у Ефрема, но потом одумался: — Изуродует баламут, а может и зарубить сгоряча. Не-ет, я еще поживу», — пришло к Ефрему и он проговорил громко:

— Возьми свою расписку в справочнике моем на полке.

А когда Илья отошел, Ефрем почти выкрикнул:

— Под угрозой принуждаешь! Топором! Ответишь!

Слово «топором» резануло слух Ольге так, что сразу мелькнула мысль: «Кабы не вышло чего! Кто знает, какой он стал?»

— Что вы делаете?! Илья, открой!.. — И сама того не ожидая, вымолвила: — У-у, подлец!

Илья вынул засов, сбросил с дверей накладку и вбежал в избушку, нашел на полке справочник, записку. Зна-а-чит, он подле-ец! Илья не может простить никому, даже себе этого, может, теперь вот самое тяжелое было у него, где ему себя, как человека, отстаивать пришлось, кто об этом знает?! Теперь ему можно и расслабиться. Он уже выстоял.

Но другая, привязчивая и липкая мысль терзала его: «А что, если бы не сказал Ефрем, ударил бы или не ударил в горячке?» Отвечал себе, считая, что был совершенно в здравом рассудке: страдание бы принял из-за напраслины, а не смог бы, руки бы не поднялись на человека, хоть и дерьмо этот человек. Ответ такой был дан себе, когда со старым «завязывал», и после этого здравого ответа, как казалось Илье, самому себе, как-то полегчало на душе, но напряжение не проходило. Не-ет. Невмоготу ему больше такое напряжение: руки вот уж трясутся от проклятой записки этой, отдать ее поскорей. Илья выскочил на улицу, шагнул к Ольге.

— На-ате. — Он бросил записку и начал собирать рюкзак.

«Будет, потешил себя луговским, когда-то родным и близким…»

Ольга прочитала Ефремову грамоту с его подписью.

Ефрем заискивающе лепетал:

— Простите меня, старого дурака, Ольга Степановна. Ведь всю жизнь в этот север вложил. Не только денег моих, а и волос на голове не хватит расплатиться за лес.

— Прощайте, — повернулся Илья к Ольге, и горько, больно ему стало, защемило внутри: все пошло через тартарары!

Илья крикнул собаку, открыл загородку олененку, потрепал его по шее, закинул за плечи рюкзак, ружье и зашагал по тропе.

— Илья-а! Не уходи! — крикнул Ефрем.

Илья не оглянулся.

— Никто на участке работать не станет, ой-йе, одна беда за другой, — простонал Ефрем.

А Ольге грустно сделалось: вот уходит близкий ей когда-то человек и здесь ринулся к ней, как не просто к знакомой, а она, не разобравшись, оттолкнула его. А Ефрем, которого Илья чуть не убил, просит его не уходить. Все перепуталось в голове. Стало так горько, как мост к родному берегу подпилили и не будет больше туда дороги.

И она поняла: то далекое было, как наваждение, на самом же деле все сложнее.

Раньше она четко разграничивала хорошее и плохое и ей все было ясно. Теперь то и другое перемешалось, и Ольга понимала: не просто, видно, взять да и разделить. И, глядя на сникшего Ефрема, уходившего с виду Илью, она еле удержалась от подступивших слез, хотела крикнуть: постой, Илья! — да какая-то сила, гордость проклятая, что ли, остановила ее.

А в разгоряченном сознании Ильи мелькало: скорей, скорей от этого подлого места к себе на газотрассу. Отвздымничал. Хватит с него. Но тут же кралась другая мысль, тревожило другое чувство: а может, еще и вернуться придется, ноет и чует сердце, да еще, может, придется прощения у нее попросить, ни перед какой бы бабой не стал кланяться, еще не хватало, мало их баб, а у этой, может, придется и попросить. «Чую, печет на нутре и не пройдет, видно. Разбередил…» И тут же теплилась надежда. «Но после, после, не теперь же! Скорей бы отойти, отмякнуть», — и Илья прибавил шаг.

Признание

Глава первая

Лузин услышал крики, грохот, вскочил с кровати, взглянул в окно; огненный факел натаскивало ветром на балок, огонь вот-вот готов был слизнуть его. Сразу ударило в голову: газовый выброс. Лузин схватил спросонья чьи-то чужие сапоги, выбежал на улицу.

Факел угасал, около буровой сновали люди. «Ладно, несильный выброс, без ветра, слава богу», — успел на ходу подумать Лузин. Люди грудились в круг, о чем-то шумели. Лузин влетел в середину, оторопел: Доронин лежал на спине, а рабочие не знали, что предпринять. Одни говорили: не надо шевелить, другие настаивали: искусственное дыхание делать надо. Увидя Лузина, кто-то обронил: превентор хотел закрыть, о балку ударило.

Лузин схватился за кисть руки — холодная, безжизненная, — бросился к рации.

Как четко все он передал, сам не знает, больше он ничего не помнил. Очнулся, когда улетел вертолет, почувствовал холод, верхушки сосен сливались. Придя окончательно в себя, увидел: сидит прямо на земле, в рубашке, носках, и его тянет за рукав рабочий, говоря: «В балок надо идти, Владислав Петрович, обуться, земля-то холодная после дождя, сыро».

Приехав с буровой, Лузин спешил в управление.

Как же Градов его примет? Лузин сделает все спокойно: попросит разрешения, подойдет к столу, руки он не подаст Градову, который удивится, конечно, кивнет на стул, и Лузин сядет. Оба почувствуют, что разговор предстоит тяжелый, трудный, последний. Лузин бы, пожалуй, и не начал его, если бы не гибель Доронина. За десять лет работы он привык к Градову, да и Градов к нему. Они ходили друг к другу в гости, встречали вместе праздники. Трудная новая работа сблизила их. Градов относился по-особому к Лузину. Градовской суховатости и грубоватости, как с другими, — не было. Градов чувствовал меру, линию, за которую переступить в отношениях с Лузиным он не мог: его удерживало не уважение, а боязнь, что без Лузина ему не сделать того, что намечено, — это Лузин понял ясно.

Теперь же Градов пошел напролом: хотя и не станет Лузина — упадка полного не будет. Правда, они поначалу немножко съедут вниз, но Градов пригласит нового мастера, и снова все пойдет, как надо, дело уже налажено. Лузин знал: эти мысли волновали, подстегивали Градова, и он рвался выполнить намеченное, чего бы это ему ни стоило. Да, разговор будет нелегким. Лузин его продумал и уже представил: насупившись, Градов как бы уйдет в себя, но на самом деле он уловит и осмыслит каждое лузинское слово и соглашаться, понятно, не станет. Но Лузин подробно и убедительно выскажет все о порочности идеи, примененной Градовым. Он наберется терпения, выдержит.

Градов, конечно, сам все понимает, но боится перестраиваться… А ведь когда-то он совсем был непохож на себя теперешнего: доброта всегда помнится.

Лузин никогда не забудет то время, когда получил травму на буровой в Башкирии. Врачи советовали ему сменить профессию, убеждали, что работать на буровой он не сможет. Градов тогда приходил к нему в больницу и уверял, что пройдет все и Лузин останется буровиком. Здесь никто не знал о его травме, кроме Градова, только ему были известны лузинские нервные припадки после болезни, и Градов не выдавал его, говорил, что все образуется; Градов умел внушать, в этом Лузин убедился, Лузин выдержал, пересилил себя, теперь вспышки случаются редко. Так, уходит он на это время куда-нибудь и перебарывает недуг. Градов, конечно, разговор накалять не станет он всегда бережливо относится к здоровью Лузина. А потом Лузин почувствовал, начнется самое главное: чего же еще судить-рядить, когда люди гибнут, чего рассусоливать, — и они схватятся с Градовым крепко, тут кто кого, отступать некуда, и незачем. Лузин сумеет себя взять в руки и довести разговор до конца. Пальцы у него уже не станут вздрагивать, и срываться в голосе, нервничать он не будет, научился брать себя в руки; здесь никакой доктор не поможет, человек сам себя лечит, осилит — выздоровел, не осилит — поддался, пошел на поводу у болезни, он в этом убедился.

Если бы удалось доказать Градову, что не прав он со своей идеей, то Лузину ясно представилось, как далеко они шагнут вперед, но Градов этого понять не пожелает.

Но главное то, что люди нормально трудиться станут, и не повторится того, что случилось. Жалило все тело, Лузин знал: это пройдет, не обращал внимания; но мысли тревожные не уходили. Вот встала перед глазами старенькая мать его, бурильщика Доронина, — когда они уезжали в Сибирь, — виделось ее сухое, изрытое морщинками лицо, просящие глаза: «Вы уж там, батюшка, Владислав Петрович, досмотрите за моим «отчаянной головушкой», — и его кивку она поверила, надеялась.

А вот теперь он встретится с ней, «досмотрел…», и так ему стало худо, что он свернул в скверик к скамейке, сел, зажмурил глаза.

Оба они виноваты — и он, и Градов, хотя Градов, конечно, главного инженера обвинит. А что он мог сделать, главный-то, по одному взгляду Градова готов выполнить любое повелевание, против воли его и шагу не сделает, благодарен, что Градов его в главные выдвинул. А Градов-то это умышленно сделал. Людей подбирать он знает как надо.

Нисколько не отпускало. Лузину почему-то вообразился суд, где он признает свою вину, что не восстал вовремя против Градова.

А судья зачем-то тот юрист, который возглавлял у них отдел кадров. «Доказательства, — спрашивает он, — какие?» — «Да разве в них дело? Искренность моя — вот доказательство. Честно я признал вину». — «Это еще не все. По закону доказательства нужны, — слышит Лузин в ответ, — и отвечать по закону станет главный».

Противно и горько сделалось, отогнал воображаемое. Лузин ясно понимал свою вину и знал, в чем она, знал, почему так далеко все зашло, и не оправдывал сам себя ни капельки. Он все выскажет… В бумаге он ничего не пропустил. Градов, конечно, в этом последнем их столкновении постарается очернить его, если он не отступится, тоже, скажет, не чист, как стеклышко: видел, что делали. За все станет цепляться.

— Но бурильному делу Лузин всего себя отдал, и ни у кого язык не повернется не согласиться с этим, — скажет он Градову.

Градов, наверное, сидит важно за столом и ждет. О его намерении он знает, посланное объяснение читал. Наверняка попытается все уладить. Молвит: зачем сыр-бор, Владислав Петрович? Мы с тобой пережили и холод, и голод, поднялись до такой высоты, — всех удивили и потрясли наши дела. Ну случилась беда, где и с кем не бывает, неужели из-за этого ссориться станем, тебе и мне хуже будет. Уйдешь, пишешь в бумаге своей, если не примем твое предложение в производстве нашем.

Начнет говорить о том, что при перестройке они многое потеряют, а может, даже и план не вытянут. Кому это надо, скажет. Не делай глупостей, заговорит, не дури. Никуда я тебя не отпущу. Через силу станет говорить все это. Боязнь затревожит. Ну, подумай сам: уйдешь в другое управление, возьмут тебя везде с распростертыми объятиями — знаю. Известный буровой мастер, новатор. А там тебе сызнова все начинать надо, другие люди… условия. Справишься, не сомневаюсь, но ведь сколько времени ухлопано будет. Сознаюсь, и мне не сладко станет. Приедет, конечно, добрый мастер, найду, приглашу. Управление известное, месторождение богатейшее, квартира сразу — любой не откажется. Но ведь опять же время на это уйдет. За этот промежуток мы несколько съедем вниз… Я знаю… Градову действительно думалось так, как чувствовал Лузин.

«А авария? Еще такое случится?» — замелькало у Лузина, он, волнуясь ускорял шаг и не заметил, как оказался возле управления, быстро поднялся наверх, подошел к дверям кабинета Градова, дернул за ручку; больше он мешкать не станет и оставаться по-прежнему работать здесь — не может.

Солнышко ярко полоснуло, осветило большой, обставленный дорогой мебелью кабинет Градова, заиграло в больших оконных переплетах.

С Оби доносило шум, треск, скрипение, уханье, плеск воды. Лузин любил смотреть и слушать ледоход по весне: всегда чувствовалось какое-то обновление, чего-то ждалось несовершенного, и думалось, что по весне обязательно свершится; работать на буровых становилось легче, все-таки весна, тепло, не сквозит стылым ветром, буровики всегда ждали весну, лето, возлагали на них надежды, бурили больше и лучше. А сейчас он ничего не ждет, ему ничего не надо и ни на что он надежд не возлагает. Услышал сзади голос секретарши:

— Владислав Петрович, начальник вернется вечером.

«Неужели избегает встречи с ним? — подумалось Лузину. — Раньше такого за Градовым не было, да-а, многое в нем изменилось, теперь не скоро его поймешь».

Лузин прикрыл дверь, вышел.

Глава вторая

Градов был взбудоражен: стряслось что-то серьезное с Лузиным: нагородить такое! Опять, видно, старое, нервишки шалят — заключил он. И тут же ловил себя на другом, а вдруг серьезно надумал дать ему бой? Секретарша говорит, приходил спокойнехонек, в «своем уме». Градов не забыл прошлую стычку: еле отвел ссору.

Уже в который раз жгла мысль: нет, наверное, человека трудней Лузина, и тяжело, порой невыносимо стало с ним, но Градов гнал прочь пришедшее: с другим бы ему не осилить того, что сделано, и он не намерен все-таки ссориться с Лузиным. Градов должен утихомирить, уладить все, иного выхода он не видел.

Ни от кого бы Градов не стерпел такого выпада, а с Лузиным он должен мириться: Лузин заслужил!

Градов ходил взад-вперед по квартире, отчего казалось, чувствовал себя спокойнее, потом подошел к столу, сел устало в кресло.

Да кто он в конце концов этот Лузин против Градова? Мальчишка! Указывать ему вздумал! Когда Лузин еще в первый класс собирался, Градов уже от Москвы до Курска дошагал, каждый день смотря смерти в глаза. Не отворачивал, не юлил. А когда Лузин науки грыз, Градов уже буровую бригаду возглавлял. Он четверть века бурильному делу отдал! Но все время ему не везло. А теперь он руководит одним из лучших управлений страны, и этот Лузин остановить его вздумал?! Не выйдет! Да кабы не он, Градов, так не хаживать бы Лузину в таком почете. Надо благодарить его, Градова, а он, видишь ли, на рожон полез. Ну, вышла авария, ну — жертвы — так они идут нехоженой тропой, бьются за большую нефть, всякое жди. Никто не застрахован от непредвиденного. И очень досадно было Градову: Лузин, его правая рука, считай самый близкий человек в управлении, — против него пошел. Не-ет, теперь уж не будет ему пощады, не может Градов свернуть в сторону. Очень долго и трудно шел он к этому пьедесталу почета, славы. Злую шутку сыграла с ним Сибирь родная. Такое никогда не забудется, по самый смертный час помниться станет.

Из Берлина, после Победы, помчался Градов к себе в Сибирь, потолкался в родной деревне, а тут об этой нефти заговорили. Поступил на курсы бурильщиков. После работал в разведочном бурении помбуром, бурильщиком. Холостой, самое-то по лесам мотаться. Но главное — захватил азарт: кто вперед откроет первое месторождение? Градов понимал, как это нужно и важно. Через пять лет он уже возглавлял буровую бригаду. Курсы мастеров окончил. Образование не «ахти» — семи классов нет, а одолел. Упорства да настойчивости Градовым не занимать — вся их порода такая. Его бригада и тогда по проходке всегда первой шла, с доски Почета геологического управления не сходила. Месяцами безвыездно мотался по тайге, — а ее, нефти, все нет и нет. Начались сомнения, споры, может, нефти-то и нет, прогнозы геологов не подтверждаются! Восемь лет бурения впустую. И он, Градов, сдался. По сей день простить себе не может: маловером оказался, не дотянул до конца, не выдюжил. Уехал в Башкирию, где нефть наяву. Пошел в эксплуатационное бурение. Душа петухом пела: не пустые дырки сверлить. Начал снова с бурильщика. Показал себя. Хватка у Градовых цепкая. Через год уже буровым мастером стал. И тут словно обухом по голове: в Сибири открыли месторождение, потом другое, третье. Его старые друзья; которых он раньше намного опережал — известными стали. Обскакали! Сердце у Градова заходилось: один год не дотянул! Он забыл обо всем, ушел в работу. Бригада через полгода стала первой. А вскоре Градова выдвинули начальником конторы бурения. Но не радовало его повышение: из Сибири все время поступали тревожащие душу сигналы: там нефть, в другом месте нефть. Он не находил себе места, маялся. А когда дошли вести, что близ озера Долгого, где Градов, можно сказать, на брюхе все выползал, открыли неожиданно месторождение, — Градов удержать себя не мог: «Сейчас же стану писать в Сибирь, не могу больше», — вздохнул тяжело он.

Пока не было ответа, Градов терзал себя мыслями: неужели не помнят, забыли? Пять лет первенство держала его бригада. Тут же успокаивал себя: да могут и не знать — работал от геологического управления, а теперь в Сибири есть и трест эксплуатационного бурения, куда и написал Градов.

Когда пришел вызов, уже ничего не могло удержать Градова.

И вот здесь — десяток лет. На его глазах вырос город. Он вывел управление в передовые.

Градов всего себя отдал нефти, за годами работы и молодость пролетела, и бабу найти не успел; теперь вот при положении, почете, деньгах, да уже за полсотни, поздновато, пожалуй.

…Река Малиновка, впадающая в Обь, мельница на ней, потом война от Москвы до Берлина, и бурильное дело — вот она, жизнь Градова, вся на ладони; и он больше заслужил против Лузина, пусть и авария, и нечего перстом сюда тыкать — главное — самая высокая проходка у них и производительность. Может, завтра и он погибнет — никто от этого не застрахован! Градов так распалил себя, что не мог усидеть, встал, закурил. Но он проведет разговор спокойно и рассудительно, нервы у него крепкие, не распоясаны, как у Лузина, хоть и побольше его видел. Градов не вспылит. Он знает, говорят про него в управлении: «Ступит да придавит». А как же иначе? Подчиненные силу его чувствовать должны. Без дисциплины, порядка — ничего не выйдет. Никаких дел.

Мысли начали путаться, одно вытесняло другое: все-таки с Лузиным расставаться жалко, заскребло под ложечкой Градова. Отдаваться так работе больше никто не станет.

После окончательно все смешалось в голове Градова; и он уже не знал теперь: как ему обойтись с Лузиным? Думал. И чем больше думал, тем больше приходило, кроме деловых, и никчемных мыслей, все сливалось воедино, и уж в глазах делалось сизо от этих проклятых дум. Напрягался изо всех сил, хотел разложить на нужное и ненужное и думать все-таки о чем надо, но не получалось, вставало все перед глазами слитно, — и он, и Лузин. Как ты разделишь на части — на хорошее и плохое — себя и Лузина — не с частями ведь жил, а оба, вот они, наяву, целиком, какие уж есть! Мысли зачем-то потянулись к реке Малиновке. Вот всей деревней плотину делают, землю, камни возят на лошадях. Потом стало видеться, как вода падала на лопасти, поднимая круг брызг, и закрутилось мельничное колесо. Его отец — мельник, казалось, самым необходимым человеком был в деревушке: без хлеба не проживешь.

Когда Градов закончил три класса, то ни за что не хотел в четвертый ходить, в большое соседнее село. Одно отцу твердил: мельником буду, и все. А потом ласково, как родных, встретила их учительница и такой близкой и доброй показалась, что и уезжать домой Градов не захотел, остался квартировать у родственников. Кто знал тогда, что учила его мать Лузина. Когда встретились в Башкирии, разговорились, оказалось, не только земляки… И каким-то близким ему Лузин показался, преданным, честным. У той учительницы, Марины Тимофеевны, и не мог сын другим быть, казалось Градову. Они сразу сошлись мыслями и чаяниями в работе. И никак не мог предполагать Градов, что вот через столько лет, когда достигли вместе высоких результатов — Лузин против него пойдет из-за этой проклятой аварии и гибели Доронина. И Градов чувствовал: не изменит своего мнения Лузин. Плохо, видно, он знал Лузина. Да что говорить: хрупкая душа, маменькин сынок, воспитался на любви к цветочкам да травушке родной сибирской.

«Все прекрасно должно в человеке быть», — помнит он до сих пор слова матери Лузина. А их вот, Градовых, семеро в семье было, — там другое воспитание: окрик да подзатыльник, если вовремя не сделал что-то. А потом, едва семнадцать минуло, — Градов прямо в «пекло», насмотрелся смертей, сам каждый раз рядом ходил. Конечно, здесь другое: и ему шибко жаль Доронина, но не ставить же теперь все с ног на голову; они станут давать проходку, несмотря ни на что. Градов сюда трудиться приехал, а не сюсюкать. За аварию ответят кому положено. А спада в работе Градов не допустит.

Глава третья

Все-таки годы, прожитые здесь, были самыми замечательными в жизни Лузина, и от случившегося… и ожидаемого теперь разлада стало горько, горько.

Тогда все шло трудно, было ново и захватывало.

Но перед этим помнится зыбкое начало. И то переломное четко и ясно стоит перед глазами, оставляет в душе что-то теплое, доброе. И сам Градов светился тогда этой добротой, душевностью своей он и взял тогда все трудности. Так почему же стал таким сейчас? Но об этом после. Теперь важно другое.

Лузину стало плохо, ударило жаром в лицо, мысли начали путаться, замелькало все кусками, обрывками, после они начали сливаться, тянуться цепочкой, и он отчетливо видел, как все было. Короткая июньская ночь играла сполохами; почти не темнело, теплый воздух не остывал в спящей долине; только перед утром окропило легким дождичком и росой прибрежные кусты, утолило жажду сникших от духоты травинок.

А когда вырвавшиеся из-за гор солнечные блики заиграли в волнах реки Белой и от волглого пиджака закружился парок, Лузин поднялся с бревна, выброшенного вешними водами, и направился в город. В ту ночь он не сомкнул глаз, просидел на берегу: дома, в Сибири, нашли много нефти, ему здесь делать нечего. Он уже знал, что поедет. Он хорошо помнит, как пришел к Градову, который имел приглашение в Сибирь и набирал людей, сказал ему о своем намерении. Лицо Градова засияло, он обнял Лузина, проговорил дрогнувшим каким-то доверительным, близким голосом:

— С тобой, Владислав, я верю в успех дела. Дома и стены помогают, земляк, — пошутил он.

Лузину было известно, что Градов уважал его за способности, как он выражался, знания. Всегда серьезное, даже суровое лицо Градова добрело, когда он встречался с ним. В управлении говорили, что благоговеет Градов перед Лузиным за его непритязание на градовское будто бы место.

Лузин не верил сплетням, а считал Градова знающим свое дело, добрым душой, говорил, что Градов как раз на своем месте.

Уже после Лузин понял: будь он другим, не пройди суровую школу жизни буровика — не уважал бы его так Градов, хоть и земляки.

Но лузинский стаж всего на пять лет меньше градовского, после техникума работал на Волге помбуром, бурильщиком, буровым мастером, как и Градов. Институт пришлось заочно кончать — не мог он сидеть на шее у больной матери, проработавшей тридцать лет в школе, не умеющей беречь себя, потерявшей здоровье. После учебы послали в Башкирию. За Лузиным приехали лучшие его бурильщики. Здесь и обратил внимание Градов на спокойного, не больно-то разговорчивого, вдумчивого Лузина, который беспрерывно совершенствовал что-нибудь в буровом оборудовании и всегда опережал других. Лузин много раз отказывался, когда ему предлагали инженерную должность: считал, уходить с буровой в тридцать девять лет еще рановато. Градов особенно не настаивал. Но после аварии Лузин почувствовал: он стал резок, раздражителен, вспыльчив, и это появившееся в нем только мешало ему на буровой. Увидел это и Градов, но не хотел терять Лузина, молвил:

— Переходи, Владислав, в управление. Сохранить надо себя. Я тоже разговаривал с врачами. Говорят, что смена обстановки полезна. Окрепнешь, снова уйдешь на буровую — не задержу.

Лузина тронула тогда отеческая забота Градова о нем. Он и сам чувствовал, что здоровье барахлить начало, пожалуй, и верно, перейти надо. Но на буровую Лузину вернуться не пришлось: навернулась Сибирь.

Лузин знал: Градов вышел из «низов», с рядового бурильщика, ценил его собранность, знание практического дела, но он был уверен, что с развитием бурения Градов руководителем долго не продержится, и даже жалел его; и он с радостью ехал с Градовым в Сибирь, считая, что такие качества, как у Градова, и нужны в необжитых сибирских урманах, и Градов доработает буровиком, для чего, казалось Лузину, он и был создан. Вместе с ним будет легче преодолевать то новое, трудное, неизведанное.

А Лузин не мог сидеть в Башкирии, когда уже знал о сибирских находках, ему ясно представлялось будущее края.

В те дни раздумий после разговора с Градовым и пришел к нему лучший бурильщик Федор Доронин.

— Слышал, Петрович, с Градовым в Сибирь отправляетесь?

— Да-а, вот в раздумье. Здесь буровых работ меньше становится.

— А чего думать-то, столько нефти сулят. Наверняка там люди нужны. А здесь киснуть будем… Я пришел проситься с вами.

Лузин знал, что буровиков издавна влекло туда, где новые нефтяные места, так было, есть и будет, — считал он. Доронин приехал за ним с Волги. Знал, что потянется и в Сибирь.

— Я очень рад, Федор, что ты с нами. Конечно, возьмем, какой разговор.

Стремление Доронина ему было понятно: сильнейший бурильщик. Федору тесно здесь, нужен размах. Никто не держит. Одна мать — пенсионерка. Вот их уже трое. Каждый на каждого положиться может.

Нудная и длинная дорога по Туре, Тоболу, Иртышу на пустынный берег Оби.

Градов ехал первым начальником конторы бурения, которой еще не было, Лузин — главным инженером и с ними единственный бурильщик — Доронин.

На Обском крутолобом, заросшем соснами берегу Градов развернул кипучую деятельность. Он быстро оформил земельку под будущую контору в лесничестве, которое находилось в старом сибирском селе, верстах в пяти от пристанища буровиков.

Вскоре увидели, как вспененная и обозленная после дождей Обь гнала к берегу баржу, силясь завалить ее; на берег, как грибы из лукошка, посыпались люди. Выгрузили тракторы, балки и все нужное для жилья и начала работ.

Среди приехавших выделялся лихачеством в работе, удалью Николай Веревочкин. Уж и годов за три десятка, а задор не растратил. «Как начнутся трудности, — сбежит, — подумал Лузин, — рисуется, шустрит».

Но Веревочкин уезжать не собирался. Как после выяснилось, Веревочкин раньше работал помбуром в Поволжье. Потом отбыл срок наказания на Колыме за случайное убийство в пьяной драке. Отсидел, вернулся, а тут неприятность: в местечке, откуда уезжал, — не прописывали. Веревочкин не озлобился, а узнав о Сибири, не задумываясь, катанул, люди здесь были нужны.

Градов, посмотрев документы, сурово взглянул на Веревочкина и сказал увесисто:

— До первого замечания.

А Веревочкин решил доказать Градову, как он умеет работать. До заключения он так вкалывал, что начальство за ручку здоровалось, уважало. А тут до первого замечания. Веревочкин покажет… Не виноват он, что тогда тому задире в висок угодил, а он слабак оказался. Веревочкину пришлось трудиться там, где Макар телят не пас. А здесь для него — ерунда. Посмотрим!

Лузину виделись глухие дикие места, топкие болота, урманы, занесенные снегом, и далеко внизу — нефть. Когда-то они к ней подступятся. Раз приехал — держись.

Осень уже наступала, подпалила осины и березы, дохнула холодом, застеклила лужи и болотца, а бурового оборудования все нет.

Градов не волновался: подвезут, куда денется. Четко отдавал распоряжения: «Тут-то должны возить лесины тракторы, здесь, на взгорке, братва, бульдозеру необходимо расчистить место для будущих построек».

Лузин же беспокоился и досадовал: хоть бы сообщили, если что случилось… Он сюда бурить приехал, а не хозработами заниматься. Вскоре услышали нерадостное известие: заковала Обь в ледяные оковы свои баржу с их станочками.

Лузин понимал, что привезти бурильные станки, трубы можно будет только по зимнику, когда станет толстым лед. Сидя вечерами в натопленном жарко балке, он постоянно думал о том, как они все осилят, как справятся. Шутка сказать, пробить зимник четыреста верст, высвободить вмерзшее оборудование и доставить его. Да все ли в порядке, в достатке ли? Смогут ли они начать к весне? — тревожило, волновало его. Он тут же настраивал себя: у них такая техника! Чего ныть. Осилят. Бывало потрудней: как-то приехал на зимние каникулы домой, когда еще в техникуме учился, решил поработать с топографами в тайге; целыми днями бродили по глубокому, а в оттепели еще и мокрому снегу, бывало, и ночь заставала в лесу. Но они всегда выполняли задание. А здесь ведь идти не пешком, да еще повезут с собой теплый балок. Спра-авятся!

Набегало и другое: он не очень-то верил в воображаемый им город; хоть бы рубленых домов доставало, чтобы не жить в этих, балочках. Эти приходившие мысли злили Лузина: да он не по одной неделе сыпа́л в прохудившихся хантыйских избушках, когда, будучи студентом, приезжал на каникулы, заключал с заготконторой договор на пушнину и уходил в тайгу, чтобы подзаработать денег, не тянуть с матери. А теперь, видишь ли, изнежился, благополучия полного захотел. А кто его для него припас: потрудись — и создай сам, — распалял он себя, — не останавливаться же на полпути.

Градов пришел возбужденный, весь в снегу.

Он нисколько не сомневался в успехе дела. Градов побывал в экспедиции разведочного бурения, убедился: нефти тут много. Значит, их снабдят всем необходимым. Неважно, когда они начнут. Одно ясно, что дело стоящее и оно не заглохнет. А на Лузина он надеялся как на себя, не подведет. Сказал доверяюще:

— Ну, давай, Владислав, возглавляй отряд, пробивайтесь к оборудованию, без него мы не буровики. Я бы и сам с вами, да здесь надо базу доделывать.

Лузина не пугала дальняя дорога. Не это все-таки главное, оно впереди — бурение. А тут он возьмет с собой испытанного Доронина, этого удалого Веревочкина, вот ему и проверка будет, еще ребят побойчее. Поедут и будущие вышкомонтажники. Тревожило другое: успеют ли к весне начать бурить? Тогда он еще не знал, что весна в этих местах поковарнее зимы и немало принесет им хлопот.

Доронин был потомственный бурильщик, понимал: работы тут непочатый край, и дело разворачивается интересное. Но все ли у них пойдет ладно? Это, ему казалось, никто предугадать не может.

А принципиальный Веревочкин хотел во что бы то ни стало доказать, что то случайное, где он оступился, не имеет никакого отношения к бурильному делу.

Веревочкин, считай, сразу после школы пришел на буровую и пугаться ему нечего. А морозы он еще пострашнее видел…

Они захватили с собой трактор, который тащил на санях балок для жилья, и бульдозер.

Зимушка, как назло, сдерживала их, стопорила путь-дороженьку. То звенели и завывали метели, то как бы сжаливалась северная погода, отмякала душой, пускала холодную слезу: я, мол, вас, дорогие путники-нефтяники, не держу, а сама разливала широкие наледи на реке, словно говоря: не так-то просто расковырять здесь нетронутую тайгу, далеко она залегла, нефть-то, не скоро ее возьмешь, веками она лежала и еще, может, столько же пролежит внутри земли. Все это воображалось в вагончике под вой пурги в полудреме Лузину, думающему о том, как они осилят.

Приходилось пробиваться сквозь снежные заносы, объезжать в оттепели наледи по крутым прибрежным взгоркам, густо заросшим щетиной хвойных лесов, где без топора и шагу не сделаешь. А на перекатах злилась и ворчала на первооткрывателей Обь, лед был местами тонкий, приходилось насосами качать воду, намораживать нужную толщину, намоченная одежда замерзала. Ходячие сосульки, как в шутку выражался Веревочкин, и тут же подбадривал:

— Пробьемся, братва. По сравнению с Колымой — чепуха. Бывало, ходили, держась за веревку. — Он балагурил и рассказывал про свою «соленую» там жизнь.

— А кто говорит, что не пробьемся? Все ведают, что к весне бурить станем, — отвечает Доронин скороговоркой, словно горох во рту перекатывает. Продолжал: — Приехал начальник нашей конторы Еремей Николаевич Градов и говорит: «Собирайся, Федя, в Сибирь, к весне там бурить начнем, дело новое, интересное». Рванули мы с ним (Доронин подражает Веревочкину в словах, для смеха). Вот Владислава Петровича с собой прихватили. Нельзя без инженера. Прилетели в Сибирь, смотрю, мой «дружок» в тресте метит остаться, а мне толкует: давай, Федор, сматывайся, а то и вас с Лузиным забарахвостят.

Лузин сдерживал улыбку, знал, что любит поначальствовать Градов, и Доронин его разыгрывал. Любил Федор вставить красное словцо, иной раз так завернет, что крякнуть хочется.

— А как с вами оказался? — принимал пока за чистую монету Веревочкин.

— Да-а, сказали, вот повысишь свой общеобразовательный уровень немного — тогда приезжай.

Лузин догадывался: недолюбливал Федор Градова за его грубоватость, неотесанность и частенько подковыривал в разных бывальщинках, побасенках.

Веревочкин раскусывал смысл, гоготал и тут же не соглашался:

— Мужик он крепкий, здесь таких и надо. И образованием, Федя, не всегда может людей мерить. А вообще травить ты мастер, с тобой весело. Возьмешь к себе в помбуры, как вышки привезем?

Доронин подмигнул Лузину:

— Возьму, если ты меня в запальчивости по виску не огреешь, как того… А то я еще пожить не успел, женитьбы даже не изведал. Мать-старуха…

— Ты знаешь, Федя, что закаялся я, — обижался Веревочкин.

— Ну, если Владислав Петрович не станет возражать, возьму, — продолжал подковыривать Федор.

— Нет, нет, — поддакивал Лузин, — вы пара хоть куда. Сработаетесь.

— Петрович у нас человек! — частил Веревочкин и хлопал его по плечу, говоря: — Все в ажуре будет.

И так с шутками и присказками двигались по заснеженным урманам.

Снова вгрызался в ледяной грунт бульдозер, торя дорогу, становился в колдобинах на дыбы трактор, возле сновали под свист поземки люди и упорно пробивались к замороженным буровым станкам.

Лузин хоть и посмеивался над необузданностью Федора на выдумки, но знал, что в бурении он мало кому уступит, а насчет смелости, удали да терпения, когда надо, — любой позавидует.

Ему ясно представилось, как резонно и твердо зазвучат указания Федора на буровой, как он станет заражать своим азартом, умением помбуров, сам полезет туда, где труднее, и уж так словом огреет нерадивого, что тот навсегда запомнит, или трудиться как следует станет, или места ему в бригаде не будет, — крут и напорист Федор, но и душу наизнанку вывернет для того, кто не подводит в деле.

Под Новый год мороз ударил под пятьдесят, кругом сумрачно сделалось, ничего не видно, все потонуло в сизом тумане, только проклевывались сквозь стужу на небе звезды да луна бледно мерцала над тайгой.

В такую непогодь и можно рухнуть в тартарары. Из-за бьющих теплых ключей вода местами в Оби не замерзала и в стужу. От этого кралось тревожное, но Лузин отгонял набегавшее и останавливал отрядик: лучше переждать, чем идти на дно обское.

— Готовься, Федя, Новый год в тайге встречать. Хорошо! Сосны скрипят вокруг, ветер подвывает, музыка что надо, — подтрунивал над Дорониным всегда не унывающий Веревочкин.

— А я ничего, Никола. Будь спокоен. Согласен. Петрович выдаст по стопочке спиртика. Закуски — полная тайга. И елку не надо здесь ставить, вон их сколько, вокруг любой ходи, выбирай на вкус, — не терялся Доронин.

— Все в ажуре, — горланил свое любимое Веревочкин. — Федю не загонишь. Федя железный. — И придумывал что-нибудь новое, чтобы уязвить неотразимого Доронина, который никогда в долгу не оставался, старался повеселить товарищей, поднять дух.

…Потом они возили обсадные и бурильные трубы, вышки. Доронин с Веревочкиным вместе с монтажниками пластались на сборке станков, а ведь это не их дело. Хотелось поскорее начать бурить. Узнать, к чему они приехали, что тут их ждало, оправдаются ли надежды. Сами делали деревянные сани из лиственницы, чтобы возить различные громоздкие детали. Материалов не хватало, и брусы для основания буровой рубили из бревен, а под ногами как студень дрожала трясина, ведь в здешних местах, куда ни кинь взор, — везде болото. Многое было непонятным, тревожным. Что греха таить: немало было таких, что поворачивали и давали дёру.

Хорошо запомнился мартовский день, морозы ушли, солнышко ласково пригревало днем, откуда-то взялись нахохлившиеся воробьи, до этого их здесь никто не видел. Была построена первая буровая, летели вверх шапки, телогрейки, робы, а Веревочкин даже начал кидать валенки, стоя на снегу в шерстяных носках.

— Надень, — кричал шутливо Доронин. — Ревматизм схватишь, какой ты тогда мне помощник.

Веревочкин на Колыме босиком из барака в барак ходил, не схватил ревматизма. Не веришь, Федя? На спор за бутылку спирта ходил. Выдюжил, Федя!

Лузин и радовался, и тревожился: месторождение новое, как следует не обустроенное, другая структура пластов, техника слабосильная, да и той недостает, нужных химреагентов для обработки глинистого раствора нет; а тут еще такое, что хуже некуда, — бурового мастера ни одного; приезжали трое, слабодушными оказались — укатили.

Он не один раз обдумывал все: что же им сидеть сложа руки у собранного станка и ждать у моря погоды, пока пришлют мастера, да еще какой окажется, может, тоже повернется и до свидания? Они сделали самое трудное, пережили зиму, все подготовили. Так что же он медлит скорее начинать бурить, у него уже есть кое-какой опыт: много разговаривал с буровиками разведочного бурения в здешних местах, приглядывался, имеет ясные представления, кому как не ему начать бурение. Надо немедля решать с Градовым.

Если не убедит, тогда станет доказывать в тресте. А главного инженера пришлют. Буровая стоит, время идет, весна на носу…

Градов словно чувствовал мысли Лузина, больше он выхода никакого не видел: Лузин работал в Башкирии мастером, добро показал себя, и дело знает, и с людьми ладит.

А когда Лузин первый молвил о своей думке, — обнял его Градов и платком глаза протер, сказав: начинаем большое дело, Петрович; одобряю и радуюсь, лучше тебя никто не справится. «Вот здесь и пусть проявит себя. Кто не потянет — выговорит, не умеет — научит, не захочет — заставит, — думалось Градову. — Здесь такие Лузины и нужны, а не тихони», — заключил он.

Лузин стал готовиться к бурению. А Градов уладил дело с перестановкой.

Глава четвертая

Лузин тогда сутками не появлялся в поселочке, неотложных дел на буровой — «выше головы». Он думал, что люди могут не выстоять, чувствовал, видел их усталость, слишком жестокие условия бурения. Того нет, другого недостает. Но на вахту Доронина он надеялся. Доронин не сникнет, не потеряет веру. А Веревочкин еще побойчее. Тот как бы радовался трудностям, поглядывал на окружающих и говорил в уме: поглядим, как вы, соколики, выстоите, поглядим. Веревочкин на Колыме выдюжил, а здесь уж он покажет себя. И было еще у Веревочкина убеждение: он того считал достойным человеком, кто на своем месте, знает дело и вкладывается в него, а если же в ком-то не видел этого, говорил: «дешевка, сорняк-трава».

Веревочкин хорошо помнит, как ему сначала трудно приходилось трудиться помбуром после курсов: уставал сильно, но надеяться не на кого: мать санитаркой в больнице работала, а кроме него еще четверо. Он терпел, втянулся. Потом легче стало. Окреп.

Остальные ребята Доронина тоже боевые. Да разве с Веревочкиным и Дорониным иные сработали бы? Не мало перебрал Федор людей, пока скомплектовал себе вахту. Доронин считал, что в бурении особое прилежание нужно. Кроме знаний, еще интуиция, чувство должны быть у бурильщика. Иначе не будет успеха. Федор начал работать в бригаде отца на Волге и познал все тонкости бурильного дела. Ленившихся, нерадивых он терпеть не мог и заявлял прямо: «Не будет из тебя, друг, бурильщика».

Лузин верил в вахту: пусть хоть половина людей разбежится, а вахта Доронина не сдастся, и остальные за ней потянутся, и пробурят они скважину, другую, третью… а уж если много нефти, тогда повалит сюда народ, пойдут дела.

Бурили почти месяц. Шел апрель. Солнце по-ласковому пригревало в полдень, играло лучами в хвое, золотило стволы сосен, отогревало тайгу.

На опушках чертили крыльями глухари, готовясь к брачным игрищам. Бурить стало легче: раствор не замерзал, оборудование не «прихватывало». Лузин чувствовал: скоро они одолеют: Ему уже почему-то воображалось, что все обошлось, скважина оказалась нефтеносной. Сыплются поздравления, приветствия. Теперь начало-о-сь, и уж ничего не остановит их. Он видел радостные лица своих буровиков, вышкомонтажников, показался вверху вертолет, приземлился, люди бегут к буровой. Вон и Градов поздравляет, держит речь: вот она, братцы, сибирская нефть. Пошло… Молодцы!..

«Все в ажуре, — произносит Веревочкин. — В порядке дела, начальник. Не сомневайтесь!

Здорово! Не зря они ехали сюда! Лузина перебивают, кричат, волнуются. И виделось ему много пробуренных скважин, каждая — нефтеносная, действительно нефть уже найдена, прогнозы оправдались, поселок Тавдинск станет городом, нефтяной столицей России, Союза, месторождение привлечет внимание, к городу с «Большой земли» проложат железную дорогу, и побегут составы с нефтью во все стороны. Сибирь станет делать политику.

Лузин опомнился. Полегчало от тех давнишних воображений.

Теперь все стало наяву. Но мысли снова наткнулись на Доронина, другого Градова, и воспоминания начали бередить его, толкались, лезли одно на другое.

Все неожиданное, трудное, почему-то сваливалось на вахту Доронина. Это и худо и хорошо. Худо то, что изматывались лучшие в бригаде люди, они трудились по нескольку смен, еле держались на ногах; а хорошо то, что иная бы другая вахта — не выдержала, и скважина бы была «заморожена». Бурили первенца своего по весне. Разлились вешние воды, маленькие речушки стали реками, болота — озерами, и буровая оказалась на островке. Лузин понял: бурить, оказывается, в весеннее половодье в Приобье ничуть не легче, чем в стужу. На работу ездили на катере, летали вертолетами. Но вот пошли дожди, вода прибывала, стала подбираться к буровой, начала затоплять земляные амбары с глинистым раствором, сплошная кисея дождя повисла на несколько дней, заслоняя видимость. Вертолеты летать не могли, катер со сменной вахтой блуждал по озеру в тумане. Долго не могли пробраться к буровой, а вахта Доронина трудилась уже четвертую смену.

Федор стоял у ротора с синими, как баклажан, ободьями под глазами, Веревочкин, залепленный с ног до головы глинистым раствором, клял на все лады непогодь и твердил, что они еще злее станут и выдюжат. Остальные, глядя на них, тоже держались. А когда развиднелось, то вместе с вахтой прилетел Градов и целовал их всех по очереди. Через двое суток они закончили скважину, она оказалась нефтеносной. Обнимались и ликовали, как дети. Был митинг, их поздравляли!

Лузина взволновало и другое: необходимо пробурить еще скважины. Ведь в Поволжье, где когда-то работал, из десяти скважин нефтеносными оказывались только три-четыре. Здесь было не так. Они пробурили несколько скважин, и все они дали нефть. Уверенность была ясной. Никто не сомневался. А Лузин уже прослышал, что геологи открыли недалеко еще одно месторождение на озере Черном. И сразу встает проблема, а как бурить это озеро? Вокруг его болота да топи бездонные — это еще неизвестно тогда было.

…Градов понимал: открыто интересное месторождение. Мысли терзали, не давали ему покоя: может, здесь удастся отквитать все свои невезения. Но он видел, как трудно бурить в здешних, пока еще не обустроенных местах, и уверенности, что все пойдет как надо, — не было.

Но Градов не терял надежды, настраивал себя на то, что все образуется: «Трудно, пока разбуриваем, а как месторождение заявит о себе, даст нефть — все будет: и техника, и люди».

Доронин собирался перевезти старуху-мать, тоже чувствовал, что нефти-то на долгие годы хватит. Всем буровикам давали квартиры в кирпичном большом доме, уже город закладывали.

Веревочкин делился с Дорониным мыслями вслух:

— Мне бы, Федя, бабу теперь хорошую, и путешествия Коли закончены. Сколько веревочка не вейся, а конец должен быть. Набродился я досыта. Лучше искать нечего. Горючки-то, как он называл нефть, еще после нас останется.

— Вот в отпуск поедем в Башкирию, найду тебе невесту. Есть у меня на примете, — отшучивался Доронин.

— Это, Федя, хорошо. Молоток! — гоготал Веревочкин.

В самый разгар работ, на первой скважине Лузин получил письмо от матери, где написано было всего несколько строк:

«Милый Владик, этой весной совсем худо себя чувствую: часто болит сердце. Было два приступа, не сообщала тебе — не хотела расстраивать. Но, видно, сердце новое не вставишь, хочу увидеть тебя. Мало ли что может случиться. Самой уж к тебе не бывать, тяжелы мне такие переезды. Не обижайся за отказ приехать.

Крепко тебя целую, родной мой.

Мама.

P. S. «Еремея Градова я помню хорошо, как же, упрямый такой мальчуган был. Учился посредственно. Семья у них большая была. Некогда за детьми следить, видно, было.

Душевный привет ему передай, сынок».

Лузин тогда показал письмо Градову.

— Конечно надо съездить, Владислав. Закончите скважину — и поезжай. Навести старушку. Поклон ей низкий от меня.

После Лузин еще получил письмо из дому, где мать писала, что вроде получше ей стало, если некогда, так может и не ездить, повременить.

И Лузин пробурил еще несколько скважин: надо довести дело до конца.

С первым пассажирским теплоходом он поплыл вверх по Оби, до речки Быстрой, а там уж на попутной лодке, да и пешком недалеко, три версты.

Подходя к деревне, Лузин встретил старика Сергея, рыболова.

Тот, увидя Лузина, потупил взгляд, покачал головой:

— Поздно, паря, три дня ждали. Схоронили всей деревней.

…Лузин никогда не простит себе этого, такое не сгладится.

Вернувшись в Тавдинск, только через день получил телеграмму, посланную ему.

Потом окунулся в работу, дело принимало широкий разворот, горе и боль зарубцовывались.

Глава пятая

Наступила осень, небо оседало над Обью прямо на лес. Покраснели дрожащие листья осин, зажелтели верхушки берез, реже раздавались на реке гудки пароходов, около берегов застекленели широкие каемки — «забереги»; вода стала холодной, прозрачной, как воздух, нет-нет да одинокие снежинки мелькнут, неся что-то грустное, стаи уток и гусей тянулись к югу, тревожа душу.

Веревочкин вернулся с курсов бурильщиков, возглавил в бригаде вахту, которая сменяла доронинскую. Он, как обычно, балагурил, отвлекая Лузина от грустного, тяжкого:

— Ну, теперь, Федя, мы с тобой на равных. Еще годок, так и Владислав Петрович в помощниках моих окажется. Дела! Ну, а Градова мне не спихнуть — крепкий мужик.

— Почему же не столкнуть? У него семь классов грамоты, а у тебя все-таки десять, — не замешкался Доронин задеть Градова.

Веревочкин взъерошился:

— Градов с умом дела ведет. Ты на него бочку, Федя, не кати. Да он и друг нашего Петровича. А за Владислава мы в огонь и воду.

— Без Петровича он на мель сядет — вот и друг! Нужен он ему, как воздух. Ну-у, как ты, Никола, догадаться не можешь. Ай-яй. Говоришь, многое повидал. На Колыме босиком ходил.

Веревочкин гоготал, говорил, что разберется, и если Градов финтит, то Веревочкин может ему и замечание дать, — заканчивал он под ухмылки окружающих.

Перед глазами Лузина всплывало новое и новое: разбуривали отдаленное месторождение, они уже знали, что потом станут бурить на Черном, их бригаде доверено начать. Как-то все сложится?..

Никто тогда не мог подумать, что Сибирь выкинет такое… Да и начало далось нелегко. Надо было самим завозить бурильные и обсадные трубы, долота, турбобуры, доделывать неполадки после вышкомонтажников. Тогда не то, что теперь, — принимай готовенькую вышечку. В то время не считались… Не хватало людей, оборудования, а бурить надо.

Облака сгущались, из белых превращались в сизые, потом синели, и затягивало все сплошным синим одеялом, которое опускалось все ниже и ниже и, казалось, плыло по реке. Обь потемнела, взбеленилась после дождей, сносила баржу с оборудованием ниже намеченного причала, а там болота, тайга, такие места, что и трактор не везде пролезет.

Были видны одни глаза на заляпанном грязью и глиной лице Доронина, но он не давал сникнуть своим помбурам, говоря:

— Не ворочаться же нам назад, братва, не все так будет.

Веревочкин клял непогоду самыми нехорошими словами и говорил, что они не сдадут, хоть камни с неба валитесь.

— Одолеем, Федя, а там нас, как передовиков, на Черное. Условия создадут!

— Чул, чул, — отвечал Доронин.

Лузин работал наравне со всеми, подбадривал:

— Это, ребятки, последние усилия, а там уж пойдет…

— Не остановить, — цеплялся сразу Веревочкин и произносил свое: «Все в ажуре будет».

В здешних местах все не так, как на «Большой земле». То лило, словно сто чертей с неба свалились и можно рухнуть в тартарары — ничего не видно в двух шагах, то вдруг дождевую наволочь, будто ветром сдунуло; раздернулись, как темные шторы, тучи, и солнышко полоснуло лучами, заиграло в опаленных осенью осинах и рябинах, забегало зайчиками, отливая медью, на стволах сосен. Золотая осень, бабье лето! Словно и не бывало непогоды.

Воспрянули духом, бурили, все шло так, что лучше и не придумаешь. Ликовал неугомонный Веревочкин.

— А я что говорил? Еще с ускорением дадим. Вон погодка!

— Зимы-то в этом году, я по радио слышал, не будет, — обронил Доронин.

— Как? — выпалил вгорячах Веревочкин и тут же начал хлопать себя по бедрам. — Ну, Федя, даешь!

Назавтра после смены он ушел в лес и груздей полное ведро притащил, хлебали грибницу и надсажались от побасенок Веревочкина. Как он от медведя удирал, проскользнул между двух сосен, а медведь завяз.

Пока он рассказывал и крутился, Доронин незаметно утянул его чашку с грибницей и выпил через край.

И опять звенело по лесу удивленное: «Да-ешь! Ловко, а, братва, ловко!»

Пробурили уже больше половины, и новая беда на голову, да посерьезнее… Октябрь, а мороз ударил под тридцать. Водяная линия сразу застыла. А что такое без воды на буровой? Никакой работы.

— Главное, ребята, без паники, найдем выход, — твердил тогда Лузин и лихорадочно соображал, отдавал указания. Вахта Доронина шуровала котельную, Веревочкин с помбурами возил с Оби воду, Лузин командовал на буровой. Все с полуслова понимали друг друга.

Мокрая одежда на Веревочкине застыла и ломалась, как картонная.

— А черт с ней, новую выдадут! Не до нее сейчас, — запальчиво наговаривал он, орудуя, как заправский водовоз. — Важно скважину не заморозить.

Доронин возился у печки весь в копоти, только зубы видны, даже брови опалил, но котельную его вахта раскочегарила так, что треск слышался из топки и горячей воды было вдоволь.

Носились все, как на пожаре, отогрели шланг, — ожила буровая! Пожарным шлангом с горячей водой обмотали стояк, восстановили циркуляцию. А Веревочкина даже холод от заледеневшей одежды не остановил, ладно — Доронин спохватился:

— Давай, Никола, шуруй котельную, а то в сосульку скоро превратишься.

— Верно, Федя, грудь уже стягивает.

И снова закипела работа… Скважину тогда пробурили вовремя.

Вахты Доронина и Веревочкина не сходили с доски Почета, загуляла о них слава по сибирским урманам, по всем буровым.

Внимателен был Доронин, ничего не скажешь, все видел, все слышал на буровой. Лузину много раз приходилось замечать это. Раз как-то рабочий мучается наверху (только недавно перешел в верховые), захватил «свечу» веревкой и дергает обеими руками, а она капризничает, не хочет идти к нему, хоть реви — ничего не выходит. Видит, поднимается к нему Доронин, взял веревку из рук, забросил ее за свечу и подтянул легонечко. «Вот так, говорит, дорогой, ее «обуздывать» надо, не горячись, не рви, не стесняйся спрашивать».

А то как-то заболел этот же рабочий. Доронин в больницу к нему приходил и всю вахту за собой притащил, подарки приносили, только не они дороги, а внимание — сразу у парня на душе полегчало, заботятся.

Надо было пробурить последнюю скважину на дальнем месторождении с ускорением. Даже оборудование в этих «богом забытых» местах не выдерживало. Лузин как сейчас видит: станочек отдал свое. Созвал всех бурильщиков, молвил: видите, братва, буровая на ладан дышит, глаз да глаз нужен. Может, откажемся от ускорения? Хотя никогда бы он не пошел на это, знал, что одну скважину пробурить можно, просто проверить захотел ребят: в бурении ведь многое от настроя духа зависит.

— Доглядим, Петрович. Что мы техникой управлять не можем? Все как надо сделаем. Не волнуйся, — уверенно проговорил Доронин.

— Чули мы, Владислав Петрович, что последнюю дырку сверлим тут. На озеро Черное нас переводить ладят. А мы сдадим? Не-е, братцы, мы ее, голубушку, уговорим, — кивал Веревочкин на буровую, — не в таких передрягах бывали… Сделаем, Петрович, не сомневайся. Ну, как, братва, не подведем? — повернулся он к остальным.

— Раз асы заверяют, — выстоим.

— Старожилы говорят, а нам учиться у них только…

— Дожмем! — раздалось вокруг, все зашевелились, загудели.

Скважину они закончили вовремя.

Лузин видел: часто монтажники задерживают буровиков: много времени уходит на перетаскивание буровых в этих заболоченных местах, и он не мог примириться с этим, считал: можно найти выход.

И Лузину как-то навернулась мысль: можно же бурить наклонную скважину, увеличится радиус бурения, да еще если не одну наклонную, несколько — получится куст. Вот и разбуривать месторождение кустами. Ведь еще когда работал на Волге, — бурили уже наклонные и кусты. Прошло больше десятка лет.

Мысль так окрылила его, что он не мог усидеть дома, пришел к Градову.

— Понимаешь, Еремей Николаевич, какой это будет выигрыш?! Бурить одну вертикальную — примитивщина. Ну, сначала, как приехали, о наклонных не могло быть и мысли и речи. А теперь? Не должны же мы топтаться на месте. Стану писать в главк, министерство.

— Не новинка. Но в здешних местах пока не получится, — поморщился Градов. — Сам видишь, что для одной вертикальной скважины не всего в достатке.

Но Лузин ясно понимал: только кустовым бурением можно придать делу настоящий размах.

Лузину было понятно, почему не разделяет его мысли Градов: контора выполнила план, дело наладилось, Градова устраивала такая обстановка.

Если же заинтересуются идеей в главке, министерстве, увидят в этом реальность — начнутся эксперименты, — а вдруг неудача? — вот что пугало Градова, — теперь пусть медленно, но верно каждая скважина дает нефть, нефти много. Увеличится число бригад, они станут расти уверенно, без срывов, — это Градов осознал ясно. Он действительно думал обо всем этом так, как чувствовал его Лузин. В последние годы Лузин часто безошибочно угадывал мысли Градова, изучил его.

Но теперь Лузин был с Градовым не согласен: не мог он работать по-прежнему, если видел, что сделать можно во много раз больше. Он умеет бурить кустами, на Волге это уже и новшеством не считается.

Надо только соорудить хороший настил, насыпную площадку на этой хляби — и ничего страшного нет, можно бурить наклонные скважины.

Лузин писал о своих соображениях в главк, министерство.

— Не шуми ты, Владислав. Никто на это теперь не пойдет, рановато. Остынь, не горячись, — уговаривал Градов.

Градову не нравился теперь Лузин, казался суматошным каким-то. Лучше бы уж он был таким уравновешенным, как раньше, — часто думалось Градову. Не мог он понять: то ли травма на Лузина подействовала — и из спокойного он превратился в горячего, вспыльчивого, резкого, или такое и раньше в нем было. Да и сам он как-то жестче, грубее стал — тоже не поймет от чего: или к цели сильней рвется, или годы свое берут, и уж коли в себе разобраться не может, то чего судить о Лузине. А может, Лузин таил эти черты, а теперь силу почувствовал и выдал всего себя без утайки, а может, и он, Градов, так же. Да-а, дела-а, — вздохнул Градов, и сам удивился всему этому.

«Накличет Лузин шумиху: затеют эксперименты, а тут топи бездонные — и полетит план», Но Градов понимал и другое: не отговорить Лузина, уж больно загорелся. Градов хотел было построже обойтись, но остерегался: хоть и суматошный Лузин, — а впереди всех! И эта неопределенность допекала Градова, и он не знал, что с ней поделать.

Лузин же был окрылен: ему пришел ответ, что на базе его бригады будет проводиться эксперимент наклонного и кустового бурения.

Владислав не обращал внимания на начавшего дуться Градова, которому тоже пришла такая бумага. Лузин давно почувствовал трещину в их отношениях, которая образовалась совсем не на производственной почве, а теперь, ему казалось, вклинивалась в производство — и трещина эта расширялась и расширялась: еще когда он вернулся из деревни и, еле сдерживая слезы, сообщил Градову о смерти матери, и клял связь, телеграф, почту, — Градов промолвил: жаль, конечно, старушку, но не убивать же себя. Я отца тоже не хоронил: работы невпроворот было в Башкирии. Но в нашей семье другое: есть кому хоронить, сестер, братьев полдюжины. Нехорошо вышло, конечно, у меня тогда, но ничего не поделаешь.

Разное, видно, у них отношение к человеку, да что человеку, — человечеству! — замелькало в горячке у Лузина.

С той поры появилась к Градову не неприязнь, а даже какая-то внутренняя отчужденность.

И вот теперь ради собственного престижа, как казалось Лузину, трепещет Градов: срыв, видите ли, может получиться, план вдруг завалят. А о будущем бурения в этих местах, от которого зависит, сколько нефти Сибирь давать станет, — ему дела нет. Расходятся, видно, их дорожки с Градовым.

Когда прилетели ученые, начальство, специальная служба, произвели расчеты, с насыпной площадки была пробурена бригадой Лузина наклонная скважина, а потом разбурен куст, — опять обнял его Градов и проговорил, как будто каючись: «Твоя взяла, Владислав, неправ я был».

«Ну, ладно, хоть признал, — подумал с облегчением Лузин, — завихрения разные ведь у любого могут случиться».

И не мог тогда угадать Лузин, что изменится Градов, и разойдутся они с ним, и не будут единомышленниками, и не добьются согласия.

Глава шестая

Хоть лузинцы далеко опередили всех в Приобье, зато остальные бригады Тавдинского управления (контора была переименована в управление) намного отставали: были слабее специалисты, да и новшество еще не освоили по-настоящему, — и в целом управление проигрывало соседнему из города Ильска, где успешнее переняли лузинский опыт.

И вот тут Градов задумался: где бы найти второго мастера, не уступающего Лузину. И тут же откуда-то взялась вопрошающая, едкая мысль: захотелось во что бы то ни стало опередить другие управления? Славы захотелось под занавес? Последние усилия хочешь приложить? Себялюбец, выходит, ты, Градов?

Но подвернувшиеся сразу другие мысли зло отвечали: допустим, и славы! Пора бы ей прийти уж давно. Не грех и фортуне повернуться к Градову лицом, заметить!

И Градову порой казалось, что они впереди всех, далеко ушли, не догнать. Теперь и на заслуженный отдых можно пойти, спета лебединая песня. Все!

Градов спохватывался, отгонял воображаемое, злился на себя.

Нет! Он не ханжа, не эгоист, ради общего дела старается. А какой-то чужой голос ему издевательски нашептывал: «Да кто тебе поверит? Все видят, что на пролом готовишься идти, «второго» Лузина ищешь, и ведь сманишь откуда угодно именитого мастера, раз уж задумал, все силы приложишь, а сманишь. И думку свою новую лелеешь, обсасываешь. И вытянут именитые мастера тебя. Не волнуйся. Прославишься».

Градов напрягался изо всех сил, заставлял замолчать этот пакостный голос, внушал себе и верил в другое, в свое: он ради нефти большой все делает, не может он иначе, такая его жизнь, судьба, которая кровно связана с этой нефтью: всю жизнь ей отдал — и никто не посмеет упрекнуть Градова.

А навязчивый этот проклятый голос опять выскальзывал из-под его воли и гнусил: «Все видят, что изменился: за целью людей не видишь, рвешься восполнить потерянное во что бы то ни стало, идешь и в облака смотришь, бурильщиков порой не замечаешь».

Нет! Хватит! Градов не может больше колоться надвое, натрое и черт-те знает насколько. Сил у него хватит справиться с собой, ишь распустился, поддался наваждениям разным. А для кого она, эта нефть? Пусть он изменился, погрубее, повластнее стал, так опять же ради счастья людского в конечном-то итоге.

А может, и годы, и неудачи отпечаток наложили — куда от этого денешься? И все-таки главное, что конечная цель его гуманная, — и никто его упрекнуть не может в вихлянии от трудного.

Надо что-то предпринимать: иначе Градов не сможет руководить работами так, как бы ему хотелось, и не оправдает возложенных на него надежд, — эти мысли не давали ему покоя. В главке, конечно, понимают: иные условия бурения на Черном, нежели на других месторождениях, поэтому пока и терпят, как Градову казалось, еще утешают: надо перенять всем по-настоящему лузинский опыт и подтянуться, и управление тогда выйдет вперед; но Градов считал, что не будет этого, перенять-то сумеют, но в бурении еще и мастерство нужно, чутье, интуиция, в чем Лузин недосягаем.

И Градов окончательно решил: надо пригласить с Волги именитого мастера. Но тут другой климат, выйдет ли? Даже весна и та на Оби не такая, как, скажем, на реке Белой или Волге. Там уж если пошел лед, — значит, тепло, ласкают теплые ветры, а здесь — сегодня весна, солнышко греет, ледоход грохочет, — завтра вдруг задует, засвистит прилетевший в Ледовитого ветер, повалит снег, леденеет одежда буровиков, оборудование; капризен и коварен здесь климат! Он не мог забыть, как после первой зимовки затопило по весне буровые полыми водами не в меру разлившейся сибирской реки.

Немного нашлось смельчаков, которые высадились с ним на пустынный берег Оби. Тогда еще Черного-то и в помине не было.

И вот после долгих бессонных ночей Градов все же послал своего заместителя Шилова в Поволжье. «Поедут ли опытные, именитые мастера с насиженных мест в эту глухомань, где пока никаких бытовых удобств», — так и велел говорить. Градов считал: истинные буровики поедут. Издавна ведется, что люди его профессии снимаются с обжитых мест и едут в новые нефтяные районы. Так ехали когда-то в Баку, потом в Поволжье, поедут и сюда. Нефть-то есть. Хотя бы один приехал, хватило бы. А если бы еще знаменитый Шестаков, вот тебе и второй Лузин.

У Градова еще свежо в памяти: когда собирали начальников буровых управлений в объединении, то ему отводили самое почетное место, все знали прославленного в прошлом буровика, способного руководителя. Считали, что он и здесь поставит дело на широкую ногу. Это возвышало Градова, гордился. Но шло время, а дела в управлении двигались не так, как бы ему хотелось. Шел далеко впереди всех Лузин, а остальные не тянули как надо. И Градову казалось, что терялось к нему уважение. Отношение на совещаниях стало несколько иным, слушали больше начальника управления из Ильска. У того все мастера равненько идут. И думалось Градову, что успехи Лузина не относятся к нему нисколечко. Вот тогда-то заклокотало у Градова в груди: погодите, он найдет другого Лузина, он раздавит ильских. Рано еще списывать Градова. Он поставит дело как надо, иначе ему и жить незачем. Он, закусив губу, ссылаясь на сердце, даже ушел с последнего совещания и ждал, ждал ответа с Волги. Слишком медленно тянулось время.

* * *

Сообщение Шилова, что в Сибири есть нефть, а бурить некому и что приезжающим сразу предоставляется жилье, — взбудоражило именитого мастера. Шестаков хорошо помнил, как отец подался из Баку в Поволжье, влекомый новыми месторождениями нефти. А сейчас там, в Сибири развертываются работы, растет новый город нефтяников.

Чего ждать? Заноза засела в душу и ныла, и ныла. Шестаков сразу дал согласие, но в бригаде мнения разделились.

— Говорят, там собачий холод.

— Ехать, где Макар телят не пас, зачем?

— Подзаработать не мешает…

— Да и каждая скважина нефть дает, работать интересно, — говорили вразнобой.

Шестаков терпеливо ждал, не торопил бригаду: надо всем дать хорошо подумать, выговориться, пусть перегорит, переварится все. Но он твердо знал, что люди все-таки потянутся за ним: привыкли, сработались, да и хотелось видеть плоды своего труда, а не просверленные в чреве земном пустые дырки.

Шестакова, бывшего геолога (перед нефтяным институтом он закончил геологоразведочный техникум), тянули не только запасы нефти, но и все то новое, дивное, интересное, не до конца, как ему казалось, изведанное. Ему уже воображалось, что он сделает то, чего до него не смогли осуществить — это и будет его взлетом, положением, счастьем. А чего он может добиться на Волге, где все уже устоявшееся, ясное, понятное и ничего не изменишь. Подстегиваемый этими заманчивыми мыслями, Шестаков рвался в Сибирь и склонял к этому колеблющихся людей из бригады. Это тебе не шуточки — явиться со всей бригадой, — крутилось у него в голове. А Шестаков любил яркое, непосредственное, незаурядное. Уж одним этим даст заявку и сразу вступит в соперничество с открывшим себя в Сибири Лузиным. Он уже так рвался к новому, что порой ему представлялось, как на пьедестале почета стоит он, а не Лузин, но он отгонял воображаемое, понимая, что так скоро оно не придет, приготовился к реальному, постепенному, напористому.

Он сумеет справиться, не подкачает.

Обо всем этом Лузину, конечно, не было известно. Он видел в Шестакове сильного инженера и честного соперника в соревновании.

Лузину было известно, что Шестаков заявил Шилову: все равно он явится и если не со всей бригадой, то с теми, кто не боится неизведанного, кого тянет на большую нефть.

Ну, а кто боится нового, трусит — такие ему только обузой станут. При последнем разговоре о переезде Шестаков так и заявил вслух. Это задело самолюбие старых буровиков, которые раньше колебались, — и вся бригада проголосовала за переезд. Этим Шестаков гордился. Приятно было это слышать от него и Лузину. И он еще больше ценил Шестакова, думал частенько: вот поехала бы с ним также бригада или нет. Он был уверен только в вахте Доронина да, может быть, еще Веревочкина. А за других не мог он поручиться. И втайне восхищался Шестаковым, его авторитетом и преданностью ему бригады.

Градов ликовал. Еще бы, приехал знаменитый мастер Поволжья да еще и бригаду с собой привез. Шестакова он знал по его делам давно. Поопытнее, да и посильней, пожалуй, Лузина-то. Вот освоится, соревнование заключат с Лузиным, и начнется… Он потирал ладони. Двое лучших мастеров у него, весь накопленный опыт буровых работ в стране сосредоточится в их управлении. Градов еще покажет, как надо бурить, всей стране покажет! Он ходил взад-вперед по кабинету, сдерживал ликование: впереди много трудного, незавершенного, рано радоваться. В первую очередь надо с «шиком» устроить именитого мастера, бригаду. Он все предусмотрел, предпринял. Хоть и поругали в объединении его за то, что еще людей нет, а уже квартиры выбил через главк; но Градов хмыкал про себя, прятал затаенную улыбку, но и не забывал: со счета стали сбрасывать, за слабака считать. Погодите, не торопитесь. В главке тоже не дураки, знают его и видят, что он проворачивает, лучшие силы на Черное оттягивает, с лихвой все оправдается, только близоруким не понятен его замысел. Теперь уже не в жилье дело — все решено, не любит он назад оглядываться. Его волновало и беспокоило другое, и он думал, как лучше сделать, и это другое известно пока ему одному. И если удастся осуществить, то оно такие результаты даст, что ахнут все. Поддержит ли главк? Пойдут ли на это буровые мастера? Он должен убедить, доказать, заинтересовать. Ну, а мастерам он доплачивать станет за работу по-новому. Накопления огромные появятся в управлении, экономия, миллионами дело-то пахнет.

Ничего этого тогда еще не известно было Лузину, и не мог он предполагать, что ждет его, а думал, как и Градов, о проходке.

Здание управления начало расплываться перед глазами, он почувствовал нервную дрожь. Старое? Встал, заложил руки за спину, прошелся по аллейке; вставало перед глазами все ясно, отчетливо. За длинным полированным столом беседовали трое: он, Градов и Шестаков…

Градов устроился в кресле с торца стола, приветливо глядел на них: вот они — два лучших в стране мастера, сидят перед ним и ждут, что он скажет, как они отнесутся к новаторству, поверят ли? Согласятся ли? Ведь он-то, Градов, понимал рискованность идеи: возникнут затруднения в геологическом контроле, а ему известно, к чему это может привести. Начнутся перегрузки бурильщиков, но одно ясно: будет огромный скачок. Это риск, но Градов идет на это не потому, что «пан или пропал», а уж очень ему хотелось осуществить задуманное. Чувствовалось волнение, но Градов старался не показывать его, был внутренне сосредоточен, насторожен. На Лузина он надеялся: этот увлечен всем новым, нефтяным сибирским течением, по горячности своей «проголосует» за новшество, за высокую проходку и окунется с головой в работу. Горяч, доверчив. Но его настораживал Шестаков: рассудителен, расчетлив, — чувствовалось Градову. Но недоверия к нему, Градову, не должно быть. Устроен по-королевски, бригада принята с почестями; и видно, что люди его настроены горы свернуть, только покажи где и что. Такое ощущение было у Градова, когда он встречался и разговаривал с бригадой. Но все-таки многое зависит от этого непростого, как показалось Градову, Шестакова. Кто он? Какова его душа? Пока он знал именитого мастера и совсем не знал Шестакова-человека и теперь немножко боялся его холодного взгляда; как он отнесется ко всему?

Градов хотел начать с расспросов Шестакова: нравится ли ему на новом месте, как бригада себя чувствует, но, подумав, решил: не следует этого делать — слащаво, не по-деловому, игра какая-то. Надо брать сразу быка за рога, о деле…

— Пригласил я вас для важного разговора, — проговорил четко Градов и сделался каким-то подтянутым, строгим. — Вот ты, Владислав Петрович, осуществил на практике бурение наклонных скважин, кустов. Благодаря этому мы сделали большой скачок вперед. Я сомневался сперва, неправ был. Признаю еще раз. Но этого всего мало!

— Что вы предлагаете? — спросил Лузин.

— А вот что, дорогой Владислав Петрович! Чтобы меньше тратить времени на переезды от буровой к буровой, нам предложили бурить двумя станками враз. Это эксперимент, Я полностью за. Не все тебе новшества, оставь и на мою долю. А то мне обидно даже стало, — улыбнулся Градов.

Шутка разрядила, расслабила внутренне самого Градова, да и оба мастера заулыбались, и разговор принял самый деловой характер, чего и хотел Градов.

— Как же вы четыре вахты растянете на два станка? — улыбнулся Лузин.

— А мы сделаем семь вахт, Владислав Петрович. Ведь ты тоже недовольствовался как-то, что подготовительная пусконаладочная бригада не всегда устраивает вас. Она не заинтересована материально в конечном результате проходки.

— Да.

— Так вот три вахты ее заменят. Они станут вести подготовительные работы, бурить под кондуктор[2], в то время, как четыре основные вахты будут бурить на параллельном станке. Пробурив под кондуктор, три подготовительные вахты переходят на станок, где бурили четыре вахты и заканчивают там работы, осваивают скважину. Эти же четыре вахты бурят, где начали бурить три. Получается своеобразный челнок. Не будет простоев. Оплату труда сделаем котловую: каждый станет получать согласно своей квалификации, разряда. Все заинтересованы в большей проходке. Каждый станет трудиться с полной отдачей сил. Главк поддержал идею.

— Здорово! — не утерпел Шестаков. Он сразу смекнул, что бурильщики все время будут в работе. Понял он, что и возникнут переработки, станет неритмичным график выходных; но они не прохлаждаться сюда приехали. Предложенное быстрей его вынесет на гребень славы. Повезло!..

— Не торопитесь, Вадим Леонидович, есть одно «но»… проговорил сосредоточенно Градов. — Он уже понял чутьем своим, к чему стремится Шестаков. Он, умный, опытный инженер, сразу «усек», в чем дело. Цели их едины. В это Градов уже верил. Но что молчит Лузин?

Лузин понимал выгоду системы для управления: семь вахт станут трудиться за восемь на двух станках, увеличится производительность на одного рабочего и в целом на бригаду, если, конечно, станут выдерживать нагрузки люди и пойдут на это. Но ему было не ясно одно, и он спросил Градова:

— Где вы надеетесь взять двух мастеров? Если они есть, то, конечно, проходка возрастет, несомненно. Хотя выходные станут порой редкими, но мои ребята, думаю, согласятся. Я поговорю.

— И мои, — проговорил Шестаков.

— Вот тут мы подошли к главному. Все зависит от вас. Поэтому только вас я и позвал. Согласитесь ли? Но я вас очень прошу: возглавить каждому по семь вахт. Управление будет вам доплачивать, — заторопился Градов. — Только вы можете вытянуть.

Вот тогда понял Лузин до конца Градова: помимо жесткой «семивахтовки» он хочет использовать знания и опыт его и Шестакова и предлагает им возглавить почти по две бригады. Использует все и вся, Шестаков и Лузин в квадрате.

Лузин не боялся загруженности и понимал: проходка шагнет намного вперед. Можно попробовать. А если люди начнут уставать, можно добавить восьмую вахту, получится две бригады, — и они снова вернутся к прежней четырехвахтовой системе бурения. Надо только попросить помощника мастера, научить его, и если будет тяжело, он и возглавит потом отдельную бригаду после добавления восьмой вахты. Он незамедля и сказал Градову:

— Нужен помощник мастера.

— Конечно, конечно, — закивал Градов. — За этим дело не станет. Как вы? — обратился он к Шестакову.

— Я обеими руками за, Еремей Николаевич, — засиял Шестаков.

— Ну, тогда на сегодня все. До завтра! — пожал им Градов руки и долго не мог успокоиться от волнения: шутка сказать, такое провернуть. Теперь начнется…

Лузин хорошо понимал сложность «семивахтовки», связанной с перегрузками, говорил своим бурильщикам:

— Будьте внимательны. Не зарывайтесь. Приглядитесь сначала.

— Вникли, — не сомневайся, Петрович, — ответил тогда ему Доронин.

Градов после окончания рабочего дня находиться дома и часа не мог: как-то все пойдет? Он беспрерывно курсировал между буровыми Лузина и Шестакова. Спал вместе с мастерами в балках, советовался, видел: все идет как надо. Но радоваться себе не позволял: рановато.

Но все же мысль о соревновании двух ведущих мастеров не давала ему покоя, и он как-то промолвил:

— Не пора ли, друзья, договор заключить?

— Рановато, Еремей Николаевич, — ответил первым Шестаков. Он твердо решил: люди его на новом месте, надо дать освоиться, приноровиться к иным условиям, да и ему самому вникнуть как следует, пока незачем особенно торопить бригаду, хуже может получиться.

«Осторожен, чуток. Молодец! — подумал тогда Лузин. — С таким и соревноваться приятно будет. Все знает».

Градов тоже не хотел особенно спешить: пусть втянутся, важно, чтобы все по путям шло.

Но Шестаков вскоре переменил решение, говорил бригаде:

— Во что бы то ни стало нужно опередить. Тогда станете лучшими на знаменитом месторождении. А главное, — нажимал он, — надо показать, что умеем трудиться не хуже лузинцев.

Шестаков понимал: только сейчас можно подняться на пьедестал. Пока еще не узнана всеми новая система, — их проходка будет намного выше бригад остальных управлений; пока еще нет официального соревнования с Лузиным, который, как ему было известно, шел осторожно, присматриваясь к системе, — вот теперь-то и можно опередить.

Шестаков сутками пропадал на буровой. Волжане быстро освоились и шли чуть впереди. Но Градов долго раскачиваться не дал, решил, что пора. Он снова вызвал двух ведущих мастеров, начал мягко, вкрадчиво:

— Ну, дорогой Вадим Леонидович, вижу, освоился, идете впереди Лузина, пора начать честное открытое соревнование.

Шестакову уже не хотелось увиливать, казаться не таким, каким хотел поставить себя, и он оживленно, даже напористо проговорил:

— Конечно, пора! Я уж и сам хотел вызвать Владислава Петровича.

Лузин тогда загорелся: они всегда намного опережали всех, а тут шестаковцы впереди. Но главное: люди вникли, готовы.

— По рукам! — запальчиво проговорил он.

Градов чуть не крякнул от удовольствия: «Ну, пойдет дело!»

Лузину помнится все до мелочей.

Сначала они шли ровно. Но вскоре не привыкшие к тяжелым сибирским условиям шестаковцы начали сдавать. А вахты Доронина и Веревочкина наращивали и наращивали темп.

— Ну, как, Федя, выдыхаются наши сопернички? Сковала их сибирская стужа. Пусть знают наших, а мы еще подбросим газку, — часто слышал Лузин балагурство Веревочкина.

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, — останавливал его Доронин, — до конца года еще поднапрягутся.

— Не-ет, Федя, не ус-ту-пим! В трусах буду на буровой вкалывать, не уступи-им!

— Лучше без трусов, — не оставался в долгу Доронин, — тогда еще выше темпы, Никола, будут. Конечно, не сдадим, какой разговор.

Шестаков видел: отстают они, и не достать им Лузина. Он благодарен был Лузину и за то, что хоть его бригада тянула их за собой. Шестаков знал: уже в других сибирских городах перешли на «семивахтовку», влекомые высокими результатами Лузина. И Вадим чувствовал твердо — будет вторым. А это уже не так плохо. Вот тогда он в каком-то отчаянии все-таки позавидовал Лузину: крепкие же ему попали люди. Везет!..

Во всем Приобье лузинцы были недосягаемы.

Мысли кучились в голове Лузина, мешались, одно вытесняло другое. Почему же с таким опозданием увидел беду предложенной Градовым идеи? Может, раньше он не хотел видеть? Был ослеплен этим азартом, дорогой к славе? Может… Лузин понял: дальше так продолжаться не может, им просто везло… И угадывал: тяжело будет отказаться Градову от того, что вынесло их на гребень славы. Будет трудно!

Его ребята не ныли, не жаловались, но он чувствовал их недовольство и предостережение: иной раз уставали до того, что еле на ногах держались, внедренная идея требовала переработок, недосыпали, выматывались. В таком состоянии трудиться на этом месторождении нельзя: они бурят скважины под нефть, проходя газовые пласты, и совсем малая оплошность, недосмотр — и газовый выброс, пожар, авария… Чего он столько тянул? Лузин станет говорить не как в прошлый раз, не советоваться, не просить, а требовать.

Он хорошо запомнил прошлый разговор с Градовым: «Отказаться от системы, которая нам принесла все», — звенят в ушах удивленные слова Градова. Он взял за локоть Лузина, вышел с ним из кабинета и совершенно серьезно доверительно произнес, обнимая его: «У тебя, голубчик, опять, видно, это старое, с нервами. Ты отдохни, возьми отпуск. Я подпишу. Кроме нас двоих, ведь никто не знает о твоих нервишках после аварии. Я-то хорошо тебя понимаю и сочувствую. Такое прошли вместе, преодолели, не-ет, я тебя не выдам. Бери, Владислав, отпуск…»

Жар бросился Лузину в лицо, он сначала ничего не мог сообразить, стоял и моргал глазами. Потом пришел в себя, и чтобы не «залепить» в горячке Градову, он каким-то усилием скорее подсознательно твердил себе: нет, уйти, скорей! И помнит еще слова Шестакова:

— Да что вы, Владислав Петрович, выдумали? Рабочие успевают отдохнуть.

Шестаков клял в душе геологов на все лады: не в состоянии как надо осуществлять контроль бурения скважин, привыкли к старой закоренелой четырехвахтовой системе. Совсем незначительное новшество — и уже по-настоящему не могут. Он считал, что отстает геологическая наука от передовых методов бурения, собирался довести шум до Москвы: пусть шевелят мозгами. Но сейчас от этого не легче: если бы не случилось аварии, не взбунтовался бы Лузин — и все бы шло как надо.

Но вдруг новые, подленькие мысли начали красться к нему и оттеснять предшествующие: а может, и к лучшему шумиха Лузина, «найдет коса на камень», поскандалят с Градовым — и уйдет. И если случится такое, то первым станет он, Шестаков.

Он тут же испытывал какую-то внутреннюю неловкость, отгонял набежавшее, пакостное. «Ведь прекрасно понимаю, нечего глаза закрывать, — рабочие отдыхают только во время технологических простоев буровых. И с моими бурильщиками такое может случиться, — и набегало беспокойство, пожалуй, даже трусость. — Ведь причина аварии не только от геологического недосмотра, — а нечего греха таить, — и от переутомления бурильщика. Пожалуй, лучше не вмешиваться. Четырехвахтовка-то действительно понадежней».

Шестаков не хотел сталкиваться с Градовым и больше в спор не вмешивался. Как-то нейтрально ждал, сам себя проклиная за эту несправедливость.

…Перед Лузиным начало расплываться, как клякса на промокательной бумаге, холеное, улыбающееся лицо Шестакова, мелькнул настороженный взгляд Градова, и он вышагнул из кабинета, помнит, пролепетал: потом, потом.

Нет, теперь он возьмет себя в руки. Он подготовился. Выстоит… Шестаков двуличничает, наверное, наград ждет, обещанных Градовым.

«Мы выиграли у них в честном бою, и много». Но Лузин понял и осознал все и больше терпеть не сможет. Теперь он выстоит…

Лузину стало горько и досадно, что он не проявил настойчивости: ведь могли бы вместе с Дорониным покинуть Градова, раз сладу с ним нет, Доронин бы пошел за ним, знает. Их бы везде взяли. Нет, он не сделал этого. Теперь он уедет с опозданием, после времени. А вот лучшего друга не стало…

Градов, перечитывая бумагу Лузина, нервничал: он что, спятил, этот Лузин: предлагает добавить восьмую вахту. Это значит, мы вернемся к старому: по четыре вахты на станок. И план в два раза увеличат против четырехвахтовки. А сейчас задания нас устраивают. Самая высокая производительность у нас и на человека, и в целом. А что люди перегружены, так это не беда — они ведь не жалуются, — Градов зло усмехнулся, читая дальше написанное: «Восемь вахт сделают больше и качество будет выше за счет того, что бурильщики нормально трудиться станут, без переработок, отдыхать будут успевать, силы восстанавливать, — значит, и лучше соображать, усилится внимание — вероятность аварий намного уменьшится». И последние строчки: «Семивахтовка блеснула, сильно, встряхнула всех, но она претендовала только на короткую и яркую жизнь. Нам слишком долго везло, и мы были ослеплены этим. Больше так работать нельзя: люди не выдерживают. Аварии неизбежны… Продолжение системы — равносильно корыстным целям». Эти слова прямо-таки Градова взбесили: «Побыл бы ты, Лузин, на моем месте хоть месяцок, тогда бы узнал, зачем мне нужна большая экономия, которую дает семивахтовка. Премии выплачивать надо? Надо! Без материальных поощрений далеко не ускачешь. Подшефной школе помогать нужно…»

«Корыстные цели», — передразнил Градов, — не корыстью, а искусством называется, что я делаю. Приходится всегда чем-то жертвовать», — заключил Градов.

…Когда начали уходить вперед, оставляя шестаковцев, Лузин был не слепой, видел: бурильщики без выходных пластались. И он из кожи лез, стремился, рабочие старались, не хотели подвести своего мастера, марку лузинцев держали. Как ни говори, вместе месторождение открывали, да сдадут. Тогда он о переработках почему-то не говорил, а, наоборот, настраивал бригаду: «надо окончательно подтвердить, что мы сильнейшие. Потом уже нормально станем трудиться. А уж сколько в передовиках ходим… И словно до этого случая глаза засорил и не видел ничего. Только теперь встряхнуло, — клял он себя. — Вот сейчас серьезный неотступный разговор принимать стану: ранило в сердце, когда Доронина потерял…»

«Так, значит, Градов-то смелее меня, не боится, а прет на пролом и побеждает. А ведь раньше и я решительнее был.

Веревочкин-то перешел в другое управление, назвал, сказывают, Градова дрянью, а со мной здороваться не желает, однажды только и промолвил:. «Дерьмом вы оказались, Владислав Петрович. Врезал бы я вам разок, да рука у меня нелегкая, отправят… а я бабу хорошую нашел, пацана ждем, никак нельзя мне вам врезать…» А поэтом как воды в рот набрал. Работает, говорят, здорово».

Лузину так худо сделалось, что он схватился за виски, мысленно лепетал: надо сохранить силы для последней схватки с Градовым. Если все останется по-прежнему, он тут не останется ни дня. Он докажет ненужность внедренной идеи. Свет клином на Градове не сошелся.

…Градов, осведомленный затеей Лузина, на всякий случай еще раньше позаботился: из Башкирии ехал известный мастер.

Градов еще поборется, продлит этот взлет. Он спешил в управление.

Мысли Лузина, сидевшего в аллейке и ожидавшего Градова, прервал гудок подкатившей к управлению черной «Волги», из которой вышел Градов и грузной походкой направился в здание.

Лузин резко поднялся, быстро вбежал наверх и, не постучавшись, шагнул в кабинет Градова. Отступать он не думал.

Рассказы

Федорино семейство

I

Вечер над деревней стоял душный. Солнце уходило за лес у поворота реки, и закат полыхал, багря воду и сосняки, взбегавшие по угору; прохладой от реки не веяло на деревню, не дотягивала она даже до ближних изб, не хватало силы, давил ее нагретый за день воздух, прижимал к земле.

Федора сидела на толстом сосновом бревне против дома на поляне, молила:

— Хоть бы дожжа господь послал, че же пекет так.

Бревно, на котором она сидела, запрело, сосновый запах плыл по заулку.

— Привезли дерево и ошкурить даже не могли. Тожно самой придется. Вот эко-то забуровить, дак нечо будет, ладно, — наговаривала Федора.

Кряж этот привезли Федоре подводить под дом.

— Скособенило рыло-то у избы, — недовольствовала старуха. — Поднимать надо.

Федора сама сходила в лес, выбрала лесину, выкупила и наняла двух мужиков, чтобы спилили и привезли, срядилась, чтобы они под избу подвели. Плотники уронили дерево, притащили на тракторе, а под дом подводить отказались, передумали, больно неподручное, в два обхвата, грыжу получить можно.

Федора ругала их про себя:

— Нашто сулиться было. Не ладно так…

«Звать надо Леонида домой, нечего одной надсажаться. Изба на дорогу пошла, крыша прохудилась, два прясла в огородной изгороди вывалилось — самой не одолеть…»

Федоре было уже семьдесят, но силы еще держались в ней, и слабой себя она не считала, а дело в том, что не бабьи это все дела: и крыша, и изба, и изгородь, — мужскую руку надо. И что ей, Федоре, печься на старости лет, когда Леонид, племянник, которого она вместо матери родной вырастила, по первому зову ее пригонит, в чем она была уверена. Приедет и все починит. Да она и уговорит его дома остаться — насовсем. Федора и в школе уж узнавала, надо учителей-то, и Леонида, сказали, примут. Надоело одной хребтину гнуть. Федоре обидно стало за себя: всю жизнь она бегом, всегда ей некогда. Раньше и сена накосить успевала, и дров нарубить, и за клюквой сходить — все могла. То, видно, и болит теперь каждое место: и руки, и ноги, и спина, и поясница — вся изнадцедилась. А за что? Боле всех вечно надо. Чтобы просить кого-то, так ведь платить надо, а платить жаль, другой раз и нечем. То мужики ломаться начнут, рядиться, Федора повернется и пошла. Все, видно, потому, что силу чувствовала, справлялась…

А когда Леонид работать стал, к себе звал, там бы сиди у окошечка, посматривай, на базар сходи, если тоскливо станет, в магазин. Но разве Федора уедет из родной деревни, да никакая сила ее отсюда не выдворит. На день-два пригонит в город к Леониду, так дождаться не может возвращения домой. И совсем не потому, что плохо ей у него, шибко привечает он ее, — а уж такая у нее душа беспокойная. То она думает, что со скотиной вовремя не управятся соседи, то племянница Нинка заронит искру где-нибудь и пожар наделает, — недоверчивая Федора.

Потом ей стало думаться, как заживут они, когда Леонид приедет. Хватка у него ее, Федорина. Вся их порода бандуринская — жадная до работы. Кабы интеллигенцию, «дыморылку» какую не привез. Эта уж с крестьянским делом и хозяйством связываться не станет. Вот Марина Петрова, бригадир, хоть и молода еще, а вон баба какая хозяйственная, не согнется небось под коромыслом-то. Баба так баба. А ведь привез из города Яшка Рыкунов — так что? Идет с водой — шатает, ноги — будто веретенца. Боле сам воду таскает и дрова — не дело это. А она сидит, как кукла, губы краской вымазала.

Что же это, зачем люди уезжают на чужую сторону? Но кто ученый — ладно. А наш брат зачем? Да Федора свое Осокино ни на какой город не променяет, не то что на деревню. Куда за какой ягодой идти — знает, и где трава лучше, и лес хороший, — ей ведомо. Приедешь ведь на новое-то место, так все сызнова начинать надо. Недаром говорят, что на одном месте камушек обрастает. Она вот тридцать годов в сельской больнице проработала — и грамоту дали, и значок, и медаль. Почет и уважение ей. Ах другие с места на место скачут, как кузнечики по траве, так кто же их уважать станет.

Леонид вот все любовь какую-то ищет. А что надо, если баба рассудительная попадет, как та же, к примеру, Марина: получает хорошо, он трудиться станет, все бы завели, не хуже людей бы жили… Что хоть и у ней никаких учебных заведений не пройдено, лишь бы копеечку умела хранить, да экономная была.

Нет не умеет Леонид жить, нет у него смекалки житейской, не заживет он богато. Все на путь наставлять надо. Ну, приедет, так ладно будет. Федора все досмотрит. Хоть и неродной, а душа болит о нем, как своего кормила. От матери-то грудной остался, вынянчила, уберегла. А потом уж поильца, кормильца видела в Леониде. Недоедала порой сама, все для него оставляла, старалась, чтобы выжил он, слабый был. Потом любовалась: слава богу, подрос, а тут эта проклятая война… Как сейчас помнит, вот такой же жаркий день стоял, прибегает соседка Агриппина и ревет: германцы седни утром напали, бомбы сбрасывают.

Скоро опустела мужиками деревня. На втором году войны уж одни бабы, старики да ребятишки остались. Она видит своего босоногого Леньку с холщовой сумкой, снующего по картофельному полю, собирающего прошлогоднюю мороженую картошку, которую выпахивал дряхлый старик Евсей на колхозном быке Пестряе. Стряпала из этой картошки лепешки, кормила его, постреленка, сама впроголодь жила.

То вставало перед глазами, как он летом за большого работал, траву на силос возил на том же Пестряе. На ногах обутки все испочиненные, рубаху из шали сшила, вспомнить — так слезы сами на глаза навертываются. Видно, бог веку дал — выжил. Ну, да что было, то уплыло, быльем поросло.

Ей опять стало думаться о том, как наперед жить станут. Воображению рисовалось: Леонид приедет домой, послушается ее, женится на Марине Петровой — и деньги у них есть, и трудодни, и хлебушко. Хозяйство на ноги поставили, коровушка лоснится ухоженная, молочко всегда свое, а Федора посиживает на завалинке да подсказывает молодым, как жить.

Перво-наперво, как денег подкопят, надо мотоцикл с коляской купить. Вот Яшка Рыкунов пирует все — и то имеет. А они неужели без мотоцикла станут жить, куда нынче без машины-то. Хоть за вениками, допустим, завели, сели, тр-р-р — и там, в колках, ломай, бросай в люльку сколько хочешь, увезет, хоть топчи. А Федора любит в баньке свежим веничком попариться — все болезни проходят. Недаром раньше мужики лечились баней, водкой да работой. Хоть и за ягодами или грибами ехать — на всю зиму можно обеспечиться, пешком-то недалеко ускачешь. А на покос? Склали литовки, грабли, еду, сами сели — и айда пошел. Нет уж, что хочешь говори, а мотоцикл ирбитский с коляской она заставит купить, не отступится.

Хозяйство свое, так копеечка всегда держаться станет, да и деткам молоко всегда свеженькое, пойдут ведь они, от этого никуда не уйдешь. Правда ныне много не плодят, все боятся чего-то, ну один-два все равно надо, на подглядочку, для продолжения рода бандуринского.

Да и не обошел господь Бандуриных вовсе. Монет-то золотых привалило — чуть не целый горшок, но она их расходовать не станет: зачем баловать Леонида. Пусть сам повкалывает, узнает, почем фунт лиха, поймет жизнь да к работе привыкнет по-настоящему. Научится хозяйство вести, поокрепнет умом, тогда и монеты показать можно, не разбазарит уж. А попробуй-ка сейчас, вмиг все растрясет. А будут жить в достатке, так она и не скажет ему о них, пусть на черный день лежат. В жизни-то от сумы да тюрьмы никак не зарекайся. Все может случиться. А копеечка — она все пробьет. Да если бы не Леонид, так и не нашла бы она эти монеты. Попросила денег на покупку кирпича, чтобы печь перекласть, слова не сказал — сразу выслал. Пошла в подполье разгребать землю под фундамент новый, стала рыть возле стойки да и наткнулась на горшок-то. Трое суток после этого уснуть не могла: богатство ведь. Через месяц одну монету хотела в городе сдать, узнать, сколько денег дадут, да побоялась: еще начнутся расспросы — где взяла, откуда, то да се.

Она долго колебалась. Много раз спускалась в подполье, прислонялась щекой к стойке и раздумывала. Но потом решила окончательно: нет, пусть уж пока лежат, она посоветуется с Леонидом, и все как надо сделают, по уму.

Да, звать надо Леонида, невмоготу боле одной. Письмо писать стану, а там увидим.

II

Перед глазами Леонида прыгают написанные теткой строчки:

«…Стара стала. Никудышно дело. Валится все. Пора бы тебе в гнездо родное прилететь. Отпиши мне, ждать али нет тебя. Или тело мое чужие люди стащат на могильник, как сдохну, и разорят все в доме, как воронье на падаль слетятся…»

Не хотелось Леониду ехать к тетке, и в то же время чувство обязанности перед ней… Да и прирос он душой к местам, где родился, тянуло туда. Но жить постоянно вместе с теткой — пугало его: как они сживутся? Смогут ли? Но ведь вырастила она его, выучила…

Вспомнилось Леониду.

Они с теткой живут в дедовском доме. Что он остался двухмесячным от матери и трехлетним от отца (убили на фронте) и что тетка его воспитывает, он знал давно, как помнил себя. И что у него есть неродная мать и сестренка Нинка, по отцу родная, которые живут рядом во флигеле.

Ленька знал: тетка сердится на Ефросинью, мать Нинки, что дедовский дом им достался. Но он любил Нинку, а Ефросинью даже мамой звал. А тетку ненавидел за ее жадность.

Когда Ефросинья, еле сводившая концы с концами (не больно хорошо бабам после войны в колхозе было), вышла замуж за Максима, заезжего, отсидевшего сколько-то в колонии за драку, как говорили, Ленька почему-то озлился на неродную мать. Замелькали в воображении слова тетки: много нажила, быстро забыла отца твоего. Дом получила в наследство и завертела хвостом. Мужик понадобился.

Ленька понимал, что трудно Ефросинье, но зачем же так скоро замуж-то выходить, память отца осквернять. Но смирился бы он, а тут дележ: захотели Максим с мачехой у них полконюшни отрезать. Два, говорит он, ребеночка осталось от отца — все поровну должно быть.

Ну ладно бы сама мать, а то этот пришелец задумал вмешиваться. Это взбесило тетку, да и Леньке неприятно, тяжело было слышать ежедневную матерщинную ругань между Максимом и теткой. Ленька плакал, переживал, иногда злился на них.

Жалко ему было только мать неродную свою, она стояла всегда в сторонке, маленькая, худенькая, не ввязывалась в спор: уговаривала их обоих. Максиму говорила: «Отступись от греха подале. На что тебе понадобилась эта конюшня. Свою срубим».

И тут же вставала перед глазами тетка, высокая, широкая, сильная, кричала твердым голосом, размахивая руками: «Сука ты, сука, привела кобеля, вишь, как верность-то старому мужу хранишь. Не отдам я вам ни бревнышка!»

Ругань доходила до того, что маленький, приземистый Максим хватал топор, выкрикивал нехорошие слова и бросался на Федору, крича:

— Я те, падла…

«Пусть только на бабу замахнется. Пусть! Тогда и огреть-то по хребтине можно разок», — думала Федора, хватая в руки лом, и грозно шла навстречу, говоря:

— А ну, давай! — И выставляла вперед лом, как пику. — Проткну насквозь, пестик корявый.

Ефросинья крестилась, плакала.

А Максим не выдерживал, трусил, бросал топор и отступал, крича Федоре:

— Чокнутая, чокнутая!

— Ты сам чеканутый, — коверкала Федора услышанное слово.

Ленька плакал, кричал:

— Не надо, не надо!

Ему в этот момент было жалко и Ефросинью и Федору, не жалел он только Максима. И Нинка того не любила, отцом звать не хотела, дядей навеличивала.

Конюшню так и отстояла Федора.

Максим скоро «ушел с головой» в работу, сколотил бригаду плотников-халтурщиков, строили скотные дворы, рубили дома — трудился дотемна, но стоило ему выпить только стопку, как он говорил «с устатку», то веселье затягивались на неделю, а то и больше. Он пропивал заработанные деньги, просил в долг, когда ему отказывали, клянчил у Ефросиньи; если она не давала, — да и не было у нее лишних, — тогда Максим крал что-нибудь в доме, продавал и снова пил, пока не проходил запой.

Ефросинья выговаривала:

— Сколько можно, Максим. Так мы и по миру можем пойти. У меня ведь ребенок. Вышла за тебя, думала: мужик в доме, полегче будет. А ты смотри-ко чо. Оставь уж нас. Мы одни как-нибудь. Пойди со Христом.

Максим начинал ругаться, материться, потом бросался бить Ефросинью.

Нинка, ревя, бежала к Федоре, голосила:

— Тетушка, дядя Максим маму бьет.

Федора злорадствовала:

— Вот… От старого-то мужа слова ругательского не слыхивала, жила как у Христа за пазухой… Мужика захотелось. На теперь… Мало тебе. Кнопка тонконогая.

А Ленька срывался с места, летел в избу Нинки и кричал:

— Отпусти, гад, мать! Отпусти! — Налетал на Максима и вис у него на руке, пытаясь колотить его.

Максим отступал, выговаривал зло:

— Вон, щенок, из моего дому!

…Однажды прибежав, Нинка вопила:

— Дядя Максим пьяный, с топором за мамкой!

Ленька, схватив со стены отцовское ружье, бросился в Нинкин дом.

Вокруг печи бегала мать, а за ней с топором Максим.

— Убью! Застрелю, тюремщик, на месте! — Ленька щелкнул курками.

Горячность мгновенно слетела с Максима. Он остановился в нерешительности, наверное, ударило его в голову: «И в самом деле пальнет малец, какой с него спрос».

Ленька тоже опомнился и соображал: что он станет делать, если Максим на него пойдет, ружье-то незаряженное.

Максим, постоял немного, швырнул под лавку топор и, матерясь, пошел из избы.

В тот вечер Максим «подналакался» так, как он никогда не напивался, конюх Ефрем привез его вечером на телеге и свалил возле ворот. Утром стала Ефросинья будить его на работу, взяла за руку, а он окоченел уже.

— Сгорел с водки, — сказал однорукий фельдшер Никита.

А вскоре и Ефросинья надорвалась на работе, промучилась неделю и умерла.

— Не долго нажила в чужом-то доме, — гундосила про себя Федора. Дом она на себя переписала. Разрешили только до Нинкиного совершеннолетия. Федора злилась на Нинку, а на людях ласкала:

— Сиротиночка моя, круглая, несчастная, — и слезы вытирала платком.

В памяти его отчетливо встает другое: старуха Анисья, соседка, дальняя родственница Федоры. Как сейчас видит: сидит она к кровати прикованная — отказались ноги ходить, Федора взяла над ней покровительство. Но пока старуха была в своем разуме, она заставила ее сделать завещание дома своего Федоре, так как та обязалась допоить-докормить Анисью.

В доме Ленька часто слышал слова: «Хоть бы сдохла скорее». Эти слова корежили Леньку, неловко ему делалось. Ну зачем ей столько домов. В дедушкином живет, материн переписала и вот Анисьин еще понадобился. И ходит ведь она за старухой, чтобы дом ей достался.

То вдруг новое наплывало: «страдуют» они на покосе крадче, угодий сенокосных тогда не давали. Все ушли из леса, а Федора гонит и гонит Леньку, всегда прокос за ним шла. Его уже шатает от усталости, еле литовкой машет — не пожалеет… И метал через силу, пока грыжу не заработал, надорвался все-таки.

А на людях жалела она его:

— Сиротка, молока материнского не едал. Ах уж, бабы, жалко мне его. Уж так жалко, пуще матери родной, — возьмет и заплачет и вроде не притворяется.

Больно ему стало, что так «жалела» она его. Он даже выкрикивал иногда: «Хватит», не в состоянии сдержаться, когда она особенно наговаривала кому-нибудь о своей любви к нему и жалости.

Нес он как-то чашку с чаем на блюдце тетке, сидевшей в ограде и со старушками разговаривающей, запнулся босой ногой за камень, сорвал ноготь, кровь пошла, больно, чашка соскользнула с блюдца и разбилась.

— Ой-ой, чашку каку хорошу разбил, — застонала Федора.

Сначала ему очень обидно сделалось, потом свирепость нашла, он и блюдце треснул о камень и убежал, заплакав.

— Ишь своевольный какой. Была бы мать, так спустила бы харавину-то. А то не мать, вот и не смеешь. Скажут, чужого-то не жалко, лупит.

А случай с кумом тетки, Ефремом, совсем потряс Леньку. Авдей — плотник, друг Ефрема, перекрывал на их завозне крышу. И когда разнеслось по деревне, что умер Ефрем, Авдей слез с крыши и начал собираться к покойному дружку. Надо было делать гроб и копать могилу. Федора прослезилась перед ним, говорила:

— Какой мужик умер, ой как жаль. Слова плохого ведь от него никто не слыхал. — Только Авдей вышел из ограды, она, тут же смахнув слезу, промолвила: — Не мог умереть ране и позже. Подет вот дож, вымочит куделю-то в завозне.

Ленька не стерпел, выкрикнул:

— Вруша, боле никто! Крыша тебе дороже…

Сверкнула Федора глазами, сказала зло:

— Кабы знала, что экой будешь, малого бы растоптала, на свет белый не пустила.

Ленька плохо помнил себя тогда.

— Не твой я, топтать меня. Поняла? Жадюга! Я все про тебя знаю. Перед людьми только доброй желаешь стать.

Федору взбесило.

— Ну, погоди, напорю я тебя, — она бросилась к Леньке, но он перемахнул через изгородь, крикнув:

— Удеру я, задень спробуй!

…Грустно сделалось, мысли потерялись, сбились, потом прошлое начало мелькать кусками, обрывками.

Снова тетка, и уже не такая, другим боком… деньги ему посылала, когда учился, из последних сил выбивалась, родным называла. И он брал эти деньги, благодарил. Приезжал к ней в деревню на каникулы… А сейчас решает: ехать или не ехать… плохой ее считает. Да она его вырастила, выучила, пусть и двуличная… Болела, бывало, а учила. Сейчас пишет, тяжело ей, зовет. Подлецом надо быть, чтобы не ехать. И он твердо решил, что быть там он должен, обязан даже.

Когда Леонид вышел из вагона и увидел внизу, в долине, серебристую речку, играющую на порогах, скалы, громоздящиеся куда-то к востоку, сосны, карабкающиеся по уступам и убегающие к выползавшему из-за утесов оранжевому солнышку, перед ним всплыло все детство: и прыгающие на перекатах ельцы за кузнечиками на рыболовном крючке, и ревущие осенью на утесах самцы диких коз, и ягоды, и грибы, и поездки в ночное, где его каждый раз мазали ночью сажей, и многое, многое другое из детства, так ему сделалось хорошо, так ясно все стало перед глазами, что вроде он никуда и не уезжал.

III

Приезд Леонида несказанно обрадовал Федору.

«Ну, слава богу, приехал». Но не забыла и выговорить:

— Думала, очи мои некому закрыть будет. Вспоила, вскормила…

— Хватит, тетушка, хватит, — ласково проговорил Леонид, обнимая ее.

Леониду казалось теперь, что старухе покой нужен, все-таки семьдесят первый идет. Сиди дома, отдыхай. Не послевоенное время: поесть, надеть есть что.

Он считал, что нет у нее того, что было, нажилась без него досыта — теперь осталась одна покойная старость, доброта. И кому, как не ему, быть возле нее. Нинка в институт на будущий год поступать хочет.

А Федора, оглядывая племянника, думала о своем: шире стал, окреп, хоть и учитель, а вон руки какие, стосковались небось по работе. А то, пожалуй, там, в городе, и брюхо бы растить начал, отбился бы от земли. Обленился в казенных домах. Попривык подоле, так уж не заставить бы робить-то. Вовремя спохватилась.

Ей сейчас думалось: елань за огородом в первую очередь изгородью обнести Леонида заставить надо, потом вскопать. Что земле пропадать. С экими руками да столь земли терять.

Потом надо перейти в Анисьин дом, поболе он. Дрова не покупать: дают учителям, домой привозят.

Нинку надо прижать, чтобы не крутила хвостом, — ехать куда-то собралась. Зачем? Доярки-то вон зарабатывают по полтораста рублей и боле. Вот и пусть идет, чем с ребятишками там возиться, за такую малую плату. Поговорим ужо…

Вбежала Нинка.

— Леня, дорогой, — она бросилась ему на шею, заплакала.

— Ну, полно, Нина, полно. — У него самого заблестели глаза от радости: вот Нинка какая стала, высокая, стройная, в отца, невеста!

— Жить приехал?

— Жить, в школе работать стану. В институт тебе помогу готовиться.

Он увидел, как переменилась почему-то в лице Нина. Плакать она сразу перестала. Федора заворчала:

— Жалобиться счас начнет, Леня. Согрешила я с ней. Пошла пионервожатой робить. День-деньской там. За бесценок торчит. Учиться собралась ехать, меня одну оставить… Ныне не отпустила, а напрок оказала, все равно уедет.

— Но я же приехал совсем.

Но тетка говорила свое:

— Давайте вот обморокуем это дело-то.

— Давайте, — рассмеялся Леонид, все еще обнимая Нинку. — Я бы, пожалуй, в городе и не узнал. Такая вымахала. Невеста! — шутил он.

— Так вот, Леня, сколь она учительницей получать станет?

— Это от нагрузки зависит. А зачем это вам?

— Как зачем? На учительницу ладит учиться поступать. Вот ты писал, что сто двадцать получал. Так ты мужик, а она ведь мене будет. Пусть дояркой лучше идет.

— Если только ставку вести, тогда меньше.

— Вот видишь… Да пять годов голову ломать, да помогай ей. Тебя учила, в нитку вытянулась.

— Я буду посылать, тетушка…

Леонид заметил, как губы Нинки вздрагивают.

— Где твоих ста двадцати хватит? Крышу вон надо перекрыть, пригон падает. Избу повело. Коровенку купим, мужик здоровый дома, да без коровы станем, что ли?

Леонид не осуждал ее крестьянскую прижимистость, воспринимал как должное, закономерное, но он почувствовал и другое: как тяжело Нинке с теткой, поговорить надо будет.

Леонид помнит, как Нинка ему писала, что детей любит, возиться с ними ей нравится, по душе. Не случайно, значит, в педагогический хочет. А тут сто двадцать… «мене»… коровы, доярки… Конечно, и это нужное дело, но кому что, у кого к чему душа лежит. Он вот тоже в педагогический пошел, не кается. И ладится у него с ребятишками, любят они его. Знать надо душу ребят, уметь… не каждый сможет… И Нинку, видимо, это тянет. Но как это все объяснить Федоре?

— Дело, тетушка, не только в оплате. Меня вот хоть золотом осыпь, а ветеринаром, например, я не пойду, хотя это нужная профессия. Так и она…

Но тетка поняла по-своему, перебила:

— А ветелинар, думаешь, хуже, чем учитель? Вон Перфирий Степанович по сто восемьдесят получает. Все ему кланяемся, как со скотиной какая притча или болет. Всегда мужик пособит, не задирает нос. Так что ты, Леонид, не смейся и не хай эту работу, она не хуже вашей для нас, деревенских.

— Я разве, тетя, говорю, что эта работа плохая. Я же сказал, что каждому свое нравится.

— Нас вот ране не спрашивали, чо глянется, чо нет. Куда пошлют, так бегом бежишь, подол в зубы. Прихожу как-то с поля, в горнице мужики сидят. Родитель говорит: «Вот, Федорка, твой муж Силантий, за его пойдешь», а сами уже пьяненькие. И пошла, некогда было крутить хвостом.

— Так и прожили ведь один месяц, — обронил Леонид.

— А это уж виноват характер мой непокорный. А ведь все-таки вышла.

— Вот и у Нины свой характер и стремление свое — и мы должны прислушиваться.

— Больно урослива она. Хоть пожалуюсь тебе, Леня. Чуть чо не по ей — в слезы и подбородок трясется, так ведь не долго и уродом сделаться.

— Видно, вы ее обижали, тетушка.

— Вот и дождалась советчика. Думала, хоть ты поможешь, а он по ее же, — заутиралась платком Федора. — Теперь вскормлена, выучена. Чо добры люди скажут, меня бросит…

— Всегда, Леня, так она. По людям ходит с этими разговорами. Люди осуждают меня…

— Зачем же, тетушка. Я с вами остаюсь. После учебы и она домой вернется.

— Я уж, может, и не доживу до той поры. Не два века мне дано. Пусть едет, если преждевременной моей кончины желает.

— Поступить сначала надо, потом и говорить.

— Да хоть бы ничего не вышло… услышал бы господь меня…

Нина побледнела, ничего не сказав, выбежала на улицу.

— Начну говорить, на путь наставлять, она слушат, слушат, заплачет и убежит. А то ишшо чеканить начнет. Я уж к Елизавете-моргунье хожу, наговариваю на нее. Чо-то неладно с ней. Скажу тебе по секрету, — Федора наклонилась к самому уху Леонида. — Мочиться ночью стала. — И многозначительно покачала головой. — Скрываю, но ведь шило в мешке не утаишь…

Но Леонид уже не слушал последних слов тетки. «На путь наставлять… мочиться стала…» завертелось в голове. И злоба, ярость, нахлынула на него. Но Леонид ничем не выказал это, а совсем тихо промолвил, еле сдерживая себя:

— Не надо с ней так жестоко обращаться, тетя. Загубите девчонку, — и пошел, шатаясь, к койке. В голове стучало.

Федора поджала губы. Так делала она часто, когда недовольна чем-нибудь, кем-нибудь.

«Своевольный какой! В ребятишках еще таким слыл. — Подумав, заключила: — Да и отец-то у них экой был». Она вспомнила, как сама после трех недель замужества ездила с мужем по солому (за богатого выдана была): ведет лошадь в поводу, мужик на возу сидит. Дорога шибко плохая была, как она ни старалась, а все-таки раскатила сани, и воз набок — мужика как не бывало.

— Такая мать, куда смотрела, — донеслось до нее. — Иди отваливай.

Бросила она повод и пошла домой, оскорбилась.

— Куда… — посыпались сзади матерки. — Домой не приходи, если уйдешь.

— И не приду! — крикнула она. — Оставайся со своим домом, карауль.

— Вожжами исстегаю, — гремел сзади голос мужа.

— Руки коротки.

И не вернулась. Все это пронеслось перед ней. «Ох, видно, вся наша порода бандуринская такая крутая, непокорная. Как мы жить вместе станем, не знаю», — подумала Федора и пошла управлять по дому.

А Нина, выбежав во двор, плакала. Когда же вернулась в дом, она вошла в свою комнату, но уснуть не могла. В памяти почему-то воскресло, как в прошлом году тетка ходила по деревне и ныла: «Вот выкормила себе заменушку. А она — дырка свист. В город захотела, а Федора одна оставайся». Слушать Нинины доводы не хотела, говорила свое.

— Почему ты, тетушка, выслушать меня не хочешь, ругаешься только? — спрашивала Нина.

— Перед своим дерьмом да кланяться, считаться, — отвечала Федора. — Не больно грамотна еще учить меня. Ране без грамоты, да не хуже вас жили.

От всего этого у Нины тошно становилось на душе.

Федора думала, что нисколько не лучше сейчас Леонид, хоть и учителем стал. Такой же твердолобый. Но она во что бы то ни стало решила переломить его, склонить на свою сторону и пришпилить Нинку. «Чтоб покрепче сидела, не егозила».

— Давай уйдем от нее, Нинка, — зло проговорил Леонид.

— Жалко мне ее, Леня, бывает. Расплачется она порой, старенькая, слезинки ныряют в морщинках… Не раз рассказывала, как тебя выхаживала, легкие у тебя слабые были, болел ты часто маленький. И как последнее продавала, да к врачам в город тебя возила, недоедала, недосыпала, все лучшее для тебя оставляла. Вот так говорит и плачет… А потом рассказывала, как последнее тебе посылала, когда ты учился, заболела даже. В больницу ее клали. Я у чужих людей жила. Вот подумаю об этом, и жалко мне ее, прощаю все, хоть она и жестокая бывает.

…Федора, выйдя за ворота, увидела идущего по улице пьяненького Логу-конюха. Лога в любое время года ходил в старых галифе и шлеме. Он говорил, что шлем ему подарил Ворошилов. Жители деревни нарочно поддакивали ему, подзадоривали, что ободряло Логу, и он выдумывал новые истории. После работы в конюховке всегда собирался народ послушать новые Логины побасенки. Рассказывал он на разные темы. Однажды он пустил по деревне слух, что Сталин дарил ему трубку, но он не посмел ее взять, постеснялся. Потом он стал рассказывать про свои приключения на рыбалке и в ночном. Но вот теперь, когда прошло несколько лет, он опять стал утверждать, что шлем у него от Ворошилова и трубку Сталин ему все-таки предлагал.

Логе нравилось, когда ему удавалось развеселить собеседников, тогда он считал, что роль его очень нужная, первостепенной важности и уважаемее его человека в деревне нет.

И как-то выработалось, что большинство людей при встрече с ним приподнимали руку и произносили: «Логантию Перфильичу!»

У кого есть время, тот останавливался и выслушивал очередную Логину побасенку, у кого нет — шел дальше.

Вранье его почему-то всегда сопровождалось улыбками, смехом. Скажи эти же самые слова другой — пожалуй, и смеяться никто не стал бы.

Вот этого-то Логу и увидела Федора, обрадовалась: «Хоть можно будет душу отвести».

Лога тоже повеселел, узрев Федору: может, удастся стаканчик браги выманить, опохмелиться. Да Лога и знал, что если он расскажет что-нибудь доброе, угодит Федоре, то она и не откажет.

— Яй, яй, яй! Дорогая, уважаемая Федора Матвеевна, красно солнышко. Здравствуем, здравствуем.

— Логантию Перфильичу доброго здоровья, — поклонилась Федора, приготовившись слушать.

— Ты, может, и забыла уж, Дорушка, а ведь мы с твоим братцем, Иваном Матвеевичем, были закадычные друзья. Бывало, на масленку запрягу Воронка, позову брата твоего, давай, Иван Матвеевич, дадим копоти — и по деревне пошел. Вихрь сзади. А бабы жмутся к воротам, шушукаются: это Лога с Иваном. Я шлем надену…

При последних словах Федора не выдержала, тонкие губы ее растянулись в улыбке. Она знала, что никакого Воронка Лога не держал — безлошадные они были.

Лога же заметил, что угодил Федоре, и чутье ему подсказывало, что она еще желала бы послушать, молвил:

— Ведь вот с хорошим человеком и поговорить-то некогда. Сказала моя скупердяйка, если не придешь к шести часам, и опохмелиться не получишь. А я на именинах у дочери был вчера, Дорушка.

Федора знает, что никаких именин вчера не было, дочь Логи давно уже в деревне не живет и не приезжала.

— Сейчас я тебя опохмелю, Логантий Перфильич, для дорогого человека не жалко, уж всегда словом утешишь.

Федора зашла в ограду, спустилась в погреб, налила из «корчаги» кружку браги, вынесла Логе.

— Помянем, Федора Матвеевна, Ивана — дружка. Башковитый был. Когда приехал после учебы и стал потом начальником электростанции, меня все звал к себе монтером, подучу, говорит, тебя, Логантий Перфильич, и будешь электричество к домам проводить. Да я побоялся: убьет ишшо током-то. Побоялся, признаюсь. Но будем здоровы. — Он залпом выпил кружку, крякнул: — Бражка у тебя сама лучша в деревне, никто у нас таку не умеет делать.

При упоминании Логой Ивана, тот встал перед Федорой как живой. Вот он приехал после учебы в тридцать шестом году в село. Электростанцию узловую построили. Ивана начальником поставили. К домам электричество стали подводить. По округе Иван первым человеком стал. Федору даже завидки брали. Он вот поехал учиться. А она, может, всю жизнь медсестрой в больнице проработает. Завертела головой, не хотела ране учиться. Иван в отцову породу, прав Лога, башковитый. А ей только упрямство одно от той породы досталось. Сказала, не будет дальше учиться, — и не стала; сказала с мужиком жить не будет, — и ушла. Такая она своенравная. А Леонид в отцову породу.

Вишь, педагогом стал, так ее, Федору, поучать задумал, как ей с Нинкой распорядиться. «Интеллигенция чахлая! Настою на своем, и никуда не уедет. Неча мотаться… Сам мотался, мотался да девку с пути сбивает. Сказала, и по-моему будет».

Лога, видя, что Федора задумалась о чем-то своем, стал прощаться.

— Ну, ладно, Федора Матвеевна, спасибо за бражку, подлечила.

Федора опомнилась.

— Не за что.

— Племянничек приехал? — опять завел разговор Лога, вспомнив о Леониде.

— Приехал, — неохотно ответила Федора.

— Видел его на горе (в центре села), обходительный, вежливый. За ручку поздоровался. Как, говорит, здоровье, Логантий Перфильич, по имю-отчеству величат. Да поговорить-то нам не дали, директор школы его позвал. На другой раз, говорит, потолкуем. Молодчина парень!

Федора ничего не ответила.

— Ну, до свидания, Федора Матвеевна, идти надо. Климентий Ефремович в письмах все интересовался про здоровье. Да вот вперед меня преставился, царство ему небесное, — Лога перекрестился. — Человек был. Справедлив.

Федора давно считала Логу «умом набекрень», как она выражалась, и сейчас только поддакивала.

— Слышала, что на похороны-то председатель не отпустил. Вызов, говорят, был.

— Был, Федорушка. Да здоровье подвело. Захворал.

— Так, так, — качала головой Федора, насмехаясь в душе над Логой. Передразнить или посмеяться над кем-то в деревне лучше ее никто не умел.

— Ну, пойду я, до свидания, — в третий раз начал прощаться Лога.

Только сейчас Федора заметила, что штаны у Логи на левой стороне. Она сначала ухмыльнулась про себя, а потом как бы ненамеренно проронила:

— Логантий, штаны-то ты на левую сторону надел! — и захохотала громко.

— Это, Федора Матвеевна, чтобы не отгорали. Штаны у меня из шибко хорошего сукна. На правой стороне я их только по праздникам ношу.

«Чтобы не отгорали. Дурак, так дурак и есть», — усмехнулась Федора и хотела пойти в ограду. Она понасмехалась над Логой, отвлеклась малость.

В душе Федора ненавидела Логу, и ей было бы легче не смотреть на него, а с другой стороны, хоть повеселит эту саму душу, чудное что-нибудь скажет, и эти разные чувства уживались в ней.

И в то же время мысли цеплялись за старое, обидное, за что была скрытная ненависть к Логе.

Когда вернулся отец с действительной службы, полегче жить стало, выкарабкались из нищеты, две лошади завели. Даже в страду иногда помогала Дарья-полоумная, которая шла к каждому, кто пригласит, чтобы прокормиться.

…А тут опять неразбериха такая: Лога, то ли по чьей вредительской воле, то ли случайно, смехом, или еще как, кто теперь разберет, попал в комиссию по раскулачиванию.

…— У Бандуриных две лошади, наемную силу привлекали — выслать их за Обь-реку, — «долдонил» он свое, и только.

Ладно, люди умные заступились, заговорили:

— Чего ты, дурак, мелешь, кого тут раскулачивать! Слезы бедняцкие еще не просохли. Да и Бандурин Советскую власть завоевывал.

Пронесло «тучу мороком». Да-а, что теперь вспоминать.

Федора отогнала это грустное, повернулась к Логе, отошедшему уже с десяток шагов, произнесла ласково:

— Пей еще, Логантий. Для тебя не жалко.

Лога воротился.

— Хоть повеселишь душу, доброе слово скажешь, — а сама подумала: «Лопай ты хоть через край, хомяк в корчагу-то с брагой упал, утонул. Подавись ты пролитыми слезами, придурковатый…»

И Федора, кивнув приветливо Логе, пошла за брагой.

…После, отведя под руку до дороги захмелевшего Логу, Федора зашла во двор и долго размышляла, как ей быть. Она знала, что если совет их с племянником не возьмет, Леонид жить вместе не станет, чувствовала: такие уж они, Бандурины. Она и сама уже сейчас, пожалуй, не согласна вместе-то жить, видя, что найдет у них «коса на камень», никто не захочет уступить.

Но удержало Федору другое: прослышала она, что привезут на базу шифер и учителям по разнарядке продавать станут. Так, может, не продадут ли Леониду, денежки у него есть. Да и, говорит, сотни полторы зарабатывать станет. А если достанет шифера, так закроет крышу, да дом поднять пособит, — тогда и порознь жить можно. И поэтому она решила не спорить пока с Леонидом и о Нинке помолчать.

Разногласий больше у Бандуриных в семье не было. Федора вроде примирилась с тем, что Нинка учиться будет. А про себя думала: «Никуда она не уедет. Как она в людях-то спать станет или в общежитии. Молодая, не подумала об этом, а егозится. Раз уж случилась беда, так привязана к дому. Как ране-то мне в голову не пришло, и спорить нечего было. Потом, напоследок, как ехать, — скажу…»

…Леонид шел из школы и услышал, что кто-то его окликнул, он обернулся.

От магазина, прихрамывая, шел Лога.

— Левонид, Левонидушко, здравствуй!

— Здравствуй, Логантий Перфильевич! — улыбнулся Леонид, зная, что Лога что-нибудь уже приготовил.

— Твой батюшка, Левонидушко, откровенный прямой человек был. Сказал, помню, мне: тебе, как другу, Логантий, первому электричество проведу, — и сделал. Первая лампочка на селе в моем доме зажглась. Хозяин был своему слову, а тетка твоя, паря, не эка, Левонидушко.

— А что?

— Я с лошадям вожусь, сам знаешь, как мне набор на уздечку нужен. А у нее ведь полно его. Я видел. И посулила, не скажу, что нет. Пришел я, она выняла узду из завозни, вся в наборе, у меня ноги от радости задрожали и подкосились, сел я на порожек. А только посмотреть и пришлось, даже подержать не дала. Ты, говорит, Логантий Перфильич, чо мне за это сделаешь! Огород хоть спаши весной. Спашу, спашу, говорю, Федорушка. Вот спашешь, тогда и отдам.

Осердился я, что не доверяет она мне, и огород не пошел пахать. А сам, грех был, дружку в Москву написал, что не сдала она сбрую в колхоз и многое другое утаила. Ответил он мне: смотрите там на месте, сами решайте, как быть, вам виднее.

Но ладно, батюшка твой дружок мне был — умолчал… А тетка твоя все нет-нет да и вспомнит, потрясет уздечкой, хороша, говорит. А уздечка-то прогнила уж вся, и набор ржаветь начал, пропадет и он, я ей молвил об этом, а она свое: огород, говорит, ждет тебя, Логантий Перфильич. Натурная, то и жила все одна. По секрету тебе скажу: боятся ее в деревне мужики. Сгложет… А девку-то Ефросиньину она ведь заела. Молодица на выданье, а говорят, со здоровьем худо, и… — Лога запнулся, стал мять в руках свой шлем.

После этих слов Логи в груди Леонида заныло, загорело.

— Пойдем, Логантий Перфильич, — Леонид кивнул на двери чайной. — Я вас, как друга моего отца, угощу, — нашел заделье Леонид. Они зашли, подошли к буфету, он заказал два стакана вина, один подал Логе, второй выпил сам залпом. Полегче вроде стало. Больше не стал говорить с Логой, попрощался и ушел. А Лога долго потом хвалился по деревне, что Леонид к нему, как к родному, приходил и хорошим вином угощал. Не забывает, дескать, лучшего дружка отца своего.

IV

Последнее время Федора «дохожий промысел», как выражалась, себе сыскала. Увидела она в городе, у церкви, венки продают — и сами венки понравились, красивые, как живые цветы, и денежки те, кто делает их, зашибают.

Загорелась Федора желанием делать цветы бумажные, а из них венки. Попробовала — получаться стало. Узнали люди, даже окрест Осокино, отбоя от заказов Федоре нет. Бумагу она ездила в город покупать, сколь хочешь ее там, разной расцветки, а вот проволоки мягкой, тонкой нигде не достанешь. А тут за околицей свалился, видно, с машины какой-то целый моток. Заприметила это Федора, и тревога, что вернутся за проволокой, заставила ее тащить этот моток на гору встречь деревни. Можно было бы сходить за Леонидом — помог, но нет, не хочет кланяться, просить даже его, Федора, и волочит по земле моток, жилы в руках вытягиваются, в пояснице хрустит, но не бросит: сколь тут венков выйдет, пожалуй, на целую сотню: лучше брюху лопнуть, чем добру пропасть, — было любимым изречением Федоры. Приволокла еле и в конюшню запрятала, чтобы люди не осудили, да и Леонид. А вечером заломило поясницу, заворочалось, заурчало в животе — покоя не находит себе Федора. И лекарства, какие дала вызванная врачиха, не помогают. Ночью послала она Нинку за Секлетией-правильщицей. Сколько не разглаживала та ей живот, а лучше не было.

— Сорвала брюхо-то, — молвила напоследок Секлетия.

Потом на время отпускать стало. Навертывалось тревожное: а вдруг опять начнет, и не жить ей.

Начала думать о себе, ворошить прошлое.

Ради чего вот умирает, на что понадобилось целый виток тащить, и без него бы обошлось. Не для себя она жила, все для Леонида. Сколь мужиков хороших замуж сватали — одной ей известно. Не пошла ради его. Что он знает, Леонид-то? Видит только то, что сверху лежит. А сколь раз она его выхаживала, от смерти выручала, то не знает. Что где хорошее перепадало, сама не ела, все ему, птенцу своему, тащила… Худо ли, хорошо ли — вырастила, выучила, хорошим человеком сделала. Сейчас только и звание — Леонид Иванович. А что не так, не по-ученому делала — теперь сам большой, как надо, так и поступай.

Она видела, что не любит он ее, а просто долг свой соблюдает — вот и приехал. И обидно Федоре до слез делалось, что умрет она, не понятая Леонидом. Ране все хотела поговорить, да гордость мешала, все она его за сопляка считала. Вот и теперь, хоть и учитель, а что он, больше Федоры жизнь понимает? В ее глазах и сейчас Ленька — сопливый, неопытный. Нет чтобы поговорить, совета попросить, поучиться, как жить-то, — так нет, гнет себе умника какого-то. А что такой стал — сама испотачила, жалела в ребятишках: сиротка. Что попросит — все исполняла. Какую покупку надо — брала, если по силам. Вот и испортился. Построже надо было держать.

Потом опять стала думать о себе. Прожила жизнь не хуже людей, никто не осудит.

Что она, сама Федора, в детстве своем видела? В семье четыре девки было. А девку да бабу за человека не считали. Тятю как взяли на действительную, потом японская, потом германская, да десять годочков дома-то и не было. Только и слышала: Федорка туда, Федорка сюда, то подай, другое принеси. А что не так — схватит маменька покойная за косы да и крутанет вокруг себя, не знаешь куда и голову приклонить, да не обижались на нее — не перечили, а тут смотри-ко: то не скажи, то не укажи — кто им волю такую ныне дал…

А она, Федора, росла в нужде да заботе. Восьми годочков уже верхом на лошадь садили. Как сейчас видит: пахали ране деревянной сохой, лошадей запрягали гусем, робить начинали, как мало-мало развиднеет, чтобы не жарко было. Посадят Федору на переднюю лошадь, пашет, а голова ее на грудь клонится, клонится… Так и засыпает. Услышит щелчок хлыста и выкрик дяди: че, ворона, не видишь, куда едешь, уснула! Строгий был. Вот и качаешься в седле, пока солнце печь не станет. А если развидняет, выдастся серый день, так на вершне до потемочек. Ссадят вечером с седла, сама-то уж слезти не может, измоталась, встанет на землю, а ноги не держат, одеревенели, чужие. Попробуй пожалуйся, — еще и подзатыльник получишь. А ныне, вишь, как поговаривают. Обидно Федоре сделалось.

Воспоминания наплывали и наплывали, бередили душу. Жать стали брать с десяти годов, свяжет сноп, а поднять, чтобы в суслон стащить, — не может, полезет под него на четвереньках, встанет потом на ноги, в глазах темно, а нести надо. Одна мать — работница в семье-то, да она вторая по старшинству, а там еще четыре рта — кто робить станет. А зимой того тошнее. Пойдет маменька к попу молотилку вымаливать, чтобы урожай в порядочек произвести…

— А девка поробит недельки две у меня, так уступлю, — пробурчит тот.

И вот трещит мороз, а Федора гнет спину, коленки тряпицами обмотаны, чтобы не обморозить. Спину не один раз знобила, без штанов ране ходили и робили так, не из чего было штаны-то шить, а покупать не на что. Мать пожалела, видно, и сшила из холста. А пожаловалась, что колет, так оплеуху получила. Содрала с нее мать штаны: «Раз… колет — ходи так» — и отдала младшей сестре. А попробуй возрази — такую затрещину получишь, что забудешь жаловаться.

И странно, и непонятно Федоре казалось: как это Леонид с Нинкой, которых она на свет божий выпустила, так с ней разговаривают, вроде что хотим, то и делаем.

То вспомнила, как сшила ей маменька рубаху из скатерки, она выбежала на улицу довольнехонька, а поп говорит: «Вот Советская власть до чего довела, рубахи из скатерок шьют».

А Советская власть ее, Федорку, человеком сделала. Хоть и малограмотная была, а на курсы медсестер направили, не хватало медиков. Осилила еле-еле со слезами эти курсы, да вот всю жизнь медсестрой и проработала — почет и уважение. А Леонид чего больно заедается, думает небось, что работу какую уж шибко важную делает. Она не хуже его была, людей лечила. Все в деревне почитали. Но после уж, как с образованием стало людей хватать, так заменили ее, и то в яслях воспитательницей доработала до пенсии.

Федора всегда чувствовала себя главнее деревенских баб. Всегда они к ней за помощью обращались, а не она к ним. Почти у всех женщин в деревне она роды принимала. Только и звание было — крестная наша.

И здоровьем бог в молодости не обидел. Как поедут на больничный покос, так не один мужик соперничать с ней не мог. Оберушники такой ширины никто не ходил. А вот теперь, видно, все: износилась, отробилась.

Самой большой ее радостью было, как Леонид в институт поступил. «В нитку вытянусь, а выучу, человеком сделаю. Не забудет, может, добра-то», — говорила она. Гордилась им. А на каникулы приезжал, так любо было посмотреть, чистый да опрятный. Люди завидовали, а у Федоры радости было… Леонида на ладный путь наставила. А он знает, как ей это давалось, учить-то его? По две смены вкалывала, по двое суток глаз не смыкала. Да тут еще хозяйство, корова. Одна из медсестер деревенская-то была, с курсами. Остальные все из города да с образованием, родители состоятельные. Надо какой домой в город: «Поработайте за меня, Федора Матвеевна?» — «Пороблю».

Они уже вызнали, кому куда надо, — Федора не откажет. А зачем ей все это было надо? Для себя? Нет! Все для него, для Леонида, деньги скапливала, хотела, чтобы не хуже других там ходил, в городе-то, сыт был, не заболел чтобы, здоровье-то никудышное.

Послевоенные годы, парень учился. Сколь здоровьишка угроблено. Траву искать — с ног собьешься, да косили крадче, да бегай, рыскай — как вывезти, а то, чего доброго, и увезут, если найдут. Теперь вот и покосы дают, а не больно люди охочи до коров-то. Подумать, как жили, маялись… И тут Федоре страшно делалось, если случится с ней что. Жизнь хорошая только настала, Леонида выучила — и в землю? Ой, господи, отведи меня, грешную, от погибели… Да ладно, если бы сразу умереть, так еще бы согласиться можно, а то ведь слягешь и не то что встать, да и не пошевелиться, не поворотиться не сможешь, вот горе-то где будет. Чего только не передумала Федора, куда не кидалось ее воображение: смерть ей бог не слал, а лежит она к кровати прикованная. У Леонида жена городская, рыло от нее воротит: «Скоро ли ты сгинешь, надоела». Выпоила, выкормила себе заменушку. Потом ловила Федора себя на нехорошем, отметала.

Ну а если все-таки не выжить ей — Федора ясно представляла, что будет дальше.

Как покинет ее душа тело, то полетит в небеса и встанет в очередь на суд божий. Много там слетается ежеминутно из мирской жизни.

А дьяволы будут цепляться за нее по дороге, станут сбивать с пути, тащить в ад, горланить: «Грешная ты, грешная!» Но не поддастся Федорина душа, отбросит их от себя и будет двигаться по назначению. А там ничего не скроешь, всё друг про друга знают.

Сам господь, белый, как лебедь, прозрачный, чистый, ни единым пятнышком черным не запятнал себя. Он — дух, но его все видят на суде, и миряне все — духи, как землю покинут. Дух и душа — это, по Федориному одно и то же. И вот подлетает Федорина душа, дожидается очереди. Но Федора знает, что грешила она меньше других. Всю свою жизнь благодетельницей была: старуху старую взяла на попечение, допоила, докормила, схоронила как человека, двух сирот на свет божий вывела, не дала погибнуть. Не больно много нынче найдешь таких. Всю жизнь свою ни с кем она блуд не творила, только что замужем была, так это все по закону, венчалась, да и то месяц жила грешной-то жизнью. Нет! Федора отличается от других, чище она, и в ад ее никак нельзя! Но все-таки дрожит Федора, волнуется.

Вот ее очередь подошла. Лик у всевышнего светлеет, радостный. Он ничего не спрашивает, все видит и знает, и Федора уже все чувствует, он только рукой показывает в сторону рая — и мчится ее душа туда. Там встречают мать, отец, сестры, но не целуются, не как мирские, улыбаются только, приветствуют. Сейчас Федора вечно парить в этом цветущем саду станет и ей все известно: как Леонид с Нинкой заживут, все их грехи, где они оступятся, — ей видны будут, а подсказать уж нельзя, недоступно возвратиться даже на время к мирянам.

Федора очнулась, застонала от боли в животе.

Боязнь неизвестности сломила Федору, она заплакала, подозвала Леонида.

— Давай, Ленюшка, поцелуемся, простимся, может, и не увидимся боле. Прости меня, если чо не так делала, старая я. А ты, Нина, не суди меня, мало ли чего не бывало.

— Что вы, тетя, говорите, вылечат же, — утешал Леонид.

А у Федоры начало так скручивать внутри, что печь, на которую она смотрела, стала тускнеть и проваливаться. Она терпела, ждала, что отпустит, сознание не терялось. Ей казалось, что прошло уже много времени, а делалось все хуже.

Может, и не отпустит, и не успеет сказать она последнего. Пора, видно… Кабы не опоздать. Без этого ей отходить никак нельзя. Вот ее последний и очень важный козырь благородства, великодушия — и сделает она большое важное дело.

— Ле-о-ня-а, — пролепетала Федора.

— Что, тетя?

— Та-ам в го-об-це у столба, в зе-емле для тебя.

— Что в подполье у столба, тетя?

Но Федора уже не могла говорить, кто-то, казалось, наматывал кишки на что-то твердое и не отпускал. Сознание терялось.

Леонид побежал звонить в райцентр.

…Вскоре приехала «скорая».

Как только увезли Федору, Нинка спросила:

— Что это тетушка говорила про столб. Пойдем посмотрим.

Нинка взяла свечу, и они спустились в подполье.

Вскоре Леонид выкопал истлевший мешок, взял его и вынес наверх. Внутри мешка глиняный горшок, обмотанный грязными тряпками. На дне примерно в четверть горшка лежали монеты и свернутый вдвое лист бумаги.

— Ле-о-ня! Они золотые! — засияла Нинка, рассматривая схваченную монету.

Леонид стоял растерянный: всю жизнь ходить в тряпье и хранить… для чего? Потом начал читать написанное на листке.

«Леня, нашла я его, когда печь перекладывала. Чистила я место под стойки и обнаружила в земле. У Анисьи мужик-то торговец был, в революцию убили — вот, видно, и осталось. Я все не решалась показывать, берегла на черный день, богатство все-таки. Пользуйся им. Нинке давай помаленьку. Если она силу возьмет, нисколь не получишь. Она подвидная, завидущая будет — вся в мать. Думаешь, Ефросинья при дележке конюшни стояла в стороне, уговаривала Максима, то такая она и есть? Нет! Это она хитрила. По ее хотению и научению вся заваруха шла. И эта по характеру такая же скрытная. Такая порода. За это я ее не любила. Вот и все. Так и завещала: перед смертью скажу про монеты, че знашь, то и делай, но не базарь. Может, вспомнишь худую тетку».

— Что там написано? — спросила Нинка.

— Пишет, что нам это.

— Какая все-таки у нас была тетя! Это ведь богатство, Леня. Вот денежек получим!

— Была! — передразнил зло Леонид. — Не мы еще с тобой хозяева. Может, тетя еще и выздоровеет.

— Да не выжить ей, Леня. Старенькая.

Леонида взорвало.

— Чего ты ей смерть пророчишь ради этих монет.

…Сначала, как нашли монеты, Леонид мысленно обозвал тетку скопидомкой. Кроме телогрейки, ничего не нашивала. Хотел пальто купить — отказалась. Денежки, говорит, тратить «неча» зря. В питании себя урезала. Ну, своей пенсии, его денег жалела… а это золото! Сдала бы его и жила как человек. Вот оно скряжничество.

Но потом пришло другое.

А если бы у него были золотые монеты — берег бы он их для кого? Да он для себя бы их потратил, для собственного благополучия. Ему больше от жизни надо…

А она вот сберегала, для него.

И эта Нинка, которую он так жалел, как увидела золото, и глаза заблестели, смерти теткиной рада скорее. Исчез человек за монетами. Она вот, тетушка, угадывала в ней эту алчность, а он не видел. Значит, мудрее она была, тетушка-то.

А его она тоже за невинного считала, говорит: «Все любовь какую-то ищет…» Да он и сам не знает, сможет ли полюбить по-настоящему, ведь не одну женщину перешагнул. Не знает ведь этого о нем Федора. Почему это так? Он и сам не знает. Так кто же из них нравственно выше, честнее? Да она, Федора.

Потом он спохватился: тетке, наверное, уже делают операцию, а они тут с золотом. Ехать туда, к ней, скорее!

Нинка, видя, что Леонид засобирался, спросила:

— К тетушке? — После кивка Леонида сказала: — Я тоже поеду, то даже и от людей неудобно дома находиться-то.

«От людей неудобно!» Леонид хотел ругнуться как следует, но подумал, что ничего это не изменит. Такая она, видно, уже есть.

Пока тряслись на попутной до райцентра, Нинка обдумывала создавшееся положение. Если тетка умрет… Они поделят с Леонидом денежки, и она «вольный казак». Денег-то, наверное, хватит, пока учиться будет, да еще и останется. Она точно узнает в городе, почем грамм золота, ее не обманешь. Нинка тоже «не лыком шита», ловко надувала старуху насчет болезни-то. Федора сразу отступилась. Ходила старуха наговаривать да пить ей давала, а она воду-то за окошко выплескивала. Нинка не забыла, как Федора с матерью ее цапались. Она ей этого никогда не простит. Ну сейчас, наверное, уж развяжутся руки. Да она бы и раньше уехала, ни на кого не посмотрела, да не успела повторить все, побоялась рисковать, не больно хорошо в школу-то возвращаться, когда не сдашь. А сейчас Леонид ее вытянет, поможет.

Ладно, мать научила ее жить-то «себе на уме», не быть простофилей. Как придет пьяный Максим, уснет, она вытащит у него денежки, а утром плачет, что он напился и не принес получку-то. «Так и голову потеряешь пьяный-то», — помнит она слова матери. Но хитрить тоже осторожно надо, уметь. Раз прикинулся шибко пьяным Максим, а мать и вынула у него деньги. Ладно, тогда Леня прибежал, спас, ружье наставил… Воспоминания оборвались. Нинка вообразила уже, как она будет похаживать в городе во всем новеньком, с иголочки, по последней моде…

Машина резко остановилась и оборвала Нинкино воображение.

Федоры в живых уже не было: умерла она по дороге.

— За плохим мы не разглядели в ней и хорошее, — задумчиво и как-то растерянно произнес Леонид.

«Только и знала, что дояркой меня посылала вкалывать», — подумала Нинка, достала платок и начала «от людей» вытирать им глаза.

Дорога

I

Уже март… Хоть весной-то, может, и через месяц только пахнуть начнет, а все равно торопиться с дорогой надо. Кончать. К середине апреля успеть бы.

А там речки вскроются, болота, затянуться может…

Эти мысли волновали сейчас Юрия Грачева.

С утра вьюжило, а после обеда выкарабкалось из-за снежных туч солнце и осветило ельник, улочку, односторонку времянок, дым из которых тянулся к небу, блеснуло на термометре, повешенном на березе, где красная ниточка к сорока подбиралась.

За улочкой, у края ельника, столпились бульдозеры, экскаваторы, тракторы, МАЗы.

Грачев нервничал. Опять срыв работы… Опять суглинистые грунты, непригодные для отсыпки полотна. А где песчаные? Чем думали проектировщики, изыскатели…

В нем накипало это недовольство к изыскателям и переходило в злобу. «А сверху: «План, план давай!» Дайте мне пригодные грунты… И я дам план… Дам! Скоро ли подъедет Коряков?»

Он ждал начальника оперативной группы управления, который должен возглавить поиски дополнительных карьеров. И во что бы то ни стало хотел уговорить его немедля лететь на трехсотый километр, где, по рассказам местного охотника, есть песчаные холмы.

Юрий верил. За пять лет стройки его ни разу не обманули местные жители и по их подсказкам они не раз выходили, казалось, из безвыходных положений.

Вскоре из-за леса выскочил «газик», подкатил к времянке и резко затормозил, проехав даже юзом.

Из машины — в полушубке, в унтах, в меховой шапке с опущенными ушами вывалился Коряков, пробасил:

— Стоим, Юрий Петрович?

— Не по своей вине, — хмуро ответил Грачев.

Коряков подошел, шустро снял меховую рукавицу, пожал Юрию руку, промолвил:

— Искать станем, Юрий Петрович, искать!

— Тут мне, Олег Анисимович, один охотник сообщил, что километрах в тридцати отсюда избушка у просеки стоит, на карте показал, она недалеко от пикетного столбика, и от нее на север километрах в двух-трех песчаные холмы. Точно, говорит.

— Разве мы можем, Юрий Петрович, со слов какого-то охотника вести поисковую группу?

— Можем. У нас нет песков, строительство дороги замерло.

— А если их там не окажется, песков? Скажут: по каким данным вы, дорогие товарищи, повели группу? Вот и отнесут спецрейс вертолетный за мой счет. Неплохо? А кроме того, синоптики сулят метели. Не полечу. Обождем.

— Обождем, обождем! — повторил зло Грачев. — Тогда изыскивайте сами. Пролазите месяц по тайге и опять ничего не найдете, — сухопарый Грачев кипятился возле толстого высокого Корякова, и казалось, невзрачный петушишка на матерого гуся наскакивал.

— Кто виноват, что тут болота кругом, а песок на вес золота, — продолжал спокойно Коряков.

— Не окажется песков, и шум поднимать станут — пусть за мой счет рейс относят. Расписку напишу. Я уверен, что не обманул меня местный житель. В глаза, говорит, мне наплюйте, если нет песков. Откажетесь, — за срыв работ ответите вместе со мной.

Корякову не глянулся Грачев такой вот взбалмошностью, нетерпением. И он был недоволен в душе, что приходилось встречаться с ним по работе. Коряков хорошо помнит стычки, ссоры вплоть до скандалов, но почти всегда Грачев выходил правым и в конце концов план вытягивал. Вот и теперь за простои Корякову нагорит не меньше Грачева, тот поднимет шум, скажет, предупреждал, рассказал, где песок, проверить не захотели — и Коряков решил согласиться.

— Хорошо. Завтра летим. Едем готовиться.

— Олег Анисимович, я шофера жду, мне к жене завернуть необходимо. А утром я как штык буду.

— Волнуешься, что загуляет там в поселке без тебя, — ухмыльнулся Коряков, подмигивая.

Грачев замялся, смутился.

— Ребенка ждем. Договорюсь с лесничим, чтобы отвез ее завтра в центральный поселок в больницу.

Корякову как-то неловко стало за неуместную шутку, он закивал:

— Конечно, конечно. Это необходимо. Не знал я, извини, — тряхнул руку Грачева, поспешно сел в «газик» и укатил.

Зайдя в теплушку и подбросив в печку дров, Грачев задумался. Перед ним встало все до мельчайших подробностей. Вот уже пять лет пробиваются они к Оби, к нефтепромыслам сквозь болотные топи, а зимой сквозь стужу, снега, метели, и он, Грачев, на самом трудном участке, отсыпке земляного полотна.

Сколько отсеялось, казалось, хороших товарищей. Его однокашник по вузу Сема Тетерин, с которым вместе думали о своем будущем житье-бытье, строительстве дорог на севере и востоке, там, где доступно не каждому… И вот Сема, проработав два года, перебрался в управление, отрастил брюхо и свысока разговаривает, не узнать. Как будто он выше стал его, Грачева, бьющегося здесь в суровых условиях шестой год. Вспомнились и другие, которые пристроились в тепленькие места. Когда он встречается с ними, то видит, как изнежились, изменились они. Гнут из себя величину какую-то. Вот хоть Корякова возьми: ни разу своим нюхом не нашел песков. Прилетит с портфелем, когда уже известно, где они, эти пески. А считается руководителем поисковиков. От таких вот «кадров» и перебои в строительстве. Он так распалил себя, что вдруг ему вообразилось, что после окончания дороги, приветствий, министерских телеграмм, ему предложат место в управлении, — и вот он сидит в кресле, растолстел, как Коряков, обленился, потерял остроту и чувствительность, как вроде обюрократился, — и так ему горько стало, что чуть не заплакал от обиды, что он, инженер-строитель Грачев, смог таким стать. Он как бы встряхнулся, отогнал нахлынувшее, стал думать о Светлане. Приехала из южного города, не побоялась ни стужи, ни гнуса, ни глухомани. После окончания дороги зовет домой, на юг. Но Юрий знает, поживет он месяц там, поваляется на приморских пляжах, насытится фруктами, — и тоскливо ему сделается в зеленом цветущем городе, тесно. И опять его потянет в далекие дали, на север или восток строить железные дороги, а может, куда-нибудь и в другие места — велики российские просторы. Такой уж, видно, он есть.

К Светлане он приехал ночью. Она не спала, ждала. Увидя его взволнованное лицо, спросила:

— Случилось что-нибудь, Юра?

— Все в порядке, дорогая, — обнял он за плечи жену. — Мне сообщили о песках. Если они действительно есть, то конец дороге.

— Ты должен лететь? — встревожилась Светлана.

— Могу и не лететь. Возглавляет группу Коряков — это его работа. Я тебя повезу в больницу.

Но Светлана знала, что в поисках карьеров Юрий всегда участвует, а в такой критический момент он не может не полететь. Найдут пески — и конец дороге.

— Полетай, милый. Надо. Попроси Ивана Ивановича отвезти меня. Он славный и надежный друг, не подведет.

— Хорошо, я попрошу его. Знаю, что сделает.

…Вылетали рано утром. Сизый туман уже рассеялся, только в низинах и логах изорванными лоскутьями стлался по земле. Око солнца выглядывало из-за дальнего леса робко, несмело. Но и этот студеный, хмурый край любят сибиряки, как он любит свою Кубань с ее зелеными полями, цветущими лугами, с полоской зубчатых гор на юге и теплым ласковым морем.

Его прервал Коряков.

— Не верю я этим байкам, что пески там. Да если еще синоптики не наврали о метелях — запоем репку. «Напрасно согласился. Никуда не денется дорога. Построим», — досадовал Коряков.

«Хотел бы я знать, кому ты веришь? О своей шкуре только печешься! Вот когда сверху прикажут — тогда с «охотой» летишь», — злился Грачев.

— А я верю, — проговорил раздраженно он.

Вскоре подлетели к просеке. Вертолет завис над прогалиной, выбросили инструменты, лыжи, спустились по лесенке, утопая по пояс в снегу.

Неподалеку оказалась избушка, построенная под разлапистым кедром, словно притаившаяся. Внутри пол, потолок, нары из колотых плах, в углу очаг из глины. Затопили, стало тепло, светло, уютно.

Коряков оттаял душой.

— Ну, я здесь, братцы, готов жить до завершения дороги, — шутил он. — Переночуем, а завтра на поиски.

Коряков взял с собой только четверых рабочих, чтобы подручнее было.

— До завтра нам ждать незачем, — возразил Грачев. — Вы рубите дрова на ночь, а я схожу разведаю. Тут ведь рядом. Если есть пески — завтра же и вернемся. Чем быстрее пробьется колонна за песками, тем скорее осилим дорогу.

Да и беспокойство о Светлане не давало Юрию покоя, хотя лесничий и обнадежил, что все будет сделано, отвезет вовремя. Какое-то нехорошее предчувствие тревожило Грачева, подгоняло сделать побыстрее дела и вернуться.

— Забирай двоих рабочих и шуруйте, а мы ночлег приготовим.

Толстому Корякову не хотелось лазить по тайге, и он был рад, что Грачев изъявил желание один. А уж ночлег он приготовит — это он любит. И представилось Корякову: вдруг повезет, Грачев найдет пески. Вечером они дернут по рюмке спирта, станут рассказывать таежные байки под треск костерка в очаге, развалившись на разостланных по нарам шубах. А завтра улетят в поселок. Техника пробьет дорогу к пескам, а уж Грачев не подведет. Железная дорога будет закончена раньше срока. Прилетит госкомиссия, торжество… И он, Коряков, в большом почете: без песков не было бы и дороги. Он кряхтел, рубя с наслаждением дрова, таскал в избушку, подбрасывал в огонь и напевал: «…под крылом самолета о чем-то поет зеленое море тайги…»

А Грачев с рабочими, отойдя с километр, наткнулись на сплошные завалы, и чтобы пройти на лыжах, нужно было беспрерывно орудовать топором. Трудились поочередно. Грачева это начинало злить, кралось сомнение: почему охотник не сказал о завалах.

— Ну, так нам и пару километров не пройти, а еще обратный путь… Смеркаться станет, — проронил один из рабочих.

— Вечно ты ноешь, Карпушин, нельзя тебе на поиски ходить. Работал бы там, на дороге, — одернул его Грачев, думая про себя: «Нашел время скулить…»

Рабочий смолчал, подумав: «Тебе, черту сухопарому, что, ты как лось по тайге прешь».

Часа через два вышли к болоту, а бугров нет. Рабочие окончательно выбились из сил.

— Наврал кержак, никаких холмов тут нет, — не вытерпел Карпушин. — Пойдемте к избушке, Юрий Петрович. Отдохнем и завтра со свежими силами…

Грачев был в недоумении: еще ни разу местные жители не обманывали строителей. Он и сейчас не терял совсем веры, непременно хотел найти бугры.

— Возвращайтесь в избушку, я обегу кромку болота, там вроде холмов что-то.

Рабочие повернули обратно.

Грачев обошел болото, там действительно были бугры. Он заскользил шире, веселее. Добежал до откоса, забрался наверх. Снегу там было совсем мало, видно, сдувало его ветрами. Спешно вынул из рюкзака лопату, обил мох-лишайник, копнул раз-другой — и обрадовался несказанно: пески выходили прямо на поверхность. Он обошел горушки, разрывал еще в нескольких местах — везде был песок. Юрий в восторге поднял руки, запрокинул лицо вверх к небу и хотел крикнуть во всю мощь «Ура!», но увиденное стегануло его хлыстко. «Неужели?» Чернота заволакивала небо, и он уже слышал вдали вой ветра, шум. «Пурга! Скорей! Скорей!» Юрий съехал вниз и побежал по своей лыжне. Но не успел он пройти и километра, как налетевший ураганный ветер чуть не сбил его с ног, глаза залепило снегом. Обломленное дерево упало совсем рядом, обдавая его мелкими сучьями и снегом. Лыжню уже совсем замело, и он шел по направлению, надеясь дойти до просеки, а там он не заблудится.

…Коряков нервничал, ругал рабочих:

— Как вы могли оставить его одного?! Послал обратно? Послал! Послал! — передразнивал он. — Не имели права оставлять. Если что… ответите и вы сполна.

Корякова терзало и раздражало, что если Грачев не выйдет — вся его жизнь пойдет кувырком. Дикий, нелепый случай! Зачем согласился лететь, дурило. Боязнь ответа лихорадила и бесила его, и он, мечась по избушке, не знал, что предпринять. Он выбегал вместе с рабочими из избушки, пытаясь идти по просеке, навстречу, но ничего не получалось, не видно. Боялись сами заблудиться. Теперь Коряков молил бога, чтобы поскорее утихла метель и выйти на поиски.

«А если пурга продлится всю ночь?» — от этой мысли холодела спина, то бросало в жар, на лбу выступал пот. «Тогда утром надо вызывать вертолет и колесить над тайгой. Хоть бы обошлось…»

Коряков курил папиросу за папиросой и проклинал свой необдуманный вылет.

…Грачев то и дело наталкивался на деревья. «Хоть бы не сломать лыжу — тогда конец». От этой мысли ему становилось жутко и противно, он тут же отгонял ее, отталкивался от стволов руками, доставал компас, совал под телогрейку, видел светящийся северный наконечник, убеждался, что правильно держит направление — и снова двигался вперед. Шаги он стал делать меньше, осторожнее.

«Может, остановиться под густым деревом, там не так сечет ветер и снег…» Такие деревья он видел иногда сквозь пургу, но тут же Грачев отказывался от пришедшего: «Застыну… весь мокрый».

Он решил идти еще медленнее: скоро должна быть просека. «Как бы не проскочить…» Теперь у него в голове была только мысль о просеке, она тревожила, волновала его: просека — его спасение, так он считал.

Вот ему показалось, что деревьев впереди нет. «Неужели вышел?!» И радость, и сомнение, и что-то еще неосознанное. Одно ясное: скорей налево, к избушке… Он повернул в предполагаемую сторону, деревьев на пути не было. Отлегло от сердца: «Вроде выпутался, вышел». Радостно сделалось, слезы выступили. Он уже вообразил, что подходит к становищу, его встречает Коряков с рабочими, ходящими взад-вперед по просеке, по натянутому шнуру, чтобы не сбиться… Вот они стреляют. Он слышит выстрелы, спешит. Его ведут в избушку, докрасна нашурован очаг. Тепло. Он валится на нары. Спасен!..

— Нашел пески? — спрашивает Коряков.

— Нашел! — Юрию радостно, он не может сдержать волнение, хочет обнять Корякова.

— Молодец! — ликует Коряков. — Конец дороге. — Хлопает его по плечу. — Опять твоя взяла… А я думал…

Грачев заскользил шире, веселее. Носки лыж уже не натыкались на стволы, не лезли в кусты. «Повезло! Счастливый, видно». Мысли вдруг перекинулись на другое: «Как там Светлана? Кто знал, что навалится эта проклятая метель!» Он успокаивал себя, что все будет хорошо. Вдруг его толкнуло вперед, упал.

«Хоть бы не сломалась лыжа», — мелькнуло в голове. Грачев понял, что наткнулся на дерево. Поднялся, проверил лыжу, цела. Пронесло. Шагнул вперед, но продвигаться дальше было нельзя: впереди завал. Попробовал обойти бурелом, но куда ни совался — везде его встречали торчащие, как пики, деревья, сучья, внизу — валежник. «Заблудился», — мелькнуло тревожное опасение. Сколько ни пытался пробраться, не мог. «Совершенно не знаю, где нахожусь». Он уже не сомневался, что заблудился окончательно. «Снять лыжи, залезть в кучу этого бурелома, в самую середину, там не так дует, не хлещет ветром и снегом, отдохну». Но тут же мысль сменялась другой: «Закоченею». И какая-то обида навалилась на него, обида за то, что вот так глупо здесь, в северной тайге, он может погибнуть.

Грачев ясно осознал свое положение. Он помнил много таких случаев в этой студеной стороне. Внутри начало холодеть.

А ветер свистел, выл, бил в лицо, снежная пелена застилала глаза.

Почувствовал озноб, стужу. «Надо идти, двигаться, хоть тихо, пока есть силы…» Грачев повернул обратно, пройдя немного, снова зашагал влево, как ему казалось, к тому месту, где остался Коряков.

Юрий медленно продвигался между стволами. Кралось неприятное: «А когда кончатся силы… Не смогу идти». И досада наваливалась: почему не стрелял Коряков. Или он не слышал. Ветер…

Грачев прислонился к дереву. «Под густыми сучьями не так дует, отдохну немного».

Ему представилось вдруг, как тепло в избушке. От раскалившегося очага стало жарко, и Коряков раскрыл двери. Он не отворит двери: метель, несет снег, надует в избушку. Коряков не лежит. Он ходит и думает о нем. Уже выпалены все патроны. Он склонил свою большую лохматую голову, ерошит рукой волосы и думает о нем, помочь ему ничем не может. Метель может продлиться всю ночь. Дума об этом показалась страшной.

«Нет, нет. У меня есть силы. Стану держаться. Должен выстоять».

Он двинулся на юг. Юрий знал: в той стороне пробита геологами дорога к буровой. Говорили, часов семь ходьбы. «Всю ночь стану идти. В движении не замерзну. Все равно не погибну. Ни за что!»

Он так возбудил и настроил себя, что даже рванулся вперед, но тут же сдержался: надо спокойно, кабы не сломать лыжу, тогда…

Грачеву стало горько, горько: пять лет таких лишений, неудобств — выстоял. Дорога будет скоро закончена. Праздник вместе с нефтяниками. Правительственная телеграмма придет… А он — Юрий Грачев — основной «забойщик», руководитель самой трудоемкой работы на строительстве — замерзнет здесь, в снегах севера…

«Хватит ныть! — зло одернул он себя. — Я должен дойти! Хотя бы продержаться до утра на ногах. А там Коряков вызовет по рации вертолет — подберут». Внушив себе это, он двинулся вперед.

Шел он долго. Усталость наваливалась постепенно. Сначала почувствовал затекание ног, потом заныла поясница, спина. Приваливался к стволам деревьев, чтобы дать передышку, но отдохнуть не мог. В висках порой так стучало, что он боялся потерять сознание. «Закружится голова, упаду».

Грачев отталкивался от дерева и снова брел и твердил: «Дойду. Продержусь». От внушения становилось легче, он верил, что выдержит.

Передвигался он еле-еле. Держаться на ногах становилось все труднее и труднее: начались неровности, холмы, низины, лога. «Значит, где-то речка». Это его несколько обрадовало: идти по речке легче, не так дует внизу.

Юрий постоянно падал. «Хорошо, еще одеты крепко лыжи, не слетают».

Когда он падал, то зарывался глубоко в снег, который набивался за ворот и рукава телогрейки. Вскоре он почувствовал озноб, холод.

Усталость, мороз сковывали его, отнимали последние силы. Грачев ухватился за толстый ствол дерева, привалился к нему, закрыл глаза, «хоть немного отдохнуть», почувствовал, что хочет спать, валится возле ствола. «Ни за что спать нельзя». Страшная мысль встряхнула его, дала силы двигаться вперед. В висках стучало уже беспрерывно, голова клонилась на грудь, была тяжелой, чугунной.

Грачев достал компас, сунул за ворот телогрейки, но светящегося наконечника не увидел. «…Слепота. Боже мой. Как дальше?!» Его так взволновало и потрясло, что слезы сами покатились по щекам.

Грачев знал, что такое случается от сильной нервной и физической перегрузок.

Как же так, он — Юрий Грачев, — заканчивающий вторую трудную стройку, бывший в разных передрягах и переплетах, в жаре и стуже, стоит здесь, в северной тайге и плачет…

Ярость закипела, забурлила в нем, отбросила на какое-то время усталость, сомнение, отчаяние — и вдруг снова гнев. «…Размазня… Потерял веру… духом сник…»

Грачев был настолько возбужден, что усталости никакой не чувствовал. «Дойду… Ползком ползти стану… доберусь. Нет. Не свалюсь!..» Юрий в этом порыве настолько себя уверил, что о гибели даже и мыслей не было, ушли они, потерялись.

Сделав несколько шагов, он почувствовал, что тянет его куда-то в сторону, в голове гудит, и туманно в ней делается.

Он не знает, сколько пролежал в снегу, почувствовал холод, дрожь, боль во всем теле, вспомнил все, хотел вскочить, но не мог, — ноги ватные какие-то, еле поднялся… Шатает, дурман в голове.

«Идти… Идти… Идти…» — шептал он.

Пройдя немного, Грачев почувствовал, что его понесло вниз. Он не может понять: или опять то повторное обморочное, или какое-то новое незнакомое чувство, обносит голову, или в самом деле катится куда-то в лощину. Пришло нехорошее: в обморочном состоянии замерзнуть, без борьбы? Глупо! Но вот Юрий понял, что его больше не несет вниз, остановился. «Съехал с горки. Какая-то лощина, наверное. Может, речка. Хорошо хоть не упал. Продержусь до утра. Лишь бы не свалиться. Только бы без этого проклятого головокружения…»

В лощине его не так дуло. Ветер свистел где-то вверху. «Видимо, здесь подлесок гуще, раз тише и теплее».

Юрий ощутил под лыжей лед. «Речка».

Когда он забирал влево — натыкался на густой кустарник, когда правил — подходил к откосу, — и вот так зигзагами, от берега к берегу, вслепую, он брел по руслу таежной речушки. Вскоре наткнулся на косогор. Откос был пологий, и он не падал. Ветер его уже не сек: настолько густо росла по сторонам поросль ельника. Ударился о что-то твердое, зашарил руками. «Бревно. Стена. Зимовье, видно. Не замерзну. Внутри наверняка дрова и спички, таежный обычай». Надежда мелькнула. Но что это такое? Чувствует, что оседает, валится на колени, силится устоять, но не может. Стена из-под руки уходит…

II

Прокопий Прутков, пока бесновалась метель, сдергивал чулком с настрелянных белок шкурки, а потом долго возился с пятью соболями, выпрастывал тушки из шелковистых шубок.

Закончив работу, он набил трубку, закурил. Встал легко, не по-стариковски, подошел к дверям, почесал о косяк спину, которая дверного проема не уже, подбросил в печку дров, воткнул туда бересту, поджег, поглядел в маленькое окошко:

«Тихомирилась, видно. Набесновалась досыта, как сто чертей с неба свалилось. Попади вот в эку падеру в тайге. Э-э, — почесал он лохматую грудь, — жись, жись. Есть здоровье, да бог несет — дак и дурак живет. Ну, че залаял? — кинул он взгляд на серого крупного кобеля. — Пока мело, так прижал задницу-то. А теперь на волю надо, приспичило. Погоди, вот я сейчас котлушку возьму, к ручью пойду, ужо вместе сходим.

Старик часто разговаривал с собакой вслух.

Прокопий взял ведро, надел собачью шапку, телогрейку, открыл двери. Кобель, взвизгнув, выскочил на улицу, залаял.

— Хм, эко диво! Тихо-то как, вроде и не было падеры-то. А снегу намело, пожалуй, без лыж и не пролезешь к ручью. На кого ты там гремишь, дурак.

Старик взял стоявшие в углу подбитые камусом широкие лыжи, бережно положил их на снег, сунул в ремни носки валенок и двинулся за избушку.

Серый лаять перестал, только урчал на незнакомого человека, подняв на загривке шерсть.

— А ну, мил человек, пойдем в избушку, то околешь тут на коленках-то. Вставай!

Прокопий слышал свистящее дыхание.

— Э-э, да ты видно, на полпути на тот свет. Эко беда.

— Вертолет, вертолет, песок…

— Э-э, да у тебя бред, мил человек. Ишшо бы часок — дак и вертолет бы тебе не нужен был…

Серый было сунулся к Юрию, но Прокопий окликнул его:

— Шельма! Куда лезешь? Вишь, человек уж собрался… К житью его надо воротить. Эхма! Зачем в тайгу соваться, не знаючи…

Прутков возле Юрия казался большим, темным выворотнем. Он поднял его, как ребенка, на руки поперек груди. Подошел к дверям, снял лыжи, занес, положил на нары, пощупал лоб.

— Э-э, жар у тебя, голубчик.

Прокопию вспомнилось, как он однажды человека в зимней тайге отогрел. Месяц тот жил у него. Ничего не делал, только лежал на нарах да начальство ругал. А как стало пригревать, собрался рано поутру, когда Прокопий капканы ушел снимать, ружье прихватил, продукты, соболишек — и ходу. Да разве уйдешь в тайге от Прокопия: он ее насквозь, матушку, знает.

«Вот лежит и этот, эк! Да нет, вроде и лыжи добротные, и свитра новая, унты, штаны хорошие. Нет, этот не из тех, пожалуй».

Вспомнилось ему, и как геолога выводил, да мало ли у него было встреч всяких в тайге.

А человек на тот свет хлопочет попасть, надо отвести беду.

Прокопий подбросил в печку березовых дров, раздел Юрия, достал из-под нар бутылку со спиртом и начал растирать ему грудь, спину, потом подвинул его поближе к печке, накрыл полушубком.

— Ну, вот теперь ладно. Прогревайся. Если богом здоровьишко отпущено, так выживешь. Эх… Э-э… Да-а. Я вот восьмой десяток живу, не хварывал. Зачем же нос в тайгу совать с еким-то здоровьем? Надо, видно. Вот он где надо-то обернулось, да-а.

Прокопий лег на нары, закурил.

Тело Юрия разомлело от жары и втирания, прогрелось, порой даже горело. Он то спал, то бредил, то на какое-то мгновение у него появлялось прерывистое смутное сознание. Мелькали метель, песок, дорога. Но быстро все исчезало, уходило. Сон… сон… лепечет бессмыслицу.

— Э-э, парень, — услыша бред, экал Прокопий, ворочаясь и кряхтя на нарах, — крепко тебя приморозило, да… гм… дела…

А перед Юрием их квартира в поселке. Иван Иванович почему-то плывет по воздуху, руки в стороны, машет ими, плавно летит, как большая птица. Вот он влетает в квартиру, смеется и разговаривает со Светланой.

— Зашел, Светлана Леонидовна, — топчется у порога.

— Проходите, я собираюсь. Через полчасика готова буду.

— В лесничество зайду, распоряжусь — и поедем.

— Хорошо, — и Светлана смеется.

— Здоровье-то как?

— Отлично, спасибо.

Иван Иванович в лесничество едет. А небо быстро чернеет, темнота надвигается на поселок, ветер свистит. Буран…

— Скорей!

— Да что скорей? Эй, мил человек, чо скорей? — трогает Прокопий Юрия за плечо. — Может, попить тебе? — убеждается, что Юрий в жару. — Эко горе, молодой ишшо.

…Иван Иванович бежит за машиной, а ветер кидает в лицо клочки снега. Быстрей, надо успеть! — кричит Иван Иванович во всю глотку. — Может, долго продлится буран-то!

«Надо было утром, — хочет крикнуть ему Юрий. — Растяпа!» — Но снег забивает ему рот и ругнуть Ивана Ивановича нельзя.

Иван Иванович несется бегом, ветер сорвал с него шапку, взлохматил волосы, забил их снегом, он бежит.

«Размазня, ворона!» — Но снега полон рот, крикнуть Юрий не может.

Иван выгнал машину, ее потащило боком по дороге, прижало к дому. Он тянет из нее Ивана Ивановича. Выдернул, хочет ударить, но рука не поднимается; Иван Иванович плачет. Они держатся друг за друга, пробиваются к дому фельдшера Нины. Вот она рядом с конторой живет. Дойти…

На крыше оторвало доску, понесло, разбило окно в Нинином доме.

«Дойти, дойти», — шепчет он. Метель, пурга, ветер, ничего не видно.

Нина, щупленькая, низенькая фельдшерица, сидит у изголовья Светланы, подбадривает. Их с Иваном Ивановичем выпроваживает в другую комнату.

— Ничего, Светлана Леонидовна, все должно быть хорошо. Можно и дома. Меня мама тоже дома родила.

— Хорошо, хорошо, — шепчет Юрий.

— Ну и слава богу, что хорошо, — поддакивает в ответ Прокопий. — Должен прогреться.

…Началось… Лампа дает мало света… Срывающийся от слез голос Нины… Тихо… Плач Нины…

Они выглядывают. Лампа стоит у самой койки. Нина кусает губы.

— Что случилось? Что? Что ты молчишь?

— Опять бредит, — произносит Прокопий.

Лампа освещает бледное лицо Светланы. А пурга воет, беснуется, в двух шагах ничего не видно.

Лицо Светланы совсем бледное, ей плохо… Стон… Крик…

Они уже толкутся у койки. Нина плачет. Она уже знает, что все кончено. Нужна больница, врач, а пурга не унимается.

— Раз бредит, значит жар не спадает, — заключает Прокопий.

Вот Нина упала на койку, заголосила навзрыд…

— Воды! Воды! — кричит он, в испуге открывает глаза, ничего еще не понимая.

— Очнулся! Слава богу. Сейчас дам испить. Полегчает.

Прокопий налил в кружку чая, подбавил спирта, приподнял Юрия, поднес.

Грачев почувствовал на губах влагу, жадно начал пить, но после нескольких глотков закашлялся.

— Ничо, ничо, теперь прогреешься, — молвил Прокопий и положил Юрия.

Перед Грачевым мелькнул огонек лампы, лохматый старик, все исчезло. Он повернулся на бок, засопел.

— Спи, спи, отойдешь к утру. Я вот дровец подброшу, накалю избушку, прогрею.

Он набросал полную печку дров, вытащил из-под нар медвежью шкуру, разостлал ее на пол и улегся.

Перед утром Юрий очнулся весь в поту.

Он чувствовал себя разбитым, слабым. Сначала мыслей никаких не было, только ощущение собственной немощи. «Где же я?»

Мало-помалу он начал приходить в себя, замелькали обрывки случившегося. Потом начал припоминать, что с ним произошло.

Юрий услышал, как завозился кто-то на нарах, встал и зажег лампу.

«Вижу, а вчера… Прошло…»

Он увидел невысокого, но широкого старика с сильной грудью. Белые пушистые брови топорщились, нависали над глазами. Волосы тоже белые, не седые, свои. Руки короткие, толстые, спина сутулая. Старик набил трубку, закурил.

— Когда пурга-то утихла?

— Перед утром, часа в три. Очнулся… Слава богу.

— У вас рации нет?

— Нет, я сам собой живу.

— А если случится что?

— Помирать стану. Семь десятков обходился без этой побрякушки, а счас уже и подавно не нужно.

— Жизнь вам недорога, что ли?

— Откуда ты это выкопал? Жись кто не любит? Ты не любишь? Рад небось, что жить остался. Я люблю жись. То и живу столь. Сколь миром, богом отпущено — эсколь и проживешь. Не боле — не мене. А тебе че рация понадобилась?

— В поселок сообщить, чтобы вертолет прислали.

— Как рассветет, ко мне за пушниной прилетит седни. Сезон-от кончился. Вот за гривой на болоте и сядет. И увезет тебя прямо в поселок.

Радость охватила Юрия, появилось желание вскочить, обнять этого хмурого старика и расцеловать его.

Юрий еле приподнялся, голова закружилась, и он повалился на бок.

Старик и собака, лежавшая у его ног, поплыли куда-то вверх…

— Ты лежи спокойно, не петушись, клюквы с сахаром тебе счас скипячу да спиртику лину — отойдешь. Как в тайге-то очутился?

— Песок для земляного полотна искали, для насыпи, на которую рельсы кладут. А тут пурга. Заблудился.

— Нашел песок?

— Нашел.

— Там, по ту сторону просеки его полно в холмах. Глухарей я там бивал. Любят они в песке искаться, гальку клевать. Избушка там у меня есть. Да-а, нельзя без топора-то, голубчик, в тайгу ходить. Нельзя. С топором не пропадешь. Как заметил непогоду — сразу надью руби, а то и две запаливай и шалаш делай — никакая метель не страшна.

— Топор рабочий унес, кто знал, что такое случится. Я успеть хотел.

— В тайге всегда настороже надо быть. Это тебе не дома.

Юрию почему-то вспомнились все казусы за пять лет стройки. Неудачи. Тяжело сделалось.

— На вот, готов, клюквенный настой. Испей. Полегчат.

Юрий приподнялся. Повалился обратно.

Прокопий посмотрел, покачал головой, приподнял его одной рукой, а другой начал поить.

— Слаб ты шибко. Прилетишь в поселок — доктора вызывай. Жар у тебя. Лечат пусть.

— Вы, наверное, тут и родились, в этой тайге или с Оби пришли?

— С другого краю я пришел на промысел. С Урала. Там моя родина, не бывал?

— Я на Урале родился и жил там долго.

Старик вскинул лохматые брови, улыбнулся приветливо, молвил:

— Вот видишь, как оказалось дело-то. Земляк, оказывается! А тут все из Сибири боле, с Расеи есть, хохлов много, а с Уралу не встречал.

— Есть и с Урала люди.

— А дорогу построите, опять туда поедешь, на Урал?

— Я сейчас на Кубани живу.

— Че так? Пошто?

— Жена оттуда. Давно переехали.

— Значит, баба перетянула. Ночная кукушка, она всегда перекукует. Мм, да-а. Эк…

Юрию почему-то сделалось грустно, тоскливо. Сколько же он будет странствовать и скитаться?

Уже в который раз его терзает такая мысль, а сейчас она зажглась особенно остро, больно ему становится, досадно где-то внутри… Досадно больно… Невмоготу!

Что же его гонит в эти дальние суровые края? Заработки, как думают и говорят ему многие у него дома, на Кубани. Нет и нет! Заражен он этими далями широкими, таежными, неприветливыми. Заражен! В этом он почти убедился и, наверное, заражен неизлечимо. Может, потому что родился он среди сосен, елок и кедров, а не там, в кубанских степях — может!

Вот лежит он измотанный, немощный здесь, в глубине северных лесов, у очага этого старика, лежит не только не в состоянии ходить, а и встать нет сил…

Сколько они будут продолжаться эти стройки, странствия? Всегда, пока есть силы…

А потомки, если не угадают, не поймут, пусть судят, что не умел жить. Пусть!

Думы Юрия оборвал старик:

— Утро наступает.

Когда свет начал выхватывать вершины деревьев и проникать в тайгу, над избушкой прострекотал вертолет, летя над самым лесом.

— Это меня ищут! — почти выкрикнул Юрий.

— Час дадим знать, если тебя.

Прокопий схватил ружье, какой-то толстый картонный патрон с полки и проворно выскочил за дверь. Он ловко и быстро отнял ствол, взвел курок, приложил приклад к плечу, другой рукой приставил патрон, прижал и нажал спуск — хлопнуло, и красная ракета взвилась в воздух, повисла на какое-то мгновение и начала падать над тайгой.

«Приспособился, как ракеты пускать», — подумал Юрий, услыша хлопок.

Вертолет повернул обратно и начал кружить над избушкой, а потом сел на болото.

Прокопий зашел.

— Ну, отгостил, станем собираться.

Он надел на Юрия свой полушубок, меховую шапку, вынес его, положил на нарты, одел лыжи и потащил к прогалине.

А перед Юрием мелькала дорога, мчащийся по ней поезд, смеющееся в окошке лицо Светланы, — уплыло все. Вскоре он опять очнулся.

От вертолета бежали: Иван Иванович, Коряков, врач.

— Жи-и-во-ой! — кричал Коряков. — Жи-и-вой!

— Вот бы знать, так сразу показал вам эти пески, а то парень чуть не погинул, — пробасил Прокопий.

Глаза Корякова расширились. Он сразу забыл о потере Грачева. Перед глазами встали пески. Он выкрикнул:

— На-а-ше-ел пески?! Конец до-о-роге-е!

— Как Светлана? — пролепетал Юрий.

— Здорова! Поздравляю с сыном, — гудел Коряков. — Сын родился.

Грачев посмотрел на Ивана Ивановича, тот мотнул головой, сказал тихо:

— В метель родился. Капризный будет.

Юрий счастливо улыбался.

Поединок

I

Ночью вдруг разразилась гроза, первая нынче. Сначала погромыхивало далеко за болотом, потом молнии начали резать тьму над поселочком, освещали приутихшие перед грозой деревья. Дождь обрушился сразу сильно, и при вспышках молний Кирьянов видел в окно, как остервенело он полоскал густую гриву кедрачей, лохматил березки.

Кирьянов был доволен: ладно хоть ночью гроза-то, от работы не оторвет, ему каждый час дорог. Больше он уснуть уже не мог. Думалось об Иване Красноперове, о себе.

Лучше бы не приезжал: спокойнее тогда бы жилось Степану. Иванова жизнь известна ему. И злобы против него нет. Хлебнул горя, как и он, Степан, помыкался. Только мыканье-то их разное совсем, непохожее одно на другое. Сколько есть горестей у людей — все они, видно, одна на другую не похожи. С одной стороны, он сочувствует Ивану, с другой, чудаком его считает. А может, он и не чудак совсем, а заискивает перед бригадными, добрым хочет казаться, а свое гнет, прижимает Степана. Хитер! Только так понимал он Ивана. Но уважал все-таки, что грани их разного горя задевают одна другую. Ивану легче, он и в городе мог прожить не худо. А вот Степанова жизнь из лесу не выйдет. Ивану он не верит совсем, что будто бы у него в бригаде цену знают человеку, на этом и их высокая выработка стоит.

«Ему вот, Ивану, детдомовцу, добрые люди выучиться помогли, специальность получить, а я что-то не встречал таких добродетелей. Мне никто и ни в чем не помог. Отец родной и тот в шестнадцать лет горб гнуть в лесопункте заставил. Иван — механик, в городе бы мог трудиться, фатера там есть, а вот примчался сюда, не скрывает, что заработать приехал, честно говорит, не юлит. Денежки-то, видно, сыну на кооперативную квартиру нужны».

И это Степану непонятно, как это так своим горбом, да сыну? Он вот как вырастит своих — пусть сами себе жизнь устраивают, ему никто не помогал. И не верит все-таки он, что добро в людях просто так, без всякой выгоды может быть. Враки все это. Объегорить его Иван ладит. Думает, из города да жизнь всякую видел, то его лесного человека окрутить можно. Не-ет, Степан тоже не лыком шит.

Синева растворялась, кусты и деревья выплывали из нее, ясно виделись их очертания. До начала работы еще поспать бы можно, но Степану не лежалось. Он поднялся с кровати, вышел из балки, опахнуло приятным свежим воздухом. Степан разогнул крепкую сутулую спину, поморщился от боли в лопатках, подумал: от работы ноют. Решил: надо пойти и поглядеть лес, где им завтра рубить придется, надолго ли хватит.

Степан все должен знать и предусмотреть: бригада чтобы всегда работой обеспечена была. Не будь этой заботливости, прилежности да силенки, так и в люди бы не выбиться ему. А теперь он уже не сдаст. Отошел совсем еще недалеко, услышал справа за болотом шипенье и тэк-тэк-тэк.

Если бы не наделал ему хлопот и забот Иван, вернулся бы, взял ружьишко и снял мошника — жаркое из него Степан любит.

Ему ясно представилось, как с рассветом щелкнул глухарь последний раз, посмотрел по сторонам и слетел на землю, и продолжает буйствовать, петушиться, славить весну, бодриться перед копалухами. Хвост веером распустил, тугими крыльями бьет по земле, отряхивает голову от падающих с елей дождевых капелек и сильнее того ярится, бегает взад и вперед по поляне, подпрыгивает, огненно горит бровь, и крылья бороздят поляну, сбивая с мелких кустиков водяные брызги.

Отогнал Степан воображаемое, мысли снова на старое повернули: сызмальства начал трудиться, в бедности жил, хоть и рубаха не просыхала, «пахал, как вол», — часто приговаривал он, думал: «Силой-то одной не возьмешь, хоть сколь рви. Оба паха резаны, грыжи-то не мог миновать. И так бы и мыкаться, рвать пуп да еле сводить концы с концами, если бы не организовали новый лесной район, где дела с рубкой леса поставили на широкую ногу, — мысли, перемешанные с воспоминаниями, ворочались в голове, не утихали, — а то ведь что было: хочешь — иди на работу, хочешь — запируй, нагуляешься — приходи. Никто не поневолит, мужиков в лесопункте не хватало, все почти одно бабье, так как заработки шибко худые были, и не держались мужики, а которые и числились, то больше охотой и рыбалкой промышляли, в несезонье только и околачивались в делянах».

От железной дороги лесопункт находился за сотни километров, глушь, лес по реке сплавляли, пока он был, «а как остались одни жерди, то путние-то мужики не оследились», — заключил Степан, прикидывал: у него детворы малолетней полна изба, и баба хворая, куда он с такой оравой поспел! Вот и промышлял соболиной охотой, а после завершения ее «шишлялся» в лесопункте, — и тому рады, стали бы недовольство выражать — так совсем бы ушел: за месяц охоты больше выручал, чем за год работы в лесосеках.

«А начальство тоже долго не держалось, все каких-то прощелыг посылали, или запьет, или наплутует что-нибудь — и долой его, нового назначат, а тот не лучше прежнего: в худое-то место доброго человека не пошлют. — И часто думалось Степану: — Так и погрязнут они в бедноте: охотой-то тоже не пробьешься, повырубили леса, вороны одни летают да кошки одичалые, вместо соболей. Да-а! дела…»

Желания из сил выбиваться не было сейчас никакого, после того как баба его надорвалась и нездоровье в деляне получила. Теперь вот на ладан дышит. А ему надо ораву свою на ноги поставить, и на непутевой работе он здоровье больше гробить не станет.

Уж совсем было решился завербоваться дальше на север, да опять же куда с такой ордой? Вот, чул, дорогу железную к Оби привели, и леспромхозы по ней образовали, получают, сказывают, не худо, пьяниц выгоняют, дисциплинка!

«И люди прут, как мухи на мед! Северные платят! Если прямиком на вертолете, так всего верст триста. Это недалеко. Туда бы, пожалуй, можно махнуть. И фатеры там, видно, дают тем, кто трудиться умеет». А уж Степан бы показал себя, работать он может, сызмальства с «Дружбой» возится. Да и глянется ему до поту наяривать, только бы было за что, а труда он не боится. Он и подумал уже: надо договориться с вертолетчиками, которые за рыбой к ним прилетают с тех мест, — и катануть, поглядеть. Узнает все, как и что? Тут недалеко, и перебраться можно. А ежели действительно не болтовня, что еще надо: и железная дорога есть — ребятишкам на учебу можно ездить. Ему уже виделось иногда, что все оказалось, как он намеревался сделать. Приняли его с испытательным сроком. Степан сам наточил цепи к пиле, не дозволил никому; и на работу ехали на автобусе, честь по чести, силы сэкономятся. По дороге он приглядывался к лесорубам: который же может больше его напилить леса? Что, вон тот, сухопарый? Да Степан его одной рукой придавит. Или вон, толстопузый-то? Где ему с брюхом поспеть за Кирьяновым. А-а, тракторист, но это еще можно. Да нет, пожалуй, тут мужиков, кто бы мог с ним потягаться. Но увидим. Как только приехали в деляну, вздохнул Степан с шумом, сбросил фуражку и пошел, только цепи успевает менять да жмет, не разгибаясь. Он покажет им, как надо валить, Степан постарается. И ребятишек своих оденет, и бабу к докторам свозит. Потом, он слышит, останавливают его: ну, здоров мужик — больше всех навалял. Берем, бригадиром поставим и избу дадим.

Степан плевался, остановившись, отгоняя воображаемое, закуривал и говорил: «Да, паря, не худо бы».

Начало тогда воодушевило его: Степан прилетал с вертолетчиками на «железку», как тут называли пришедшую железную дорогу, они и к директору его привели, и рыбкой Степановой угостили. «Стоило, — ухмыльнулся Кирьянов, — моксунов-то, поди, пуда два хапанули».

Директор, увидев единственную запись в трудовой книжке Кирьянова, подобрел лицом:

— Тридцать годов вальщиком в одном лесопункте? Да нам такие работяги во как нужны, — он провел ладонью выше головы.

Потом, все было так, как и виделось когда-то Кирьянову.

Дни тогда уже стояли прохладные, снежок припугивал, не жарко пилить, стаи уток и гусей тянулись к югу. А он, Кирьянов, показывал, как надо валить: в первый же день намного опередил всех, а потом и тянуться за ним перестали. Да-а, так вот и надо-о!

Через неделю Степан получил уж квартиру и перевез детишек своих. «Жаль, Ульяна не дотянула!» И не мог он представить, как без нее жить станет: «Каждый рот накормить надо, прореху на одежде зашить, обуть, одеть». И только теперь он понял, какую невидную ему ношу несла Ульяна, а он взъедался на нее. Только и звание было, «недотепа».

И сам себе он простить долго не мог, как скоро забыл ее, женился на разбитной бабе Харитине-сучкорубке. Детишек надо было дозирать, — внушал он себе в оправдание. А потом Степан за-ажил: заработки пошли, мужики проворные подвернулись, прославились; директор толковый мужик попался, с умом ведет дело.

На дальнем озере прокричали лебеди, оборвалась уже давно глухариная песня, солнышко выползло из-за увала, играя в кисее кедровой хвои, золотя стволы сосен, всполошило Степана, чего это он «загузался», время-то идет. Он отогнал нахлынувшие мыслишки, воспоминания и быстро зашагал к сосновому клину. «Как бы сделать обещанное, не подвести». Да уж он все силы приложит, не осрамится.

II

Их забросили нынче на вертолетах в исток ручья Кетлым в начале весны. В низинах и распадах, поросших густым ельником, еще лежал снег, а на открытых местах жалось под ногой, земля не просохла от талых вод; таежный гнус еще не появился, и лесорубы мороковали сделать к сроку посуленное.

Степан обходил вокруг вахтового становища, любовался спелыми соснами, прикидывал, сколько тут они возьмут леса; и еще он беспокоился, кабы все-таки не догнал его Иван, бригада которого наседала.

«Ребята у Ивана молодые — удаль! Знаю». Степан ходил и думал: откуда удобнее начать, как лучше расставить силы. Уж больно заедало самолюбие Кирьянова, опытного лесоруба, если опередят его.

Грызло его и то, что если обойдут красноперовцы, уж не станет он пользоваться таким почетом и уважением.

Ведь вкалывает он — не любой так выдюжит. Никто не устоит против него в валке. Потом и солью они, денежки-то, достаются.

А вот теперь и Иван знаменитым стал. Догоняет. Кирьянов ворошил это все в уме и тревожился, ломал голову: как оторваться от Ивана? Беспокоило его больше всего то, что сейчас на равных придется бороться, и Иван постарается не уступить; раньше было легче, Степану помогал директор. «Что греха таить, даже трактор лишний в бригаде иногда держали и людей, бывало, побольше работало: хотели выйти в передовые. А Иван все равно меня настигает». Теперь никто Степану больше не поможет, вся надежда на себя. Степан закурил, досадно поморщился: буди, начать надо вон с той гривы, сосны толстые, сразу задать тон, смять красноперовцев.

Кирьянов знает: Иван сразу бросил все силы на валку: пока не наступила летняя жара и не появились тучи гнуса, — можно поработать добротно.

Шум пил за ручьем всполошил Кирьянова, он чуть не бегом бросился к своему становищу.

Лесорубы были заняты кто чем: доделывали жилье, баню, столовую.

— Давай все сюда! — зычно крикнул Кирьянов. Когда собрались, промолвил: — Слышите, за Кетлымом уже валят. Обойти могут.

Степану известно: после замены двух вальщиков лесорубы настороженно стали относиться к нему — каждый стал подумывать, что и с ним могут так обойтись, но все же авторитет Степана не упал: лесу он валил больше всех.

— Ты, Александр, начинай с того вон кряжистого косячка, — указал Кирьянов на облюбованный участок леса. — А остальные — с южной стороны деляны. — Все стали быстро расходиться.

Сам Степан решил стать с другого конца простенка, на который поставил Александра Мельникова: нечего мешать друг другу, быстрей дело-то пойдет. Подумалось и об Александре, о разном: да-а, хорош парень, всего второй сезон в лесу, но почти не уступает ему. А уж Степан валит — любой позавидует: не смотрит вверх, куда полетела сосна, заранее знает.

«Есть по кому проворному да изворотливому быть: дед и отец рубили лес, сплавляли по рекам. Не обидел бог нас, Кирьяновых, силушкой и сметкой».

А вот Мельников уступает ему самую малость, и чувствовал Степан, что скоро Александр обойдет его. «Побольше бы таких — шиш бы тогда Ивану», — заключил Степан.

Солнце уходило вниз по Кетлыму на запад. Вода в ручье и озерце, из которого вытекал Кетлым, казалась оранжевой. Сосны отражались в озере темными, косматыми с длинными бородами и все время качались. Степан сполоснул лицо, руки и поясница ныли от усталости. «Пора, видно, и мне идти к лагерю». Он посмотрел в сторону Мельникова. Тот как вроде только что начал валить: орудовал пилой быстро, легко. «Не-ет, с такими вальщиками я не уступлю». Кирьянов улыбнулся, хотел крикнуть: хватит на сегодня, Александр, пойдем жилье доделывать, но смолчал: балок он смастерит один, не велика хитрость, а парень разошелся, пусть «косит» сосны, нечего отрывать, усталость одолеет — сам явится.

А Александр работал увлеченно. Приятно ноют мышцы спины, плеч, рук, легким чуть-чуть не хватает воздуха, но он не сбавлял, знал: это пройдет, задышится, и только поздно вечером усталость навалится внезапно, сразу — и пила повалится из рук. Значит, хватит… у других это наступало, видимо, раньше, так как он приходил с деляны позднее всех.

Вот и сегодня, когда сизоватые сумерки поползли из долины Кетлыма, — руки у него начали падать, Александр выключил пилу. За ручьем была тоже тишина. Мельников двинулся к становищу, подходя, увидел, что оно уже походило на улочку маленького поселка.

Лесорубы старались вместо плотников. Сделаны были жилые домики, столовая, красный уголок, не закончена только баня.

Балок, в котором он будет жить вместе с Кирьяновым, — готов полностью. Заходи и ложись — отдыхай!

Кирьянов возился около окна, вставляя стекло, при перевозке, видно, разбилось. Из трубы в столовой шел дым, пахло чем-то вкусным.

Увидев Александра, Степан крикнул:

— Иди, заправляйся, еда готова! А потом прямо в наш новый дом, койка приготовлена.

«Заботится о кадрах», — подумал Александр. В столовой Елизавета Ефремовна — повар, дородная с закатанными рукавами халата, уже ставила ему на стол борщ, тушеное мясо, компот, наговаривала:

— Почти день работал, а свеженький, как из бани. Вот кого здоровьем-то бог не обидел. Недаром девки-то в поселке наперебой льнут к тебе, Сашенька. Красивый, здоровый, им, шалавам, только этого и надо.

— Ну зачем так, тетя Лиза. Есть хорошие девушки.

— Да видела я, как они, хорошие-то, виснут на тебе, прямо у клуба, не смущаются. Ну, да плевать на них… Ешь да иди отдыхай! Кирьянов утром залежаться не даст.

— Что же, мы сюда не спать приехали.

— Так-то оно так. Да не знаешь ты Кирьянова.

Александр догадывался, почему так отзывается о Степане Елизавета: одним из замененных вальщиков оказался ее муж. «Да-а, в средненькой бригаде не шибко, видно, глянется. Получку наполовину меньше приносит. Понятное дело — не очень приятно. Вот и несет Елизавета на Кирьянова».

III

Прохлада и безгнусье кончились. Жара навалилась на поселочек. Печет невыносимо, и не выпало ни одного дождичка. А в деляне особенно жарко. Заросшие угрюмые кедрачи отгораживают дуновение ветерка. Духота.

От Мельникова и Кирьянова идет пар. Один с одного бока деляны, второй — с другого валят лес. Любо поглядеть, кажется, они оба не знают устали. Кирьянов ликует: вчера нароком ходил к красноперовцам посмотреть, сколько те сделали, и остался доволен: его бригада опережает.

А вот Александру работается сегодня не так легко, как обычно, что-то тревожит порой поясница справа: нет-нет да кольнет, и в ногу отдает больно. Он уже откладывал в сторону пилу, разминался, но покалывание не проходило. «Неужели переборщил? Не должно». Но тревога запала в душу, настораживала и раздражала: совсем не вовремя пристрело. Назавтра перед работой он разогрел все тело, боли не ощущалось, слава богу. Его бодрило, что трудится в полную силу и ладно все у него получается. Сегодня, пожалуй, он опередит Кирьянова. Но после обеда так схватило, что больно было расклониться. Работал какое-то время внаклон, не сдавался и не мог смириться: неуж помешает эта пустяковина. Но только выпрямился от усталости — так и пересекло, сел прямо на землю. Прихрамывая на правую ногу, которую как током дергало в бедре, и держась за спину руками, добрел до балка.

Болезнь Мельникова вызвала ярость у Кирьянова на судьбу: он ругал невезение, ломал голову, как сейчас станет удерживать первенство. «Все полетит кувырком. Такого вальщика не найду». Уж кто-кто, а Кирьянов знает: «Боль в пояснице у лесоруба?! Недели три-четыре по бюллетеню, а там малейшее пересиливание, переохлаждение — и опять, вот он, радикулит! Нет, не работник уж теперь Мельников у меня в бригаде. Или в среднюю иди, где не вкалывают так, или другую работу подсматривай».

— Не повезло! — только и сказал Кирьянов Мельникову. Директор дал другого вальщика, Дутова.

«Хоть и не то, что Мельников, но валит толково, — думал Степан. — Молодец, Никита Ильич, не подвел, не дал упасть в грязь лицом. Да что говорить: не стань нашей бригады — и директора слава под гору покатится». Степан снова воспрянул духом и работал еще ожесточеннее.

Через три недели Мельников, явившись в контору, узнал, что его перевели.

— Зачем тебе, Александр, здоровье гробить? Поработай у середнячков, укрепись, ведь сам знаешь, Кирьянов на рекорд идет. Не выдержишь, — по-отечески ворковал ему Никита Ильич. В это время зашел Иван. Один из его вальщиков отправлялся к больной матери в Забайкалье, и Красноперову нужна была замена.

— О, Александр, поправился! Здорово!

Он только хотел сказать: айда ко мне, зная, что Кирьянов уже взял Дутова, но директор перебил его:

— Ты, Мельников, выйди на минуточку, нам тут потолковать надо.

Александр вышел.

— Мы тебе найдем вальщика, Иван. Сегодня же. Я вижу, ты на Александра нацелился. Не потянет. Что, думаешь, Кирьянов дурак? Полжизни в лесу проработал. Знает. Не взял же он его обратно. А я тебя в худшее положение не собираюсь ставить. Ты подумал, что значит — две бригады перекроют рекорды страны? Да мы на всю державу прогремим!

Красноперов побледнел, сказал как бы между прочим:

— То, что произошло у Александра, может у каждого случиться…

— Ну зачем в крайности, — поморщился Никита Ильич. — Лес нужен, Иван. Лес.

— Я беру Александра. Он, насколько я знаю, тракторист. Сначала потрелюет, а я валить стану. Потом поменяемся. У нас в бригаде уже давно так делается. Это оберегает людей от переутомления и надрыва, силы дольше сохраняются. В общем, беру.

— Смотри, Иван, проиграешь, не советую.

— Каждый по-своему живет, Никита Ильич.

— Гляди. Тебе работать…

Красноперов открыл дверь.

— Александр.

Когда тот вошел, спросил:

— Пойдешь ко мне вальщиком?

— Почему не пойти, если доверяешь, — ответил как-то тихо, приглушенно Мельников.

Летели на вертолете вдвоем. Александра душила обида: так оттолкнуться от него. Он не хотел признаваться себе в этом, старался отогнать эти мыслишки, но все-таки тогда в директорском кабинете худо ему сделалось. Как-то у него все сложится? Об этом надо подумать, а прошлое ко всем чертям, ни к чему, ему и так все ясно.

Красноперову думалось: «Сейчас переберемся в долину реки Кагая; исток Кетлыма почти высох, в озерце вода стала мутная, как плохой чай, пить ее опасно. За это время и передышка будет».

Вскоре долетели, разошлись по своим работам. Александр, направляя трактор к очередному волоку, ерзал на сиденье: его тянуло пилить, было как-то не по себе отсиживаться в кабине.

— Когда валить начну? — крикнул он Ивану.

— Не рвись. Окрепни как следует.

…Лагерь Красноперова походил на разоренное осиное гнездо. Люди собирали инструменты, стаскивали все в балки, а Александр отвозил их на новую стоянку.

Вновь выбранное место было высокое, по сторонам качали ветвями прямо над водой кедры. Кетлым тоненькой ниточкой, местами рвущейся, тянулся к весело бегущему Кагаю. Вода в Кагае чистая, родниковая, камушки на дне видно. Вечером сидели на берегу, ужинали и запивали студеной водой, крякали.

— Хоть и ходьба к месту работы, зато вода отличная, ребята, — наговаривал, дуя в кружку с горячим чаем, Иван. — А с той гущи и кишки засорить можно.

Рано утром пришли в деляну. Когда Иван садился на трактор, а Александр взял пилу (напросился все-таки), то услышал слова бригадира:

— Смотри не зарывайся. Почувствуешь усталость, приходи — поменяемся.

Мельников все время сдерживал себя, но валил больше, чем другие, и чувствовал себя полным нерастраченных сил. Под вечер снова сел на трактор.

Он догадывался: «Сохраняет Иван людей для решающего финиша. Если сейчас они проигрывают самую малость, то Александр чувствовал: как навалятся изо всех силеночек, то достанут и опередят непобедимого Кирьянова.

…Кирьянов ругал про себя слабаков: вальщик и тракторист заболели животами и не работали.

Сам же Степан «рвал и метал», работал за двоих и думал: «Наверное, красноперовцы уже догнали». Степану плакать хотелось от обиды. А как узнал, что Мельников у Ивана, то зависть к Красноперову возникла неугасимая. И знал: винить его не за что, сам попросил нового вальщика вместо Александра, но все же злоба затаилась и не уходила. «Повезло, нечего сказать».

Кирьянов в пылу, ярости, торопясь валил как попало, не считаясь с молодью, которую подминало падающими деревьями.

«Красноперовцы подросток не мнут. Выиграть хотят. Да и штрафануть могут. Тогда снимут с нас первенство», — вклинились ему сейчас слова Мельникова, когда он однажды вот так же ожесточенно клал деревья. Кирьянов расклонился, обвел колючим взглядом подмятые сосенки, махнул рукой. «Мелочь это по сравнению с нашими рекордами. Никита Ильич не даст в обиду». И опять запела «Дружба» в натруженных руках.

В бригаде ворчали, что пить эту «брагу» больше не станут, и требовали переезда в устье Кетлыма, кивали на Ивана: он-де вовремя перебрался, а они что тянут…

Прилетели новые рабочие и врач, который, проверив воду, закипятился: «Пить эту застойность нельзя! — и удивился: — Как это заболели только двое, а не все!» — раздражая этим еще больше Степана.

— Переезжать станем, — обреченно махнул рукой Кирьянов.

Прилетевший вместе с рабочими и врачом мастер лесозаготовок замерял напиленный лес у бригад, промолвил:

— Вы малость впереди, Степан.

Кирьянов сразу оттаял, повеселел: «Ну, уж если в это трудное время не достали нас, то теперь не допустим! Не так просто свалить Кирьянова, старого лесовика».

Он теперь учтет все провалы, а уж сил у него хватит…

Возвращение

I

Май привел в эти места белые ночи, но в тайге по-прежнему царствовал сумрак.

Но даже в эти минуты затишья не спалось старому Маркелу. Никогда он так беспокойно и худо себя не чувствовал. Маркел и представить себе не мог: как это он бросит эти места, которые его поили-кормили, где он жизнь прожил, — тревожно было на душе, тяжело.

А ехать надо: здоровье сдавало, да и звал давно Илья в город, огорчать его отказом не хотелось: любил сына Маркел больно.

«Хоть сшей глаза, все равно, наверное, не прикорнуть нисколько, — подумал он, ворочаясь на скрипучей деревянной кровати. — Вставать надо». Ему захотелось на воздух, к лесу, к реке.

Маркел встал, натянул на босую ногу бродни, сшитые им самим из выделанной лосиной кожи.

Он не торопясь, вразвалку направился к роднику, бившему из-под древней замшелой ели, с разбитой молнией вершиной. Справа из извилины до него доносилось ворчание реки Пелыма. Сразу за родником начинался урман.

Увидел Маркел чистую водицу, услышал плеск реки — вроде отлегло малость от сердца.

Он всунул большую волосатую руку в дупло рядом растущей сосны, достал берестяной черпачок, нагнулся над родником, сопя, отплеснул плавающие сверху сосновые иголки, почерпнул прозрачной студеной воды, выпил залпом, крякнул. «Эх, родничок бы с собой захватить. Семьдесят годков пил эту водичку. Хороша! Тоскливо будет без тебя, — обращался он мысленно к роднику. — Да и без Пелыма, и без тайги тоскливо станет. Не знаю, как и выживу. — Пришло другое: — Ну, да не куда-нибудь, а к родному сыну собираюсь. Пристал, как репей… зовет… куда деваться. Обижать неладно, неохота. Придется ехать. Там увижу».

Затем ему подумалось, что и не худо, может, совсем у Ильи, зря он так переживает, но ведь худо, не худо, а привык к этим местам, жаль расставаться.

Он поднял взгляд, уныло поглядел вокруг. Полуразвалившиеся избы были пусты. «Разбрелись с хутора люди… кто куда». И одиноко стояла в стороне и грустно смотрела на Пелым пузырчатым окном покосившаяся от времени изба Маркела.

Тоскливо ему сделалось, нехорошо как-то на душе. Маркел покачал головой, хмыкнул врастяжку, тяжело: «Избенка под косогор пошла… Эх время, времечко…» Ему подумалось, что и он скоро вот так накренится набок, на которую-нибудь сторону, недолго уж ждать осталось, сам чувствует, что силы уходят. «Илюха, видно, тоже чует, не зря зовет, покуда терпелось, можно было, молчал. Стало быть, и в самом деле пора».

Потом почему-то пришел в голову последний разговор с покойным соседом, Пантелеем, таким же лохматым и на вид неуклюжим.

…— Ну зачем ты, Маркел, восемь лосей бьешь за сезон? На что они тебе? Живешь в достатке, — говорил тот.

— Сдаю мясо государству. Я виноват, что мне такое задание дают? На эту осень опять шесть заготовительных лицензий выдали. Говорят: «Только ты можешь план отстрела выполнить».

— Тебе и прошлый год столько же давали, а ты на два боле ухлопал. Знаю! Жадность это, Маркел, жадность!

— Копейка мне в городе не помешает, Пантелей. А тебе жалко их, че ли, лосей-то? Хватит их в тайге на всех. Деды и отцы наши били сколь хотели, и мы то же делам. Тайга от этого не победнеет. Только ты, Пантелей, да Митька косой такие в хуторе жалостливые. Но Митька ладно, он приблудный, а ты ведь наш коренной охотник.

— И мы пришлые. С Уралу наши деды притопали. Не хотели на тамошнего Демидова спину гнуть. А тайга скуднеет, Маркел. Вон внизу по реке зверя много мене стало. Уничтожают его мужики в низовьях Пелыма. А ни ты, ни они не думают о тех, кто промышлять после нас будет.

— Там села больши, вот и выбивают. А нам хватит.

— Ни к чему лосей губишь, ни к чему. Здоровье гробишь, таскаешь их из болота. Вот дед твой погинул в тайге, полез в ледяную воду, и отец твой от надсады богу душу отдал. Эх, Маркел Сидорович, не доживешь ты свой век!

Маркел угрюмо отвечал:

— Страсть у меня, Пантелей, страсть такая! Сдыхать буду, а страсть не умрет. И не тебе меня судить!

Пантелей качал головой. Знал он, что настойчив Маркел, на снегу ночует, но зверя добудет…

«А вперед меня Пантелюха скончался, царство ему небесное», — перекрестился Маркел.

«…Не поехал бы ни в жизнь, но все-таки издержался. За урман тяжело стало ходить. Поясница болит, отказывает, ноги тоже. Не приди бы нынче в избушку Петро-вогул — с голоду бы умер: обезножел — и все. Ох, ноженьки мои, ноженьки, отходили, видно».

Ему горько было осознавать все это, а ведь прежде по два дня за сохатым выбегивал, а за соболем — так и устали не знал. Потом его утешило то, что поохотился он последний сезон все-таки неплохо: тридцать соболей и шесть лосей добыл — пять сдано, а одного все равно утаил и продал потихоньку вздымщикам. Был грех…

«Копеечка, она нигде не помешает».

«Есть, видно, и там лосишки-то, пишет Илюха, — размышлял Маркел. — Но если водятся, Пестря найдет, — думал он, вспомнив своего рослого и статного, как крупный волк, кобеля. — Собак продам Петру — давно он домогается. Увезу Пестрю и Дамку. Породу поддерживать стану. Там ведь у них нет таких собак. А таскаться на охоту и там потихоньку буду, пока руки ружье держат».

Что он и там сможет на охоту ходить и лоси там даже есть — от этих мыслей ему стало чуть спокойнее. С его «зауэром» он там лося непременно добудет. Все-таки один ствол нарезной, да и калибр десятый — пушка целая. Ценой жизни почти ружье-то досталось. Вспомнилось, как вытаскивал геолога из ледяного озера, сам чуть не утонул…

«Подарил. Для тебя, говорит, не жалко. Знамо дело. От смерти воротил…»

II

…Тепло встречал на пристани Маркела сын. Такой же сбитень, он, поводя необхватными плечами, сгреб Маркела своими ручищами, прижал. Расцеловались.

— Вот он, отец, — притягивал он опять Маркела к себе. — Заждался тебя, папка. Думал, не приедешь. Ну, молодец, раз решился. Да пойдем, пойдем! Тут у меня машина стоит! — ликовал Илья, не снимая руки со спины отца, беря другой узел Маркела. — Ху ты! Еле поднял, как ты нес?

— Хм! Так, потихоньку, по-стариковски, — с ухмылкой ответил Маркел. — Один живешь в фатере-то?

— Один, отец, — смеялся Илья.

«Машину имеет. Начальник! Женить надо. А то мотаться по бабам начнет. Долго ли сбиться с пути-то», — отметил мимоходом Маркел.

Старику думалось, что он склонит Илью на женитьбу, тем самым сделает важное дело в житье-бытье сына.

Подошли к новенькому «газику», Илья открыл дверцу.

— Садись, отец.

Маркел кряхтя полез в машину.

Илья еле втолкнул узел на заднее сиденье.

— Шофера имеешь, али сам правишь?

— Есть шофер. За тобой сам приехал.

— Леспромхоз-то ниче?

— На хорошем счету, отец.

«Хм, все ладно. Что скажешь. Инженер… Выучил… Вот оно: Советская власть… учись знай. Человек. Горб не гнуть. Распоряжайся…»

А ведь не хотел Илью даже в школу в район отправлять — помощник в охоте. Председатель сельсовета на катере приезжал, агитировал… Стыдно теперь сделалось. Он отогнал набежавшее. «Ну, ладно, все перемололось. Хорошо!»

…Все у Маркела на новом месте шло ладно. И вдруг узнал неприятность: нарезное оружие держать не разрешается. «Что это за порядки у их эки. Сдать его надо? Как не так… такое ружье сдать!..»

Маркел решил, что не покажет ружье и не отдаст никому, тем более что оно дареное.

Он смазал ружье, бережно завернул в старую рубаху, положил в свой самодельный деревянный чемодан, ключ от которого всегда носил с собой.

Для вида купил тулку двенадцатого калибра и зарегистрировал ее в обществе охотников. Маркелу показалось, что дело устроено: числится пусть эта тулка, а ходить он со своим станет. Показываться на глаза никому не будет — и все ладно.

Летом Маркел с корзиной в руках каждый день уходил в лес за грибами. Но корзина была только для вида — маскировкой. На самом же деле он обследовал всю округу, облазил все болота. «Есть зверишко, — думал он, — и много». Маркел был удивлен даже: как это тут больше лосей, чем на Пелыме. Словно в пригоне в ином месте истоптано.

Только открыли осеннюю охоту, Маркел пошел в лес с ружьем и собакой. Он уже теперь не сомневался нисколько, что Пестря найдет лосей. «Пусть погоняет, поразомнется, а то засидится, зажиреет».

— Смотри, отец, здесь ведь строго, не то, что у нас на Пелыме. Наткнешься на лося — не вздумай стрелять, — просил Илья. — А подойдет срок — я тебе достану разрешение. И где ты ходишь, там рядом, через версту, приписное охотхозяйство общества «Динамо». Туда не вздумай зайти. Там егеря, охрана.

Илья не надеялся на отца, знал, что может не утерпеть он, поэтому и выговаривал, волновался за него, переживал, как бы не сорвался старик.

«Объегорю я этих егерей», — думал про себя Маркел. Ему казалось, что место он изучил, знает лучше любого, и никогда не попадется.

Пестря быстро нашел лосей и гонялся за ними до вечера.

Раза два Маркел подходил близко, но не стрелял, хмыкая довольно.

«Добро, добро. Вот подойдет сезон… никуда не денешься».

Шло время. В один из ноябрьских дней Илья еще с порога крикнул:

— Ура, отец! Достал тебе лицензию.

Радости старика не было предела.

«Вишь, доступил. Начальник…»

— Молодчина, Илюха, угодил старику.

Маркелу теперь представлялось, что жизнь его еще лучше здесь будет, сын его авторитетный человек, во всем поможет старику. «Выпоил — выкормил себе заменушку». И, может, доживет он свой век, как у «Христа за пазухой».

Маркел достал из чемодана ружье и ушел в лес.

Избушка, срубленная еще летом, хоронилась в густом ельнике. Маркел разжег очаг, развалился на нарах.

«Чем не жизнь… Охота недалеко. О дровах заботы нет, не то что на Пелыме — руки в мозолях. А ведь, каналья, тянет туда порой… Смотри-ко, как дома стали делать. Вода всяка… И мойся в этом большом корыте (ванна, по-ихнему) как господин. А диво какое нашли… газ! Множина его, говорят, тут на севере Сибири, надолго хватит. На Урал трубы-то проложили, видно. А оттуда железную дорогу как это через такие топи протянули? Илюха говорит, до Урала всего день езды. Гли-ко, до че дожили. Диво!»

Незаметно Маркел задремал, и снилось ему: вот женится Илюха, внучонок появится, и станет он с ним на беседочке возле дома посиживать. На охоту-то, наверное, скоро и не заможет ходить, чует, что силы уходят. Когда проснулся, неловко как-то на душе стало: не любит Маркел осознавать и соглашаться, что силы уходят, даже если и во сне.

…Назавтра, с рассветом, только вышел в поросль осинника — Пестря залаял.

Маркел увидел лося на визире, прижался к ружью, — зверь даже и шага не сделал, сунулся в растущий у визирки куст молодой рябины. Маркел быстро подошел.

«Хорошо! Три отростеля на лопате, самый тот: мяско не старо. Как-то на Пелыме десятигодовалого убил, так довариться не мог».

Маркел снял с лося шкуру, сложил на сделанный тут же лабаз мясо и пошел в избушку.

В старике начинала пробуждаться та «страсть», про которую он говорил Пантелею.

«Еще одного добуду — Илюха достанет лицензию. А может, и боле».

Старик почему-то не сомневался, что сын еще может взять лицензий, не мог он себе в тот момент представить и не знал, что отстрел в этих местах строго ограничен и лицензий дают намного меньше, чем на Пелыме.

Назавтра Пестря опять быстро нашел лося, но Маркелу не повезло: зверь не хотел стоять, бегал от болота к болоту, мотая собаку и Маркела. «Не отвяжешься, Пестря не бросит. Станешь где-нибудь, и пена с ноздрей закапает».

Но к вечеру и сам Маркер намотался досыта. Ноги уже еле шагали, усталость навалилась на все тело, а когда бежал бегом, в груди давило, свистело.

«Окаянный. Хоть бы уж попустился Пестря. Другого быстрее бы нашли».

Но как только слышался лай, старик, позабыв об усталости, бежал, твердя про себя: «Не уйдешь, дикошарый. Пестря не таких видывал».

Но вот лось, видимо, и сам измотался, встал на опушке, опустил голову, нагнув шею, ходил за собакой, стараясь боднуть или ударить ногой, но Пестря ловко увертывался и, не умолкая, «гремел», зовя Маркела.

Старик по лаю уже определил и представлял, что делается на опушке. «Страсть» полностью завладела им. Усталости он уже не чувствовал.

«Ну, вот и напрыгался».

Маркел уже вообразил, как он сейчас увидит рассвирепевшего лося, прицелится по лопатке, — и рухнет могучее животное, гребя копытами мох, землю.

Только Маркел выбежал на просеку — лицом к лицу столкнулся с двумя охотниками.

«Ладно, поторопился, а то бы прогнали лося. Шатаются тут…»

Не любил старик встречаться с людьми в такие моменты.

Он, не обращая на них внимания, круто повернул в другую сторону, на лай, который, то усиливаясь, то захлебываясь, тонул в молодой поросли осинника, но тут же услышал окрик:

— Товарищ, ваши документы!

Глаза Маркела зло сверкнули, он хотел ругануться как следует, чтобы непоманно было впредь «диганиться», но вспомнил, что рядом приписное хозяйство.

«Может, егеря это… черт бы их сунул не вовремя».

— Какие в лесу документы, — обернулся он. — Некогда мне с вами, у меня собака за зверем ушла. С утра гоняется. Вот лицензия. «Хоть бы отстали… то все дело попортят… к ружью привяжутся…»

— Здесь приписное охотхозяйство общества «Динамо» — охотиться всем не положено. Где ваша отстрелочная карточка?

— Собака далеко отсюда нашла лося — я все и тянулся за ним. А что приписное началось — не знал я. «Будьте вы прокляты со своим приписным. Но черт с вами, не надо и вашего лося — лишь бы отцепились».

Маркел боялся за ружье и поэтому сторонился.

— Вот мой охотбилет, заберу собаку и выйду отсель.

Маркел направился на лай. Ему как можно скорее хотелось отделаться от этих людей.

— Стойте! Покажите ваше ружье, — сказал высокий, худой, с длинным носом.

У Маркела спина похолодела.

— Зачем? Че вы ко мне пристали?

— Проверим, гладкоствольное ли оно и нет ли там вкладыша.

— А кто вы такие?

— Я — старший егерь, — ответил высокий.

— Я — председатель общества, — хмуро сказал маленький толстый, оба показали удостоверения.

Маркел знал, что с нарезным охотиться нельзя, поэтому боялся, что ружье могут забрать.

Он согласен был отдать что угодно, но только не ружье и не собаку: ружье и собака — это его жизнь.

Председатель протянул руку.

— Разрешите проверить ваше ружье.

— Что вы прильнули, как пластырь. Не хочу я вам ружье показывать. Ружье как ружье. А дело в лесу… Вас — двое, а я — один, заберете, и поминай как звали, — хитрил Маркел. — Некогда мне.

— Возьмем силой, — погорячился председатель. — Забирай, — кивнул он егерю. И только высокий сделал шаг: как Маркел с нестариковской легкостью отскочил за сосну, вскинул ружье и начал пятиться в болото. Председатель было ринулся за ним, но свирепый окрик Маркела остановил его.

— Не подходи, стрелять буду!

Маркел знал, что стрелять он не станет… Так крикнул, для острастки.

Егерь все же кинулся к Маркелу, но тут же полетел кубарем от толчка в грудь. А Маркел, как загнанный зверь, продолжал пятиться в болото, укрываясь за елями.

«Слава богу, отмотался». Он знал, что его уже не возьмут.

— Пойдем на лай, отстреляем по лицензии лося и заберем собаку. Сам придет, — предложил егерь.

— Пойдем.

Маркел не мог предполагать такого.

Когда раскатились по лесу выстрелы и затих лай, Маркела забило, как при лихорадке, затрясло первый раз в жизни, злоба душила его как петля, перехватывая горло.

Маркел чуть не бегом побежал домой. Он решил спрятать ружье, захватить с собой тульское, тем самым постараться обмануть председателя и егеря.

А что собаку заберет, он даже и не сомневался.

Спрятав надежно ружье и захватив с собой тульское, назавтра он явился в соседний райцентр к председателю общества.

— Пошто собаку украли! — начал без обиняков Маркел. — Дайте собаку — она моя. Где она. Какое имеете право?

— Покажите ваше ружье и получите собаку, — ответил холодно председатель. Маркел принес оставленное в первой комнате ружье.

— Вот, смотри.

— У вас было не это.

— Это! Смотри в охотбилете это.

В охотничьем билете было действительно зарегистрировано тульское ружье.

«Чем мы можем доказать, что у него было другое. В горячке я действительно не обратил внимания на приметы ружья», — досадовал председатель.

— Будем составлять протокол за нарушение правил охоты. Вы охотились в приписном.

— Составляйте, давайте собаку.

— Будете платить штраф.

— Заплачу. Давайте собаку! Я узнаю, где ты живешь, из дому твоего не выйду, пока собаку не отдашь. Корову твою за рога уведу.

К вечеру был вызван егерь, составили протокол.

— Когда заплатите штраф, вернем ружье, — сказал председатель. — Собаку привели, возьмите.

Уводя Пестрю, Маркел радовался, как ребенок: «Вот и ружье сохранил и собаку вырвал. Старого воробья на мякине провести задумали».

— Трудно поверить, что этот заросший пень так радоваться может, — тихо произнес председатель, когда Маркел вышел.

«Плевал я, что взяли эту брызгалку, нужна она мне, как в петров день варежки. Важно — собака у меня и «зауэр», — ликовал Маркел. Пестря, как бы почуяв настроение хозяина, подпрыгнул, как мяч, и лизнул его в лицо.

Маркел совсем уже успокоился: «Забрали лося, ну и черт с ними. Один есть, и хватит».

Но через три дня его вызвали на административную комиссию, чего старик никак не ожидал.

— Товарищ Болотов, почему вы охотились в приписном без отстрелочной карточки и оказали сопротивление? Почему вы зашли в приписное?

— А что тут у вас какое-то приписное — я не знал. Лось пошел туда. Он не знает — приписное у вас тут или не приписное. Собака за ним, а я за собакой. Мне тут места незнакомые.

— Что у вас было за ружье?

— Тулка.

— А по-моему, у него было не тулка, — проговорил председатель общества.

— Значит, ты в ружьях ничего не понимаешь. Вот же в охотбилете ружье зарегистрировано.

— Дайте ваш охотбилет, — попросил Зотов, председатель комиссии.

— На, смотри.

Зотов положил билет в ящик стола.

— Пошто взял билет! — вскипел Маркел.

— Чтобы вы не ходили, где не положено, — спокойно ответил Зотов. — Сколько тебе лет, дед?

— Семьдесят семь.

— В уголовном порядке тебя привлекать надо, да стар ты больно…

Маркела оштрафовали на двадцать рублей, а ружье изъяли.

«Подавитесь вы этим ружьем. Мне оно нужно, как собаке пятая нога. А еще до того домогались. Хрен вам! Вы не стоите того ружья — злоба переполнила Маркела. — Я у вас всех лосей выхлещу, а ты, пучеглазая жердина, встретишься, так и тебе попадет!» — метнул он свирепый взгляд на Зотова.

Ушел Маркел, плохо помня себя, оставив на стуле рукавицы.

«Чувствует, что у власти, и бесчинствует!.. Билет отобрал. Не он мне его выдавал». Старик никак не мог успокоиться, решил отомстить. Дождавшись ночи, он ушел в лес, а утром, как только рассосалась тьма, отстрелял лося!

«Вот вам и настерегли. Без лицензии утяну, не хотели по-хорошему».

В следующую ночь, взяв лошадь, решил увезти лося. Только решил уложить тушу на подводу, как услышал рядом из-за куста окрик:

— Стой, ни с места!

«Подкараулили».

Маркел прыгнул в розвальни, ударил лошадь кнутом. Гнедой рванулся вперед, человек из темноты повис на поводьях и волочился рядом.

— Стой! Не уйдешь! — раздалось со стороны.

Маркел успел еще раз ударить гнедого, который нес вскачь по просеке к дороге. Державшийся за поводья оборвался, но долго еще «Стой! Не уйдешь!» — звенело в ушах старика.

— Будь она проклята, здешняя охота! — вырвалось у Маркела. «Мучение одно. Ране били без лицензий, сколь хотели, одна тайга-матушка знала. А теперь! Какие-то приписные наделали! Уеду! Что они на меня навалились, как на пень наехали. Из-под моих собак лося убили, сейчас другого отобрали. Уеду!»

Маркел уже представить не мог, как это он останется и будет тут жить. «Уеду…»

— Кто же это мог быть? Тьма в ельнике хоть глаз выколи, — гадал один из егерей, совсем еще моложавый.

— Да темень проклятая, ни черта не видно. А то не ушел бы, — отозвался другой, с бородкой клинышком.

На следующий день егеря, посоветовавшись между собой, заявили в ОБХСС. Среди подозреваемых вызвали туда и Маркела.

— Зачем вы отстреляли лося в егерском? — спросил Зотов, присутствующий там.

— Какого лося? Что ты тень на плетень наводишь? На черта вы мне нужны со своими лосями. Хватит: ружье забрали, да две десятки в банк отнес, а это по-старому две сотни. Сгиньте вы со своими лосями, — зло отвечал Маркел.

Нервы Зотова сдали.

— Вон отсюда, браконьер.

— Не реви на меня! На свою бабу дома реви!

Злоба бушевала в Маркеле. Он нахлобучил задом наперед шапку и вышел.

Старик не мог ничего соображать, все перепуталось в голове от сильного возбуждения, в глазах рябило.

— Ну, де-ед! — проговорил Зотов.

Маркел, как пьяный, проклиная весь мир, плелся домой, и первый раз в жизни у него закололо в сердце.

Старик вздрогнул даже, удивился, проговорил в досаде:

— Этого ишо не хватало! Так и захворать недолго. А мне еще пожить охота. Нет! Домой, домой. Там оклемаюсь, поживу…

Вечером дома, заметив бледное лицо отца, Илья спросил:

— Нездоровится, отец, что ли?

— Воздух тут у вас тяжелый, Илюха. Хвораю я. Не могу привыкнуть.

Но Илья не поверил отцу. Воздух в городишке чистый. Заводов нет. Он понял: на охоте у старика, видно, что-то случилось.

— Плюнь ты, отец, на эту охоту. Отдыхай. Наработался ведь. Я же тебе говорил, что здесь строго. Случилось, что ли, что? В приписное, наверное, зашел?

Но старик ничего не хотел говорить Илье, скрывал. «Зачем его подводить-то».

— Да нет, ничего. Домой тянет.

Как ни уговаривал Илья остаться, назавтра, когда он ушел на работу, старик ушел на пристань.

Только он зашел на катер и отплыли от берега — на голову навалилась такая тяжесть, какой он никогда не испытывал, затошнило.

«От дум, видно, что переживал, нервничал, Илюху обидел — уехал. Нехорошо. Тяжело как-то».

Тяжесть наваливалась на лоб, на глаза, они слипались. Вскоре старик уснул.

Ему снился Пелым…

Мой дедушка

Радуга опустилась за домик на крутояре и пила из реки. А дальше, по отлогому, в рытвинах, склону, наговаривая и шумя, крутясь и прыгая с откоса, неслись мутные ручьи. Лес умылся дочиста, на нем ни пылинки, а оставшиеся капли дождя поблескивали в лучах выглянувшего солнца и казались хрустальным бисером, рассыпанным по кустам и деревьям. Косая полоса дождя ушла за деревню, и теперь его потоки обрушились на гороховое поле.

Держа в одной руке стоптанные обутки, сшитые дедушкой, в другой — новый суконный пиджак, купленный им же, а теперь вымокший и вымазанный грязью, брел я, с полными глазами слез, босыми ногами по лужам, не зная, как оправдаться перед дедом, хотя знал, что он и ругать-то меня совсем не станет.

Маму свою я не помню. Скосил ее тиф, волной прошедший по нашим местам и смывший половину жителей деревни. Отец погиб на третьем году войны, и теперь дедушка для меня — и отец, и мать. Жалеет он меня. Говорит, что я молока материнского не успел наесться досыта. Может, оно и хуже, что жалеет. Но я люблю дедушку, и ослушаться его мне не хочется. Все в деревне уважают дедушку, и у нас все время народ. А когда нет дедушки дома, люди идут в колхозную конюховку: дедушка после войны и шорник, и конюх, и чеботарь.

Женщины несут ему — кто валенки подшить, кто обутки, кто сапоги подправить…

Бывало: колхозной работы невпроворот, к утру три хомута да несколько седелок починить надо, а тут приходит тетка Агафья, у которой детишек семеро и мужа на войне убили, и просит две пары валенок подшить.

— Утром ребятам в школу не в чем идти, — говорит. — Уж выручи, дедушка Степан.

Дедушка хмурится, кивает в угол, на хомуты и седелки показывает, говорит степенно, чтобы не обидеть тетку Агафью.

— Вот к утру надо сделать, а то лошади на работу не выйдут.

Тетка Агафья морщится, шмыгает острым носиком, нижняя губа у нее подергивается, на темных глазах слезы выступают.

— Оставляй, — говорит задумчиво дедушка.

«Куда вас денешь, горемык, — Думает. — Эх, война!..»

Губа тетки Агафьи дрожать перестает, она радостно глядит на дедушку.

— Спасибо большущее, дедушка Степан. Если бы не ты — голопятом ходили. Не знаю, как и отблагодарить.

— Ладно, — отмахивается дедушка. — Ничего не надо.

Тетка Агафья, довольная уходит. И еще придут женщины две или три, дедушка и у них возьмет, и станет сидеть всю ночь напролет, починит хомуты, седелки и тетке Агафье валенки подошьет.

А утром раньше всех придет дедушка Тимофей, который всю войну был председателем нашего колхоза. И начнут они с моим дедушкой говорить, как с японцами воевали, с германцем, с Деникиным.

Дедушке Тимофею хорошо: плечи у него широкие, он сильный был, три креста у него. А мой дедушка тонкий и роста небольшого, и силы у него немного, и наград он не мог заслужить.

У дедушки Тимофея руки большие, заскорузлые, узловатые, пальцы толстые, а вот не умеет он хомуты и седелки чинить. А у моего дедушки руки маленькие, пальцы короткие, на ладонях трещинки и, оттого что он все время дратву тянет, — вмятинки. Когда он закуривает, табачок насыпается в эти трещинки и вмятинки, и от рук долго и приятно пахнет.

Потом они оба высокое начальство бранят — колхозу мало внимания уделяет, вспоминают моего отца и других убитых и Гитлера ругают.

Так поговорят немножко, покурят, и дедушка Тимофей поедет на работу, а мой дедушка за свое дело — сбрую ремонтировать, а после обувь чинить жителям нашей деревни.

Это зимой…

А сейчас, летом, — работы еще больше.

И дедушка вырвался из конюховки первый раз, баню он топит сегодня. Дом наш на отшибе от деревни, на крутояре, а рядом, в низине, огород, земля черная, плодородная. Сзади дома лес сосновый, спереди — река, а в садике перед окнами растет большущий кедр, нынче на нем шишек много. Сбоку, ближе к лесу, банька наша, протапливается уже, дымок из нее ниточкой вьется. Сначала вымоюсь я, дедушка спину мне потрет мочалкой свеженькой, от нее еще рекой пахнет, там она мокла, прежде чем в баньку попасть. Потом слезу с полка и таз с холодной водой рядом поставлю, а дедушка плеснет в каменку ковшиком воды, зашипит там чугун раскаленный и паром дохнет, клубы его толкнутся в двери, откроют их, свежий воздух ворвется, мне дышать приятнее. Закроем двери на крючок, снова плеснем в каменку, раз, два, три — в баньке ничего не видно — сизо. Дедушка наденет вачиги, шапку, чтобы не жгло уши и пальцы, залезет на полок и начнет париться. Я макну голову в холодную воду, слезу в угол под полок, уходить из баньки мне не хочется. А дедушка вверху хоть бы что, он кряхтит и парится, по бане расплывается запах смородины. У дедушки сегодня праздник, так как его отпустили в баню, в такие дни он парится веником из смородины, ароматно и приятно в бане. А дедушка еще плеснет в каменку, но уже не парится, положит веник под голову и лежит греется, ноги к потолку поднял, ему надо греться: у него простуда от двух войн осталась. У дедушки Тимофея кресты да ранения, а у моего дедушки простуда. Потом он смоет прилипшие к телу листочки смородинника теплой водичкой, меня обкатит такой же, и мы пойдем в избу, поставим самовар и станем пить чай с малиной. Дедушка начнет мне рассказывать про Порт-Артур, про царских генералов, изменниками называть их станет; интересно слушать и хорошо мне у дедушки. А потом он даст мне чистую рубаху и штаны, и мы пойдем в конюховку, там мне тоже нравится. Сплю я тут на топчане, как большой.

…А вот сейчас я ходил за молоком в деревню, упал и разлил весь бидон и новый суконный пиджак вымазал, — обидно мне и перед дедушкой стыдно. Взять бы переждать, пока дождь совсем стихнет, — так нет. Интересно, когда лужи пузырятся. Ну вот и хуже получилось.

Я вышел на поляну и иду по сырой траве к дому, а травушка холодит ноги, приятно так; и лес, и река блестят на солнышке — ой как красиво у нас! Даже дом наш блестит! Он на самом хорошем месте стоит. И рыбачь тут, и ягоды и грибы собирай — все рядом. Я вчера три окуня поймал, как лапти. Хвалил меня дедушка. Сегодня и уха у нас есть, и пирог.

Трусливо подхожу к дому, открываю двери, хныкаю, а слезы сами на глаза навертываются. Дедушка смотрит на меня совсем не зло, один глаз чуть прищурил, и в нем искорка бегает поярче, чем в другом, обнимает меня, гладит рукой по голове стриженой и говорит ласково:

— Ну, полно, полно! Не на это ведь ты ладил… Выстираем.

Я тычусь лицом в широкую дедушкину бороду, успокаиваюсь. А дедушка треплет меня легонько и продолжает:

— В баньку скоро с тобой пойдем. Веничком смородинниковым тебя попарю. Будешь?

— Бу-ду-у-у! — отвечаю я, все еще тихонько всхлипывая.

Дедушка начинает собираться в баню.

…Так бы и жили мы с дедушкой, если бы не этот проклятый пожар.

В эту ночь мне снился сладкий, приятный сон. Будто бы кончилась война, мужики деревенские домой возвращаются; мы с дедушкой стоим на мосту и ждем моего отца. Водополица в самом разгаре; внизу река наша взбеленилась, ломает ворочает полутораметровую толщу льда, а солнышко так славно греет и плавит снега, гонит вешние воды на подмогу реке, чтобы поскорее она взломала оковы свои и вырвалась на свободу. Мост привязан толстыми веревками к лиственничным столбам, вкопанным в землю, чтобы не унесло его; а льдины уже напирают, стремятся столкнуть наш ветхий деревянный мостишко, веревки натянуты, как струны, дедушка тащит меня за руку на берег, улыбается, и я тоже, мы всегда рады весне, дедушка вздыхает полной грудью и говорит облегченно: «Перезимовали».

Вот на реке затрещало, застонало, заскрипело, загудело, заухало, напрягла она последние силенки — и тронулся лед; льдины лезут одна на другую, шарахаются, мост содрогается ветхим телом своим, силится устоять, но я чувствую, что не выдюжить ему, унесет его.

— Как попадет на нашу сторону отец? — беспокоюсь я.

— Всех солдат будут перевозить на лодке после ледохода, не волнуйся, — успокаивает меня дедушка.

А вот и показались: высокий, светлый впереди — это мой отец.

Я прыгаю ему на шею, он начинает целовать меня, дедушку, говорит мне: «Какой ты уже большой!» И хорошо нам всем троим…

Я проснулся от шума, крика, оцепенел от неожиданности, ярко ослепляющего света, который то врывался через окно в конюховку, то убегал и скользил по надворью, где стояли телеги, валялись старые оглобли, дуги, тяжи, колеса, дровни. По ограде бегали, сновали люди, размахивали руками, кричали.

Я выскочил на улицу, увидел, как дедушка выводит лошадей, а женщины теснят их подальше от горящего конного двора, прихватывают к изгороди. Я побежал во двор, но дедушка выпроводил меня.

— А ну отсель!.. Чтобы духу твоего тут не было.

Потом все бабы бросились выгонять коней и уже не привязывали. Прибежал запыхавшийся дедушка Тимофей.

— Притча-то не по лесу ходит, а по людям…

Стал помогать спасать лошадей. А ветер уже таскал огонь по всему конному двору, раздувал его. Вот пламя жадно набросилось на сухие смолистые ворота, бабы все с криком вываливались наружу, а моего дедушки и дедушки Тимофея все нет, бабы говорят, что они выгоняют с дальнего стойла мерина Снежка, который плохо ходит.

«Сгорит мой дедушка!» Я побежал во двор, но тетка Агриппина, бригадир, схватила меня в беремя и не пускает.

— Ошалел, сгоришь ведь!

— Пусти меня, пусти, рябая! — кричу и вырываюсь я.

Но вот из ворот вышел дедушка Тимофей и, как маленького, вынес на руках моего дедушку.

— Стропилина перегоревшая упала, — сказал он бабам. — Тащите Жданкову сбрую.

Женщины заутирались платками, одни начали из ведер плескать на дедушку Тимофея и на моего дедушку, одежда на них дымилась, кое-где горела, другие побежали за сбруей, начали запрягать коня.

Жданко у нас единственная лошадь, которая может бегать рысью, остальные только шагом: исхудали.

Я обнимал дедушку, целовал, плакал. Он был в сознании, но подняться не мог, видно, его шибко ударило.

— Не плачь, Генушко. Вот в больнице укол мне поставят, и я выздоровлю, — успокаивал он меня.

Я верил, думал, что так и будет.

Дедушка Тимофей повез моего дедушку за десять километров в больницу, в соседнее большое село, а со мной велел побыть тетке Агриппине.

Длинное старое здание конного двора уже рухнуло, но огонь не успокаивался, съедал последние бревна.

А моему воспаленному воображению представлялось, что дедушка после укола скоро вернется домой, я раньше времени пойду в школу, выучусь на председателя, и построим конный двор из кирпича, как наш деревенский магазин, и лошадей новых заведем, в ту пору уж и война кончится; а может, и мой отец жив окажется, всякое ведь бывает, — тогда уж мы заживем, тогда уж никакой пожар не страшен.

…Через три недели дедушка Тимофей повез меня в ходочке на станцию, а рядом сидел воспитатель детдома.

Я покидал родную деревню, дедушку, который меня вырастил. Плакал. Но воспитатель говорил, что потом я приеду, когда дедушка окончательно выздоровеет, и встречусь с ним. Я надеялся.

Тогда я еще не знал, что в родную деревню мне долго не будет возможности приехать, а главное, никогда уже не увидеть своего родного дедушки, которого не стало накануне моего отъезда.

Примечания

1

Хакк — инструмент вздымщика.

2

Кондуктор — обсадная трубка для крепления верхних слоев скважины.

Content

Нежданно-негаданно

Предисловие

Повести

Нежданно-негаданно

I

II

III

IV

V

Спирин

I

II

III

IV

Надежда

I

II

III

IV

V

Признание

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Рассказы

Федорино семейство

I

II

III

IV

Дорога

I

II

Поединок

I

II

III

Возвращение

I

II

Мой дедушка

Примечания