Генри Лайон Олди

.

БЫК ИЗ МАШИНЫ

.

...

Как бык, секирой насмерть поражен,

Рвет свой аркан, но к бегу неспособен

И только скачет, болью оглушен,

Так Минотавр метался, дик и злобен;

И зоркий вождь мне крикнул: «Вниз беги!

Пока он в гневе, миг как раз удобен».

Мы под уклон направили шаги,

И часто камень угрожал обвалом

Под новой тяжестью моей ноги.

Данте Алигъери

«Божественная комедия»

.

ПРОЛОГ

— Не надо!

В ответ — смех. Нет, не смех — гогот.

— Помогите!

Уже не гогот — ржание. Счастливый конский храп.

Полифем смеялся громче всех. Это он умел. Ну откуда здесь помощь, кроме нашей? Трус в одиночку, о чем знали все, мозгляк и жила, в компании Полифем преображался, киксовал с полоборота, о чем тоже знали все. Первым лез на рожон, бил тоже первым. Казалось, братки — хочешь, не хочешь — скидываются Полифему на снос башни, и абзац, приехали, вставай на базу.

— Оставьте меня!

Ага, разогналась. Мы только завелись.

Дождь звонко цокал по асфальту тротуара, по булыжникам старого, мощеного тыщу лет назад Вакхова спуска. Каплями сбегал по граффити «ARGO чемпион!», исполненному в сине-серебристых тонах — цветах команды. На щербатом, грязном кирпиче стены надпись смотрелась мощным слоем инея, упавшего не в срок. Мяучила кошка под дверью банки, ржавой халупы из великого множества здешних гаражей — пустых, заброшенных, запертых навсегда. Окна панельной пятиэтажки, одиноко торчащей напротив стоянки, будто зуб в старческой пасти, светились желтым. Но нет, ни одна живая душа не торопилась высунуть нос в форточку, справиться, в чем дело, или наорать на шумную компанию. Тайком вызвать полицию? Дураков нет, «синяки» приедут и уедут, а байкеры останутся, и ты, козлина, останешься в своей зачуханной хате, ты дождешься, блин, если не съедешь наутро в другой район, понял?

Это Полифем изобрел покатушки голяком. Однажды выяснилось, что времена, мать их, изменились: трахнуть свежепойманную, вопящую, удерживаемую братками тёлку Полифему стало не в кайф, и добро бы просто не в кайф, а то ведь не стои́т, не лезет, хоть плачь. Смотреть же, как тёлку трахают другие, держать и смотреть, наспех сочиняя дешевые отмазки, чтобы не выставить себя на позор — это было не просто не в кайф, а в такой некайф, что хоть криком кричи. Дело шло к обидному зашквару, прозвище «Дристамед», за которое бьют смертным боем, успело прозвучать — поначалу в шутку, но знаем мы эти шуточки! — и вот в очередной раз, когда тёлочку ободрали наголо, перекидывая мячиком от братка к братку, страдальца Полифема осенила гениальная идея. Рискуя получить кулаком в ухо, он вырвал тёлку из татуированных ручищ Эпаминонда, прыгнул в седло «Химеры», кинул добычу перед собой, звонко шлепнул ладонью по телячьей заднице — и заорал, вихрем срываясь с места: «За мной!»

Уговаривать никого не пришлось. Братки дали газу, устремляясь за Полифемовой «Химерой» — кто чуял новую игру, кто хотел вернуть тёлку, а Эпаминонд, бычара-тупарь, ревел благим матом, расписывая, как станет бить придурка, на раз подломившего веселье. Тёлочка, жаркая и потная, билась на коленях у Полифема, вскидывая задом, визжала от ужаса, аж заходясь, когда пальцы ног на крутом вираже чиркали по мостовой. Полифем откликался трубным ревом, в котором без слов звучало: «Встаёт! Мать его дери, встаёт! Стои́т!..» — и едва сто восемьдесят пять лошадок, бегущих в моторе Эпаминондова «Тифона», домчали «Тифон» куда надо и притерли к «Химере», Полифем внаглую швырнул тёлку Эпаминонду и велел, как будто имел на это право: «Гони!»

Эпаминонд не сразу сообразил, что происходит. Тёлочку он поймал, с его здоровьем и не поймать — забросил за спину, на манер честной шалавы, умолившей прокатить ее с ветерком, и голая тёлка, обезумев от страха, мертвой хваткой вцепилась в Эпаминонда, обвила руками, прижалась грудью и животом, как если бы дурела от любви.

«Го-го-го!» — заржал бычара.

На скорости он выронил, выплюнул, потерял второй слог от слова «гони».

Полифем пристроился в хвост. Братки поднажали, и шумная орда, время от времени перебрасываясь тёлкой, как баскетболисты — мячом, вылетела на проспект Кекропа, в темноте полосуя мрак фарами, рванула к аэропорту, но не доехала, распугивая мирные тачки, свернула у мясокомбината в новострой, заплясала меж серыми, молчаливыми домами, превращая спальный микрорайон в бессонный, бранящийся, горланящий с балконов — дальше, дальше, к реке, вдоль набережной, в парк, к колесу обозрения, мимо стадиона, немых трибун, беговых дорожек… Они грели резину, катаясь от обочины к обочине, пьяные в слюни от внезапного восторга. Козлили на задних колесах, дро́нили ручки газа, рыча двигателями. Колбасили без цели и направления; давили креста́, откидываясь всем телом назад и широко разводя руки. Тёлка сорвала голос: хрипела, сипела, кашляла. Ею обменивались, её усаживали, укладывали, лапали, шлепали, щипали. Похоже, в тёлке крылись неисчерпаемые запасы испуга, бьющего по мозгам круче наркоты: пей, браток, кури, нюхай, ширяйся на здоровье! За стадионом, на склонах, густо заросших дикой травой, где по утрам выгуливали собак, табун встал на прикол. Возбужденно гомоня, байкеры собрались было все-таки трахнуть тёлочку — не пропадать же добру? — но передумали.

«Гуляй, подруга! — разрешил Эпаминонд. — Заслужила!»

Никто не возразил. Грудой парного мяса тёлка сползла с седла, встала на четвереньки — вид ее сейчас нисколько не возбуждал братков — и сучкой, которую хозяин выгнал из дома, потащилась куда-то. Кажется, она плакала, а может, стонала. Полифем не вслушивался. У Полифема все было хорошо, лучше лучшего. Плевал он на всех тёлочек мира, плевал и сплёвывал. Теперь он знал, что делать, если не стои́т.

«Покатушки!» — выкрикнул он.

«Го-го-го! — откликнулись братки. — Покатушки! Срыв с катушки!»

«Покатушки голяком!»

«Го-го-го! Го-голяком!»

Так и прижилось. А братки, когда назавтра табун собрался вместе, хвастались, как ловко и бесконечно имели своих девчонок, которые доброволицы, по согласию. Едва вспомнишь тёлку, дурняком летающую из седла в седло, и хоть бетон долби, честное слово! Голова у тебя, Полифем! Оригинально мыслишь, брат, с подходцем!

— Не надо!

Эпаминонд отпасовал тёлку Полифему, и тот принял пас в прыжке. Сегодняшнюю тёлочку отловили в плавучих доках, на эстакаде между пирсом и понтоном — дурища отбилась от подруг, возвращавшихся после смены. Вне сомнений, она была метечкой, малоазийской переселенкой, а может, беженкой из Халпы. Все они такие: ребра наружу, а корма мощная, устойчивая, что твоя баржа. И сиськи ничего, торчат. Метечек Полифем определял без документов, наощупь. Облапав тёлку по быстрячку, для визгу, Полифем стащил с неё косынку — последнее, что оставалось на метечке — и, прихватив тонкое, пульсирующее от крика горло согнутым локтем, повязал косынку себе на манер банданы.

Табун взревел от восторга. Этот фокус не удавался никому, даже ловкачу Хомаду, центровому табуна «Лизимахов». Все удерживали тёлок по-простецки, в обхват, левой рукой, и обламывались, пытаясь справиться с банданой одной правой. Полифем же нашел рабочий способ, позволяющий и тёлочку держать, и все десять пальцев для дела освободить. Тут главное было, вывязывая узел на затылке, не придушить хрипящую забаву насмерть, но это уже вопрос решаемый, если вслушиваться в хрип — и не пропустить момент, когда он переходит в сипение и бульканье.

Иногда Полифем полагал, что из него вышел бы славный дирижер оркестра. В байкерах веселее, но искусство требует жертв!

— Отпусти ее.

Сперва Полифем не въехал. Решил, что передержал тёлочку, время делать пас, а то братки заждались, хотят в седла. Он надавил покрепче, сверху вниз, чтобы тёлка упала на колени, открывая обзор — и завертел головой: кто тут бухтит? кто?!

— Отпусти, говорю.

Тут Полифем и увидел его. Крендель стоял на углу Козьего въезда, в тридцати шагах от табуна, привалясь плечом к столбу с мигающим фонарем. Крендель разговаривал с Полифемом так, словно, мать его дери, был Полифемовым отчимом, скорым на расправу, и держал в руках солдатский ремень. С тринадцати лет, с радостного дня, когда Полифем раскроил отчиму башку кувшином для цветов, полным воды и увядших тюльпанов, байкер никому не позволял командовать собой. Ну хорошо, с глазу на глаз позволял, случалось, а в компании — ни-ни!

— Иди сюда, — бросил крендель тёлочке.

Полифем хмыкнул:

— Ага. Беги, подруга. Со всех ног.

И намотал телячьи волосы на кулак.

— Я велел: отпусти, — напомнил крендель. Голос его был скучен, как протокол в участке. — Оглох?

Полифем, может, и оглох, а табун уж точно окаменел. Не вмешиваясь, дрожа от предвкушения, все ждали, когда же Полифем разберется с наглым не по чину кренделем. Такие пижоны время от времени забредали на базы табуна: угощали пивом, набивались в братки, по пьяному делу вспоминали, что и они, крендельки, гоняли байки по трассам, да вот, жена, дети, начальники… Полифема бросило в жар. Чувствуя, как дождь закипает, едва коснувшись его воспаленной кожи, он изучал кренделя мутным от ярости взглядом. Красавчик, да. Жаль будет портить. Плащец такой моднявый, цвета мокрого песка: короткий, до середины бедра, с поясом. Шляпа из коричневого фетра: поля опущены, тулья примята. Вокруг тульи — «змеиная» лента с пряжкой. Модельные туфли-плетенки. На лицо из-под шляпы падает длинный, вьющийся на конце локон. Блондин, что ли? Фонарь перестал мигать, разгорелся как следует, и Полифем уверился: блондин. Отчим был блондином. Отчим был натуральным, а этот, мамой клянусь, крашеный.

Ненавижу, подумал Полифем.

Он толкнул тёлку ногой, и та шустро отползла к гаражу, где до сих пор мяучила кошка. Нырнула в щель между банками, сгинула. Поползи она к красавчику, и Полифем прибил бы заразу без колебаний.

— Ты попал, — разъяснил ситуацию Полифем. — Давай, я жду.

Красавчик сделал шаг, другой. Дождь усилился, порывом ветра с красавчика сорвало шляпу. Стригся крендель не по-людски: если не брать в расчет один-единственный локон, весь его лоб был выбрит до макушки. Волосы сзади отросли на манер тёлочкиных, волной падая на плечи. Ну, это если распустить, тогда бы волной, а сейчас крендель собрал волосы в похабный хвост.

Полифем хохотнул:

— Девочка! Любишь байкеров, девочка?

Крендель наклонился к шляпе, но поднимать раздумал. Наверное, решил, что если после оскорбительной «девочки» покроет голову, это даст Полифему какое-то преимущество. Он прошел дальше, к мотоциклам, остановился у Полифемовой «Химеры», словно чуял, кому принадлежит этот байк. Положил руку на седло, с нажимом провел ногтями по туго натянутой коже. Скрип болью отдался в сердце Полифема, и боль переплавилась в бешенство.

— Не тронь байк, — посоветовал он кренделю. — Убью.

И осклабился:

— Покатушки голяком, а?

Кажется, Полифем изобрел новое развлечение.

Крендель словно и не слышал. Сучий потрох, он по-хозяйски сунул руку под седло, туда, где сидение крепилось к раме — лучше бы он сунулся Полифему между ног! — а второй, правой рукой взялся за переднюю вилку. Убью, молча повторил Полифем, уже зная, что убьет, без вариантов.

— Эй! — буркнул Эпаминонд. — Эй, ты чего?

В вопросе тупаря звучала непривычная робость.

Вместо ответа крендель присел и встал, но уже вместе с «Химерой». Байк он держал легко, без напряжения, как жених невесту, лишь самую малость приняв вес мотоцикла на грудь. Сухая масса, вспомнил Полифем, полтора центнера, снаряженная — в районе двух. Плащ безнадежно испачкался в масле и грязи, размытой струями дождя, но вряд ли это, судя по лицу, тревожило красавчика. Ярость вытекла из Полифема, и бешенство вытекло, и еще кое-что, кажется, вытекло, но Полифему было не до стыда, и уж точно не до угрызений совести. Медленно, сантиметр за сантиметром, крендель поднимал «Химеру» все выше. Дыхание его оставалось ровным, как у спящего младенца, щеки — бледными, и когда локти кренделя, считай, выпрямились — полуприсед, толчок, и байк отправился в полет, решив, что родился аэропланом.

Летела «Химера» недолго.

Полифем едва успел отскочить назад. Грохнулся байк с дребезгом и лязгом, глушитель отлетел прочь, спугнув кошку, еще недавно — бесстрашную к насилию, гоготу и телячьим воплям; отломилась подножка, отвратительно погнулось переднее крыло, а с ним за компанию и кронштейн крепления руля. «Химера», любимица «Химера», хищница и стерва, бесстыже валялась перед всем табуном грудой дохлятины, и Полифем внезапно засомневался, что кренделя удастся ободрать до нитки, втоптать в лужу пижонский плащик с туфельками и шляпой, а насчет швырять кренделя из седла в седло на полном ходу — и вовсе под вопросом, и вообще покатушки голяком — не такая клёвая идея, как казалось раньше.

— Я тебя знаю, — внезапно сказал Эпаминонд.

В хриплом рыке тупаря звучала радость, незамутненная детская радость. Казалось, он встретил родного брата, с которым Эпаминонда разлучили при рождении.

— Ты Тезей, борец. Ты борешься в «Элевсине», у Керкиона.

— Я Тезей, — кивнул крендель.

— Я ставил на тебя против Скирона. Против Перифета. Против Кромионца-Кабана, в прошлую субботу.

— Много выиграл?

— Мало. На тебя ставки низкие.

— Ставил бы на Кабана.

— Против тебя? Я что, дебил?

Крендель молчал.

— Нет, — настаивал Эпаминонд, — нет, ты скажи! Я похож на дебила?

Крендель неопределенно пожал плечами.

— Я твой фанат, парень.

Эпаминонд сиял. Эпаминонд лыбился. Эпаминонд потрясал кулаками:

— Ты чемпион, а я твой фанат. Деньги — пыль, говно. Сколько ни заработал, на выпивку хватит.

Байкер достал фляжку:

— Угостить тебя?

Они разговаривали так, словно Полифема тут не было. Да что Полифема — табуна не было, мать их дери!

— В другой раз.

— Клянешься?

— Выиграешь на мне пять раз подряд, тогда и проставишься.

— Заметано! Ты что пьешь?

— Всё.

Крендель огляделся. Убедившись, что тёлка сбежала, а значит, конфликт исчерпан, он поднял шляпу, отряхнул ее и нацепил на голову. Упрямая прядь волос опять выбилась наружу, упала вниз, разделила лицо на две косые неравные части. Уходил крендель, не оглядываясь: знал, что преследовать не будут, а может, чихать хотел на преследователей.

— Борец, — глупо повторил Полифем.

— Борец, — согласился центровой Хомад. — У Керкиона борется.

— В «Элевсине»…

— Скирона завалил.

— Скирона!

— Перифета завалил. Блин, Перифета-Дубинщика…

— Ага! — Эпаминонд осклабился, демонстрируя фатальную недостачу зубов. — Голыми руками. Я еще думал, не поставить ли против Тезея. Лучший бой месяца! Перифет резиновой дубинкой дрался, а он его — раз!..

Эпаминонд показал, как крендель Перифета — раз. Получилось убедительно. Наверное, в исполнении кренделя это было еще убедительней. Оригинал всегда лучше копии. Вряд ли Перифет был тяжелей «Химеры» в снаряженном состоянии. Лязг, вспомнил Полифем. Дребезг. Глушитель отлетел. Крыло погнулось, рулевой кронштейн. Даже не хочется думать, что отвалилось у бедняги Дубинщика.

— Кромионца завалил…

— Ага! Кабан ему в ноги, а он сверху. И локтем, локтем…

— Локтем — это круто…

— Кабан лег, храпит. Слюни по полу…

С каждой секундой, с каждым словом, произнесенным вслух, Полифем чувствовал себя уверенней. Нет, не трус. Не чмо позорное. Не Дристамед, добра полные штаны. Мы если кому и уступим, так только чемпиону. Перифета завалил, Скирона, Кабана, вот уже и мы в хорошей компании. А «Химеру» починим, без проблем. Руки, слава богу, не из жопы растут. Связался бы с чемпионом, он бы нам руки точно туда запихал. И локтем, локтем!..

Фляжка Эпаминонда пошла по кругу. Яблочный самогон обжигал глотки, кулаком пробивал пищеводы, комком огня ворочался в луженых желудках. У Хомада в заначке нашлась вторая фляжка, с можжевеловой водкой. Полифем расщедрился на последнюю баклажку пива, которую собирался прикончить без чужих ртов, на ночь. Жизнь удалась. Еще минуту назад все складывалось хуже некуда, и глядите-ка — удалась!

— Скирон!

— Перифет!

— Кабан!

— Завалил…

— Говорит: выиграешь пять раз…

— Завалил…

Про «Химеру» не вспоминали. Байк лежал, где упал, но призрак мотоцикла, брошенного под ноги Полифему, ездил рядом, накручивал круги, рычал двигателем, придавая разговору таинственную подоплеку. Ни словом, ни намеком братки не затрагивали случившееся. Впору было поверить, что байк взлетел сам, и упал сам, и хватит об этом. Полифем видел, что братки втихомолку подмигивают ему, ему одному — не перемигиваются, а подмигивают! — кивают на «Химеру», со смыслом поджимают губы, и на лицах видна значительность события, такая офигенная, прут ей в рот, значительность, что отблеск славы ложится на Полифема, превращая неудачника в героя.

— …тогда, мол, проставишься…

— …резиновой дубинкой…

— Голыми руками!

— Керкион абы кого не выпускает.

— Ха! У Керкиона опыт…

— У него чуйка…

— Эй! Братва!

— Вернулась?!

У банки стояла давешняя тёлочка. В чем мать родила, она стояла без малейшего стеснения, даже не думая прикрыться. Взгляд тёлочки липким слизнем переползал с одного байкера на другого. Когда она уставилась на Полифема, тот содрогнулся. Люди так не смотрят, и кошки с собаками не смотрят. Башню, что ли, снесло? Ну ее в пень, не до покатушек сегодня.

После знакомства с кренделем, оказавшимся вовсе не кренделем, а борцом Тезеем, Полифем подозревал, что у него не встанет даже на секс-бомбу со справкой, прыгни та нагишом к нему в седло. Да и «Химера», блин, не на ходу…

— Вали отсюда!

Он ждал возражений, но табун, похоже, был согласен.

— Вали, пока мы добрые!

Тёлочка стояла. Смотрела. Облизывала губы.

— На, держи!

Полифем сорвал косынку, бросил в тёлку. Не добросил: косынка упала в лужу. Эпаминонд поднял с земли юбку: мокрая, грязная, юбка разошлась по шву. Смял в кулаке, швырнул хозяйке. Хомад запустил в дуру курточкой:

— Оденься! И вали, вали!..

Тёлочка кивнула: не байкерам, скорее каким-то своим мыслям. И, тряся сиськами, направилась к Эпаминонду. Шла она не торопясь, но до изумления быстро: вот еще у банки, а вот уже рядом с тупарем. Протянув руку, тёлочка погладила Эпаминонда по колючей щеке. Полифем увидел темные волосы у нее под мышкой; опустил взгляд ниже, отметил курчавый треугольник в паху, на который раньше не обратил внимания. Точно, малоазийка, из Халпы. Этих бриться силой не заставишь. Была у Полифема девчонка-халпийка, так он язык стер, уговаривая. Колется ей, видите ли, и раздражение…

Тёлочка гладила и гладила. Ногти ее слегка поскрипывали на жесткой щетине, покрывавшей щеки байкера. Не двигаясь, словно боясь спугнуть диво-дивное, Эпаминонд тайком подмигнул браткам: видали? Девки западали на Эпаминонда, все знали об этом. Но чтобы вернуться, когда только что вопила, как резаная? Полифем успел пожалеть, что Тезей отвалил до срока — вот была бы потеха! — но жалел он недолго, потому что тёлочка опустила руку ниже, скользнув кончиками пальцев по квадратному подбородку тупаря, затем непринужденно взялась, словно так и надо, и вырвала Эпаминонду кадык. Когда пальцы ее сомкнулись за кадыком, стоявший рядом Полифем услышал слабый хруст, а во время рывка — влажный чмокающий треск.

Эпаминонд булькнул. Стало видно, что кадык его на месте, никуда не делся. Показалось, с облегчением вздохнул Полифем. Поверить в происходящее ему было труднее, чем знакомой халпийке побриться в интимных местах. Едва-едва поверишь, убедишь себя в реальности, а оно, значит, колется и раздражает, сил нет. Эпаминонд все булькал и булькал, на манер баклажки пива, которую разливают по кружкам, потом упал на колени и забулькал громче, тщетно пытаясь справиться с повреждением хрящей гортани и начинающимся травматическим отеком в области голосовых связок. Тёлочка тоже встала на колени, еще раз погладила байкера по щеке, мощным рывком свернула Эпаминонду шею, будто цыпленку, и оттуда, с колен, в прыжке боднула Полифема головой в живот.

Мир взорвался.

Осколки забили горло кляпом.

Целую вечность Полифем учился дышать заново. Это было мучительно. Это было хуже всего, что случалось с Полифемом в его короткой, насыщенной событиями жизни. Он корчился в луже, разбрызгивая грязную воду с радужными кляксами бензина. Из носа текло, изо рта текло, живот превратился в топливный бак, куда сунули горящую тряпку, и этот бак взрывался снова и снова, как если бы взрыв засняли для кино и поставили на повтор. На вдохе спазм перекрывал путь воздуху, выдох разбрызгивал сопли и слюни. Полифема рвало желчью, мозг слал панические сигналы рукам и ногам — руки хватали, ноги загребали, отчего лёгкие сморщивались, высыхали, превращались в плотный комочек. Какой-то другой, нездешний Полифем висел в воздухе, на метр от страдальца, и бессмысленно хихикал, понимая, что абзац, приехали, вставай на базу. Вокруг что-то происходило, что-то важное, быстрое, шумное и неприятное, но свались на Кекрополь атомная бомба, и она не отвлекла бы Полифема от мук удушья.

В паху затвердело. Живительный воздух ворвался в лёгкие. Полифем зашелся диким кашлем, попытался встать на четыре кости, но его толкнули в грудь, веля лежать смирно, а главное, на спине. С отстраненным удивлением, как если бы он был зрителем, а не участником, Полифем обнаружил, что тёлочка внаглую стянула с него штаны — Эпаминонд сдох бы от зависти! или он и без зависти сдох? — и сейчас возбуждает его рукой, а Полифемов дружок, мать его дери, откликается на это безбожное насилие. Когда возбуждение достигло предела, тёлка перетянула предмет ее интереса, обвязала у самого корня тонким шнурком, на котором раньше висела счастливая монета, амулет центрового Хомада, взгромоздилась на Полифема, словно он был наикрутейшим байком, и рванула с места, погнала по колдобинам.

Не вырубись Полифем на третьем повороте, он бы знал, как это назвать. Покатушки голяком, да. Сам придумал.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Я ждал, и кого-то убили» — «Кости хрясть! Хрясть!» — «Не дело, а прелесть, яйца вкрутую» — «Это недорогая цена» — «У меня украли полчаса» — «Он их всех унизил».

1

Питфей

Он проснулся в полночь.

Старость не радость, подумал Питфей. Его трясло, хотя приступ уже миновал. Кратковременный, как и все приступы такого рода, ожидаемый, чтобы не сказать, долгожданный, предсказанный еще прошлой осенью — и тем не менее, даже воспоминание о нем сдавливало сердце холодной рукой. Пот на лбу уже высыхал: холодный, липкий след слизня. Пульс делался медленней, возвращаясь к норме; дышалось без боли — мнимой, не имеющей реальной причины, но оттого лишь более мучительной.

Думать о том, что испытывают люди, подобные Питфею, которых угораздило заснуть ближе к эпицентру бедствия, не хотелось. Думать вообще не хотелось, ни о чем.

Пережить смерть — фигура речи, не более. Само словосочетание «пережить смерть» — парадокс. Так и видится свежая могила, из холма торчит остро наточенная коса, а вокруг — скорбные лица друзей и родственников: «Прощай, Смерть! Нам повезло пережить тебя, но вряд ли это надолго…» Можно пережить клиническую смерть — слово «клиническая» превращает смерть во что-то рядовое, обыденное, с чем ты встретился, раскланялся, приподняв шляпу, и пошел дальше своей дорогой. Можно пережить смерть в художественном произведении: герой умер, на страницах или на экране, и ты утираешь слезы. И наконец можно пережить смерть, если ты аватар[1] с повышенной чувствительностью, и где-то неподалеку умер другой аватар, чей бы он ни был…

Где? Чей?!

Питфей сел на кровати. Взбил подушку, подсунул себе под спину, устроился поудобнее. Борясь со слабостью, естественной для пожилого человека, с желанием отложить все до утра, когда солнце разгонит орду призраков, вернулся в пыточную камеру памяти. Корчась в постели, восстановил недавние ощущения. Подверг анализу каждый нерв, каждое волоконце кошмара. Силу, напор, интенсивность. Тяжело сглатывая, не закрывая глаза — иначе головокружение превращало кровать в карусель — соотнес результат с расстоянием до эпицентра. Да, Кекрополь. Вне сомнений, Кекрополь.

Как и предполагалось.

Аватар Неистового, Лучезарного, Госпожи, Убийцы — бог знает кого, и определение «бог» здесь звучало изысканной насмешкой — был убит. Если бы смерть наступила по естественным причинам, она аукнулась бы иначе, не столь болезненно. У Питфея, сибарита и мецената из захолустных Трезен, известного в определенных кругах как Паучок Питфей; у Питфея, регулярного аватара Слепой, богини правосудия, был большой опыт впечатлений такого рода.

Да, аватары. Люди, кого боги цифрала осчастливили своим мимолетным присутствием. Отели, где они останавливались во время визитов в царство материи; нет, не отели — скафандры, костюмы, биологические носители. Разовые, если посещение было первым и последним. Регулярные, если божество приходило еще и еще. Старость не радость, улыбнулся Питфей. За его старость девять старцев из десяти отдали бы всё, что имели. Десятый тоже отдал бы, не будь он жертвой полного, всеобъемлющего маразма, мешающего нормальной работе мозга. Мозг Питфея работал, как часы. Кровь весенними ручьями бежала по жилам. Сердце билось ровно и сильно. Спина гнулась, суставы не знали артрита. Желудок без проблем справлялся со стейком любой прожарки, рискуя в худшем случае изжогой. Кишечник, в свою очередь… Ладно, хватит. Кого интересует твой кишечник, болван? Стул в норме, количество дефекаций один-два раза в сутки, без длительных сильных натуживаний; кал оформленный мягковатый. О состоянии здоровья аватар написаны тома медицинских исследований. В задницу стул! — как бы странно это ни звучало. Сейчас тебя должно интересовать только то, что ты смертен, как и любой аватар, и в Кекрополе убили одного из ваших.

— Папа?

— Да, Эфра.

— Ты не спишь?

— Сплю.

— Не ври мне. Почему ты не спишь?

Дочь стояла в дверях спальни. Днем она выглядела лучше, моложе, чем ночью, растрепанная, без макияжа, в халате, накинутом поверх теплой фланелевой сорочки. Почуяла неладное? Услыхала, как отец ворочается? Ага, услыхала, со второго этажа… Эфра не была аватарой, но годы жизни рядом с отцом в качестве ребенка, и почти сразу — экономки, референта, секретарши, доверенного лица, ходячего инкубатора, в конце концов — о, время отточило чувствительность Эфры до сверхъестественной. Хотя Питфей и был здоров, здоровье семидесятипятилетнего мужчины отличается от здоровья двадцатилетнего атлета. Грипп, например. Вирусу без разницы, аватар ты или нет. Там, где другие три дня валялись с высокой температурой, Питфей валялся день-полтора, но все равно валялся. Запястье, сломанное зимой, когда он поскользнулся в ванной комнате на мокрой плитке — кости срослись быстро, без последствий, подвижность восстановилась полностью, но гипс Питфей носил, как миленький. В такие дни — грипп, гипс, бессонница — Эфра превращалась в тирана, душителя свобод.

— Почему ты не спишь? — повторила она. — Что-то с Тезеем?

Он сто раз говорил дочери, что не ясновидец. Что не связан с внуком больше, чем иной, самый обычный дед. Он сто раз говорил, а Эфра сто раз не верила.

— С мальчиком все в порядке.

— Не ври мне.

— Все в порядке. Его гидромолотом не перешибешь, нашего мальчика.

— Правда, — с удовлетворением произнесла Эфра. Еще с минуту она вглядывалась в лицо отца, затем поправила халат, сползший с плеча, и опустила на тумбочку, стоявшую возле кровати, стакан с водой. Стакан она принесла с собой. — Ты говоришь правду. Тогда что? Убили аватара? В Кекрополе? Я помню, ты говорил, что ждешь. Его убили?

Она всегда была сообразительной. Угадывала мысли отца, как никто. Когда материнская любовь не туманила ее рассудок, Эфра мгновенно связывала воедино причины и следствия.

— Да. Я ждал, и кого-то убили. Его или ее, не знаю.

— Тебе плохо? Вызвать врача?

— Я в порядке.

— Связаться с Тезеем?

— Утром.

— Ты уверен?

— Врач только зря приедет. А Тезей… Что я могу сообщить ему, кроме факта убийства? Место, спросит он. Имя? Время?

— Время. Тебе известно время.

— А толку? Мальчик станет нервничать, суетиться, наделает глупостей…

— Утром ты сможешь сообщить ему что-то, помимо факта?

— Нет.

— Тогда я тебя не понимаю.

— Утро лучше. Мой опыт подсказывает, что утром делают куда меньше глупостей, чем ночью. После восхода солнца дураки умнеют, а умные действуют осторожней.

— Что еще подсказывает тебе твой опыт?

— Что это убийство первое, но не последнее. Значит, время терпит. Прошлый цикл насчитывал пять смертей. Во всяком случае, я отследил именно пять.

— Выпей воды.

— Не хочу. Я попробую заснуть.

— Дать тебе снотворное?

— Не надо. Спокойной ночи, Эфра.

— Спокойной ночи, папа.

Последние две реплики прозвучали чистым издевательством.

2

Тезей

Ветер трепал лужи, как тузик — тряпку. Метались, плясали в воде отражения фонарей. Родившийся и возмужавший в лабиринте узких, заставленных мусорными баками переулков на восточной окраине Кекрополя, ветер был из местных, гнилой сявотской породы. Налетчик, воришка, жулик, он выныривал из подворотен, выскакивал из-за угла, отвешивал затрещину: сбить с толку, выхватить, что подвернется — и наутек, пока жертва не опомнилась, не бросилась в погоню.

Тезей надвинул шляпу на брови. Не помогло. Тогда он сунул руки в карманы и втянул затылок в плечи, но шага не замедлил. Ну-ну, издевательски присвистнул ветер. Не свисти, сказал ему Тезей. Денег не будет, понял? Это ветер понял и, разочарованно фыркая, унесся искать добычу посговорчивей. Блики в луже, которую он задел крылом, рябили ядовитым багрянцем. Выше и дальше, намекая, что поздним гостям следует поторопиться, рдела вывеска бара «У Силена»: неоновый контур, хитрая физиономия сатира.

Сатир щурился, надвинув на глаз косматую бровь.

Дверь, шлюха-притворщица, взвизгнула, жалуясь на насилие, когда Тезей толкнул ее. С костяным перестуком колыхнулась коралловая завеса: окаменевшие останки существ, населявших теплые моря планеты миллионы лет назад, без жалости нанизали на прочные флюорокарбоновые нити и подвесили к низкому потолку. Дробный шепот прозвучал еще раз, и завеса сомкнулась за Тезеевой спиной. Лестница, ступени ведут вниз, поворот налево; второй ряд кораллов, близнец первого. Щуриться, уподобясь сатиру, не понадобилось: вряд ли тут было намного светлее, чем на улице. Сумрак бара, разместившегося в цокольном этаже дома, хаотично подсвечивал лишь тусклый неон да угольки сигарет. Сатир, рогатый хитрец, охранял последний оплот вольных курильщиков, не позволял океану запретов и ограничений, расплодившихся без числа, сомкнуться над пристанищем изгнанников.

Тезей не курил, но здесь ему нравилось.

Электролазурь. Мрачный кармин. Болотная зелень. Мазки противоестественного, мертворожденного света выхватывали из клубов табачного дыма фрагменты, детали, наброски без завершения. Чей-то резко очерченный, карикатурный профиль в обрамлении черных провалов теней; рука со стаканом, где вязко колыхалась адская смола; дряхлый музыкальный автомат, стеллаж с рядами пыльных бутылок…

— Как всегда?

Бармена приметил бы не всякий. Лысая макушка пигмея едва возвышалась над потертой, но чистой стойкой. В бело-голубой пыльце, сыпавшейся из люминесцентной трубки, исцарапанный пластик выглядел хирургически стерильным. Бармен был копией сатира с вывески, только без рогов. Звали бармена Силеном, а было это имя или прозвище, Тезей не знал.

Не все ли равно?

— Спасибо, Силен.

Он взобрался на высокий табурет. Любимое место: сидишь, царь горы, у всех на виду, ни от кого не прячешься — и потому никто не обращает на тебя внимания. А еще — он это выяснил при первом же посещении бара — здесь находился акустический фокус помещения. При желании, если уметь отсекать посторонние шумы, можно услышать любой разговор.

Что-что, а отсекать Тезей умел.

Плащ он снимать не стал, только расстегнул. Шляпа вспорхнула птицей и опустилась на антикварную вешалку: мореный дуб, крайний крючок обломан. За это время Силен успел поставить перед ним высокий стакан: грубая керамика, шершавая и теплая на ощупь. Из стакана тянуло пряной горечью осени. Фирменная Силенова отрава: анисовый узо со специями, кофейный ликер, сок грейпфрута. Что-то еще. У каждого бармена есть свои секреты. Тезей пригубил осень и неосознанным, с детства привычным жестом отбросил назад прядь волос. Прядь вернулась — с упрямством, заслуживающим лучшего применения, она норовила попробовать коктейль. По правде говоря, Тезей давно состриг бы своевольную алкоголичку, если бы не знал, как быстро, а главное, как болезненно отрастают волосы на этом месте. У каждого свои секреты, не только у барменов. Вздохнув, он повязал бандану из тонкой тисненой кожи, которую всегда носил с собой. Убранная с лица прядь, бандана вместо шляпы, лицо наполовину скрыто стаканом — четверо из пяти знакомых прошли бы мимо, равнодушно скользнув по Тезею взглядом и не узнав.

Впрочем, он и не прятался.

Хриплый баритон тек из недр музыкального автомата, бродил по бару, слоистыми волнами дыма омывал посетителей. В застарелый запах крепчайшего киликийского «Адьямана» вплетались сладковатые, чуть терпкие нотки марихуаны. Казалось, кто-то в углу жжет разлохмаченный конец веревки. К тем, кто подмешивал в табак для самокруток толику каннабиса, в баре относились с пониманием: проблем такие клиенты не создавали. Но травкой здешние вольности и ограничивались: «солевиков» или «белоснежек» вышвыривали на улицу без лишних разговоров.

— …отбил свои, и еще сверху…

— …новичок заявился. Говорят, ногастый.

— Завтра гляну, что да как…

— …сходи к Прокрусту, говорю. Проверься…

— …а она?

— …покочевряжилась да сходила. Бесплатно ж!

— Залетела?

— Отбой тревоги, говорит. Пустая…

— …нет, завтра не могу. Халтурку нашел…

Гул бара он фильтровал рефлекторно — вычленял отдельные фразы, подолгу не задерживаясь ни на одной, и слух Тезея скользил дальше бесплотной тенью. Три месяца, и ничего. Дохлый номер, дед ошибся…

Хриплый вопль входной двери. Шепот, нет, заполошная трескотня кораллов. Тощий мозгляк прошмыгнул мимо, сунулся к Силену. Острый нос, губы трубочкой, глазки бегают. Крыса и есть крыса. Влазис, припомнил Тезей имя крысы. Наведывается время от времени, сплетни в зубах носит.

— Привет, Си! Пива!

Пиво у Силена тоже было фирменное. Тезей однажды попробовал из интереса — и больше пива не заказывал. Бармен отметил, но не обиделся. Он вообще был не из обидчивых.

Схватив кружку, увенчанную шапкой пены, Влазис полоснул взглядом, словно бритвой, по бару, кого-то заприметил и удрал в дальний угол. Багровая паутина на стене потрескивала, мигала, выхватывала из тьмы троицу завсегдатаев, оккупировавших круглый стол, и вновь погружала угол во мрак. Не ожидая сенсаций, Тезей на всякий случай срисовал лысеющего бородача (мясистый нос картошкой, серьга в ухе) и двух субтильных парней (патлы, фенечки, куртки из дешевого кожвинила).

Влазис плюхнулся на стул напротив бородача, без спроса выхватил самокрутку из открытой коробки — и, понизив голос, забурчал, забормотал, брызжа слюной. Фокусник, он ухитрялся все делать одновременно: курить, говорить и хлебать пиво. Тезей сосредоточился: мешал треск неоновой паутины. Да и имя свое крыса оправдывала с лихвой: Влазис, «плохая дикция».

— …весь табун!

— Так уж и весь?

— Ага! В клочья! Были «Лизимахи», и нету…

— Обкурился, Влаз? — с насмешкой рокотнул бородач.

— Я? Обкурился?! — крысюк яростно затянулся чужой самокруткой, выпустил густой клуб дыма. — Да ты бы обделался, если б такое увидел!

— А ты, значит, крутой? Ты не обделался?

— Чуть не обделался, — признал Влазис. Утробно булькая, он с жадностью припал к кружке с пивом. — Чуть не считается!

— И не сбежал?

— Я? Сбежал?! И сбежал бы, да ноги отнялись!

Ухмылка сползла с лица бородача:

— Рассказывай. Где, когда?

— Сейчас, дурила! Перекресток у Козьего въезда знаешь?

— Ну?

— «Лизимахи» тёлку отловили. Ты ж в курсах, они телок голышом катают? Начали обдирать, гогочут…

Песня закончилась. Словно пробудясь от дремоты, музыкальный автомат изверг из себя пронзительный диссонансный аккорд, за ним второй. Автомат быстро входил во вкус: сиртаки в синт-хоп-обработке, хит сезона. Теперь рассказ крысы Тезей мог ловить лишь урывками. Мог, но не очень-то хотел. Он уже знал, о чем поведает крыса городу и миру. Надо же, свидетель! Где только и прятался…

— …а этот: «Пусти ее!» Ну, думаю…

— Думаешь? Ты?!

— …байк — хрясть! «Лизимахи» ваще охренели…

— …а ты?

— Я и сам охренел!..

Клокочет, булькает, льется в глотку пиво. Почему-то бульканье слышно прекрасно, никакой сиртаки его не берет. Зато человеческую речь глушат взвизги недорезанной гитары.

— …свалил он. Я тоже валить собрался…

К стойке вразвалочку подошел небритый гигант. Парусиновая блуза навыпуск, поверх штанов из того же материала: небритый походил на парусник в шторм. Волосатая ручища легла на стойку, открыв наколку на запястье — якорь, обвитый морским змеем.

— Еще рецины, — угрожающим тоном объявил парусник.

Забрав полулитровую медную кружку со «смоляным», заранее охлажденным вином, он утопал обратно в дым, слился с тенями.

— …в клочья?

— Кости — хрясть! хрясть! «Лизимахи» орут…

— …девка?

— Ну!

— Одна?!

— Ну!

— Всех?!!

Тезей вздрогнул. Свидетель или врал напропалую, или у хорошо известной Тезею истории объявился неожиданный, откровенно фантастический финал. Жаль, у самого тонкого слуха есть предел. Кашель: кто-то поперхнулся пойлом, а может, табачным дымом. Грохот: кто-то отодвинул тяжелый стул. Звякнула бутыль о край стакана. Победно взвихрился финал ненавистного сиртаки…

— …и давай его пользовать!

— Она? Его?!

— Ага! Как заведенная…

— Баба?! Мужика?!

— Я смотрю: пацан в отрубе, или кони двинул. А она слезла со штыря, два шага сделала и брык — легла пластом. Тут эти и подъехали…

Пауза длилась. Автомат, сжалившись, не спешил врубить новый трек.

— Синяки?

— Кто ж ещё?

Лихой пассаж саксофона заглушил дальнейшие слова Влазиса. Тезей еле сдержался, чтоб не выругаться. Болтовня Влазиса — неужели это начало? То, ради чего он здесь?!

— …загрузили в фургон и чики-пуки, укатили. Тут слышу: сирены. Подмогу вызвали или криминалистов. Ну, я и отмер — попустило! Хорошо, думаю, меня не срисовали. Отвалил за гаражи, чтоб не светиться…

— Синяки, — эхом отозвался Силен.

Бармен смотрел под стойку: там прятался монитор наружной камеры, установленной над входом. Синяками в Кекрополе звали полицейских — за цвет формы. «Крыше» Силен отстегивал, не жлобился, бар его лишний раз не шерстили, но мало ли кто заглянул на огонек? В карманах посетителей могло сыскаться всякое: от травки и чипов с хакерским софтом до ствола-нелегала. Пусть каждый решает сам: остаться или сгинуть по-тихому, не дожидаясь визита синяков.

Последних нашлось трое. Шустрый живчик накинул ветровку и брызнул к двери черного хода — за вешалкой, слева от стойки. Дверь сливалась со стеной, сразу и не приметишь. За живчиком в узкий проем протиснулся толстяк в куртке, теплой не по сезону. Левый бок куртки оттопыривала подозрительная, наверняка злокачественная опухоль. Следом уже торопился крысюк Влазис, утирая пену с мокрых губ.

Тезей потянулся за шляпой. Буду четвертым, подумал он.

х х х

Громкий лязг верхнего замка́. Масляный шелест и скупой щелчок нижнего. Дерматин обивки лопнул понизу, скребет по замызганным плиткам лестничной клетки. Сметает в сторону окурок, валяющийся под дверью.

Окурок Тезей клал под дверь, покидая квартиру. Раньше на месте окурка — вернее, на семь сантиметров левее — лежала крышечка от бутылки с газировкой. Крышечка пришла на смену коробку́ из-под мятных пастилок. Убирали в подъезде раз в месяц, не чаще.

Первая контрольная линия.

С панели в прихожей свет включался сразу во всей квартире. Вешая на крючок плащ, Тезей наметанным взглядом оценил «мозаику»: соринка там, ниточка тут, чешуйка отслоившейся краски на краю половичка.

Вторая контрольная линия.

Он шагнул в столовую. Пыль на ручке и на краю ящика буфета не тронута. Ящик выдвинут на два пальца, как и было перед уходом.

Три месяца тихой, незаметной жизни — если, конечно, так можно назвать бои в «пятиугольнике», обтянутом металлической сеткой, вечерние прогулки в трущобах и зависание в мутных, подозрительных барах. Иногда, если хочешь остаться в тени, надо шагнуть на свет, встать в перекрестье софитов. Да, гром побед. Слава. Экзальтация фанатов. Сексуальная истерика поклонниц. Все это, в сущности, значило, что до Тезея никому нет дела. Ни слежки, ни попыток навешать «жучков», проникнуть в скромную, двухкомнатную, честно снятую через бюро аренды квартиру; подстеречь в темном переулке, достать ствол…

Как бы то ни было, «мозаику» он проверял каждый день. Привычка въелась в плоть и кровь. Пару раз эта привычка спасала ему жизнь. Который час? Три минуты до полуночи. Дед спит, дед ложится рано и встает тоже рано. Стоит ли будить старика без веских причин? Тезей нутром чуял, как остывает след — вот только куда он ведет?

Что, если никуда?!

Он достал из холодильника банку пива: копчёный «Rauchbier». Пивная банка смахивала на дымовую гранату М18. Тезей выдернул язычок «чеки», отхлебнул прямо из банки, свободной рукой извлек из кармана вайфер. Черный противоударный корпус превращал гаджет в гробик для гнома-неудачника, угодившего под каток. Крышка гроба открылась беззвучно. Через год после того, как Землю накрыла спутниковая сеть глобального вай-фая, последний из операторов сотовой связи капитулировал под натиском прогресса. Кому нужен платный сервис, когда ту же услугу можно получить даром? Никаких сим-карт, никакого роуминга, и связь лучше. Смартфоны, айфоны, кнопочные мобильники — вайферы всех уложили в гроб.

Пальцы коснулись сенсоров вирт-клавиатуры:

«Привет, дед! Отдыхаю, развлекаюсь. Собираюсь в горы, полюбоваться видами. Твой внук».

Это означало:

«Нужен доступ к “Аргусу”. Срочно. Тезей».

Палец завис над сенсором отправки. Одно касание, и запрос уйдет в облачный ящик, безликий и бесплатный. У деда стоит звуковое оповещение, сигнал поднимет старика с постели… Тезей вздохнул. Сохранил сообщение в память вайфера, захлопнул крышку.

Утром. Завтра.

Нет, уже сегодня.

3

Икар

Кухня пахла свежей выпечкой и кофе.

— Балуешь ты нас, — проворчал Икар с порога, пытаясь скрыть смущение. — Хоть сегодня бы выспалась…

Он протер глаза и с опозданием спохватился:

— Доброе утро, мама!

— Доброе, — обернулась от плиты Навкрата.

Как правило, мать опускала характеристики времени: «утро», «день» или «вечер». С ее точки зрения, главным было слово «доброе». Утреннее солнце прошлось по лицу Навкраты золотистой кистью, высветило ямочки на щеках, вздернутый, девчоночий нос, полные, чуточку вывернутые губы — эфиопская кровь, наследство Икаровой бабушки. От теплого касания, а может, от вида заспанного сына, Навкрата расцвела улыбкой, но быстро увяла. Сделались заметны «гусиные лапки» в уголках глаз, веки, набрякшие от слез. Даже нос, казалось, изменил форму и поник.

С тех пор, как отец попал под следствие, мать редко улыбалась. Пока отца держали в следственном изоляторе, Икар взял отгулы на службе, благо сверхурочных накопилось порядком. Начальство отнеслось с пониманием. Он боялся на минуту отойти от матери — того и гляди, слезами изойдет, свалится с инфарктом. Отпаивал пахучими сердечными каплями; однажды вызвал «скорую», несмотря на сопротивление Навкраты. К счастью, через пять дней отца выпустили под подписку о невыезде.

«Все будет хорошо! — что ни день, успокаивал Икар мать. — Отец невиновен. Адвокат толковый, стреляный воробей. Оправдают! Я полицейский, я-то знаю. Ты мне веришь, мама? Ты папе веришь? Думаешь, он мог поднять руку на Талоса? Собственного племянника? Да папа мухи не обидит!»

Навкрата кивала. Плакать она перестала, но лучше бы, наверное, плакала. И как тут съедешь от предков, спрашивается? Он уже и квартирку себе присмотрел, и в цене сторговался. Достало, что в отделе маменькиным сынком дразнят! Съехать сейчас было бы форменным предательством по отношению к родителям.

— Пять минут, малыш. Пять минут, и бугаца будет готова.

— Отлично, мам! Умоюсь, и бегом завтракать.

Холодная вода прогнала остатки сна. Икар ополоснулся до пояса — и, на ходу растираясь махровым полотенцем, в которое с легкостью можно было завернуть слона, вновь сунулся в кухню.

— Папа еще спит?

— Он вчера поздно лег. Садись, у меня все готово.

На столе, словно по волшебству, возникли тарелки, чашки, блюда, блюдца и блюдечки. Ветчина, сыр, зелень, оливки. Два салата — мясной с телятиной и овощной. Хлеб, йогурт, апельсиновый сок. Апофеозом всему — сырный пирог-бугаца, за метр пышущий теплом, прямо из духовки! И кофе пенится в медной джезве с длинной ручкой из темного бука, готовый с шипеньем выплеснуться через край. Ага, разогнался! Мама успеет раньше, мама начеку…

«Кормит, как в последний раз».

Икар ухватил за хвост черную, пакостную мысль, загнал подальше. Мысль, кошка драная, взвыла; нет, это не мысль, это полицейская сирена. Мать дернулась, как от удара током, но кофе не расплескала. Икар едва не подавился. Сам виноват, придурок! Давно пора рингтон на вайфере сменить. Парни из отдела сперва ржали, крутили пальцами у виска, потом морщились — и наконец махнули рукой. Рингтон Икар не менял из принципа. Сразу ясно: звонят со службы. Захочешь, не ошибешься!

Надо хотя бы громкость убавить…

Звонил инспектор Синид, шеф-напарник Икара.

— Доброе утро, инспектор!

Синид со дня знакомства предложил Икару звать его без чинов, «напарником» — или по имени. Икар кивнул, но так и не решился. Новичок-констебль, стажер, без году неделя в отделе — и инспектор Синид, само спокойствие и компетентность, ближайший кандидат на лейтенантские погоны? Нет, с фамильярностью мы обождем, торопиться не станем. Лицо Икара побагровело. Стыдоба! Как он ни старался, но проглотить кусок пирога целиком не сумел, а медлить с приветствием не хотелось. В итоге честное, нейтрально-приветливое «Доброе утро, инспектор!» превратилось в задушенное, трудно переводимое, едва ли не оскорбительное:

— Доб’ыута, ымпеко!

— Прожуй, напарник, — рассмеялись на том конце линии. — Прожуй и проглоти. Если ты подавишься, твоя смерть ляжет тяжким грузом на мою совесть. Скажешь, как будешь готов.

— Я готов!

Икар зашелся кашлем, подтверждая свою готовность.

— Что ешь?

— Бугацу. Мама испекла.

— Везет тебе, шалопай. Меня вот никто пирогами не кормит. Прихвати с собой кусочек, порадуй дядюшку Синида. А я тебе за это добрую весточку… Кто хотел дело? Крутое дело, а?

— Я хотел!

— Держи, везунчик: не дело, а прелесть, яйца вкрутую. Шесть трупов, один в реанимации.

— Шесть трупов?

Рядом тихо ахнула мама.

— Я знал, что тебе понравится, — Синид насвистел два такта популярной мелодии. — Капитан готов отдать дело нам с тобой. А я готов дать тебе чуточку порулить. Примеришь шкуру первого номера? Если что, подстрахую. За кусок пирога я тебя на горбу носить стану…

На горбу Синида, подумал Икар, можно гиппопотамов носить.

— Спасибо, инспектор! Я…

— Дуй в отдел. Я уже здесь. Первые материалы пришли, скоро будут данные экспертизы…

Сегодня у констебля Икара был выходной. У инспектора Синида — тоже.

— Бегу! Лечу!

— Смотри, шею не сверни. Покойнички не сбегут, а твое здоровье мне до́рого. Про пирог не забыл?

— Возьмет он пирог, — громко сказала Навкрата. — Вот, я завернула.

— Передай маме, — вдвое громче ответил Синид, так, что Икар, скорчив болезненную гримасу, убрал вайфер подальше от уха, — что она чудо. Будь она незамужней, я бы знал, что делать. Только из уважения к твоему отцу…

И Синид, дамский угодник, дал отбой.

— Мам, я в отдел. Срочно!

— Да уж вижу, что срочно…

— Выходной отменяется!

— А то я не поняла, — без злобы буркнула Навкрата.

Давясь, обжигаясь, Икар залпом допил кофе, крепкий и сладкий — в отличие от отца, он пил кофе с сахаром, и мама об этом, конечно же, помнила. Первое преимущество жизни с родителями, оно же недостаток: все о тебе всё знают. Второе — пироги, средство подкупа шеф-напарника. И третье — до Управления от дома семь минут пешком. А если бегом…

Бежать он все-таки не стал.

4

Питфей

— Может, хлопья?

— Нет, яичницу.

— Или хлопья? Кукурузные?

— Яичницу. Вот, я уже её ем.

— Хлопья полезные. С молоком, да?

— Знаешь, о чем я сейчас жалею? — Питфей вздохнул. — Надо было удавить тебя в колыбели. Мягкотелый я, вот что…

Эфра пожала плечами:

— И кто бы тогда жарил тебе яичницу?

— Нанял бы кого-нибудь.

— И эта кто-нибудь отравила бы тебя на третьем завтраке. Подсыпала бы в яйца стрихнину. Уж я-то знаю, я бы и сама…

— Стрихнин, — Питфей мечтательно прищурился. — Мышьяк. Дитя мое, если я буду завтракать хлопьями с обезжиренным молоком, я вообще никогда не сдохну. Представляешь этот ужас?

Эфра кивнула:

— Представляю. Ешь яичницу.

Разговор, в сущности, не имел смысла: яичница подходила к концу. Эфра обжаривала на сковороде здоровенный ломоть хлеба с вырезанной сердцевиной, заливала внутрь пару яиц, сердцевину жарила отдельно, с тремя ломтиками сыра и сладким перцем… Смотреть, как дочь хрустит диетическими хлопьями, прихлебывая жиденький чаёк, было для Питфея невыносимо. Да, желудок. Гастрит, или что там у нее — обсуждать с отцом свое здоровье Эфра отказывалась наотрез. Злилась, хлопала дверью. При желании Питфей мог выяснить про дочь все, что требовалось, от состояния ногтей до количества белка в моче, но он знал, что смертельно обидит Эфру, начав проверку за ее спиной.

Я сломал ей жизнь, думал Питфей. Она так и не вышла замуж. Сто раз я предлагал ей создать семью, подбирал кандидатуры мужей — бизнесмены, политики, модели, спортсмены, артисты! — нет, и конец разговорам. Эфра была совсем девчонкой, когда я объяснил ей, чего хочу. Помню, как она слушала: серьезная не по годам. Молчала, когда я говорил про опасность эксперимента. Поджимала губы, когда я упирал на высокую вероятность провала. Кивала, когда я отмечал уникальность, а значит, непредсказуемость наших действий. Да, я сказал про действия — «наши». Общие, значит. Скорее всего, это и толкнуло ее согласиться. Это, и еще полное доверие ко мне. Обратись другой отец к дочери с подобным предложением, и в лучшем случае схлопотал бы по морде. Мне повезло, у меня отличная дочь, и отличный внук; вот им со мной не повезло, спорить не буду…

— Папа, монитор!

Еще недавно черней ночи, монитор на журнальном столике мерцал синим. Море, волны. Пенные гребни. Рыба выпрыгивает из воды. Блестящий росчерк, и рыба вновь уходит на глубину. Снова море, волны, пена. Так случалось два-три раза в неделю, тридцать лет подряд. Всегда в неподходящий момент. Колебатель Земли, один из могущественнейших богов цифрала, был беспощаден. Он требовал, и следовало подчиниться. Искусственный интеллект, не имеющий ничего общего с человеческим, самозародившись в среде, которую люди, не ведая, что творят, создали из нулей и единиц — беспощаден он был тоже по нечеловеческой причине. Пощада, любовь, ненависть, страсти и чувства во всем их разнообразии оставались для Колебателя Земли пустым звуком, фикцией, абстракцией. В случае с человеком Питфей предположил бы изощренную месть. В случае с богом Питфей не предполагал ничего, ибо вступал на неисповедимые пути. Он воспользовался искусно смонтированной записью, чтобы приманить бога в нужный момент. Бог явился, исполнил желание наглеца — и с тех пор требует, чтобы Питфей каждые три-четыре дня, на любом случайно подвернувшемся мониторе, прокручивал злополучную запись вновь и вновь, где бы Питфей ни находился в момент божественного запроса. Зачем это надо Колебателю Земли, если запись доступна владыке цифрала в любое время из любого места, без жалкого участия комка биологической слизи — о таком Питфей старался не думать. Есть вещи, не имеющие внятных объяснений. Скажем, прядь волос на голове внука. Тезей не брил головы, просто волосы у мальчика не росли ото лба до темени. Сизая щетина, не более. А прядь росла, росла вопреки всему, и срезав ее впервые, в раннем детстве Тезея, Эфра больше никогда не пыталась этого делать. Тезей оказался упрямее матери, но и он в итоге смирился.

— Выйди, — попросил Питфей дочь.

Эфра фыркнула:

— Зачем? Хочешь пощадить мою стыдливость?

— Выйди, пожалуйста.

— Папа, я взрослая, не слишком молодая женщина. А ты похож на любителя порнофильмов, которого дети застали врасплох. Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что сейчас произойдет. В конце концов, из-за этого ты заперся дома. Включай, не заставляй Колебателя Земли ждать. Напомню тебе, что я — одна из главных участниц этой порнушки. Ничего нового мне не откроется.

— Выйди, прошу.

— Да ну тебя, зануду!..

Когда дочь покинула столовую, Питфей достал вайфер, который всегда носил с собой. Пальцы легли на сенсоры. Сигнал ушел на монитор, море сменилось постельной сценой. Мужчина лежал на женщине: двигался, тяжело дышал. Он поднимался и опускался, запрокидывал голову, протягивал руку и сжимал женщине грудь. В движениях сквозил ритм, знакомый любому взрослому человеку — и в то же время не вполне естественный, рождающий странные, трудноопределимые ассоциации. Звуки, издаваемые любовниками, вне сомнений, прошли специфическую обработку. Стоны внезапно, без видимых причин, приобретали характер скрежета и рокота, всхлипы звучали глубже обычного: так стонала бы и всхлипывала земля, насилуемая гигантом. Изображение тоже мало-помалу приобретало характер землетрясения. Смещение пластов, возникновение расколов и трещин, оползни, вспучивание и опадание рыхлых холмов — все это сперва возникало фоном для эротической сцены, похожей скорее на любительскую, чем на профессиональную запись, затем наслаивалось, сливалось воедино, и уже было трудно понять, любовь это или катастрофа, люди или горные террасы, сползающие в море.

Зачем это было сделано? Какого маньяка заинтриговала бы подобная аналогия? Запись длилась и длилась, и оборвалась внезапно. Монитор погас, питание отключилось.

— Все? — из-за двери спросила Эфра. — Я могу вернуться?

Она чувствует, сказал себе Питфей. Раньше я думал, что она подслушивает, но нет, чепуха. Она просто выходит, ждет, шестым чувством определяет, что требования Колебателя Земли удовлетворены, и спрашивает разрешения войти. Знает, что мне неприятно ее присутствие даже за дверью, и тем не менее… Я добился результата, и теперь вынужден платить за это до конца своей жизни.

— Да, конечно.

— Ничего, — сказала Эфра, шагнув за порог. — Это недорогая цена. За Тезея? Нет, совсем недорогая.

Однажды я не подчинился, подумал Питфей. Колебатель Земли потребовал, а я не поставил запись на просмотр. Я был на совещании, я не мог, не имел права… На складе армейских боеприпасов под Коринфом произошла серия взрывов, затем пожар. Подробности в рапорте. Сбой обслуживающей программы, редчайшее стечение обстоятельств. Взрывы спровоцировали обвал в заброшенных шахтах выработанного месторождения хромовых руд. Военный поселок тряхнуло, офицерское общежитие и клуб провалились в трещины. В общежитии были женщины и дети. В клубе шел концерт. Жертвы, жертвы, жертвы. Никто не связал трагедию со мной; никто, кроме меня. Больше я не рисковал.

Вайфер еле слышно булькнул. Еще не открыв сообщение, Питфей уже знал, что оно от Тезея. Будь Питфей суеверным, счел бы, что это знак — требование Колебателя Земли и весточка от внука совпали по времени, выпали как карты, одна за другой в масть. Знак, знамение. К добру, к худу ли? Но нет, Питфей из Трезен был практичнейшим человеком в мире, реалистом, избавленным от нелепой обузы суеверий. Началось, мысленно произнес старик. Да, началось. Что ты там просишь, мальчик? Проси что угодно, я согласен.

5

Тезей

Проснулся он от назойливого жужжания.

Жук-голиаф с механическим упорством насекомого пытался преодолеть случайную преграду. Нет, не жук. На прикроватном столике содрогался в эпилептическом припадке вайфер, поставленный на виброрежим. Гном-зомби восстал в черном гробике; гном скребся, просясь наружу, требуя свежих хозяйских мозгов.

Тезей откинул крышку гроба:

«Адамиди скончался вчера в 23:40. Объявлен траур. Твой дед».

Началось, подумал Тезей. Не зря я четвертый месяц торчу в Кекрополе. Предвиденья деда можно продавать как акции, от покупателей отбоя не будет. Гарантированный доход! Смерть аватара, насильственная смерть. Если дед не ошибается — а дед не ошибается никогда! — нас ждет серия. Убийства аватаров, одного за другим; убийства, до которых никому не было дела, а главное, аватары, до которых никому нет дела… Два года назад. Год назад. Всплеск, тишина. Убойный отдел полиции не поднимают на уши. Отсутствует шумиха в прессе. Нет панических слухов в сети. Ни-че-го! Тишь да гладь, на все плевать…

Время! Время смерти: 23:40. Когда он вчера оставил байкеров? В начале одиннадцатого. Он ушел, а вскоре байкеров, если верить трепачу Влазису, порвала в клочья голая девчонка, спасенная Тезеем от насилия. Кто-то из байкеров был аватаром? Дед почуял его гибель? Полтора часа разницы. Не сходится. Или сходится? Байкер-аватар мог выжить — и отдать концы позже, в больнице.

Так или иначе, проверить надо.

Он вывел на дисплей запрос, подготовленный со вчера. Отредактировал текст:

«Скорблю. Где состоятся похороны? Я пока в горы, развеяться. Твой внук».

Когда сообщение ушло, Тезей в ожидании ответа включил ноутбук, приложив большой палец к окошку папиллярного сканера. Извлек список аватар Кекрополя, надежно погребенный в недрах субдиректорий, скопировал данные в поисковую программу — и запустил поиск по новостям.

Дед откликнулся быстро, не прошло и пяти минут:

«О месте похорон родственники не сообщают. Удачного восхождения! Мой руки перед едой, не играй со спичками. Твой дед».

«В больницах и моргах тело не значится, — расшифровал Тезей. — Доступ к “Аргусу” активирован. Будь осторожен». Прежде чем войти в систему, он открыл дорожную сумку, достал из бокового отделения прозрачный пакетик с белым кристаллическим порошком, подбросил на ладони. Нет, это для особых случаев. С «тысячеглазым Аргусом» мы друзья, справимся и так.

Заставка системы. Повторное касание папилляр-сканера. Есть доступ. Вход. Карта Кекрополя. Поиск по названию объекта. Ввод: «Козий въезд». Захват локации. Вот и камера — одна-одинешенька. Это удача, это маленькая, нет, колоссальная удача, улыбка фортуны: район глухой, запросто мог попасть в «слепое пятно». Метка камеры горит зелёным, «глаз» работает. Вторая удача: местная шпана или те же байкеры разгрохали бы, недорого взяли.

К удачам Тезей относился с опаской. Удачи предвещали неприятности. Закон равновесия, что ли? Ладно, воспользуемся.

Он выставил время — за пять минут до своего появления — и запустил просмотр. Запись оставляла желать лучшего: мутные контуры дергались, дробились на пиксели, расплывались, вновь собирались воедино. Тени во мраке виртуального Аида, цифровые призраки. Тезей включил коррекцию, поиграл с настройками. Отмотал обратно, на исходную отметку. «Лизимахи» гогочут — звука нет, но по рожам видно — срывают с девчонки одежду, перебрасываются жертвой. В правом верхнем углу…

Тень глухой складской стены. Тень в тени: щуплая фигурка едва различима во мраке. Лица́ не рассмотреть, хоть десять коррекций запускай. Ну его, это лицо. Что мы, крыс не видели?

Влазис не соврал. Он действительно был там.

х х х

Когда уносишь ноги от полиции, сойтись с товарищем по бегству легче легкого — если товарищ, конечно, не профессионал. Подсознательная установка: вместе бежим — значит, свой, можно доверять. Глупость, разумеется; опасная глупость. Бросить на бегу: «Давай за мной! Тут проходняк…» Как будто Влазис, родившийся в мусорном баке проходняка, этого не знает! «Оторвались! По стаканчику?» — и вот вы уже если не друзья, то приятели.

Кофейня папаши Патриноса подвернулась кстати. Ну как — подвернулась? Тезей намеренно вывел к ней Влазиса: после марш-броска надо быть дураком, чтобы отказаться промочить горло. Дураком Влазис был, но идея успокоить нервы, особенно за чужой счет, пришлась ему по душе. Тезею — кофе, крысе — глинтвейн с ромом. Ведь с ромом, да? Наживка нехитрая, но Влазис клюнул с радостью: целоваться полез, дрянь, всего обслюнявил. Случился лишь один прокол: в кофейне горел яркий свет, не чета Силеновому подземелью, и Влазис узнал Тезея.

К этому Тезей был готов:

— Да, я. Байк? Тяжелый, зараза. Поднял на кураже. Потом сдёрнул, от греха подальше. Ты вот остался, а я сдёрнул. Давай, не телись, рассказывай!

Уговаривать Влазиса не понадобилось. Крыса пела бы песни кому угодно, хоть фонарному столбу, а тут такой слушатель! Такой благодарный слушатель! Да еще и участник событий, считай, братан по несчастью — или по счастью, потом разберемся. Тезей сдёрнул, а Влазис остался, вот и решайте, кто из нас чемпион…

Четыре стакана глинтвейна. Каждый по двести пятьдесят грамм. Двадцать минут перегара в лицо. С корицей Тезей мирился, гвозди́ку ненавидел молча. Гораздо труднее было вытерпеть икоту Влазиса, брызги слюны и отвратительную привычку через слово хватать собеседника за пуговицу.

Ничего, выдержал.

х х х

Вот и я, констатировал Тезей.

В кадр вошел мужчина в плаще и шляпе. На всякий случай Тезей отметил точное время. Ему не впервой было наблюдать за собой на записях с камер, и всякий раз Тезей испытывал живой интерес. Это чувство не имело ничего общего с нарциссизмом. Интерес позволял заново, со стороны, оценить свои действия, отыскать мелкие досадные промахи — и сделать мысленные заметки на будущее.

Взлетел мотоцикл. Упал мотоцикл. Шарахнулся прочь козел в бандане. Девчонка на карачках исчезла в провале меж гаражей. Растерянность, напряжение: позы, лица. Рука бритого наголо «лизимаха» нырнула за спину. Да, тогда он тоже заметил блудливую руку. Нож? Монтировка? Ствол? Узнать не довелось: на Козьем въезде дело закончилось миром, а здесь, на записи, камера смотрела в лицо бритоголовому, не позволяя увидеть, что байкер припас для разборок.

Какая разница?

Ага, кивнул Тезей. Вот я покидаю кадр. Байкеры гомонят, пускают по кругу флягу, вторую. Что это? В проходе меж гаражами обозначилось движение. Мелькнул смутный силуэт, приблизился, и экран зарябил полосами помех. Разбили камеру? Нет, на схеме горел зеленый огонёк. Тезею понадобилась пара секунд, чтобы в этом убедиться: камера по-прежнему работала. Ускоренная перемотка. Минута, вторая, третья… На тридцать второй минуте экран мигнул, восстановив картинку. Сполохи полицейских сирен. По земле разбросаны тела. Байки опрокинуты. Суетятся люди в форме. Подъехала «скорая»…

Память услужливо подкинула заковыристую аббревиатуру «РАДВоФ»: «Режим автоматической диагностики и восстановления функций» при некритичных повреждениях. Поставив запись на стоп-кадр, Тезей сунулся в спецификации камеры. «Аргус» четвертого поколения, «глаз» установлен шесть месяцев назад. РАДВоФ в наличии. А камера-то, между прочим, полицейская. Похоже, у этого места дурная слава. Пятнадцать минут — штатное время для восстановления при незначительных повреждениях. Два раза по пятнадцать минут? Допустим, в камеру швырнули камень. Не разбили — зацепили, временно вывели из строя. За два штатных цикла — основной и дублирующий — автоматика восстановила работоспособность.

У меня украли полчаса, отметил Тезей.

Кто ж это у нас такой меткий? Такой предусмотрительный? «Лизимахи»? Будь они умнее, знай о камере заранее — расколотили бы еще перед тем, как начать глумиться над девчонкой. Что у нас в спецификации? Пометка «С», значит, скрытая. Сразу и не заметишь, а в темноте — и подавно. Запустили камнем наугад, от пьяной удали? Совпадение?

В совпадения Тезей не верил.

Девчонка? Если верить Влазису, она вернулась — кто, кто в это поверит?! — и словно с цепи сорвалась. Если у девчонки упала планка, если она взбесилась… Куда ей камеры бить? Тут холодный расчет нужен, а откуда взяться расчету, когда крышу снесло?

Прокручивая в голове ситуацию так и эдак, он развернул окно закончившей работу поисковой программы. В новостях — глухо. Никто из кекропольских аватаров вчера не погиб. Ну, или о его гибели еще не пронюхали репортеры. Новичок? Принял в себя обитателя цифрала, аватарнулся по первому разу — и сыграл в ящик? Стал аватаром давно, просто не зарегистрировался?

Запись. Полчаса, гори они огнем.

Сбой может быть не только механическим, но и программным. Имея полный доступ к «Аргусу» в активном режиме, можно организовать любую пакость. Дорисовать росчерк летящего камня: от настоящего не отличишь. Без проблем. Есть умельцы, но на каждого умельца есть другой умелец с левой нарезкой…

«Дед, я тут ролик нашел прикольный. Твой внук».

Прогнав ссылку на запись через шифровальную программу, Тезей приложил ее к сообщению. Любой, кто прошел бы по ссылке без дешифровки, угодил бы на свежий клип «Вакханок» с пародийным садо-мазо. Клип был и вправду прикольный.

6

Икар

Новое здание Управления туристы принимали за храм античности после капитальной реставрации. Колонны, портики, барельефы, пятиметровая статуя Слепой на фронтоне. Любителей фотографироваться на фоне достопримечательности гоняли-гоняли, и в итоге плюнули: всех не перегоняешь. Вреда от снимков нет, а польза налицо: реклама доблестной полиции.

Ступени мраморной лентой хлынули за спину — Икар шел на взлет, набирал разгон. Полыхнули отраженным солнцем стекла в вертушке двери. Когда молодой констебль нырнул в прохладу холла, позади, замедляя обороты, еще крутился гигантский стробоскоп, плевался очередями солнечных зайчиков. Из высоких окон рушились потоки света, граненые и объемные. В них без числа роились пылинки. По контрасту с этим фейерверком затененные углы выглядели более сумрачными, чем на самом деле.

Пять шагов до контрольных турникетов. Кивнув дежурному, Икар мазнул пропуском по окошку сканера и свернул в коридор, ведущий в левое крыло. Здесь обосновался Специальный дивизион по борьбе с насильственными преступлениями.

Управление представляло собой многоуровневый лабиринт, кишечник окаменевшего монстра. В первую неделю службы Икар дважды заблудился — пришлось спрашивать дорогу у встречных коллег. Во избежание дальнейших конфузов он десять дней кряду задерживался после работы — этаж за этажом, коридор за коридором изучал планировку здания. Теперь Икар вполне мог бы водить туристические группы по здешним маршрутам высшей категории сложности. Ряды безликих дверей. Номера на латунных табличках. Злобный лай: начальник отдела приступил к утреннему разносу. Семенит курьер с увесистой стопкой пухлых папок. Дурацкая традиция — вести дела в бумаге. Работаешь, как цивилизованный человек, с файлами в планшете, но по завершении дела вынь да положь разлохмаченную кипу мертвой древесины…

Темные века!

Из расширителя налево. Семь ступеней вниз. Направо, два пролета вверх. Разворот на сто восемьдесят. Мимо кабинета шефа: персональная табличка, матовое стекло на двери. Вперед до упора — и здравствуй, «торцевой» офис, штаб-квартира славного отдела тяжких криминальных преступлений.

— Доброе утро!

Ему отвечали. Иногда просто кивали. Брюзга Паламед сделал вид, что оглох. Нет, и впрямь оглох: наушники. На мониторе бились в падучей рыбьи хребты — развертки двух звуковых дорожек. Запах дрянного кофе, шорох бумаг, шелест клавиатур. Кто-то бубнит в вайфер. Сдвоенный угловой стол у окна. Записка придавлена стальной карандашницей:

«Дело в верхнем ящике. До конца расследования тебе присвоена временная квалификация детектива. Справишься — получишь постоянную. Удачи! Скоро буду».

Подпись отсутствовала, но аккуратный почерк Синида не узнал бы лишь слепой. Икар извлек двойной комплект ключей: от своего стола и от стола инспектора. «Что главное между напарниками? Доверие, шалопай». Тонкая папка, номер вписан от руки. Дело! Его первое серьезное дело.

Время, место. Семь потерпевших. Все — мужчины. «Лизимахи», у всех задержания, у троих — судимости. Пальчики в базе, идентифицировали без проблем. Шестеро — «телесные повреждения, несовместимые с жизнью». Седьмой — тяжкие телесные, в момент обнаружения находился без сознания. Доставлен в реанимацию: Вторая городская больница, отделение неотложной хирургии. Надо позвонить, справиться о состоянии. Если жив и пришел в сознание…

Фотографии с места преступления. Руки безвольно раскинуты в стороны. Шея вывернута под неестественным углом. Из разинутого рта вывалился, свесился набок багровый язык. Левая нога сломана выше колена. Наружу, проткнув брючину, торчит осколок бедренной кости. В грудной клетке — дыра, по краям различимы обломки ребер. Крупным планом — темно-лиловое пятно гематомы ниже подбородка. Обе руки сломаны в локтях. Предплечья вывернуты в обратную сторону, из-за чего труп напоминает искалеченное насекомое. Штаны спущены до колен, синюшный от натуги фаллос перетянут у основания тонким витым шнурком.

Трупы Икару были не в новинку. Он знал, куда шел, подавая документы в школу полиции, но сейчас его передернуло. Усмирив разыгравшееся воображение, молодой констебль долистал фотографии до конца. И перелистал заново, прежде чем перейти к предварительному заключению судмедэксперта. Да, он не ошибся. Крови, считай, не было. При всем своем куцем опыте Икар хорошо представлял, сколько бывает крови от колото-резаных ран, оставляемым ножом, сколько — от огнестрельных. Всех шестерых прикончили «твердым тупым предметом» — или?..

Неужели голыми руками?!

Что думает по этому поводу судмедэксперт? Челюстно-лицевая травма. Открытый перелом. Закрытый перелом. Черепно-мозговая. Перелом шейных позвонков. Вывих. «Нанесены с особой жестокостью лицом или лицами большой физической силы, возможно, прошедшим(и) специальную подготовку, с применением приемов рукопашного боя и/или холодного оружия ударно-раздробляющего действия…»

Описание места преступления. Перечень улик. Орудия убийства в перечне не значились. Кто составлял отчет? Сержант Николаидис, дивизион Северо-Восточного округа. Икар открыл базу данных, отыскал сержанта Николаидиса и набрал высветившийся номер.

х х х

— Как жизнь, шалопай? Бьет ключом?

— Угу…

— Что, уже раскрыл дело? Кто убийца? Садовник?

Инспектор Синид упал в кресло напротив, хотел по давней привычке забросить на стол ноги, но в последний момент сжалился над «шалопаем». Разговаривать с подошвами инспекторских ботинок — удовольствие сомнительное.

Оценив поступок, Икар достал из ящика стола гостинец, завернутый в вощеную бумагу.

— Вот, бугаца. Жаль, остыла…

— Взятка! — возликовал Синид, хватая угощение. — Взятка должностному лицу, данная при отягчающих обстоятельствах! Хитёр, бобёр! Теперь, облажайся ты по полной, я не смогу отдать тебя на растерзание капитану! Значит, так, каждому по заслугам: я жую, ты докладываешь…

Рослый, широкоплечий, хорошо сложенный мужчина, Синид излучал спокойствие и уверенность. В его присутствии конфликты мигом сходили на нет. Икар ни разу не слышал, чтобы Синид повысил на кого-то голос. Напротив, самый отъявленный горлопан, будь он полицейский или подозреваемый, в присутствии инспектора начинал изъясняться связно, а главное, без лишнего шума.

— Свидетели? — поинтересовался Синид, когда Икар закончил доклад.

— Глухо.

— Кто вызвал полицию?

— Анонимный звонок. Сейчас проверяют.

— Не отследят. Анонимов никогда не отслеживают.

— А вдруг?

— И не надейся. Анализы крови?

— Алкоголь — у всех. У троих — каннабиноиды, у одного — кокаин.

— Что-то еще?

— Вы снимки смотрели?

— Да.

— Я о выжившем. Стянули штаны, возбудили, член зафиксировали шнурком. Кто? Зачем? Байкеры традиционной ориентации, я выяснял!

— Извращенец? Если накачались дурью, могли и не такое учудить.

— Тут запись с камеры…

— Крепкий парень, — оценил инспектор, когда на записи Тезей, борец из «Элевсина», швырнул в байкеров мотоцикл. — Крутани-ка еще разок.

Пальцы инспектора жили отдельной жизнью, отбивая на столешнице нервный ритм. Икару показалось, что Синид представляет себя на месте борца, примеряет ситуацию: «А я бы так смог?»

— И еще разок…

По экрану ринулись полосы помех. Икар нажал на «паузу».

— Тридцать две минуты камера не работала, — отметил он. — Главное не зафиксировано. Но у нас теперь есть свидетель! А может быть, даже подозреваемый!

— Кто? — изумился инспектор. — Этот бугай? Ты шутишь, парень?

— Первая версия: разборка в табуне. Тезей спровоцировал ее, унизив одного из «лизимахов»…

— Он их всех унизил.

— Одного — в особенности. Выжившего, кстати. Кто-то начал изгаляться над «потерявшим лицо», кто-то за него вступился — и понеслась…

— Вторая версия?

— Разборка между конкурирующими табунами. Подъехали, заранее повредили камеру…

Синид в задумчивости повертел ладонью с растопыренными пальцами — словно откручивал и закручивал вентиль.

— Третья версия — борец?

В вопросе инспектора не было насмешки. Но Икар услышал ее так явственно, как будто над ним смеялся весь отдел. Зардевшись, констебль молча кивнул.

— Вернулся, значит, — Синид сцепил пальцы, хрустнул костяшками. Облизал губы, пробуя версию на вкус. Поскреб ногтем щеку. Мелкие жесты были несвойственны инспектору, и Икар следил за напарником с растущим удивлением. — Вырубил камеру и порвал табун голыми руками? Шалопай, ты сам-то в это веришь?

— Меня учили, что ни одну из версий нельзя сбрасывать со счетов. Даже если версия крайне сомнительная.

— Не сбрасывай. Но разрабатывай первые две. Первую — особенно.

— А Тезей?

— О да, Тезей, — на губах инспектора мелькнула странная мечтательная улыбка. — Это свидетель. Это ценный, мать его, свидетель. Если был другой табун, он мог его видеть. Да мало ли, что еще он мог видеть? Как ты насчет похода в «Элевсин», напарник? Любишь мочилово?

Икар вспомнил синюшный фаллос.

— Нет, — ответил он. — Не очень.

ГЛАВА ВТОРАЯ

«Иди сюда! Ты ляжешь рядом!» — «Скотобойня, бордель, бойцовский клуб» — «Тебе понадобится хороший врач-травматолог» — «Хватит, убьёшь ведь…» — «Деда! Колаблик!» — «Я всегда был жесток к тебе».

1

Тезей

— Пи-ри-фой! Пи-ри-фой!

Публика дурела. Публика сходила с ума.

— Пи-ри-фой!

— Смотри, — велел Керкион. — Внимательно смотри.

Тезей пожал плечами:

— Смотрю.

— Нет, ты не смотришь. Не видишь. Парень, это же смерть твоя, понял?

Тезей еще раз пожал плечами, вернее, передернул, намекая Керкиону, чтобы хозяин клуба убрал руку. Дружелюбную, значит, руку, могучую лапищу, густо поросшую рыжей кабаньей щетиной. С такой хорошо приседать вместо штанги.

Керкион ухмыльнулся, но руки не убрал.

Рядом ревниво сопела Антиопа. Она не хотела, чтобы Керкион с наглым видом собственника клал свои клешни на Тезеевы плечи. Она хотела, чтобы Тезей был сам по себе, то есть, с ней. Чтобы он обнимал Антиопу за талию, а еще лучше, с чувством похлопывал по заднице. Литая, мускулистая задница Антиопы, застрахованная в позапрошлом году на три миллиона драхм, была просто создана для хлопков. Реши Тезей, вопреки договору страхования, использовать ее вместо боксерского мешка — не прогадал бы. Тут, главное, не сломать запястье…

Гора мышц слева, подумал он. Гора мышц справа. Отставной чемпион, ныне — владелец клуба. Отставная чемпионка, ныне — владелица клуба. Бои без правил и атлетизм. Борьба и силовое троеборье. «Элевсин» и «Амазонки». Этим двоим следовало бы найти друг друга, не меня. Их связь взорвала бы новостные сайты. Что я делаю между ними? Притворяюсь, будто коротаю свободный вечерок? Дед говорил: будь естественным, не привлекай внимания.

— Смерть? — переспросил Тезей без интереса, лишь бы подержать разговор.

Керкион кивнул.

— Моя? Думаешь, мальчик меня побьет?

— Это неважно, — отмахнулся Керкион. — Побьет, не побьет… Какое это имеет значение?

— Пи-ри-фой! Пи-ри-фой!

Мальчик, он же Пирифой, танцевал в пятиугольнике. Голый по пояс, в шортах из ультра-легкой микрофибры, где по багровому фону неслись черные тучи, в налокотниках и наколенниках той же вызывающей расцветки, боец и сам был подобен туче, гонимой ветром. Его противник, густо татуированный громила с низким лбом орангутана, шел на сближение, выцеливая челюсть дебютанта — тычок с левой, еще тычок, боковой с правой — и раз за разом промахивался. Да, оценил Тезей. Керкион — мастер подбирать пары, особенно для новичков. Лучшего фона для рослого, стройного, длинноногого танцора не найти. Зверство против элегантности. Странно, обычно симпатии публики в «Элевсине» на стороне зверства…

Отчаявшись достать Пирифоя кулаком, громила изменил тактику. Бросок в колени мог бы решить исход боя. Опрокинь громила верткого соперника, навались сверху, молотя с двух рук — и Пирифой с гарантией не встал бы. Впрочем, он и не лег: увернулся, сделав изящный пируэт, позволил громиле провалиться в броске, упасть на четвереньки — и безжалостно, наотмашь, словно кистенем, хлестнул левой ногой. Казалось, Пирифой родился мутантом, и в нижних его конечностях с рождения нет суставов — гибкие шланги из армированной резины, стальные чушки на концах. Ребро стопы с глуховатым хрустом ахнуло громилу в затылок. Зверство ткнулось лицом в арену, элегантность раскланялась, а публика, обычно скупая на комплименты, вознесла дебютанта к небесам:

— Пи-ри-фой!

— Ой! — громыхнуло вверху эхо, напомнив о громиле. — Ой-ё-ёй!

— Обаяние, — растолковал Керкион, скаля вставные зубы. Лошадиная ухмылка должна была иллюстрировать обаяние в понимании старого борца. — У тебя есть харизма, парень. А у мальчика есть обаяние. Тебя любят бабы. Ведь любят? Антиопа, подтверди!

— Иди в жопу, — буркнула Антиопа. — Козел.

— Вот-вот, девочка, в самую точку. Тебя любят бабы, а его любят все. Это значит, и бабы тоже. Он тебя побьет, и все будут им восхищаться. Ты его побьешь, и все будут его жалеть. Ты останешься лежать, он уйдет с арены под аплодисменты. Ты уйдешь с арены, он останется лежать, и овации все равно достанутся ему.

— Почему? — заинтересовался Тезей.

Сказать по правде, логика Керкиона от него ускользала.

— Обаяние. Харизма давит, ты в цене, пока победитель. Обаятельных любят в любой позиции…

— Так ведь я уйду победителем!

— И тебя оценят. Говорю же: твоя победа, ты в цене. А его пожалеют. Его захотят поддержать. Ему дадут аванс, в надежде, что завтра он сожрет твою харизму с потрохами. Репортеры выставят его поражение как победу, ступеньку к будущим триумфам. «Дебютант отлично держался против известного фаворита, и лишь нелепая случайность…» Его фото на спортивных сайтах. Он — крупно, ты торчишь на заднем плане. Тебя поймают неудачным ракурсом… Короче, чтобы справиться с малышом, тебе понадобится нечто большее, чем просто взять его шею в захват и как следует придушить. И твоя пижонская прическа дела не спасет. Въезжаешь?

— Ерунда какая-то. Для меня это слишком сложно.

— Вот поэтому, парень, я хозяин клуба, а ты дерешься на моей арене. Слушай старика Керкиона, я дурного не посоветую. Слишком сложно? Ничего, с годами поумнеешь…

— Эй, ты!

Пирифой стоял над бесчувственным громилой. Палец его указывал на Тезея.

— Да, ты!

Трибуны заткнулись. Намечалась сенсация.

— Иди сюда! Ты ляжешь рядом!

— Твоя работа? — спросил Тезей у Керкиона. — Ты науськал?

Керкион отрицательно мотнул головой:

— Импровизация. У мальчика отличное чувство ритма. Он знает, что делать и когда. Не ходи, он сейчас угомонится. Покричит, стравит пар и скиснет.

— Ты! — надрывался Пирифой. — Струсил?

Он танцевал, как если бы продолжал бой. По голому торсу тек пот. Копна волос была всклокочена: корона из плавящейся смолы. Вольный разворот плеч, осиная талия, шорты цвета бури на закате. Лицо дышит азартом. Да, согласился Тезей. Тут недостаточно просто придушить. Тут нужен подход с выдумкой. Одной пижонской прически маловато будет.

— Пи-ри-фой!

— Те-зей!

— Пи-ри-фой!

— Те-зей!

Трибуны разделились во мнениях.

— Обаяние, — напомнил Керкион. Глазки хозяина «Элевсина» парой хитрых маслин поблескивали из-под кустистых бровей. Чувствовалось, что происходящее доставляет Керкиону большое удовольствие. — Обаяние против харизмы. Когда эти красотки берут друг друга за глотку, зрители писают кипятком. Не ходи, не надо. Он окажется в выигрыше при любом результате. Лучше я сделаю вам бой в следующем месяце. Надеюсь, кузнечик протянет месяц.

— А если я не подчинюсь тебе?

— Хочешь подраться? Валяй, балбес. Но учти, за этот бой я тебе не заплачу.

— А ему?

— Ты оглох? Я сказал: он уже в выигрыше. Зачем ему деньги?

Пирифой как подслушал:

— Иди сюда! Дерись со мной!

— Иди, — вмешалась Антиопа. — Давай!

Щеки амазонки покрылись багровыми пятнами, дыхание участилось. Пласты грудных мышц ходили ходуном, на шее вздулись синие жилы.

— Чего стоишь? Наслушался старого пердуна?

— Пердун — это я, — пояснил Керкион на тот случай, если Тезей не понял. — Я тебя тоже люблю, Антиопа.

— Дерись! Покажи этому засранцу, кто здесь главный!

Вот теперь точно не пойду, сказал себе Тезей. И раньше не собирался, а теперь вообще.

— Не ходите, — подтвердили за спиной. — Не надо.

Слова были Керкионовы, а голос женский: глубокое контральто.

— Ты еще кто такая? — возмутилась Антиопа.

2

Ариадна

Это был худший день в ее жизни.

Она проснулась в корчах. Зачем-то, словно время имело значение, борясь с судорогами, нашарила вайфер: часы показывали полночь. Кажется, полночь. Зрение сбоило, казалось, Ариадне подбирают очки, меняя линзы в таком широком диапазоне, что это объяснялось лишь безумием врача-окулиста. Цифры плясали, расплывались, в висках оглушительно стучала кровь. Мочевой пузырь взывал об опустошении, грозил мятежом, но Ариадна боялась встать. Икроножные мышцы превратились в туго скрученные жгуты из сплошных нервов. Они болели так, что хотелось кричать. Почему бы и нет? Крик вряд ли испугал бы кого-нибудь — звукоизоляция на высоте, наружу из частного дома, принадлежащего Ариадне, не донеслось бы и звука.

Прислуга? О, прислуга давно привыкла к своеобразным выходкам госпожи. Прокурорская дочка — так звали Ариадну за спиной. Учитывая Ариаднин характер, прозвище имело не только родственный, но еще и процессуальный, так сказать, подтекст. За обвинениями прокурорская дочка далеко не ходила, всегда держа их под рукой.

Пока Ариадна не нажмет кнопку вызова, никто не придет. Изойди она на мыло, вывернись наизнанку — нет, не придет. А вдруг здесь Неистовый? Пользуется избранницей?! Вдруг божество цифрала оскорбится вторжением? Накажет дерзкого?! Плюсы и минусы жизни регулярной аватары, будь она проклята, такая жизнь.

Плюсы и минусы смерти аватары.

Сила приступа не оставляла сомнений, что все случилось здесь, в Кекрополе, возможно, в соседнем районе. Где-то поблизости умерла аватара, сестра Ариадны по несчастью, или аватар, если речь шла о мужчине. Накрыло капитально, Ариадна даже сгоряча предположила насильственную смерть, хотя слабо представляла, кто в здравом уме посягнет на самую опасную жертву в мире. Убить аватару не сложнее, чем отправить к праотцам обычного, не замеченного в контактах с цифралом человека. Выстрел, кухонный или охотничий нож, пальцы смыкаются на горле. Яд, наконец. Дорожно-транспортное происшествие. Могучее здоровье аватар, предмет зависти идиотов — что оно может противопоставить насилию? Будь ты здоров, как бык, за насилием всегда остается последнее слово. А потом, в гробовом молчании, приходят боги цифрала. Найдется ли в Кекрополе человек, кто не знал бы историю Ниобы, владелицы компании по производству экзопротезов молочных желез? Ниоба первой догадалась набирать в штат женщин, перенесших мастэктомию — успешные, розовощекие, привлекательные сотрудницы служили отличной рекламой, ежегодно увеличивая капитал компании. От пяти законных мужей, без возражений сменявших друг друга, Ниоба родила четырех сыновей и трех дочерей. К сожалению, Хлорида, младшая дочь бизнес-леди, страдала врожденным лейкозом. Девочка нуждалась в срочной пересадке костного мозга, и мать, обожавшая позднего ребенка много больше, чем остальных чад, ради малышки Хлориды пошла на преступление.

Аватары были идеальными донорами: их кровь можно было со стопроцентной гарантией переливать любым реципиентам, не беспокоясь о совпадении группы или резус-совместимости, кожа аватар приживалась у самых тяжелых ожоговых больных без отторжения трансплантата и с полным сохранением чувствительности, а пересаженные органы служили лучше родных, не требуя применения иммуноподавляющих препаратов. Пять аватар, к которым обратилась безутешная Ниоба, отказали ей в донорстве, не объясняя причин. Миллионы? Нет, не согласны. Засуньте свои миллионы себе в задницу. Обезумев, Ниоба оплатила похищение и вынужденное противозаконное донорство уборщицы туалетов в отеле «Парнас», женщины одинокой, умственно отсталой, а по совместительству — разовой аватары Лучезарного. Бог посетил уборщицу шестнадцать лет назад, в дамском туалете, при свидетельницах. Случись это в безлюдном месте, уборщица вряд ли была бы зарегистрирована в муниципальных списках кекропольских аватар. Самой ей не хватило бы ни ума, ни желания оформить документы. Но безошибочное исполнение сложнейших оперных арий для меццо-сопрано, длившееся, согласно регистрационной записи, семнадцать минут тридцать четыре секунды — одна из свидетельниц, преподавательница вокала в местной консерватории, сидя в кабинке, чудом засекла время — привлекло внимание постоялиц «Парнаса», и в отель вызвали чиновника, ведающего списками. С тех пор Лучезарный более не интересовался своей аватарой, и Ниоба рассчитывала, что бог навсегда забыл о мойщице унитазов и писсуаров.

Костный мозг несчастной был пересажен Хлориде. Приживление и восстановление функциональной способности мозга шло успешно, с опережением графика. Волнообразная симптоматика, когда улучшение сменяется ухудшением, изматывая пациента, отсутствовала. Показатели анализов крови существенно улучшились, острота симптомов ослабела. Хлориду перевели на щадящий режим и собирались вскоре отправить домой на восстановительный период.

— Нам повезло, — сказал Ниобе лечащий врач.

Он не был в курсе истории с уборщицей. А может, делал вид, что не в курсе. По документации все было чисто, комар носу не подточит.

— Да, — согласилась Ниоба. — Повезло.

За день до конца госпитализации Лучезарный явился на загородную виллу Ниобы, аватаризировав садовника, ухаживавшего в этот момент за розарием. С Лучезарным пришла Охотница, которая в свою очередь аватаризировала повариху. Не причинив никому вреда, садовник и повариха без промедления оставили виллу — и посетили квартиры всех взрослых, живущих отдельно детей Ниобы, оставляя явственные следы посещения.

Садовник вооружился ножницами для подстригания кустов. Повариха взяла тесак для разделки мяса. Действовали аватары с отменным хладнокровием и профессионализмом высшей степени. Кодовые замки радушно открывались перед ними. Замки биометрические, распознающие хозяина по отпечатку пальца, радужной оболочке и сетчатке глаза, а также геометрии и термограмме лица, вели себя еще приветливее кодовых собратьев. Мониторы пультов слежения показывали коридоры, стены, решетки вентиляции, соседей и родственников, не вызывающих подозрений — что угодно, кого угодно, кроме садовника с поварихой. О трагической гибели детей Ниоба узнала в госпитале, где лечилась Хлорида, получив на вайфер анонимное сообщение с подробными записями убийств, уже выложенными к тому времени в сеть с доступом для всех желающих. Параллельно ссылки на записи были разосланы личными письмами по базам почтовых серверов. Домашние страницы браузеров в течение месяца открывались на выкладки ужасающих видео, и никакое изменение настроек не могло с этим справиться.

Свои дни безутешная мать закончила в частной психиатрической лечебнице закрытого типа, демонстрируя врачам и санитарам активные формы суицидального поведения.

Лучезарный не был жесток. Охотница не была мстительна. Боги цифрала — не люди, они лишены биологического начала, а значит, не имеют ничего общего с человеческим разумом, отравленным эмоциями. Они — розы или, если угодно, бурьян, выросший на информационных массивах. Корни их пьют не воду — нули и единицы. И мыслят боги цифрала иными категориями, чем жестокость или месть. Хлориде, кстати, никто вреда не причинил. Девочка благополучно выздоровела, закончила спортивный интернат, выиграла кекропольские соревнования для средних школ, состязаясь в беге на три тысячи метров с препятствиями, затем — чемпионат мира среди юниоров, и наконец взяла «золото» на летних Олимпийских играх в Спарте, установив новый мировой рекорд со временем 8:36.21.

Матери сообщали о победах младшей дочери, но вряд ли Ниоба понимала, о чем идет речь.

Позже было еще несколько подобных случаев. Иксион, физрук в детском доме, изнасиловал аватару Госпожи. Сизиф, главный архитектор Кекрополя — ради жены, умирающей в госпитале от рака, он выкрал аватара Железного Сердца, мальчика пяти лет, и полторы недели держал его в подвале, уговорами и пытками стараясь договориться со смертью. Близнецы От и Эфиальт Алоэдисы, цирковые акробаты, мучили клоуна Терсита, регулярного аватара Козла — смертельно опасный в моменты одержимости, но безобидный в остальное время, клоун не снес издевательств и покончил с собой.

Все понесли заслуженное наказание. Жители Кекрополя, граждане и метеки, имели возможность в этом убедиться. Особо впечатлительные личности, убедившись, стали плохо спать.

— Мало ли? — вслух произнесла Ариадна, садясь на постели. Мышцы еще болели, но судороги отпускали. — Кто-то попал под машину. Никакого злого умысла, чистая случайность.

Она лгала самой себе. Она знала, что случайность повторится: три раза, как в позапрошлом году, а то и все пять, как в прошлом. О наказаниях за посягательство на аватар никто в Кекрополе даже не подозревал, значит, боги не мстили. Ариадна терялась в догадках. Она потянулась к кнопке вызова прислуги, и тут пришел Неистовый.

Вовремя, успела подумать она. Ох, вовремя, твою мать.

Ариадна плохо помнила, что было дальше. Когда Неистовый захватывал ее мозг и начинал пользоваться телом — единственным, что интересовало босса нулей и единиц — по своему усмотрению, сознание Ариадны пряталось в раковину. Туда просачивался лишь жалкий мизер сведений. Впрочем, желания Неистового она успела изучить досконально. Вот Ариадна — босая, в пижаме, нет, не в пижаме, а нагишом! — стоит в гостиной, напротив открытого бара. Вот тянет руку, берет початую бутылку, и жидкость с бульканьем льется в бокал.

Вино. Бренди. Водка.

Что-то она только пробовала. Что-то пила до конца. Срыгивала и снова пила. Пела песни. Танцевала. Становилась «на мостик». Снова пила, пригубливала, опрокидывала залпом. Из бокала, рюмки, из горлышка.

Ликер. Пиво.

Сегодня Неистовый не задержался надолго. Или задержался? В окно, развернутое во всю стену, полз рассвет. Вис на рамах, мазал жемчужно-серым мебель, стены, потолок. Опустошенная, уставшая так, словно разгрузила десяток вагонов с углем, Ариадна сидела на ковре, тупо уставясь в окно. Рядом, подсыхая, остро воняла лужа рвоты. Прислуга, подумала Ариадна. Позвать, пусть уберут. Нет, позже. Успеется. Последствий алкогольного отравления она не боялась. Неистовый, как любой пользователь, желающий продлить срок эксплуатации гаджета, берег свою аватару. Перестраивал ее метаболизм, который, наверное, тоже был для него комбинацией нулей и единиц, а значит, тем, что можно перекроить как угодно, на грани чуда. Количество спиртного, которое свело бы в гроб записного пьяницу, для Ариадны аукалось лишь физическим утомлением и депрессией. Проклятье, беззвучно выкрикнула она. Да все бухарики Кекрополя завидуют мне черной завистью! Что они понимают, кретины… Надо встать. Хочешь, не хочешь, надо встать. Надо сходить в туалет.

Станет легче.

Она сходила в туалет. Стало легче.

— Завтрак, госпожа?

Ариадна еле сдержалась, чтобы не убить дуру. Новенькая, что с нее взять?

Клин клином — визит Неистового вышиб из Ариадны последствия реакции на близкую смерть чьей-то аватары. Спать, спать, теперь спать. До полудня, если не до вечера. Она уже знала, куда пойдет, приведя себя в порядок. Выбор невелик: скотобойня, бордель, бойцовский клуб. О, прокурорская дочка не собиралась свежевать телят, скакать на возбужденном члене или драться с вонючими гориллами! Смерть, секс, схватка — кто скажет, почему, но зрелище «трех С» было единственным, что помогало Ариадне восстановиться после однообразных, если честно, развлечений Неистового. Запахи пота и крови, стоны наслаждения и боли, тела, корчащиеся под ножом, кулаком или бурной лаской — надо принять лекарство, но сначала спать, забраться под одеяло, свернуться калачиком…

Засыпая, она решила, что пойдет в «Элевсин».

3

Тезей

— Деточка, — сказала Ариадна. — Уймись.

— Деточка?!

Антиопа ахнула впервые в жизни. В смысле, ахнула по-девичьи, от изумления. Раньше как-то было не до аханья: жим, присед, тяга. Вот, случилось.

— Это я деточка?!

Ариадна кивнула: да, мол, деточка. Ровесницы? Ну и что? Иная до вставных зубов дитя, хоть ты булки в чугунные тумбы раскачай. Сердцу не прикажешь, а мозгу и вовсе.

— Тебе не все равно, — добавила она, — кто я такая?

Нет, отметил Тезей. Нет, нам не все равно. Дочь городского прокурора. Единственная, поздняя, вишенка на торте. Числится консультантом в художественной галерее «Парнас». В средствах не стеснена. Регулярная аватара Неистового. Во время одержимости пьет как не в себя, без видимых последствий для здоровья. Светская львица. Звезда сотни скандалов. Та еще штучка. Перед отъездом из Трезен он зазубрил список кекропольских аватар — на всякий случай. Регулярных — всех, разовых — сколько смог.

Личная инициатива, не приказ деда, но дед похвалил.

— Ты!..

У Антиопы только что пар из ушей не повалил. Тезей придержал амазонку, кипевшую от гнева, за локоть. По счастью, Керкион, умница, приобнял Антиопу за плечи с другой стороны. Вдвоем они остановили бы стартующий гоночный болид. Будет хуже, если Антиопа зашвырнет прокурорскую дочку на трибуны, в пятый-шестой ряд. Будет много хуже, да. Жим, присед, тяга. Эта зашвырнет и не посмотрит, что аватара. Страшно подумать, что сделают с амазонкой, если аватара Неистового сломает себе шею…

— Плохо спали ночью? — спросил Тезей у Ариадны.

— С чего вы взяли?

Вопрос удивил не только амазонку, переставшую рваться в бой. Прокурорская дочка поджала ярко накрашенные губы, смерила Тезея взглядом с ног до головы. Кажется, Ариадна уже забыла, что парой минут раньше давала этому хаму добрый совет: не связываться с буяном-новичком. Кажется, она уже не возражала против того, чтобы буян-новичок накидал хаму пачек, желательно с телесными повреждениями средней тяжести.

— Выглядите не очень, — объяснил Тезей. Когда он хотел, он умел быть очень искренним и очень наивным. В такие минуты он представлял себя дедом, и всё получалось. — Глаза отекли, и цвет кожи… И вообще.

Продолжая контролировать Антиопу, он внимательно следил за прокурорской дочкой. Амазонка торжествующе сопела, уверенная, что Тезей вступился за нее. Ну как же, прилюдно оскорбил лощеную стерву! Пусть радуется, подумал Тезей. Пока Антиопа радуется, она безопасна. Главное, что ответит аватара Неистового; вернее, как аватара ответит. Если дед прав, если и впрямь началось, значит, этой ночью по прокурорской дочке шарахнуло впятеро сильнее, чем по Питфею из отдаленных Трезен. Ариадна, зачем ты пришла в «Элевсин»? Любишь смотреть на дерущихся мужчин? Возбуждаешься от хруста костей?! Поймай ты ночью весточку от смерти другой аватары, вряд ли бы ты потащилась расслабляться в бойцовский клуб. Отлеживалась бы дома, за закрытыми шторами…

— Да, — внезапно согласилась Ариадна. — Выгляжу я погано.

— Мигрень?

Мастерица, отметил Тезей. Бьет без промаха, с любой дистанции. Не всякая женщина примет такую оценку, как должное.

— Неистовый, — Ариадна вздохнула. От вздоха прокурорской дочки импотент, и тот кинулся бы в ближайший бордель. Можно было поверить, что она делится с близким человеком воспоминаниями о страстном любовнике, измучившем ее. — Не знаю, осталось ли в баре что-нибудь. Хотите проверить? Вы сегодня выступаете?

— Нет.

— Если нет, мы могли бы заехать ко мне. Я ограничусь минеральной водой, а вы проведете инспекцию бара. Внизу меня ждет машина с водителем.

— С водителем? Слишком шикарно для меня.

— Тогда я вызову такси.

Она звала Тезея в гости так, словно никакой Антиопы и на свет не рождалось. Звала? Брала за шкирку и волокла, не спрашивая Тезеева мнения по поводу.

— Выступает, — сказали за спиной. — Он сегодня выступает.

Тезей обернулся.

— У тебя бой со мной, — напомнил Пирифой, длинноногий танцор. Он и сейчас приплясывал на месте, не в силах справиться с возбуждением. — А потом тебе вряд ли понадобится бар. Тебе понадобится хороший врач-травматолог. Дать адресок?

Мальчишка помахал в воздухе рекламным буклетом:

«Клинический центр доктора Прокруста. Полный спектр медицинских услуг для взрослых и детей…»

За время разговора с Ариадной шустрый Пирифой успел выбраться с арены через служебный ход и сейчас ухмылялся во все шестьдесят восемь зубов. Его фотографировали с трибун; кое-кто уже забрасывал фото в сеть, как баскетболист на тренировке кидает в кольцо мяч за мячом. Пирифой и Тезей. Пирифой и Керкион. Пирифой, Тезей и две обалденных куколки. Новичок и чемпион. Чемпион, новичок и хозяин клуба. Чемпион перед тем, как врежет новичку. Новичок перед тем, как уложит чемпиона. Холодная ярость плеснула Тезею в затылок. Шея онемела, вросла в плечи. Что я здесь делаю, подумал он. Что? Я должен хватать прокурорскую дочку обеими руками, ехать к ней, трахать ее, если понадобится, до полного отупения — аватара, она может что-то знать, чуять, а значит, способна подать мне нить, за которую я ухвачусь. Сообщение от деда, отредактированная запись с камеры наблюдения, голая девчонка — если верить крысе Влазису, она угробила табун байкеров — я должен складывать мозаику из этих камешков, пока у меня дым из ушей не пойдет. Я должен, должен, должен, и я ничего не могу. Уйди я с Ариадной, и амазонка вырвет прокурорской дочке ноги раньше, чем мы дойдем до дверей. Останови Керкион амазонку, и Пирифой махнет мне с левой в челюсть раньше, чем Ариадна вызовет такси…

— Щенок, — Тезей сделал шаг к танцору. — Карьерку делаешь?

— Делаю, — согласился мальчишка.

И подмигнул:

— Пойдем на арену, или тут разомнемся?

Тезей притопнул ногой, пробуя пол. Наливное покрытие из полиуретана. Основание тщательно выровнено. Армированный бетон. Он топнул еще раз. Нижний, подвальный этаж гидроизолирован бентонитовыми матами. Это хорошо, у бентонита эффект «самозалечивания» при механических повреждениях. Каркасы трибун не внушают доверия. Слишком много народа, слишком, это опасно, это называется стрелять из пушки по воробьям. Ярость плескалась в затылке, вымораживала мозг. Проклятье, дед же предупреждал, учил самоконтролю; мой мудрый, спокойный, если надо, бесчувственный дед…

— Ну? — упорствовал Пирифой.

Сейчас он ударит, сказал Тезей самому себе. Он ударит, он не понимает, кто я. Не подозревает, что я собираюсь сделать. Он видит чемпиона, которого стоит только уложить на глазах публики — и слава у тебя в кармане. Не надо год карабкаться на вершину лестницы, от поединка к поединку, теряя зубы, ломая хрящи и кости. Прыжок, полет, и ты на вершине. Обаяние против харизмы. Он ударит, я ни капли в этом не сомневаюсь.

Все началось раньше, чем Пирифой ударил.

4

Икар

— Ан-тиф! Ан-тиф!

В центре пятиугольной клетки рослый бородач вколачивал в пол громилу с окровавленным лицом. Громила вывернулся, залез сверху и начал раскатывать бородача ровным слоем. Трибуны орали, свистели, хрустели чипсами. Кое-кто прихлебывал из банок пиво и энергетики.

— …победил Антиф! Приветствуйте победителя!

— Ан-тиф!

— На арену приглашается ветеран клуба Иобет, могучий и беспощадный, и восходящая звезда…

— Пи-ри-фой! Пи-ри-фой!..

— И-ё-ё-ё-бет!

В бойцовский клуб «Элевсин» они прошли бесплатно. «Инспектор Полипемониди, детектив Эвпаламид. Отдел тяжких криминальных преступлений». Оба были в цивильном — Икар успел заскочить домой и переодеться — но слова Синида, подкрепленные двумя значками, прозвучали так, что бритоголовые быки на входе молча освободили дорогу.

— Эй, ты! Иди сюда! Ты ляжешь рядом!

— Пи-ри-фой!

— Ты! Струсил?

— Пи-ри-фой!

— Те-зей!

Букмекера Икар заприметил сразу: жердяй в вышитой жилетке на голое тело возвышался над толпой — утес в бурном море. С разгону нырнув в пучину, обдирая бока о рифы и мели, сквернословящие вслед нахалу, Икар выгреб на стремнину:

— Тезей сегодня дерется? Прямо сейчас, да?!

— Не-а, — зевнул букмекер. — Приходи послезавтра.

— А чего все орут: Тезей, мол?

— Так новичок нарывается. Рвет жопу на рекламный щит.

— Во, блин! Я его фанат, Тезея, — Икар мысленно обругал себя: следовало заранее изучить расписание. — Автограф хотел взять…

— Повезло тебе, фанат. Тезей в клубе, с хозяином тусуется…

Букмекер махнул рукой в сторону прохода, ведущего к раздевалкам и служебным помещениям. Там, равнодушная к воплям публики, беседовала любопытная троица. Великан в цветастой гавайке и шортах-бермудах. Великанша: черные шорты — в обтяжку, багровая майка — в обтяжку. Между гигантами стоял — тусовался, если верить букмекеру — свободный от боёв Тезей, ценный свидетель. Если он запросто швырялся мотоциклами, то великаны, наверное, предпочитали грузовики. Еще там была сногсшибательная фифа, но назвать ее четвертой в компании язык не поворачивался — фифа была сама по себе, вместе с троицей, и в то же время отдельно. Такие фифы всегда отдельно, хоть на элитных танцульках, хоть в «обезьяннике» после облавы.

Икар извлек вайфер и, выставив зум, сделал пять-шесть снимков. В зале снимали многие — правда, бойцов, а не зрителей — так что на манипуляции констебля никто не обратил внимания. Нет, обратили, еще как обратили, когда вайфер, сволочь, взвыл полицейской сиреной.

Проклятье!

Кинувшись в проход, на свободный от зрителей пятачок, Икар прикрыл ладонью второе ухо.

— Да! Слушаю!

— Это сержант Николаидис. Мы сегодня…

— Короче, сержант! Я занят!

— Есть короче! — сержант, вне сомнений, обиделся. — Наш техник осмотрел камеру. Механических повреждений нет. Слышите?

— Говорите громче!

— Повреждений, говорю, нет! Ни царапины! Я решил, что вас это заинтересует…

— Спасибо, сержант!

— Я думал, это важно…

— Да, это важно. Я вам перезвоню…

Это действительно было важно. Если механических повреждений нет, значит, ни байкеры, ни Тезей камеру из строя не выводили. Программный сбой? Совпадение? Расталкивая людей, Икар начал пробиваться обратно к Синиду. На это ушла куча времени, и даже пробившись — ну хорошо, почти пробившись, пытаясь докричаться, привлечь внимание напарника — Икар все равно не успел ничего сказать инспектору, потому что тут и началось. Он не знал, по какой причине оглянулся — хотелось бы думать, что почуял опасность, как будто чутье могло позже, задним числом оправдать молодого констебля перед трибуналом совести — так или иначе, он оглянулся через плечо и увидел.

К Икару проталкивался букмекер.

Людей, отделяющих его от констебля, букмекер раздвигал, растаскивал, расшвыривал. Да, это было именно так — с каждым человеком, которого букмекер убирал с дороги, он поступал чуточку грубее, чем с предыдущим. Вослед грубияну неслась брань, кое-кто освобождал путь заранее, не желая нарваться на толчок или плюху; женщину в брючном костюме, размахивающую программкой сегодняшних боев, букмекер и вовсе хлестнул ладонью по лицу. Бедняга отшатнулась, не удержалась на ногах, рухнула в объятья тощенького юнца, сильно озадаченного внезапным подарком судьбы, а букмекер уже стоял перед Икаром.

— Прекратить! — командным тоном начал было констебль. — Немедленно…

И выяснил, что букмекер шел вовсе не к нему, потому что жердяй, лоснившийся от трудового пота, не замедлив шага, врезал Икару кулаком в челюсть. Удар после затрещины: грубость наращивала качество, опасно приближаясь к черте членовредительства. Из глаз полетели искры, и из ушей, кажется, тоже. Ноги Икара превратились в ватные тампоны, стоять на таких ногах было решительно невозможно. Сидя на полу, молодой констебль привалился спиной к бортику трибуны, попробовал ухватиться руками за спинку ближайшего кресла — и не нашел своих рук. Где-то они, руки, наверное, были, но где? Нокдаун, отрешенно подумал Икар. Если не встану на счет десять, тогда нокаут. Думалось на удивление хорошо, разумно, взвешенно; это двигалось плохо, а думалось на ура.

В полицейской школе, вспомнил Икар, я прошел курс рукопашного боя. Успешно прошел. И зачет сдал, да. Что с того? Ничего, просто вспомнилось… Еще он вспомнил лицо приближающегося букмекера: задумчивость, сосредоточенность, концентрация. Казалось, жердяй не людьми кидался, а дегустировал вино редкого купажа, прислушиваясь к каждой нотке аромата, каждому аккорду букета, каждому отголоску послевкусия. Все раскладывал по полочкам — запах, звук, работу мышц — фиксировал, записывал для памяти, для последующего изучения. Судя по всему, собранного материала букмекеру не хватило, потому что он запрыгнул на трибуны, в третий ряд, и побрел дальше, мимоходом избивая зрителей.

Колено в подбородок. Локоть в ухо. Визжит девчонка: ей сломали пальцы. Парень в спортивном костюме летит на головы сидящих ниже. Толстяк хватает букмекера за грудки, за отвороты распахнутой жилетки. Букмекер не задерживается ни на миг. Он бьет лбом: нос толстяка ломается, из ноздрей хлещет кровь. Пинок: толстяк валится навзничь, букмекер идет прямо по нему. Ребро ладони по скуле. Носок туфли в пах. Плечом под дых. Воет старик в льняном костюме-тройке, при галстуке с золотой булавкой. Хрипит дама в вечернем платье: грудь вывалилась из рискованного декольте, трясется студнем. Хлёст по глазам. Каблук в живот. Толпа, людское месиво, водоворот, охваченный паникой, и сквозь него плывет хладнокровная акула, не задерживаясь, чтобы сожрать кого-нибудь из подранков — дальше, дальше, увеличивая количество пострадавших, ни разу не повторившись в выборе методов, причиняющих увечья…

Надо встать, сказал себе Икар. Надо вмешаться. Напряжением всех сил, большей частью душевных, он сумел приподняться, и все. О вмешательстве и речи не шло.

Восемь, девять, десять.

Нокаут.

Следующая жертва букмекера оказалась строптивей других. Ровесник Икара, голый по пояс атлет уклонился от кулака, метившего ему в рот, и дважды, со скоростью, изумившей констебля, взбрыкнул жеребцом. Пирифой, сообразил Икар. Новичок, бросивший вызов Тезею. Что он делает на трибунах? Как успел, пробился? Ноги Пирифоя угодили букмекеру в ребра; жердяй остановился, размышляя о чем-то своем. Он не стонал, не кричал, не спешил ответить ударом на удар. Похоже, боль от собственных травм интересовала букмекера в не меньшей степени, чем боль чужая, вызванная к жизни им самим. Крутанувшись на месте, в тесном пространстве, где и шаг ступить было подвигом, Пирифой с резким храпящим выдохом лягнул психа чуть повыше брючного ремня. Сложившись перочинным ножиком, букмекер поймал восходящую звезду арены правой рукой за щиколотку, левой — за штанину возле колена, дернул, и Пирифой улетел вниз, в первые ряды. Следом улетел и букмекер, на которого сверху, из шестого ряда, коршуном на добычу упал Тезей.

Да, Тезей, отметил Икар. И не удивился, что узнал Тезея в ситуации, когда и родного брата узнать было бы затруднительно. Вероятно, если тело отказалось служить тебе, рассудок начинает работать как часы.

В таком случае, сказал Икару кто-то с голосом отца, умнейшие люди на земле — паралитики.

Букмекеру удалось встать. Мало кто из профессиональных бойцов на арене умудрялся встать после того, как очутился под Тезеем, но к букмекеру обычная статистика была неприменима. Тезей обхватил его руками сзади, хотел оторвать от пола, но вдруг передумал — на миг отпустив, сунул руки жердяю подмышки и сомкнул ладони на затылке букмекера, заставив безумца прогнуться в позвоночнике.

— Бей! — заорал Тезей, перекрыв гвалт толпы.

И Пирифой (чудо!) подчинился.

Подпрыгнув — невысоко, едва ли на полметра — он с лихого разворота воткнул пятку букмекеру в солнечное сплетение. На убой, оценил Икар. Жесть, кранты; тушите свечи, сливайте воду. Констебль даже не заметил, что стоит, честное слово, стоит, нет, тащится, плетется, древней старухой ковыляет в эпицентр свалки. Вряд ли Икар сумел бы чем-то помочь двум опытным «биткам», пытающимся завалить маньяка, но оставаться на месте было для Икара пыткой.

Пирифой прыгнул снова, намереваясь для верности повторить удар, но Тезей внезапно развернулся к прыгуну боком, сдал назад, и пятка Пирифоя всего лишь чиркнула Тезея по бедру.

— Хватит, — велел Тезей. — Убьешь ведь…

Букмекер тряпкой болтался в Тезеевых руках.

— Полиция, — выдохнул Икар, падая рядом на свободное сиденье. — Всем оставаться…

— На своих местах, — закончил Тезей. Прядь волос упала ему на глаза, и Тезей сдул ее в сторону. — Вы вовремя, офицер. Можно, я отпущу этого придурка? Или держать, пока вы не составите протокол?

— Фанат, — прохрипел букмекер.

— Что?

— Сказал, твой фанат… Автограф хотел…

— Кто?

— Этот… офицер…

Лицо его было лицом избитого, страдающего человека. Вряд ли травмы сейчас вызывали у букмекера академический интерес или желание проанализировать степень полученных увечий. Еще пару минут назад Икар видел совсем другое лицо.

— Дать вам автограф, офицер? — Тезей сбросил букмекера в ряды, едва ли не к Икару на колени. — У вас есть фломастер?

— В управлении, — огрызнулся Икар. — Там и распишетесь.

Он уже ненавидел этого человека.

5

Питфей

«Почему они молчат?»

С методичностью отлаженного механизма, сцепив руки за спиной, Питфей мерял шагами кабинет. Из угла в угол, словно зверь в клетке. Места хватало, зверя содержали в идеальных условиях — кабинет просторный, впору совещания устраивать, и, считай, пустой. Рабочий стол с терминалом. Кресло, хайтековский трансформер. Напротив — другое кресло, разлапистая амеба. Амеба обеспечивала собеседнику не меньший комфорт, чем трансформер — хозяину кабинета. Питфей полагал, что тем немногим, кого он приглашал сюда, можно сказать, избранным, должно быть удобно. Нельзя позволить затекшей спине отвлекать гостя от беседы с хозяином.

Жаль, сейчас не время для гостей.

Почему они молчат? Почему не реагируют? Ладно, люди: полиция, прокуратура, спецслужбы. От людей укрыться можно. Но почему бездействуют хозяева цифрала? Девять смертей аватар, включая вчерашнюю. Девять насильственных смертей за два года.

И — тишина.

Дюжина шагов вдоль встроенных книжных полок. Ряды корешков от пола до потолка: кожа, ледерин и бумвинил, позолота вытертая и свежая, тиснение. Тринадцатый, несчастливый шаг к торцевой стене. На плазменной панели мелькает нарезка кадров: кекропольский новостной канал. Звук выключен. Дюжина шагов обратно — вдоль окна во всю стену. Закат, просеянный сквозь щели небрежно прикрытых жалюзи, расчерчивает кабинет узкими лужицами багрянца. Шагов не слышно: ступни по щиколотки утопают в ворсе ковра. Полосы света превращают ковер в шкуру чудовища из огненных бездн.

Мотив. Способ. Кому выгодно? Кто имел возможность? Первый случай в многолетней практике Питфея, когда эти вопросы не являлись первостепенными. Почему? Почему хозяева цифрала равнодушны к насилию над аватарами?! Раньше месть их была скорой, ужасной и неотвратимой…

Найдется ответ на главный вопрос — выяснится и все остальное.

Слишком мало данных. Мало? Данных практически нет. До сих пор не удалось даже установить личности погибших. В регистратуре Кекрополя трижды проверили списки аватар: убийств не зафиксировано. Собственно, кроме фактов смертей, нет больше ничего. Да и факты Питфей получил не в виде информационных сводок или полицейских отчетов, а в виде жестоких приступов, когда сердце сбоит, заходясь в отчаянном болеро, и горячий воздух комом застревает в горле. Ты просыпаешься среди ночи, обливаясь холодным, смертным потом; за исключением одного-единственного случая — всякий раз среди ночи. Просыпаешься, судорожно зевая: ты рыба, выброшенная на берег, ты мучительно переживаешь чужую смерть, как свою, и понимаешь, что следующий приступ в состоянии забрать и твою собственную жизнь. Тебе семьдесят пять лет, старик. Да, здоровье у аватар отменное. Но организм не железный, на то он и организм, белковая слизь, а не нули с единицами, складывающиеся в зубодробительные комбинации…

Вакуум, подумал Питфей. Мой рассудок задыхается в нем. Паучок, тебе нужна паутинка. Материал, на который можно опереться, начать строить версии: куцые, предварительные, хоть какие-то. Я сейчас — антипод, полная противоположность богам цифрала. Факты, данные, информация — их естественная среда обитания. Воздух и вода, пища и кровь, струящаяся по оптоволоконным жилам. Что осталось мне? Чувства, переживания — от высших эмоций до чисто телесных, физиологических ощущений. Мне осталось то, чего напрочь лишены могущественные обитатели всемирной паутины. Нетерпение, ожидание, зуд от комариного укуса, досада, колотьё в боку, вкус хорошо прожаренной яичницы с беконом, надежда… Я нуждаюсь в основе их существования — информации. Они же приходят к людям — входят в людей! — за тем, что недоступно им в горних высях цифрового Олимпа. Недоступно, непонятно, удивительно, а значит — желанно, как любой запретный плод.

Радуйся! У людей с ними есть хоть что-то общее.

«Деда! Колаблик!..»

Какой сегодня день, спросил себя Питфей. Какой? Ах, да, юбилей. Четверть века прошло, подумать только! В этот день внук впервые увидел деда в состоянии аватара. Слепая в очередной раз — как всегда, без приглашения — вошла в разум своего избранника. Надела облюбованное тело, натянула скафандр из плоти, желая выйти в чуждый мир, алогичный, странный, но такой притягательный для Слепой. Обычно Питфей скверно запоминал, что делал и чувствовал в часы посещений богини, но — чудо? — в данном случае память сохранила почти всё, несмотря на одержимость и двадцать пять улетевших лет.

— В течение прошлого года в Кекрополе было совершено четыреста сорок два убийства. Также зафиксировано двести три факта нанесения тяжких телесных повреждений, в том числе сорок девять со смертельным исходом…

Кабинет — не этот, прежний, еще до перестройки дома. Да, согласился Питфей. Помню. За миг до того, как губы мимо воли начали бормотать про «…нанесения тяжких телесных…», я просматривал файлы на мониторе: дела трезенского регионального отделения (О)ДНБ за истекшие шесть месяцев, успехи и «глухари». Да, меня накрыло, я перестал быть собой, превратился в ничтожество, незначительного наблюдателя, бессильного вмешаться; я забился в самый дальний угол собственного мозга и свернулся клубочком.

— Защита обвиняемого настаивала на том, что половой акт между Эпаламидом и Андромахой произошел по обоюдному согласию, а побои на ее теле появились уже после произошедшего, вследствие конфликта с родственниками…

Пальцы стремительно перебирают клавиши. Счетчиком Гейгера пощелкивает «мышь», открывая и сворачивая сотни «окон». Губы скороговоркой выплевывают цифры статистики:

— Зафиксировано шестьдесят шесть преступлений против свободы, чести и достоинства человека, из них двадцать пять фактов незаконного лишения свободы, восемнадцать фактов торговли людьми…

Преступления раскрытые и нераскрытые, групповые и особо тяжкие. Приговоры оправдательные и обвинительные. Сроки и места заключения…

— …двести девять человек пострадали от умышленных убийств. Триста двадцать девять — от разбоев. Одна тысяча семьсот — от грабежей. Девятнадцать тысяч пятьсот семь — от краж…

Губы, язык, голосовые связки не поспевают за потоком информации, хлещущей через них. Речевой аппарат Питфея не справляется. Он глотает, пропускает звуки, слоги, целые слова. Наружу извергается косноязычная невнятица, понятная лишь Слепой да ее белковому носителю. В мозгу вертится калейдоскоп снимков и видеозаписей, разбросанных по сети, хранящихся на жестких дисках в полицейских архивах, на флэшках в адвокатских конторах. Убийства, разбои, грабежи оформляются красками и линиями, движением и статикой. Кажется, что они — копия поведения Слепой, суть аватаризации: цифра одевается в плоть. Воображение, черт бы его побрал, достраивает вкус крови, запах ужаса, радость от успешного налета, боль от удара резиновой дубинкой…

— Деда! Колаблик!

Внук влетает в кабинет: буйный пятилетний вихрь. Тезей бежит к деду — и вдруг резко останавливается, едва не падает. Рука гордо воздета над головой. В ней — угловатый корабль с тремя разнокалиберными трубами. Нагромождение палубных надстроек, орудийные башни, бирюзовый флажок на мачте. Корабль собран из деталей детского конструктора.

— Гляди, деда! Какой у меня колаблик!

В иное время, даже будучи занят, Питфей не преминул бы восхититься шедевром внука. В любое время, только не сейчас. Слепой плевать на его жалкую попытку улыбнуться. Питфея рвет звуковой кашей. Мозг — гибридизированный нейронно-цифровой стадион, по беговым дорожкам несутся марафонцы: десятки и сотни криминальных дел. Серийный маньяк-утопитель: люк канализации, в глубине плещет мутная жижа. Жижа наливается кармином и лазурью, и Питфей не знает, почему. Террористическая ячейка «Немея»: ее разрабатывали три года и взяли полным составом без стрельбы. Причудливый многогранник электрически жужжит, топорщит пестрые иглы дикобраза. Откуда дикобраз? Зачем?! Промышленный шпион в совете директоров оборонной корпорации — «крот» изобличен и взят с поличным. Хрипит росчерк черной молнии в небесах, пылающих огнем…

Нули и единицы. Буквы и символы. Цвета и звуки. Фактаж и спонтанные ассоциации — все это вызывает в Питфее болезненный, режущий острей бритвы отклик. Еще недавно старик — какой старик? О да, в пятьдесят ты тщеславно называл себя стариком… — был уверен, что разучился испытывать эмоции по поводу своей работы. Еще одно расследование, которое надо довести до конца. Еще один преступник, который должен быть осужден согласно закону. Сейчас, когда разумом и телом Питфея владеет Слепая, все иначе. Жаркая киноварь гнева. Аквамариновая сытость удовлетворения. Пепельный дождь разочарования. Ядовитый ультрафиолет злорадства. Болотные миазмы отвращения…

— Деда? Ты заболел?

Голос Тезея дрожит:

— Ты не умилаешь, да?

Питфей знает, как выглядит со стороны. Он специально просматривал видеозаписи предыдущих визитов Слепой, хотя это не доставило ему ни малейшего удовольствия. Богиня не возражала, а он хотел знать. Сожаление и упрямство, ярость и грусть, предвкушение и радость — чувства отражаются на лице Питфея с утрированной отчетливостью, словно у мима-безумца. Накатывают волнами прибоя, сменяют друг друга с ужасающей быстротой; каждая торопится стереть предыдущую, заменить ее собой, и так без конца…

Со мной все в порядке, хочет сказать Питфей. Не смотри на меня, хочет сказать Питфей. Уходи, хочет сказать Питфей. И, разумеется, не может.

— Арестованные по подозрению в похищении ребенка в Аркадийской области многодетные родители подозреваются в убийстве одного из своих приемных сыновей…

— Деда, тебе помочь?

— Каждое третье оконченное расследованием преступление совершено лицами, ранее совершавшими преступления, каждое седьмое — в состоянии алкогольного опьянения, каждое тринадцатое — несовершеннолетними или при их соучастии…

— Позвать маму?

Когда Тезей приводит Эфру, богини уже нет. Обессиленный Питфей сидит, откинувшись на спинку кресла. Лицевые мышцы отчаянно ноют. На теле высыхает холодный пот. Перед глазами роятся стеклистые мушки. К этому он привык, не впервой. Час-другой, и отпустит. К счастью, Тезей молчит. Питфей не вынес бы объяснений.

Вопрос Тезей задаст пятью годами позже:

— Зачем они это делают?

— Кто? — спросит Питфей.

Он знает, кто. Просто тянет время.

— Боги цифрала! Зачем они входят в людей? Следствия, приговоры! Слепая знает эту всю дребедень…

— Владеет всей этой информацией, — машинально поправит Питфей. — Учись формулировать, малыш!

— Хорошо, владеет! Слепая владеет этой информацией в тыщу раз лучше тебя. Она сама и есть эта твоя информация! От нее нет секретов! Зачем же ей ты, деда?

Я не уверен, что они боги, хочет сказать Питфей. Искусственный интеллект? Это определение еще хуже. Пришельцы? Ложь. Виртуальные формы самоорганизации? Бред. Мы не знаем, как они возникли, откуда, зачем. Количество информации, сходной по содержанию и характеру, перешло в качество? Так или иначе, мы, люди, создали океан, в нем зародилась жизнь, отрастила зубы, шипы, ядовитые щупальца, и вот — временами жизнь лезет на сушу, зовем мы ее в гости или нет. Боги? Мы назвали их богами за неимением лучшего, более подходящего слова.

Эмоции, хочет сказать Питфей. Да, их влекут эмоции. Нет, их влекут не только эмоции, судороги белковой слизи. Хотя, малыш, столь лакомой, столь экзотической добычи для кого другого могло бы и хватить. Омерзение. Возмущение. Сочувствие. Негодование. Брезгливость. Зависть. Гнев. Знай жуй, глотай да нахваливай! Наши чувства, которые мы, люди, испытываем, узнавая о преступлениях — для Слепой это тайна за семью печатями, оазис за пределами ее существования. Слепой интересно, интересно до заворота нулей и колик в единицах, а для удовлетворения интереса ей нужен я. Но боги ненасытны, у них прекрасный аппетит. Они жрут, блюют и снова жрут. Получая желаемое, они желают большего — и в итоге, как ни крути, вновь получают желаемое. Совмещение несовместимого, соединение известного со странным, понятного — с невозможным. Когда упорядоченные массивы сведений перетекают в плотские ощущения, потоки данных вызывают бурю чувств, а мертвая информация и живая материя сливаются в единый конгломерат — уверен, это приводит владык цифрала в состояние, сходное с экстазом. Экстаз познания? Прорыва за грань, положенную им их природой?! Быть может. В любом случае, ради этого они и надевают плотские скафандры, то есть нас.

Ничего этого Питфей не произнесет вслух. Он изложит все Тезею другими, простыми словами — так, чтобы внук понял.

— А я? — спросит в конце Тезей. — Когда я стану аватаром?

— Никогда.

— Почему?!

Питфей объяснит внуку, почему, но еще через восемь лет, в день совершеннолетия. Полубоги не бывают аватарами, скажет Питфей. И перед тем, как раскрыть Тезею тайну его рождения, поставит видеозапись — ту, которую Питфея раз за разом вынуждает крутить Колебатель Земли.

Перед этим он посоветуется с дочерью. Эфра разрешит, она умница.

— Ха! — рассмеется Тезей на первых кадрах. — Деда, я это уже видел. Я думал, это твоя любимая порнушка!

— Нет, — без улыбки, без стеснения ответит Питфей. — Это не порнушка.

— А что это?

— Это наживка.

И он начнет рассказ о том, о чем предпочел бы умолчать.

6

Питфей

(продолжение)

Терминал мелодично звякнул встроенными динамиками.

По крутой дуге Питфей обогнул стол, бросил взгляд на монитор. Сообщение от Ловца Теней — он ждал этой весточки. Питфей не беспокоил Ловца по пустякам: палить из пушки по воробьям было не в привычках Паучка Питфея. Да и сам Ловец, декриптор экстра-класса, делался злей чумы, если его отвлекали мелочами.

«Любопытный фальшак, было в кайф повозиться. Логи подчистили грамотно: ни одного левого коннекта. По входящим на сервер нифига не отследить: на внешнем каскаде прошлись хаотиком, теперь там чёрт ногу сломит. Но весь софт пашет штатно, не подкопаешься. Запись я поднял, почистил, художества обнулил. Любуйся.

P. S.: Там жесть! Там ваще жесть!!!»

Несмотря на разницу в возрасте и положении, Ловцу Теней дозволялось обращаться к Питфею на «ты». В переписке, не при личных встречах — прикованный к инвалидной коляске, чудовищно располневший Ловец и под угрозой расстрела не покинул бы своей захламленной квартирки, а посетителей он принимал не иначе, как по интернету. Точнее, Ловец и не спрашивал дозволения — он был «на ты» со всем человечеством оптом и в розницу, и Питфей решил, что готов позволить декриптору маленькую вольность: слишком ценный кадр, чтобы препираться по пустякам.

К сообщению прилагалась кодированная ссылка. Прогнав ее через декодер, Питфей запустил восстановленное видео с камеры. Завершив просмотр, он пару минут сидел в глубокой задумчивости, машинально почесывая бритый подбородок ногтем среднего пальца, а затем включил повтор. Нет, ему не померещилось. Девчонка, голая и грязная девчонка, рвала в клочья табун байкеров. Результаты ее действий впечатляли. Шея свернута, кадык разбит. Затылок размозжен. Грудная клетка проломлена. Конечности едва ли не оторваны. Девчонка старалась не повторяться. В финале она оседлала последнего выжившего, вдоволь наскакалась на его распухшем агрегате, возбужденном при помощи шнурка, встала, сделала пару шагов и свалилась без чувств.

Ловец Теней был прав: жесть.

Фургон объявился через две с половиной минуты. Без мигалок и, похоже, без сирен — звук камера не писала. Люди в форме, плохо различимой в темноте, с деловитостью опытных санитаров погрузили девчонку в фургон — только девчонку, байкеры «санитаров» не заинтересовали. После того, как фургон уехал, прошло еще четыре минуты, и боковой проулок озарился суматошными сполохами полицейских мигалок.

Дальше смотреть не имело смысла.

Да, отметил Питфей. Никакого камня, летящего в камеру перед началом бойни. «…Почистил, художества обнулил».

Он вновь прошелся по кабинету; вернулся к монитору, вслепую уставился на стоп-кадр. Девчонка валит семерых байкеров? Не такое уж чудо, как может показаться на первый взгляд. Компания придурков, заторможенных алкоголем и наркотой, а девчонка, к примеру, успела лет пять отстреляться и набегаться в горячих точках — в той же Киликии или Колхиде. Питфей навидался таких девочек, знал, на что они бывают способны. Если еще и планка упадет…

Фургон, сказал он себе. Таинственный фургон увозит лишившуюся чувств фурию. Здесь тоже при желании найдется с десяток банальных объяснений. Размышляя, Питфей глянул на плазменную стенную панель, потянулся к пульту, собираясь выключить назойливое мельтешение новостей — и окаменел. Я это уже видел, беззвучно вскрикнул он. Только что видел! Голая девчонка — и седеющий дылда в жилете и шортах-карго. Пятачок на окраине Кекрополя, освещенный мигающим фонарем — и зал бойцовского клуба «Элевсин», залитый электрическим заревом. Табун байкеров и толпа зрителей. Отредактированная Ловцом запись и свежие городские новости. Различия не имели значения, потому что у этих двоих была одинаковая моторика движений: у дылды и девчонки. Они словно приноравливались, пробегали пальцами по клавишам инструмента, изучали функции и настройки. Выясняли по ходу дела: на что способно это тело в симфонии насилия? А если так? И вот так? Оба не повторялись в выборе средств: толчок, затрещина, удар кулаком. Захват, бросок, зало́м…

Оба двигались беззвучно.

Звук, с опозданием вспомнил Питфей. Надо включить звук. И отдернул руку от пульта, как от ядовитой гадины, изготовившейся к броску. Нет. Звук только помешает.

Действия дылды, и прежде не отличавшегося миролюбием, становились все агрессивнее, жестче, сокрушительней. Качество записи оставляло желать лучшего — монтаж двух-трех съемок, сделанных вайферами случайных зрителей, оказавшихся вне побоища. Изображение прыгало, мигало, уходило в сторону, но Питфей уверился: дылда сейчас начнет убивать. Уверился — и ошибся. Может, дылда и начал бы убивать, но ему не дали. С верхнего ряда рухнула тень, опрокинула, швырнула вниз. В кадре мелькнуло лицо Тезея, болезненно резкое, контрастное, похожее на карнавальную птичью маску; при виде внука у деда нехорошо ёкнуло сердце…

Обошлось.

Тезей, плохо различимый из-за спин, сгрузил обмякшего буяна в кресло. Обоих заслонила толпа, и Питфей выдохнул с облегчением. Он включил звук на фоне эффектного стоп-кадра: Тезей с дылдой, соперничая в зрелищности с горной лавиной, рушатся через ряды кресел. Объявилась ведущая, сверкнула агатами глаз, хризолитом кулона на пышной груди, перламутром помады на губах:

— …репортаж нашего собственного корреспондента Диктиса Заробаласа из бойцовского клуба «Элевсин». Побоище в «Элевсине», случившееся полчаса назад, едва не закончилось трагедией, и лишь мужество прославленного чемпиона Тезея Пелопида при поддержке восходящей звезды клуба Пирифоя Флегиаса позволили избежать человеческих жертв. Семеро пострадавших с травмами различной степени тяжести доставлены в больницы города, еще четверым помощь была оказана на месте. Виновник происшествия задержан, полиция ведет следствие…

Ты жаловался на вакуум, криво ухмыльнулся Питфей. На отсутствие информации? Твои жалобы были услышаны — не важно, кем. По двум точкам можно провести прямую и выяснить, куда приведет эта паутинка. Переслать запись, восстановленную Ловцом Теней, внуку. Пусть подтвердит или опровергнет параллели, возникшие у деда. Сопоставить время вчерашней бойни — и момент, когда тебя, Паучок, скрутил приступ. Байкеры погибли за полтора часа до приступа. Седьмой до сих пор жив. Значит, байкеры ни при чем, приступ — не их заслуга. Остается девчонка. Допустим, она умерла позже, в фургоне — или куда там ее доставили. Допустим, это ее смерть аукнулась тебе приступом. Сегодня, в клубе, никто не погиб. Виновник происшествия задержан. Питфей невольно прислушался к собственным ощущениям, хотя смысла в этом не было: приступ всякий раз накатывал резко, бил наотмашь, в полную силу, без предупреждения.

Дылда, если дело в нем, пока жив.

Надо спешить. Надо срочно связаться с Тезеем. Стой! Питфей осадил сам себя, как рвущегося в галоп жеребца. Внука сейчас рвут на части репортеры — или он дает показания в полиции. Полиция — вероятнее. Ответить Тезей не сможет, заняться записью — тоже, а пришедший некстати вызов приведет к лишним вопросам.

Нужно действовать. Надо ждать.

Проклятье!

Фургон. Тот, что увез девчонку. Не удастся ли разобрать номерной знак? Отследить маршрут по другим камерам? Мальчик мой, думал Питфей, набирая номер специалиста из техотдела. Отбрыкивайся, как хочешь, малыш, но больше часа я тебе не дам. Я всегда был жесток к тебе, уж извини. Я был жесток к тебе еще до твоего зачатия.

И я не изменился с годами.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Я вам не нравлюсь, детектив» — «Человек? Он не человек» — «Он сдох, ты понял? Он дал дуба!» — «Мой мальчик! Мой мальчик…» — «Считай, что я справился с землетрясением».

1

Тезей

— Представьтесь.

— Зачем? Вам неизвестно, кто я?

— Это нужно для протокола.

Диктофон на столе был включен на запись: на нем горел алый индикатор.

— Тезей Пелопид.

— Ваш род занятий?

— Профессиональный борец.

— Борец?

Молодой навис над Тезеем. Молодой кривился от боли. Молодой тайком щупал ноющую, отбитую поясницу. На скуле молодого багровела, наливалась темной грозовой синевой шикарная гематома — хоть для учебника фотографируй. Челюстью молодой двигал с трудом. Он даже не пытался скрыть неприязнь к Тезею. Вернее, демонстрировал ее напоказ. Слишком явно демонстрировал. Переигрывает? Или вправду невзлюбил?

— Борец, — скучно повторил Тезей. — Профессиональный. Знаете, кто это? Человек, который борется за деньги.

Они находились в допросной: комната три на четыре метра, бежевый пластик стен. В углу, под потолком — видеокамера. Привинчен к полу стол без ящиков. Привинчен к полу стул для допрашиваемого: неудобный, вытертый до блеска сотнями задниц. Пара легких офисных кресел напротив. Крошечное окошко в стальной двери. Классическое смотровое окно в полстены, непрозрачное изнутри. Если допросная — это намек, то смысл намека был Тезею недоступен.

Почему они не забрали Пирифоя, подумал Тезей. Почему только я?

— Место постоянного проживания?

— Трезены. Адрес продиктовать?

— Не нужно, — еле заметно улыбнулся старший. В отличие от молодого, он сидел в кресле, закинув ногу за ногу. — Как давно вы в Кекрополе?

— Больше трех месяцев. Точную дату приезда не помню.

— Цель приезда? — лязгнул челюстью молодой.

И, похоже, чуть не взвыл от боли.

— Участие в спортивных боях. У вас платят лучше, чем в Трезенах или Спарте.

— В боях без правил?

Речь молодого стала плохо разборчивой. Лязганье аукнулось сильнее, чем Тезей заподозрил вначале.

— Всегда есть какие-то правила, — Тезей пожал плечами. — Клуб лицензирован, все вопросы к владельцу.

— Адрес временного проживания в Кекрополе? Номер вашего вайфера.

Он продиктовал.

— Предъявите содержимое ваших карманов.

Тезей изобразил удивленную мину:

— Вы, кажется, пригласили меня сюда в качестве свидетеля?

Эти двое сказали, что будут ждать его в холле «Элевсина». Да, обождут. Да, ряд вопросов. У Тезея было большое желание послать обоих в тартарары, но он сдержался. Когда врачи и полиция уехали, а публика, возбужденно гомоня, разошлась, Тезею с трудом удалось отбиться от настойчивых приглашений. Приглашали все наперебой: Керкион — пропустить по стаканчику у него в кабинете; Пирифой — завалиться в ближайший бар и надраться до синих чертей; Антиопа прозрачно намекала, что до утра она совершенно свободна…

Прокурорская дочка успела исчезнуть. Впрочем, в такой кутерьме и розовый слон сумел бы исчезнуть незаметно.

Надо было соглашаться — на Антиопу, Пирифоя, Керкиона. Надо было послать детективов к чертям. Ничего, переживут. Не арестуют же они его, ей-богу?! Надо было связаться с дедом — еще не поздно, у старика все равно бессонница… Бормоча под нос все эти «надо», Тезей вышел в холл, где ждали полицейские, затем без возражений нырнул в салон черного «Корреса». Жируют легавые, аж губы блестят! В Трезенах у него самого стоял в гараже «Коррес», правда, другой модели.

— Вы правы. Вас пригласили в качестве свидетеля.

Классика: добрый синяк и злой синяк. Приём старый, как мир.

— …и мы с коллегой надеемся, что вы окажете следствию всестороннюю и абсолютно добровольную помощь. Мы будем вам за это признательны. Вы ведь окажете?

Улыбка инспектора не нравилась Тезею. Ему вообще не нравились открытые, честные, обезоруживающие улыбки. Еще инспектор потирал руки. Ладони вспотели? С чего бы это?

Добрые опаснее злых. Проверено на личном опыте.

— Разумеется. Я законопослушный гражданин.

Молодой скептически хмыкнул.

— Не понимаю только, какое отношение к вашему расследованию имеет содержимое моих карманов?

— Скорее всего, никакого.

— Тогда зачем?..

— Просто окажите нам такую любезность. Прошу вас.

— Хорошо. Мне скрывать нечего.

Без лишней спешки Тезей принялся выкладывать на стол содержимое карманов. Вайфер. Бумажник. Ключи от квартиры. Носовой платок в бело-лиловую клетку. Кожаная бандана. Складной ножик-«универсал» на девять лезвий. Упаковка ребристых презервативов «Троян» черного цвета…

Самое интересное он приберег напоследок. Можно было не доставать — вряд ли бы его стали обыскивать — но раз честность, значит, честность. На стол легли шесть прозрачных пакетиков с белым кристаллическим порошком и две гибкие пластиковые трубки полутораметровой длины — аккуратные мотки, зафиксированные «скрутками». Секунд пять, в мертвой тишине, Тезей наслаждался произведенным эффектом.

— Что это? — молодой не сумел сдержать злорадство. — Героин? Кокаин?

— Соль.

— Для ванн?

— В частности.

— Она же «клубная», — с удовлетворением кивнул молодой. — Употребляете? Или приторговываете?

— Употребляю. Внутрь и наружно. Это морская соль.

— В смысле, из-за моря? Они все из-за моря, привозные.

Увлекшись, молодой забыл про челюсть. В конце тирады он издал болезненный стон.

— Из моря. Хлорид натрия, сульфаты, магний, кальций. Дальше не помню. Можно добавлять в пищу, можно принять ванну.

— Шутки шутишь?! — молодой уперся ладонями в столешницу. — Соль отдадим на анализ, а ты переночуешь в камере. Самое время начинать привыкать!

— Я понимаю, — сказал ему Тезей, как ударил. — Это вы должны были спасать людей от маньяка. А спасли мы с Пирифоем. Вы же лежали на полу в нокауте. Это не я свидетель, это вы — свидетель. Я вам не нравлюсь, детектив. Ну конечно, я вам очень не нравлюсь. И вам, инспектор, тоже, просто вы лучше владеете собой.

Краем глаза он глянул на старшего. Инспектор по-прежнему улыбался, в отличие от задохнувшегося, багрового как артериальная кровь детектива. Из двоих оскорбился только один, и это тоже беспокоило Тезея. Он ожидал сбить две цели дуплетом. Другого способа прояснить странность своего приглашения в кутузку — задержания? — он не видел.

— Вы мне нравитесь, — возразил инспектор, хрустнув пальцами. Похоже, у него был иммунитет к конфликтам. — Вы мне очень нравитесь. Кстати, для профессионального борца у вас слишком правильная речь.

— Я борец, а не дебил.

— И вы утверждаете, что в этих пакетиках — поваренная соль?

— Морская соль. Для простоты можно считать ее поваренной. Вы позволите? Любой пакетик по вашему выбору.

Инспектор, не колеблясь, указал на второй справа пакетик. Тезей разорвал тонкий полиэтилен и, продемонстрировав россыпь белых крупинок на кончике указательного пальца, отправил палец в рот.

— Не яд и не наркотик. Соль как соль. Хотите, убедитесь сами. Или отправьте на анализ, задержав меня до выяснения. Предупреждаю: потом вам придется извиняться, а у меня при таком отношении может пропасть всякое желание оказывать следствию содействие.

— Угрозы? — вспух молодой. — Шантаж?!

— Ничего подобного, — Тезей попробовал улыбнуться, как это делал инспектор, и не сумел. — Всего лишь устал и хочу спать. Вот прямо сейчас хочу спать. В крайнем случае, через полчаса.

Инспектор попробовал соль, пожевал губами:

— Морская. Горькая. Зачем она вам, если не секрет?

— Горло полощу. Случается, промываю нос. У меня это хроническое — прихватывает, когда не ждешь.

— А это? — молодой указал на мотки пластиковых трубок.

Тезей доверительно наклонился к нему:

— Вас запоры не мучают?

Детектив вновь побагровел. Казалось, вот-вот из ноздрей и ушей у него со свистом хлынет пар: чайник закипел.

— Как для профессионального борца, у вас слишком много недомоганий, — инспектор повертел в руках один моток и бросил обратно. — Ладно, к делу это не относится. Скажите, где вы находились вчера с половины десятого вечера до полуночи?

— Вчера? Я думал, речь пойдет о сегодняшнем варварстве…

— А что о нем говорить? Все зафиксировано камерами и запротоколировано, ваши показания ничего не добавят. Нас же интересует вчерашний вечер. Вспомнили? Или у вас запор?

— Это насчет байкеров?

Молодой сделал стойку, будто легавая собака на дичь. Старший облизнулся, убирая с губ остатки соли, и опять хрустнул пальцами.

— Да, насчет байкеров. Вы, как я вижу, не только профессиональный борец. Вы еще и профессиональный спаситель. Рассказывайте по порядку, и через час вы ляжете спать. Полчаса, извините, не обещаю.

Не стоило их дразнить, отметил Тезей. Впрочем, ерунда. Обломавшись по мелочи, будут вдвое ценить мое добровольное сотрудничество. Я ведь намерен сотрудничать?

— Хорошо, слушайте.

2

Антиопа

Он не пришел.

Антиопа ждала до полуночи, хотя обычно ложилась спать не позже половины одиннадцатого. Если встаешь в пять утра, поздние отходы ко сну самоубийственны. Шести-семи часов отдыха ей хватало, хотя в юности Антиопа старалась спать на час больше, чем сейчас. Возраст берет свое: спишь меньше, устаешь быстрее. Тезей едва ли не в первую неделю сумел выучить ее привычки, не настаивая на длительном, разрушающем режим сексе. Он и сам был из скорострелов, хотя по виду не скажешь.

И вот, не пришел.

Прокурорская дочка, злобно подумала Антиопа, выпивая традиционные утренние поллитра воды. Наглая стерва! Готова поклясться, Тезей у нее. Все мужики козлы, только помани. Ты не спишь, воображаешь себе всякие ужасы, судорожно вспоминаешь, все ли найдется в твоей домашней аптечке; ты готова ставить примочки на его синяки и ушибы, а он, козлина, кувыркается на сексодроме размером с футбольное поле, разминая сиськи вздорной гадюке. У гадюк нет сисек? Есть, как не быть! У этой точно есть, сама видела…

Не пришел, да.

Натянув хлопковые шорты и желтую майку с рекламой клуба, размышляя о том, как хорошо бы кого-нибудь убить, а главное, даже известно, кого, Антиопа в носках прошлепала к входной двери, обула кроссовки, шагнула на крыльцо и встала, как вкопанная.

— Доброе утро! — мужчина достал полицейский жетон. Солнце ударило в латунь, начищенную до блеска, и вернулось солнечным зайчиком, Антиопе в левый глаз. — Инспектор Синид, к вашим услугам.

— Сгинь, — мрачно поздоровалась Антиопа.

— Что, прошу прощения?

— Сгинь, говорю. У меня утренняя пробежка. Или я арестована?

— Ни в коем случае. Просто у меня есть к вам несколько вопросов.

— Нет ничего лучше, — инспектор попятился, когда Антиопа двинулась вперед. Вне сомнений, он был не только крепким, плотного сложения, но еще и разумным человеком, желающим дожить до глубокой старости, — чем пробежка до восхода солнца. У меня режим, инспектор. В половине шестого я бегу, ясно? В это время мой организм переживает всплеск физиологической энергии. И я не желаю тратить этот всплеск на пустую болтовню.

Инспектор Синид улыбнулся:

— Тогда я бегу вместе с вами. Что на это скажет ваш замечательный организм? Уверен, вам не составит труда отвечать на бегу.

— А тебе?

Антиопа мало к кому обращалась на «вы». Инспектор? Чепуха. Если заранее представляешь, чего от тебя ждут, если соответствуешь, оправдываешь ожидания — это прячет тебя от любопытных взглядов лучше кирпичной стены. Они видят гору мышц, и все.

— Что мне?

— Тебе не составит труда задавать вопросы на бегу?

— Не попробуешь, не узнаешь. Приступим?

Антиопа пожала плечами. Она знала, что в ее исполнении это выглядит монументально, и без зазрения совести пользовалась эффектом. В следующую секунду гравий дорожки зашуршал под ногами амазонки, калитка распахнулась со слабым взвизгом, и Антиопа выбежала на улицу. По утрам, начиная кардио-тренинг, она всегда бегала в умеренном темпе, хотя сегодня ее так и подмывало рвануть по полной, чтобы въедливый инспектор задохнулся, споткнулся и сломал себе обе ноги. Он не пришел, напомнила себе Антиопа, имея в виду вовсе не инспектора.

Вот же сволочь: не пришел, словно так и надо.

— Почему? — спросил инспектор.

Он пристроился рядом, на шаг позади. Бежал инспектор без напряжения, свободно, чуть наклонившись вперед. Кроссовки, отметила Антиопа. Он тоже обут в кроссовки. Как знал, что придется бегать. Свободные брюки, летняя рубашка, легкая ветровка с сетчатыми вставками. Может, и правда знал?

— Что почему?

— Почему не в зале? На беговой дорожке?

Антиопа промолчала.

— Раннее время? Ваш зал работает круглосуточно. Не хотите потом, — инспектор наладил дыхание. Теперь он мог изъясняться относительно длинными фразами, с учетом алогичных пауз во время вдохов, — возвращаться домой? Для завтрака?

— Погода, — буркнула Антиопа. — Хорошая погода.

И дурное настроение, без слов добавила она. На дорожке я захлебнусь ядом.

— Разгоняете метаболизм? Подъем ни свет, — вдох, — ни заря…

Ускорение обмена веществ на три-пять процентов, мысленно согласилась Антиопа. Инспектор начинал ей нравиться. Мужчина серьезный, с пониманием, не чета тупым гориллам-борцам. Такой если обещает, то приходит. А если не обещает, все равно приходит.

— Аэробные нагрузки…

Антиопа кивнула.

— Частое питание? Семь раз в день? Восемь?

— Девять. Три тысячи килокалорий.

Это был именно тот разговор, в котором она нуждалась с утра. Казалось, пьянице, мающемуся похмельем, налили кружку пива. И бегал инспектор отменно.

— Еще семь процентов? К метаболизму?

— Десять. Ты эксперт?

— Нет. Что вы про него скажете?

— Про метаболизм?

— Про Тезея.

— Сволочь, — без колебаний ответила Антиопа. — Гори он в аду.

Инспектор рассмеялся и поплатился: минуты две, а может, все три он восстанавливал дыхание. Собака Тидидакисов облаяла бегунов из-за забора. Я не по злобе, звучало в хрипловатом лае. Служба, понимать надо. Мимо проехал велосипедист. За магазином «Тысяча мелочей» Антиопа свернула к стадиону. Здесь уже ясно чувствовалась свежесть реки.

— Не пришел? — спросил инспектор. — Вы ждали, а он не пришел?

— Все мужчины козлы, — озвучила Антиопа.

Инспектор нравился ей все больше. Мезоморф, с такими легко работать. Толстая кость, широкая скелетная структура. Три-шесть недель силовых упражнений, три-шесть — массонаборных. Ограничить жиры, два с половиной литра воды в день. По утрам пробежки в хорошей компании.

— Да, понимаю, — согласился Синид. — Сам козел. И пахну сейчас, наверное…

Он поравнялся с Антиопой:

— Значит, не пришел. Тезей — плохой человек? Так?

— Человек? — Антиопа дернула плечом. — Он не человек.

— Кто же он?

— Полубог.

— Откуда вы знаете?

— Сам сказал.

Какое-то время они бежали молча. Нырнули под арку, обозначавшую вход на стадион, обогнули ярко-зеленый, недавно стриженый газон футбольного поля. Сохраняя умеренный темп, пошли накручивать круги на беговой дорожке. Поднялся ветер, от реки тянуло все сильнее.

— Полубог, — повторил инспектор. — Сам сказал.

— Да.

— Вы доверчивы?

— Нет.

— Но поверили?

— Не знаю. Он очень силен.

— Это не доказательство. Вряд ли вы слабее.

Слабее, подумала Антиопа. А может, нет. Не проверяла.

— Полубог, — голос инспектора зазвучал ниже, прерывистей. Он начал уставать, хотя по ритму движений усталость не читалась. — Зачатый от аватара. Зачатый аватарой. Зачатие в состоянии одержимости. Сверхспособности. Большинство лжет. Полубогом быть круто, вот они и лгут. Вы тоже лжете.

— Я?!

Антиопа так изумилась, что прекратила бег.

— Да, вы.

— Я лгу, что я полубогиня?

— Лжете, что вы аватара Убийцы. Регулярная аватара.

Инспектор без улыбки смотрел на нее. Ничерта он не устал, отметила Антиопа. Похоже, тема полубогов была для инспектора болезненной, просто Антиопа не знала, почему.

— Я не лгу, — сказала она.

И поняла, что инспектор ей по-прежнему нравится.

— Хорошо, — согласился Синид. Он достал из кармана платок и вытер лоб. — Не лжете. Вы распускаете слухи. С точки зрения закона, это ненаказуемо. С позиций морали — нейтрально. С позиций бизнеса… Разумная акция, спору нет. Это хорошая реклама, к вам идут клиентки. Доступа к полным спискам зарегистрированных аватар они не имеют, проверить не могут. Зато могут хвастаться подругам. Вам даже не надо стараться, эти вороны сами все разнесут по углам…

Инспектор поднял лицо к небу. Над стадионом и впрямь кружилась стая ворон.

— Побежали? — предложил он. — Я начал остывать.

Антиопа кивнула, переходя на бег.

— Вы сколько бегаете? — инспектор теперь бежал ближе, время от времени касаясь Антиопы плечом. — Я имею в виду, по утрам. Час? Полтора?

— Час.

— Значит, полубог, — смена темы вышла резкой, как удар хлыста. — Сверхспособности?

— Не знаю. Не интересовалась, Впрочем…

Антиопа замедлила темп:

— Три раза за ночь. Иногда четыре. Это сверхспособности?

— Как по мне, да. Тут я ему не соперник.

Браво, оценила Антиопа. Молодчина.

— Почему? — вдруг спросил инспектор. — Почему ваш зал?

— Почему мой?

— Да. Почему именно ваш? В Кекрополе полно тренажерок.

— У меня хороший зал.

— Отличный. Вентиляция. Оборудование. Душевая. Персональные тренировки. Спортивное питание. Медицинское обеспечение. Контракт с клиническим центром доктора Прокруста. Кстати, спасибо.

— За что?!

— Доктор Прокруст — мой отец. Удивлены? В этом нет секрета. Можете проверить в сети. Часть акций центра — мои. Десятая доля идет на благотворительность. У всех акционеров так.

— У меня хороший зал, — повторила Антиопа.

Она не знала, что сказать. Мир тесен? Врач родил сыщика? Что ни скажи, выйдет глупость. В благотворительных отделениях центра, разбросанных по всему Кекрополю, большей частью — на окраинах и в спальных районах, ряд услуг оказывался бесплатно или по самым низким расценкам, за счет «десятины», упомянутой инспектором. Экстренная помощь. Амбулаторная помощь без обеспечения лекарственными средствами. Помощь в стационаре при патологии беременности, абортах и родах. Травмы, требующие терапии интенсивного характера. Отравления. Стоматология при жалобах на острую боль и наличии отека мягких тканей лица. Зубное протезирование: не чаще одного раза в течение пяти лет, без применения дорогостоящих материалов. Метеки, не имеющие гражданства, безработные, живущие на скудное пособие, грузчики доков, старики, девчонки, залетевшие от шустрого пижона, жертвы уличных драк и поножовщины — все молились на доктора Прокруста. Разбей стекло в окне Прокрустовой клиники, начни грязно приставать к медсестре, стащи чужое пальто в гардеробе — и тебя без разговоров утопят в канализации твои же приятели.

— К вам ходят женщины, — бросил Синид. Ранее бледные, щеки инспектора начали краснеть. На скулах уже вовсю полыхал румянец. — Только женщины. Мужчины у вас не задерживаются. Почему он задержался? Ради вас?

— Да. Пожалуй, да.

Хотелось бы мне так думать, вздохнула Антиопа. Она вспомнила, как Тезей впервые явился в ее зал. Вспомнила своих амазонок. Это чудо, что он остался. Это чудо из чудес. Уже только поэтому он полубог. Три раза за ночь — ерунда. Что же насчет четвертого, так Антиопа соврала.

— Спасибо. Вы мне очень помогли.

Инспектор Синид остановился. Не ожидавшая такого предательства Антиопа проскочила вперед — и не сразу сообразила, что бежит одна. Когда она глянула себе за спину, инспектор уже шел к выходу со стадиона. Вороны гурьбой летели вслед за ним, орали, закручивались хлопьями черного дыма. Должно быть, птицы с нетерпением ждали, когда Синид бросит заниматься чепухой и отправится по своим делам.

— Эй! — крикнула Антиопа. — Что ты ему шьешь?

Синид обернулся:

— Кому?

— Тезею! Превышение самообороны?!

— Шью? Я? — изумление Синида было самым натуральным, высшей пробы. Он даже всплеснул руками, словно превратился в ворона и решил присоединиться к стае. — Да вы что? Он же герой! Ему надо медаль вручить! Грамоту от муниципалитета!

— Тогда зачем…

Инспектор не ответил.

В семь часов, вернувшись домой, Антиопа съела большую чашку овсянки и яичницу на семь белко́в. Мне надо есть, твердила она. Мне надо есть. Есть не хотелось. Визит инспектора напрочь отшиб аппетит. Полубог, мысленно повторила Антиопа. Он узнал, что Тезей — полубог, и почти сразу ушел. Что тут такого? Тем более, что он мне не поверил. «Большинство лжет,» — сказал он. И голос: низкий, сорванный. Чужой голос. Легкая хрипотца, от которой пульс учащался сверх обычного. Казалось, эти сто метров пробежал другой человек, не тот обаяшка, которого Антиопа застала на крыльце.

«Мне надо есть…»

В восемь часов она замешала протеиновый коктейль с горстью мороженой ежевики. После еды прилегла на тридцать минут. В девять часов — куриные грудки и вареный картофель. В десять ноль пять — второй коктейль. Он не пришел, стучало сердце. Он не пришел, зато пришел этот… Этот пришел, а ты, дурища, была с ним откровенна. Слишком откровенна? Пожалуй. Но почему? Он тоже был со мной откровенен, сказала Антиопа сердцу. Рассказал про отца. Это не секрет, но все равно, он мог бы и промолчать. Когда инспектор оставил тебя, спросило сердце. Когда узнал, что хотел? Или когда начал утомляться, а ваш бег из забавы, способа разговорить тебя, превратился в состязание мужчины и женщины? Первое или второе?! Сердце было мудрее разума, но у Антиопы не нашлось ответа на вопрос.

Что происходит?!

В четверть одиннадцатого Антиопа уехала на работу, в зал. В сумке ее лежала порция картофельного пюре в саморазогревающейся упаковке. Честные углеводы, сто граммов. До пятого приема пищи оставалось полтора часа. До сывороточного коктейля — четыре. До большого говяжьего стейка и чашки овощного салата — пять часов сорок пять минут. До следующего коктейля… Надо есть, стучало в мозгу. Стучало, пробивалось внутрь, костенело болезненными рогами, направленными от висков в затылочную долю. Мне надо есть. Надо есть, надо есть — звуки слипались, оборачивались пророческим: «Надоест, мне надоест…»

Антиопа еще не знала, что именно ей надоест, но была согласна в главном.

3

Тезей

Ночь он провел «У Силена».

Пожалуй, следовало вернуться домой. Выспаться. Принять душ, побриться. Вместо этих, простых и правильных действий он сидел сиднем в угловой нише, спрятавшись за очередной коралловой шторой, один за круглым столиком на троих, под статуэткой горбатого шамана, играющего на препохабнейшей дудке, и тупо глядел перед собой стеклянным взглядом. Люди приходили и уходили, гомонили, пили пиво, хрустели чипсами и орешками, собирались подраться, не собрались; к двум часам ночи публика рассосалась, словно нитки ке́тгута в швах, заживающих после операции. Остался лишь бритый наголо пацан, заливавший спиртным подлую измену подружки — рогоносец заснул прямо у стойки, на высоком табурете, поперек страстного обвинительного монолога, уронив голову между кружкой и блюдцем с шелухой от жареного арахиса. Убрать его, жестом спросил Тезей у бармена. Вышвырнуть на улицу? Вызвать такси, если ты знаешь адрес? Ну его, отмахнулся бармен. Проспится, сам уйдет.

А вдруг он заблюет тебе пол?

А если заблюет, ухмыльнулся бармен, так я им и вытру, красавцем.

Тезей ждал, что бармен рано или поздно попросит его самого уйти. Нет, Силен, несмотря на грубую внешность, был чуток к чужим настроениям. В половине третьего он молча начал прибираться, в двадцать минут четвертого убрел в подсобку и больше не возвращался. Тезей сходил к стойке, взял бутылку ячменной «Спарты», бросил мелочь в ящичек кассы и возвратился на прежнее, нагретое его задницей место. Из динамиков вдруг заиграла флейта в сопровождении акустической гитары, но Тезей не в такт забарабанил пальцами по столу, и флейта умолкла.

Букмекер, думал Тезей.

Случайность, думал Тезей.

Я не верю в случайности, думал Тезей.

В психов он верил. Как ни крути, тот факт, что букмекер вдруг слетел с катушек и начал избивать зрителей, не слишком смущал Тезея. Если почтенный отец семейства, счастливо отпраздновав жемчужную свадьбу, может проснуться утром, выпить чаю с гренками, взять дробовик и, даже не сменив пижаму на костюм, снести половину черепа любимой супруге, матери его детей — отчего бы жердяю-букмекеру не возомнить себя чемпионом «Элевсина» и не расплатиться по-свойски с теми, кто день за днем совал ему жирные, засаленные купюры, делая ставки?

«Фанат…»

Главная загвоздка, раздражающая соринка в глазу, крылась в другом. Букмекер должен был лечь, когда Пирифой дважды влепил ему по ребрам. Букмекер должен был лечь, когда Пирифой лягнул его в живот. Букмекер не должен был встать, когда Тезей снес его в первые ряды. И наконец, букмекер не должен был говорить после того, как его, выгнувшегося в Тезеевом захвате, Пирифой саданул поддых. Говорить?! Он и хрипеть-то не должен был. Тезей отлично знал, что происходит, если лишить человека возможности сгруппироваться — и ударить в солнечное сплетение. Ударить в прыжке, ногой, не стесняясь в резкости и силе.

Спазм дыхания, думал Тезей. Разрыв диафрагмы. Проникновение кишечных петель в грудную полость. Непроизвольная дефекация. Судороги. Потеря сознания. Летальный исход. Целый букет возможных последствий, одно страшнее другого, и что мы имеем в сухом остатке?

Ничего.

«Сказал, твой фанат… Автограф хотел…»

Я держал его в руках, думал Тезей. Если бы этого не было, я мог бы предположить, что ставки в клубе принимает отставной прапорщик армейского спецназа, двадцать лет провоевавший в Халпе и пещерных городах Касьюна. Проклятье, это сюжет дрянного боевичка! Я держал его в руках: какой, к чертям, прапорщик?! Кишка, драный кот, пачка сигарет в день. Что остается? Кто мог бы вести себя так, как он? Пирифой? Нет, вряд ли. Керкион в молодости? Не знаю. Кто еще?

Кто мог бы так держать удар?!

Я.

Тезей отхлебнул эля. Эль горчил, отдавал дрожжами. Букмекер — полубог? Зачат аватарой Убийцы, Лучезарного или Железного Сердца в состоянии одержимости? Даже думать о таком было неприятно. Впрочем, надо проверить. Вряд ли эти данные имеются в открытом — да хоть бы и закрытом! — доступе. Вряд ли эти данные вообще имеются где бы то ни было. Зарегистрированных, а значит, подтвержденных полубогов горстка; незарегистрированных — еще меньше. Надо запросить деда: если есть хотя бы намек на божественную цифру в жилах букмекера, дед разыщет. Если же не полубог… Аватар? Действующий аватар, к примеру, Убийцы? Нет, Убийца аватаризирует военных, к цивилам он равнодушен. Антиопа, глупышка, не в курсе, вот и врет напропалую про Убийцу и свою распрекрасную аватарность. Действующий аватар Железного Сердца? Этот бы убивал. После аватаров Железного Сердца, разгулявшихся в состоянии одержимости, трупы вывозят фургонами. Еще аватары Железного Сердца склонны к комам и клиническим смертям — потом они, правда, очухиваются, но это в любом случае, извините за каламбур, не наш случай. Наш случай был живее всех живых. Хорошо, примем, как версию, Лучезарного. У Лучезарного страсть к спортивным соревнованиям, в частности, к борьбе и кулачным боям. Тепло, можно сказать, горячо…

Полубог? Аватар?

Это бы многое объяснило. Это объяснило бы почти все, кроме главного, того, зачем Тезей явился в Кекрополь. Регулярные смерти аватаров, которые раз в год чуял дед. Насильственные смерти, судя по силе приступов. Допустим, букмекер — аватар, но он жив. Отлеживается, зараза, в лазарете. Ждет, когда ему предъявят обвинение в хулиганстве и нанесении телесных повреждений разной степени тяжести. Сдохни букмекер от удара Пирифоя, окажись он аватарой… И что? Дед отмечал регулярность цикла смертей. Аватары сходят с ума, их убивают, и в списках ничего не отражается, потому что все они не зарегистрированы? Бред, ерунда. Парень, ты бродишь в лабиринте без цели и плана. Стоит ли удивляться, что тебя заносит в тупики?!

Тезей поставил локти на стол перед собой. Сжал кулак правой руки, накрыл его ладонью левой. Уперся лбом в импровизированную подставку. Закрыл глаза. Сперва ему показалось, что он действительно в лабиринте: стоит, бодая стену. Затем пришло другое. Он всегда видел это, вернее, восстанавливал в памяти, когда находился в тупике. Вот: мужчина любит женщину. Движется, сжимает ей грудь. Ритм начинающегося землетрясения. Стоны. Звуки оползня. Расколы и трещины. Страсть. Лавина. Пот на смуглой коже. Блестки слюды в разломе. Сочетание несочетаемого. Меня еще нет, подумал Тезей. Я только начинаюсь. Я вот-вот начнусь. Дед, тебя здесь тоже нет, но ты есть. Я единственный человек в мире, которого зачинали четверо, в том числе и мой собственный дед…

— Вы спите?

— Да, — не открывая глаз, ответил Тезей.

— Тогда считайте, что я вам снюсь.

— Кошмар?

— Если так, проснитесь. Вас ущипнуть?

Она сидела напротив. Красное платье с глубоким вырезом. Красные бусы. Красные губы. Красные ногти. Все оттенки красного, какие есть на свете. Видеть прокурорскую дочку после сцены, подсказанной воображением, было забавно. Странным образом Ариадна вписывалась в воспоминание: Тезей уже представлял, как любит ее в ритме землетрясения, но представлял рассудком, не сердцем.

— Как вы меня нашли? — спросил он.

— Удача. Дай, думаю, зайду к Силену…

— В четыре часа утра?

— В пять, — Ариадна посмотрела на старомодные, чудовищно дорогие часы. Сверкнуло золото браслета, вспыхнули рубиновые брызги на крышечке. — Если быть точной, в пять шестнадцать.

— Извините. Я, кажется, задремал. Вы всегда ходите по барам в начале шестого?

— Я хожу по барам в любое время суток. Я — зарегистрированная аватара Неистового, мне многое позволено. Вы в курсе, что все питейные заведения Кекрополя согласно распоряжению мэра оборудованы цифровыми замками с персональным распознаванием. Даже если дверь заперта, я подхожу, и она открывается.

— Аватара?

Тезей сделал вид, что удивлен.

— Не притворяйтесь, — прокурорская дочка взяла початую бутылку «Спарты», отхлебнула прямо из горлышка, поморщилась. — Дрянь! Расслабьтесь, это я не вам. Карамель, бисквит, алкоголь. Тело средней плотности, карбонизация тоже средняя. Восемь градусов. Кстати, вам известно, кто я. У вас это на лбу написано. Вставайте, поедем ко мне.

— Зачем?

Он знал, зачем.

— Спать, — объяснила Ариадна. — Что делают по утрам? Спят.

— Спят вроде бы по ночам?

— Только не я. И, кажется, не вы. Бросьте ломаться, вам не к лицу. Мы — взрослые люди, к чему танцы танцевать? Или вас это возбуждает?

В Тезеевом кармане заиграл вайфер.

— Одну секундочку…

Он ответил на вызов, уже понимая, что поедет с ней. Подчиняться было приятно. На счету Тезея числилось много женщин, но не тех, кому бы он подчинялся. Антиопа? При ее кажущейся брутальности амазонка обожала играть в постели вторую скрипку. Кроме этого, если уж заблудился в лабиринте, начинай делать глупости. Иногда, в безвыходных ситуациях, глупости заменяют план.

— Да! Слушаю!

— Блин! — гаркнули ему в ухо. — Блин, блин, блин!

— Вы ошиблись…

— Он сдох, ты понял? Он дал дуба!

— Кто?

— Букмекер! Этот сраный букмекер…

— Нет, кто звонит?

— Пирифой! Ты что, меня не узнал? — обиделась восходящая звезда. Судя по обиде, Пирифой не сомневался, что Тезей дни и ночи проводит в мыслях о нем. — Ну, ты даешь, чемпион…

— Я тебя впервые слышу. В смысле, по вайферу…

И тут до Тезея дошло:

— Букмекер? Умер?!

— Да!!!

— Где? Когда?!

— В госпитале! Два часа назад…

— Это точно?

— У меня там в реанимации девчонка. Медсестричка с перчиком. Отзвонилась: летальный исход. Повреждения, несовместимые с жизнью.

— Где ты взял мой номер?

— У Керкиона! Разбудил его, он ругался…

Тезей представил, как ругался старый борец, поднятый с постели звонком Пирифоя, и побагровел. Затем представил лицо Керкиона, когда тот узнал о внезапной, ничем не объяснимой смерти букмекера, и побледнел.

«Сказал, твой фанат… Автограф хотел…»

— Я один под суд не пойду, — предупредил Пирифой. — Усёк?

— Под суд?

— Вместе пойдем. Обнявшись, по-братски.

— Ты его бил! — возмутился Тезей. — Кто бил? Ты!

— А ты держал. И уронил тоже ты.

— Ну ты зараза…

— Кто мне велел: «Бей!»? Ты велел!

— Я?!

— Все слышали!

— Да не все слушаются! Я ему велел, понимаешь!

— Вместе, говорю. Под суд. Плечом к плечу, да.

— Иди в жопу. Если угодно, плечом к плечу, — меньше всего Тезей хотел сейчас обсуждать с восходящей звездой последствия смерти букмекера. Больше всего он хотел обсуждать эти последствия с дедом. И даже не последствия, а саму смерть. — Мы действовали в рамках допустимой самообороны при бездействии представителей власти. Куча свидетелей подтвердит. Наверняка и записи есть. Соразмерность средств защиты и средств нападения, понял? Душевное волнение, вызванное посягательством. При скоротечности происходящего обороняющийся не всегда может ясно определить характер и меру опасности…

— Запиши, — велел Пирифой. — Пригодится.

И прервал связь.

— Как интересно! — мурлыкнула Ариадна. Глаза прокурорской дочки горели плотоядным огнем. — Я еще никогда не спала с настоящим убийцей. Вы ударили букмекера в точку отсроченной смерти? Я читала о таких точках.

— Я его не бил, — напомнил Тезей. — Я его держал.

— Вы держали его за точку отсроченной смерти?

— Издеваетесь?!

— Да, — честно призналась Ариадна. — Поехали, у меня машина с водителем. И отключите вайфер, ради бога. Этот балбес будет названивать…

4

Икар

— Дебилы!

— Вы уверены?

— Да они там все безбашенные!

Девица осеклась. Скривилась, добавила с робкой, заикающейся интонацией, словно пробовала на вкус дольку кислого лимона:

— Были безбашенные. Были…

Вульгарный макияж. «Воронье гнездо» фиолетовых волос. Серьги: в ухе, в ноздре, в нижней губе. Грудь выпрыгивает из топика, просится на волю. Синяк на лице детектива, цветом в тон девичьей прически, не смущал, а скорее радовал сестру погибшего байкера — дело привычное, навидалась. Судя по всему, девица, справлявшая траур по безвременно усопшему родственнику, не возражала свести с Икаром более близкое знакомство. На вопросы отвечала с охотой: мертвых в кутузку не упечешь, чего уж теперь в молчанку играть?

— Через день махались, придурки.

— С другими табунами?

— С кем же еще? Но чтоб так, до смерти?

— Наркотики?

— Не, дурь не толкали. Может, по мелочи, я не в курса́х. У тебя сигарета есть?

— Не курю.

— Жалко. Курить охота, аж уши пухнут…

— За лидерство? — предположил Икар. — Поспорили, сцепились…

— Это как? А, в смысле, кому табун водить? Не, фигня. У них Хомад центрил, на Хомада никто бы не полез.

— По пьяни? Под дозой?

— Ну, не знаю… Ты вечерком подкатывай, легавый. Я к вечеру что-нибудь интересненькое вспомню. Любишь интересненькое, а?

Икар задумался, есть ли у девицы серьги там, где ему не видно, и с трудом укротил буйство разгулявшейся фантазии.

— Я чистенькая, — ему подмигнули со значением. Мысли прочли, не иначе. — У меня справка есть, с печатью. С мокрой печатью…

День не заладился с самого начала. Идти на службу Икар боялся. С таким-то фингалом! Шуточками в могилу сведут. К счастью, в Управление можно было не являться — Синид разрешил. Сказал, лишь бы дело двигалось. Стоя у зеркала в одних трусах, Икар долго колебался: надеть форму или цивильное? Избитый полицейский в форме — еще более жалкое зрелище, чем избитый полицейский в штатском. Утро выдалось солнечное, но зябкое: кекропольская осень горазда на контрасты. Пришлось вернуться за плащом и шляпой. Выходя во второй раз, Икар глянул на себя в зеркало, висящее в прихожей, и вздрогнул. На миг почудилось: в зеркале — Тезей. Наваждение мигнуло и сгинуло. Плащ, шляпа. Даже силуэт не больно-то похож.

Настроение испортилось окончательно.

Он вывел с подземной стоянки скромнягу «Пони» — бюджетная рабочая лошадка, не чета инспекторскому «Корресу»! — и отправился в Северо-Восточный округ. Окружной дивизион ютился в двухэтажном, видавшем виды особнячке — когда-то белом, а ныне цвета хронической депрессии. Встречаться с сержантом Николаидисом лично было не обязательно. Список родни убитых байкеров Икар мог получить и по сети. Но ему хотелось сгладить конфликтную ситуацию. Николаидис старше его по званию, стажу, по возрасту, наконец. Зато Икар служит в Спецдивизионе ЦУ, он ведет это дело, он — детектив, пусть с временной квалификацией, но детектив, а не простой патрульный. Выходит так на так. И тут — вчерашний звонок сержанта, резкий ответ… Это на Тезея можно (и нужно!) рычать, насколько позволяет больная челюсть. С коллегами так нельзя…

Икару и в голову не приходило, что коллеги по службе, узнав об этических терзаниях молодого констебля, помноженных на расчет субординации, лишь покрутили бы пальцем у виска.

Сержант Николаидис, матерый кабан вдвое старше Икара, встопорщил рыжие усы, икнул, дернул жилистым кадыком, словно глотая здоровенную пилюлю — все это означало, что извинения Николаидис принял. Вздохнув с облегчением, Икар поспешил перейти к делу. Список адресов родственников. Просьба проверить камеру на предмет программных сбоев и хакерского взлома. Ряд уточнений по месту преступления и вещдокам. Не засветился ли на камерах, расположенных поблизости, другой табун? На разговор ушло четверть часа. Распрощавшись с сержантом, Икар отправился по адресам. «Черный ворон» из дивизиона вчера успел оповестить родню погибших, но это не делало Икарову миссию более приятной.

Даже напротив.

«Пони» остался у въезда в лабиринт переулков, кривых и грязных: не хотелось бить колёса и подвеску. Изъязвленный асфальт требовал внимательности. Из прорех, вихрами скверно прикопанных мертвецов, торчали клочья жухлой травы. По обе стороны тянулись кособокие халупы в два-три этажа. Серый сырой ракушечник в пятнах копоти. Желтый сырой ракушечник в пятнах плесени. Замызганные бельма окон. Уныние пейзажа скрашивали похабные граффити, оживляя блеклые будни румянцем бесстыдства.

За Икаром увязалась парочка худосочных балбесов с характерной походкой «меня штормит, добавь на пиво». Икар было обрадовался — кулаки чесались начистить кому-нибудь физиономию, поквитавшись за вчерашний позор! — однако задницы у балбесов оказались чувствительными. В последний момент аборигены без мыла просочились в щель между рядами ржавых гаражей, куда, казалось, и собака не протиснется, и технично исчезли.

Первый адрес. Щербатые ступени. Ветхая облупившаяся дверь, пять археологических слоев краски. Звонок не работал. Икар постучал: раз, другой. Шаркнули, приближаясь, шаги. Лязгнуло, брякнуло, заскрежетало. В темном проёме возникло одутловатое лицо. Сквозняк трепал грязную, битую инеем солому волос. Женщина облизала растрескавшиеся, неестественно-пунцовые губы:

— Принес?

— Что принес?

Приложив заметное усилие, женщина разлепила веки заплывших глаз, сфокусировала взгляд:

— Ты кто?

— Детектив Эвпаламид, — он сунул значок женщине под нос. — Госпожа Цавахиду?

Женщина молчала.

— Примите мои соболезнования по поводу гибели вашего сына. К сожалению, я вынужден задать вам несколько вопросов…

Женщина подалась назад. Дверь с грохотом захлопнулась перед носом детектива Эвпаламида. Скрежетнуло, брякнуло, лязгнуло. Три минуты бесполезного стука, две минуты призывов к гражданской совести госпожи Цавахиду, и Икар признал свое поражение.

Второй адрес. После ритуальной фразы про соболезнования костлявая старуха забилась в рыданиях. «Мой мальчик! Мой мальчик…» — вот и всё, чего удалось от неё добиться. Икар давился стыдом, клял себя на все корки, но от старухи он фактически сбежал.

Третьей была чистенькая со справкой.

Адреса шли вразброс, по кекропольским окраинам, навигатор сбоил, меняя маршруты, но Икар упрямо колесил по городу. От него прятались, ему предлагали идти в направлении разных половых органов, мужских и женских; отчим Хомада, вожака погибшего табуна, собрался было отвечать на вопросы, но увы, отчима вырвало желчью, и хорошо еще, что не на брюки Икара. В итоге молодой констебль вернулся к исходной точке: Северо-Восточный округ, два квартала до места преступления. Ладно, раз уж всё равно рядом…

Солнце спряталось. Небо, голубое с утра, хмурило косматые брови туч. Припарковавшись на углу Козьего въезда, Икар долго сидел в машине. Тела и мотоциклы увезли в ту же ночь, сегодня сняли охрану, убрав контрольную ленту. Грязная чешуя булыжника. Битый асфальт. Крутятся пыльные смерчики, гоняют пакет из-под сырных чипсов «Тирокрокетес».

Скука и запустение.

Икар набрал номер больницы, справился о состоянии выжившего байкера. Нет, ответили ему. Нет, еще не пришел в себя. Состояние стабильно-тяжелое. Прогноз умеренно-благоприятный. Да, помним. Да, передадим по смене. Как только очнется и сможет давать показания, вам перезвонят. Дав отбой, Икар глянул на часы: без семнадцати два.

Полдня коту под хвост.

Хлопнула дверца. Система центрального замка́ квакнула, откликаясь на сигнал брелока. Глядя под ноги, Икар двинулся по краю пустыря-перекрестка. Он не знал, что ищет. Обойдя пятачок по периметру, он сузил круги. Плюнул, выругался; вернулся к машине. За капотом «Пони», под старой оливой с обломанными нижними ветвями, громоздилась куча хлама. Пластиковые баклажки из-под газировки. Консервные банки. Куски пенопласта. Насквозь проржавевший велосипед. Сумка под передним, выгнутым «восьмеркой» колесом.

Сумка.

Дешевая дамская сумочка. Ремешок оторван. Фальшивый перламутр отделки. Бронзовые шарики защёлки. Сумочка валялась нараспашку, открывая взглядам стеганое нутро. Икар поднял ее двумя пальцами, раскрыл пошире. Пустая, как и ожидалось. Из внутреннего кармашка торчал мятый бумажный уголок. Что тут у нас? Временный вид на жительство. Просрочен три месяца назад. Сима Шавуш, халпийка. Метечка, беженка или переселенка — таких в Кекрополе сейчас навалом. Штамп, подпись, дата. Фотография. Симпатичная, лет двадцати на вид. Что еще в кармашке? Талон электронной очереди в женскую консультацию № 4, для малоимущих. Хотела прервать беременность?

…голая девушка…

Бесплатный повторный прием. Номер вида на жительство (без серии), дата, время, кабинет. Бумажный конвертик с логотипом клинического центра доктора Прокруста. В конвертике — распечатки каких-то анализов…

…«Лизимахи» гогочут, перебрасываются испуганной жертвой…

Он подался вперед, впился глазами в фото Симы Шавуш. Похожа на ту, что на видео с камеры? Вроде, похожа. Почему о ней все забыли? Почему её никто не ищет?! Она же свидетельница. Важная свидетельница! Надо будет еще раз внимательно просмотреть запись. Найти удачный ракурс, укрупнить лицо, сравнить… Но шестое чувство уже твердило, да что там — криком кричало: она! Та самая! Домой, приказал себе Икар. Записью, приятель, займемся позже, а обед ты сегодня заслужил.

Всю обратную дорогу он блаженно улыбался, как дурак.

5

Тезей

Девчонка убивала байкеров.

Голый, обмякнув в кресле, Тезей смотрел, как девчонка, которую он спас от насилия, творит насилие, возведенное в степень. Экран вайфера работал на малой яркости, но этого хватало для четкости изображения: в спальне царил сумрак — густой, настоянный на плотской любви. Кирпичного цвета шторы на окнах не пускали в комнату лучи утреннего — дневного? — солнца. Подвига горстки отчаянных героев, которые все-таки прорывались через тканевой барьер, хватало лишь на то, чтобы выкрасить Тезея кармином с ног до головы, словно он, белокожий турист из Трезен, вчера обгорел на пляжах Вуласа.

Зачем я ее спасал, подумал Тезей. Идиот! Я же не ту спасал!

Когда все байкеры, кроме одного, самого везучего, а может, наоборот, отправились в мир иной, девчонке вздумалось разнообразить насилие сексом. Глядя, как фаллос бедолаги перетягивают шнурком, Тезей почувствовал, что весь дрожит. Хотелось шваркнуть вайфер об пол, но это разбудило бы Ариадну. Она меня удивила, отметил Тезей. Не девчонка, Ариадна. Мысли о прокурорской дочке успокаивали, отвлекали от болезненного, чисто мужского позыва отождествить себя с насилуемым байкером, примерить, так сказать, ситуацию. Ложась в постель с Ариадной, он ждал чего-то особенного: извращений, что ли? Утонченного эстетства? Ну хотя бы одежду по спальне разбросать, а?! Нет, все вышло тихо, буднично, по-семейному, и одежду они сложили на стульях. Почти сразу Ариадна заснула, свернулась калачиком, прижалась к Тезею спиной, а он, не в силах забыться сном, вспоминал подвиги на грани фантастики, каких от него требовала любвеобильная Антиопа, и улыбался, пока не услышал смутное бурчание вайфера.

Вайфер бдил. Даже с отключенным звуком он вибрацией напоминал разгильдяю-хозяину, что хранит пропущенное сообщение, которое следует изучить. Сообщение пришло вчера, когда Тезей давал показания в полиции — там он не мог открыть письмо, а потом забыл, поглощен размышлениями, вычеркнул из памяти, и, как оказалось, зря.

Дед восстановил запись с камеры. Дед прислал ссылку на зашифрованный канал. И вот: Ариадна спит, тихонько посапывая, на дворе день, а на экране поздний вечер, и грязную окровавленную девчонку, отрубившуюся после бурного секса, увозит подозрительный фургон. Впрочем, фургон Тезей отложил на потом. Ему не давало покоя сходство между девчонкой и покойным букмекером. В их внешности не было ничего общего, и в биографии тоже, но двигались они одинаково — во всяком случае, когда дрались. И ноздри раздували одинаково, по-бычьи. Шли напролом, не заботясь о собственной сохранности, равнодушные к боли, своей и чужой. Нет, это не равнодушие. Какое же это равнодушие? Это интерес, просто чужой, нечеловеческий.

Дед в комментарии к записи просил сравнить их. Вот, внук сравнил.

Две аватары? Чьи?! Букмекер умер, напомнил себе Тезей. Пирифою сказали, что букмекер умер. Значит, смерть наступила ночью. Значит… У деда должен был случиться приступ, как всегда, если неподалеку гибнет аватар. Надо запросить деда, справиться насчет приступа. Нет, не надо. Если букмекер — аватар, приступ должен был случиться у Ариадны, живущей в Кекрополе, и куда сильнее, чем у какого-то Питфея из Трезен. Вряд ли сразу после приступа гулящая прокурорская дочка прыгнула бы в машину и велела бы шоферу гнать по барам, разыскивать красавчика-борца для любовных утех. Значит, приступов не было: ни у деда, ни у Ариадны. Значит, букмекер — не аватар. Жаль, так удачно все складывалось. Тогда, наверное, и девчонка — не аватара, и сходство поведения, моторики тел в критических ситуациях — случайность…

Он бросил взгляд на Ариадну и похолодел.

Прокурорская дочка лежала в прежней, внешне мирной и расслабленной позе, спиной к Тезею. При этом Ариадну била дрожь — настолько мелкая и частая, что глаз не сразу замечал ее, а мозг не сразу оценивал. В обнаженной женщине, укрытой до пояса легчайшим шелковым покрывалом, сквозило безумное, нелепое сходство с вайфером в виброрежиме. Даже звук был схож: стуча зубами, Ариадна еле слышно подвывала.

— Тебе плохо? Что с тобой?

Тезей встал над кроватью, не зная, что предпринять. Он боялся прикоснуться к Ариадне, чтобы не нарушить процесс, ужасный сам по себе. Последствия необдуманного вмешательства могли оказаться вдесятеро ужаснее. Приступ? Реакция на гибель другой аватары? Или явление Неистового, вздумавшего спуститься с горних высот цифрала в тварный мир?! Меньше всего Тезею хотелось мешать божеству, чья мстительность вошла в поговорку. Не слишком впечатлительный, мало склонный к аллегориям, Тезей вдруг ясно уверовал, что его размышления о печальной судьбе и ужасной смерти букмекера с опозданием в несколько часов догнали Ариадну: превратили банального мертвеца в аватара, ночную смерть — в дневную, скомкали время в кулаке, вывернули факты наизнанку, и связь причин и следствий больше не стоит выеденного яйца.

— Позвать прислугу? Врача?

Ариадна не ответила, да и не могла ответить. Понимая, чем рискует, Тезей лег рядом, забрался под покрывало, обхватил прокурорскую дочку, крепко-накрепко прижал к себе, содрогаясь от вибрации ее горячего тела. Согнул ноги в коленях, повторяя позу женщины: как мужчина, он должен был чувствовать возбуждение — и не чувствовал ничего, кроме страха. Пенис съежился, яички втянулись, как от холода; мошонка сжалась в морщинистый кулачок. Это хорошо, краем сознания отметил он. Лишние эмоции, лакомство для обитателей цифрала, сейчас были бы некстати.

— Все в порядке. Все уже прошло…

Резонанс, наследство Колебателя Земли. Пульс цифры в жилах. Тезей редко пользовался им — например, когда топал ногой об пол или бил кулаком в стену с особыми намерениями. Но сейчас он меньше всего собирался топать и уж тем более бить. Тело резонировало, откликаясь мучительной дрожи, сотрясавшей Ариадну, и он поймал ритм этой дрожи, вписался в конвульсии, чувствуя, как липкий пот выступает изо всех пор, превращая борца в слизняка, а потом обернул ритм темпом, организацию процесса во времени — мерой времени в процессе, относительность — абсолютом, и начал исподволь, притворяясь, что он здесь ни при чем, замедлять частоту колебаний.

Prestissimo, vivo, allegro…

Шаг за шагом, он катил в гору этот камень, вынуждая Ариадну отвечать тем же, подчиняться властной палочке дирижера. Нет, не в гору — с горы, упершись спиной в неимоверную тяжесть, скользя подошвами на осыпях, умеряя шаг и напрягая все силы, чтобы не сорваться, не полететь кубарем, скользнуть под чудовищную тяжесть камня и превратиться в кровавую кашу. «Возбуждение колебаний одного тела колебаниями другого той же частоты, — всплыл в памяти голос деда, каким дедов голос был в тот день, когда Тезей в очередной раз топнул, по-мальчишески наслаждаясь результатом, а Питфей счел внука достаточно взрослым, снизойдя до объяснений. — А также ответное звучание одного из двух тел, настроенных в унисон…»

…allegro moderato, moderato, andante con moto…

Лишь бы не бог, умолял Тезей невесть кого. Лишь бы не бог! Фактически он просил о гибели неизвестного аватара, о приступе, связанном с чужой гибелью. Просьба была подлостью, гнусностью, но мешать Неистовому войти в свою собственную аватару, какими бы эффектами этот вход ни сопровождался, было бы самоубийством.

…andante, adagio, lento…

Дрожь затихала, Ариадна успокаивалась. Это действительно походило на акт любви, начатый вопреки традиции не с предварительных ласк, а прямо с оргазма, бурного, неконтролируемого оргазма, лавины, летящей по склону вниз, в долину бессилия, расслабленности, отдыха. Ты ждал оргии, невесело усмехнулся Тезей. Ждал, да? Удивлялся, что все сложилось по-семейному? Вот, ты получил, чего ждал. Пусть с опозданием, но все-таки…

Губы стянуло. От улыбки кожа на нижней губе лопнула, будто от удара. На подушку упала капля крови.

…largamente, largo…

— Кто ты? — еле слышно спросила Ариадна.

— Тезей.

— Я о другом. Кто ты?

«О каком еще другом? — хотел отшутиться Тезей. — В постели со мной ты думаешь о другом?» И вместо этого сказал правду:

— Полубог. Глупое слово, правда?

— Неправда. Тебя зачал Неистовый?

— Нет.

— Врешь. Кто, если не он?

— Колебатель Земли.

— Врешь.

— Молчи. Отдыхай.

— Ты справился с моими судорогами. При чем здесь…

— Считай, что я справился с землетрясением.

— Не вижу аналогии.

— Никто не видит, — согласился Тезей. — И напрасно.

Никто, подумал он, кроме моего деда. И вспомнил запись, которую в детстве считал избранной дедовой порнушкой: двое любят друг друга, превращаясь в движение тектонических пластов.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Да, жалею! Жалею!» — «Твой дед извращенец!» — «Суицид? При чем здесь суицид?!» — «Кто-нибудь из вас бил букмекера по голове?» — «Память о сексуальных контактах, грязные фантазии…» — «Я его по морде не бил…»

1

Икар

Сняв шляпу и плащ, Икар переобулся в мягкие домашние шлепанцы. Маминого сиреневого кардигана на вешалке не было. Не было и серых с графитовым отливом туфель. Небось, в магазин вышла: он ведь, растяпа, не предупредил, что заявится обедать. Ладно, что мы, сами не разогреем тарелку супчику? У мамы холодильник всегда набит битком. «Запасы по норме!» — шутил отец, вспоминая армейскую службу.

Словно откликаясь, наверху громыхнул отцовский голос. По вайферу разговаривает? Нет, кто-то в гостях. Слов Икар не разобрал, но тон Дедала, когда отец не в духе, был хорошо знаком молодому констеблю. Он двинулся по лестнице на второй этаж, где располагался отцовский кабинет. Ага, уже не голос — голоса. Визитер отвечал тихо, размеренно, звуки вязли в стенах, дверных и оконных рамах, в воздухе. Икар скорее угадывал человеческую речь, чем действительно ее слышал.

Врываться к отцу поперек разговора? Нога замерла в сантиметре над ступенькой. У отца гость, они беседуют в кабинете. Кажется, отец раздражен. И что с того? Твое ли это дело, синяк?! Опять суешь нос во все дырки?!

— Да, жалею! Жалею!

Смутное бормотание.

— Ничего! Еще не поздно…

Отец не просто раздражен, отметил Икар. Отец в ярости! А гость сидит, не уходит. Вдруг отец вышвырнет его? Спустит с лестницы?! Он же под следствием! Только заявления о рукоприкладстве нам не хватало!

Зашелестел, забубнил гость. Какие там слова — интонаций, и тех не разобрать. Дверь, подумал Икар. Дверь кабинета закрыта. Нет, я не крадусь. Просто тапочки мягкие, а на лестнице ковровая дорожка. По коридору, опять же, ковролин, до самого кабинета. И шлепанцы совсем не шлепают, зря их так называют…

Дверь открылась. В проёме возник фрагмент визитера, не дающий шансов на опознание. Рукав ветровки с сетчатой вставкой подмышкой, левая брючина, кроссовок из светлой замши. Спрятаться в коридоре было негде. Бежать обратно, сломя голову? Удирать, словно ты мальчишка, сопляк, застигнутый взрослыми за подслушиванием? Стыдно, глупо, и все равно не успеть.

— У меня есть страховка! — ударило из кабинета. — Если со мной что-то случится…

— Не стоит горячиться. Я тебя услышал…

Икар вздрогнул: он узнал этот голос.

— Страховка тебе не понадобится. Можешь спать спокойно, — гость шагнул наружу, из фрагмента сделался целым. С улыбкой взглянул на молодого констебля: — Бдишь, шалопай? Боишься, что твой потрясающий отец сделает из меня отбивную? А что, он может. И ремнем, ремнем по филейным частям…

— Инспектор?

Под взглядом Синида Икару хотелось провалиться сквозь землю.

— Шалопай? — завопил отец. — Ты на что это намекаешь?!

И Дедал, багровый от прилива дурной крови, вытолкнул инспектора Синида в коридор, как пробку из бутылки игристого вина.

— Папа, — сказал Икар. — Я это…

— Икар?! Что ты здесь делаешь?!

— Обедать собрался, — буркнул Икар.

— Нашел время обедать! Не мог в кафе перехватить?!

— Не мог, — Икар обиделся. Когда он имел счастье общаться с отцом, это с ним случалось два раза на третий. — Горяченького хочу. Мама говорит: ешь всухомятку, заработаешь язву.

— Мудрая мысль, — подмигнул инспектор. — Служба — службой, а обед по расписанию. Жаль, у меня не было такой мамы. Пойдем, проводишь меня.

Мимоходом сунув что-то в карман ветровки, Синид дружески приобнял Икара за плечи и повел к лестнице. За спиной молчал отец. Икар слышал лишь его дыхание: тяжелое, прерывистое, словно Дедал Эвпаламид мигом раньше вынырнул с большой глубины.

— Чего вы с отцом не поделили?

Икар с трудом дождался, пока они окажутся в прихожей. Спрашивать, конечно, стоило отца, но инспектор с Дедалом не оставили ему выбора.

— Дело тянут, — Синид скривился, как от оскомины. На лице инспектора мелькнула гримаса легкой досады и сразу исчезла. — Любой на его месте взбеленился бы. Я твоего отца понимаю, человек на нервах…

— Ага, — понурился Икар. — Такой стал, что и не подходи!

Три месяца назад в гости к отцу зашел Талос — двоюродный брат Икара. В конструкторском бюро концерна «Pegas Aero», лидера рынка по производству гражданских самолетов, где Дедал занимал должность генерального конструктора, Талос в течение каких-то трех лет сделал головокружительную карьеру, и вовсе не за счет протекций, связанных с близким родством. В области ПО, обеспечивающего вывод двух- и трехмерной графики отдельных компонентов и узлов, Талосу не было равных. Если на заседаниях совета директоров, а также в экспериментальных цехах Талос вел себя чинно, даже выглядел старше, чем на самом деле, то его появление в гостях у любимого дядюшки напоминало визит торнадо. Навкрата, чистюля и аккуратистка, с трудом выдерживала эти буйные вторжения, сулящие длительную уборку в помещениях, и Дедал предусмотрительно увел племянника на крышу, не желая трепать жене нервы. Соседи позже подтвердили: на лестнице — лифт был занят, а ждать Талос не умел — дядя с племянником горячились, беседовали на повышенных тонах, спорили, размахивая руками. Талос обладал талантом раздраконить кого угодно: спящего ленивца, фикус в горшке, статую Слепой на фронтоне Управления полиции.

На крыше располагалась зона отдыха: тенты, шезлонги, столики под навесами, пальмы в кадках, надувной мини-бассейн. Там дядя с племянником продолжили разговор за бутылочкой десертного «Ксиномавро». К сожалению, в зоне отдыха Дедал с Талосом находились с глазу на глаз; к сожалению — потому что у несчастного случая не нашлось ни одного прямого свидетеля, иначе дело бы уже закрыли за отсутствием состава преступления.

Случай нуждается в подтверждении, что он — случай.

На краю крыши ютилась техническая надстройка, где хранился инвентарь: разводные ключи, шуруповёрты, швабры с ведрами. На надстройке, сжавшись в комок, мяучил серый в полоску котенок. Забраться-то он забрался, а слезть не мог, мерцая зелеными, круглыми от ужаса глазами.

— Сиди смирно, — сказал Дедал Талосу. — Ты выпил, еще навернешься…

Конечно же, Талос не послушался.

Он уже достал котёнка, победно улыбаясь, когда его пальцы сорвались с цинкового карниза, за который Талос держался. В последний момент Дедал схватил племянника за рубашку, но тонкая марлевка с треском разорвалась, брызнули пуговицы, и Талос рухнул на пустующую парковку с девятого этажа.

Дедал вызвал полицию: номер инспектора Синида нашелся у отца в вайфере. Инспектор примчался сломя голову и уже сам вызвал криминалистов с медиками. Пока те ехали, Синид спас котенка, о котором Дедал забыл напрочь, потрясенный гибелью племянника. Так, с котёнком на руках, инспектор и встретил коллег.

Местоположение тела. Разорванная рубашка. Котёнок. Бутылка «Ксиномавро». Бокалы с отпечатками пальцев. Полное отсутствие какого бы то ни было мотива. Все улики говорили о том, что Дедал Эвпаламид невиновен в смерти племянника. Дело поручили следователю, которому до пенсии оставалось меньше года. Ожидания не оправдались — следователь тянул резину, медля с передачей материалов в суд.

— Да ладно тебе, — Синид хлопнул расстроенного Икара по плечу. — Расслабься! Будь я твоим отцом, я бы все ногти до локтей сгрыз! Он еще ничего, держится. Лучше расскажи, как дело продвигается. Успел что-нибудь нарыть?

Сумочка злополучной Симы Шавуш лежала в бардачке «Пони». Девушка, над которой издевались байкеры. Девушка, которая у всех попала в «слепое пятно». В деле упомянута мельком, один раз. «Дело тянут…» — рефреном прозвучали в ушах Икара слова напарника. В голосе Синида звенел укор. Выходит, Икар тоже тянет, мусолит? Дураку ясно, что девчонка — пустышка. Даже если она найдется — что скажет? Что она видела? Когда байкеры превращали друг друга в куски мяса, ее наверняка и след простыл.

— Ничего. Родственники — глухой номер. Сестра одного, правда, сказала: дрались регулярно. Едва ли не через день…

— Вот! — Синид ткнул Икара пальцем в грудь. — Значит, конфликты в табуне были. Раз дрались регулярно — значит, смертоубийство лишь вопрос времени.

— Я запросил проверку камер в окру́ге. Ну, насчёт другого табуна.

— Угу, — кивнул Синид, без особого, впрочем, энтузиазма.

Волосы, отметил Икар. Волосы у инспектора влажные. Дождь? Нет, сегодня погода ясная. Душ принимал? Среди бела дня? Впрочем, какое это имеет значение?!

— У нас есть выживший. Надо дождаться, пока он очнется и даст показания…

— Если он очнется, — уточнил Синид. — Если захочет давать показания. А ты молодец, шалопай! Дело надо закрыть так, чтобы комар носа не подточил. Проверяй камеры, допрашивай выжившего, сядь на него верхом и не слезай, пока не расколется… Действуй!

Шума отъезжающей машины долго не было. С опозданием Икар вспомнил, что Синидов «Коррес», предмет Икаровой тайной зависти, отсутствовал на парковке. Инспектор загнал машину во двор? Икар выглянул в окно кухни, но черного «Корреса» не было и во дворе. Сам не зная, зачем, молодой констебль метнулся в гостиную — и успел-таки увидеть с балкона знакомый автомобиль, скрывающийся за поворотом. Где Синид прятал машину? И главное, с какой целью?! По привычке, чтобы руку не сбивать? Слежку за подозреваемыми инспектору доводилось вести регулярно, Икар и сам пару раз участвовал.

Синид, подумал Икар. Сильный, спокойный, безупречный инспектор Синид. Нервный, измученный, вспыльчивый конструктор Дедал. Когда бедняга Талос расшибся насмерть, отец вызвал инспектора Синида, а не просто позвонил в полицию. Синидов номер был в адресной книге отцовского вайфера. Они что, знакомы, Дедал и Синид? Знакомы достаточно, чтобы обменяться персональными номерами для экстренной связи? Знакомы близко, чтобы отец доверился Синиду в таком щекотливом деле? Знают друг друга давно, раньше, чем Синид взял меня в напарники? «Страховка тебе не понадобится, — всплыла в памяти реплика Синида, обращенная к отцу. — Можешь спать спокойно…» Мать честная, да они же «на ты»! Неужели Синид взял меня по протекции отца?!

Почему я не задумался об этом раньше, удивился Икар.

Почему только сейчас?!

2

Тезей

— Никогда не спала с полубогом.

— Никогда не спал с аватарой.

— А сейчас ты спишь?

— Нет. А ты?

— И я не сплю. Значит, можем и дальше говорить «никогда».

— Перед приступом ты спала. Я видел.

— И что?

— Значит, ты не можешь говорить «никогда».

— Я тебя разбудила? Судорогами?

— Нет. Я не спал, я сидел в кресле.

— Ага, ты не спал. Когда я спала, ты сидел в кресле. Значит, я спала, но не с тобой.

— Со мной. В одной комнате.

— В одной комнате не считается. Только в одной постели.

— И что?

— Мы оба по-прежнему можем говорить «никогда».

— Никогда.

— Никогда.

— Отлично.

Плотно задернуты шторы цвета красного кирпича. Кресло у стены сдвинулось с привычного места. На стене над креслом висит акварель: ажур паутины между ветками цветущей сирени. Паутины много, сирени мало. Странная тема для акварели.

— Полубог. Дурацкое слово.

— Согласен.

— Говоришь, тебя зачал Колебатель Земли?

— Если по справедливости, меня зачал мой дед.

— Инцест? Рассказывай, мне интересно.

— Увы. Никакого инцеста.

— Ты меня разочаровал. Я вся в гневе.

— Извини.

— Разве твой дед не аватар Колебателя? Разве он не зачал тебя в состоянии одержимости? Разве он не спал с собственной дочерью, твоей мамой? Скажи: да, да и да!

— Нет, нет и нет.

— Тогда каким образом он тебя зачал?

— Он выбрал для мамы подходящего любовника.

— Подходящего?

— Не спрашивай, пожалуйста. Я не знаю, что значит для деда слово «подходящий». Но он его выбрал, а мама согласилась. Она тогда была совсем молоденькой.

— Совершеннолетняя?

Темно-ягодные обои. От пола на шестьдесят сантиметров вверх — бежевая панель в крупных квадратах. По обоям — золотистые изломы, похожие на контуры гор в дымке. Два светильника, будто свадебные торты, свисают с потолка на шнурах. Наверное, когда они горят, по спальне разливается сливочно-вишневый крем.

— Да. Впрочем, будь она несовершеннолетней, вряд ли бы деда это остановило. Он подобрал, мама согласилась, и когда они занялись любовью, дед снимал их на камеры, с шести ракурсов.

— Почему с шести?

— Мне неизвестно, почему число шесть считают числом души Колебателя Земли. Я вообще не уверен, что у него есть душа. Итак, четыре камеры, из них две спаренные. Четыре — число тела Колебателя. Два — число скрытого духа. Ерунда, правда?

— Ерунда? Твой дед извращенец!

— Не сомневаюсь. Он делал запись и совмещал ее с другими записями. Накладывал одно на другое, смешивал, но не взбалтывал.

— Что?!

— Шучу. И смешивал, и взбалтывал.

— Другие записи?

— Шесть землетрясений. Родос, Лемнос, Салоники. Додеканес, Коринфский залив, Хиос. Пять и семь десятых балла, пять баллов без одной десятой, пять баллов ровно, пять и восемь десятых балла, пять и две десятых балла, четыре балла ровно.

— Ты что, помнишь все магнитуды?

— Выучил.

— Ты такой же извращенец, как и твой дед. Не хотела бы я быть твоей матерью!

— Ты бы и не смогла. Моя мать уникальная женщина.

— А я? Я не уникальная?!

— Ты бы согласилась, чтобы наш секс засняли, оцифровали, наложили на информацию о шести землетрясениях, совместили — и выстроили информационные аналогии? Визуальные, звуковые, ритмические аналогии? Это я пока говорю о самых простых…

— Никогда!

— Вот и не надо равняться с моей матерью.

— Инцест? Да это в сто раз хуже любого инцеста!

— Как скажешь. Короче, модель секса была совмещена с моделью движения тектонических пластов, имевших место в нашем регионе, и все это происходило во время полового акта. В прямом, если можно так выразиться, эфире.

— Твой дед выложил ролик в сеть?

— Зачем?

— Сто миллионов просмотров? Миллиард лайков?!

Трехспальная кровать из светлого ореха. Покрывало сброшено на пол. По бахроме ползет луч солнца, чудом прорвавшийся из-за штор.

— Нет, не выкладывал. Достаточно того, что обработка записей происходила в компьютерах, подключенных к сети. Информация — воздух богов цифрала. Они ею дышат. Информация — вода богов цифрала. Они ее пьют. Информация — жизнь богов цифрала. Они и есть она. Мы же для них — чуждые формы, булькающая материя, чьи пузыри и брызги не имеют точного алгоритма. Дед совместил чуждое и привычное, страсть и данные, и Колебатель Земли заинтересовался. Он вошел в маминого любовника — не ради мамы, но ради сложно организованной системы аналогий. Так был зачат я.

— Суперспособности? У всех полубогов есть суперспособности!

— Три раза за ночь. Иногда четыре.

— Правда?

— Во всяком случае, так говорит Антиопа подружкам.

— Нет, спасибо. После трех раз я сдохну. Еще что-то?

— Волосы. Ото лба до темени у меня не растут волосы. Так, щетина.

— А эта прядь? Эта пижонская прядь?!

— Не растут, кроме нее.

— Хочешь, я ее срежу?

— Не хочу.

— Почему? Она тебе не идет. С ней ты — персонаж дешевого аниме.

— Она отрастет к вечеру, и это будет болезненно для меня.

— Положа руку на сердце, я бы не назвала это суперспособностью.

— Лучше я положу руку. Чем богаты, тем и рады.

— Прекрати меня лапать. Я сказала: «Ты справился с моими судорогами». Ты ответил: «Считай, что я справился с землетрясением». Это разве не суперспособность?

— Я не хочу об этом говорить.

— Ты и так наболтал сверх всякой меры. Не боишься, что я продам твой секрет?

— Какой секрет?

— Инструкцию «Как зачать полубога». Смешать, но не взбалтывать…

— Тут нет секрета. Это вполне доступная информация, если уметь искать.

— И больше никто не пробовал? Кроме твоего извращенца-деда?!

— Пробовали.

— Вот! Я была права!

— У них ничего не вышло. Наверное, они не были в достаточной степени извращенцами. А может, дед рассказал мне не все. А может, повторять эксперимент, сработавший с моей матерью, опасно. Кое-кто умер дурной смертью, рискнув продублировать историю моего зачатия. Боги цифрала не считают нас ровней себе. Они не считают нас даже разумными существами. Разум в их понимании — нечто иное. Представь, что ты узнала: слизняк манипулирует тобой в корыстных слизнячьих целях. Ползает у твоих ног и манипулирует, сволочь. Разве это не повод растоптать его? Колебатель Земли, Неистовый, Слепая — они приходят в нас по собственному желанию, спускаются в тварный мир, когда захотят. Выясни они, что их желание, их свободное волеизъявление спровоцировано хитроумными слизняками, что чистую, холодную, не ведающую страстей цифру заманили, подцепили на крючок вульгарнейшего любопытства… Месть за покушение на аватару покажется нам банкетом с устрицами и белым вином.

— Твой секрет умрет во мне.

— Это не секрет. Это мина, на которой легко подорваться.

За окнами день. Спальня Ариадны преображает его в красную ночь.

3

Питфей

— Здравствуй, Паучок.

— Гигант? Вот уж не ожидал…

Лицо человека, объявившегося на гостевом мониторе — огромном, в полстены — вряд ли принадлежало гиганту. Вяленая фига размером с кулачок: складки, морщины, впадины. Такому лицу было бы уютней на экране карманного вайфера. Масштаб, как ни странно, делал гостя еще мельче; казалось, Паучок рассматривает Гиганта под микроскопом, а следовало бы наоборот.

Ожидал, подумал Питфей. Вот уже сорок две секунды, как ожидал. Едва увидел в вызове твой номер — тот, который, как ты считаешь, я не знаю — так и приготовил встречу. Чем отшутишься, Гигант?

Собеседник отъехал далеко назад. Сейчас он помещался на мониторе целиком, сидя в уютном кресле перед журнальным столиком. Разумеется, никто никуда не отъезжал — гость решил вопрос программными настройками, а Питфей не стал упорствовать, возвращая изображение к исходному. Шутка хороша один раз — и раздражает, если у шутки выросла борода.

— Я с новостями, — буркнул гость. — С плохими новостями.

— Кто-то умер?

— Нет, но может родиться. Ты в курсе, что твой внук спит с моей дочерью?

— Да? — заинтересовался Питфей. — И как, получается?

— Твой засранец-внук. С моей засранкой-дочерью. Теперь скажи, что это случайность.

— Это случайность, — с готовностью подтвердил Питфей.

— Врешь.

— И в мыслях не держал.

Питфей бы и соврал, не побрезговал, но это действительно была случайность. А главное, это действительно была новость. О таком факте Тезеевой личной жизни Питфей еще не знал. Гигант, подумал он, имея в виду внука. В конце концов, гостя тоже в свое время прозвали Гигантом отнюдь не за двухметровый рост.

— Когда мы виделись в последний раз? — задумчиво спросил гость. — Ты еще не забыл, как меня зовут? Будь я на твоем месте, я бы забыл.

Минос, без слов произнес Питфей, называя гостя по имени. Минос Астерид, главный прокурор Кекрополя. Государственный советник юстиции второго класса. «Заслуженный юрист Кекрополя», «Почетный работник прокуратуры». Доктор философии. Вряд ли ты ждешь ответа, но я отвечу. Не на второй вопрос, так на первый.

— Когда убили твоего сына. Помнишь?

— Да, — без лишних эмоций согласился Минос. — Когда бык забодал Андрогея, делом занялась полиция. Если бы не ты, дело закрыли бы из-за отсутствия состава преступления. Признаться, я тоже не видел причин копать глубже. Спортсмен-экстремал, бычья пляска, несчастный случай. У бычьих плясунов статистика смертей на арене, как у гонщиков на ралли «Калидон». Я смирился, опустил руки. К чему расковыривать свежую рану? И тут пришел ты, Паучок Питфей.

— Не я, — поправил Питфей. — Директорат национальной безопасности.

Минос кивнул:

— Вот я и говорю: пришел ты. И расковырял рану до самой кости. Экспертиза под контролем твоих медиков. Редкая производная бензодиазепина…

Он замолчал. Питфей не спешил прервать молчание гостя, уважая чувства Миноса. Старик и так все помнил лучше некуда. Редкая производная бензодиазепина. Дурнота, чувство усталости, нарушение координации движений, замедление реакции. «Сыновья Палланта»: акробаты, группа поддержки бычьего плясуна. По совместительству — ультралевые радикалы из Южного фронта действий, не чуждающиеся терроризма. Одержимый идеями равенства, братства и общественной собственности, Андрогей вступил в организацию, но быстро испугался, занервничал. Парень был уже готов все рассказать отцу, в те годы — прокурору Эрехтейского района. Парня опоили перед выступлением. Парень кончил жизнь на рогах быка вспыльчивой марафонской породы. Полтонны веса, высота в холке — метр шестьдесят. «Сыновей Палланта» брали с боем: спецназ (О)ДНБ расстрелял четыре пятых состава группы при оказании сопротивления. Боевики умерли скверной смертью, в живых остались лишь те, кто мог дать важные показания. Могли бы взять тихо, без жертв, но Питфей запретил. Это была услуга, которую он оказал Миносу, жаждущему мести за сына. Второй услугой стал разгром Южного фронта действий. Третьей — продвижение по службе: из районного прокурора Минос стал заместителем главного прокурора Кекрополя, а там и первым заместителем.

Дальше по службе он двигался сам, помня, что долг платежом красен.

После истории с «Сыновьями Палланта» они больше не виделись: дело ограничивалось краткой деловой перепиской, как правило, через посредников, заслуживающих доверия. Если сейчас Гигант пошел на прямой контакт, значит, у него имелись веские причины. Дочь, отметил Питфей. Поздний ребенок. Ариадна — взрослая женщина, старше моего Тезея. Регулярная аватара Неистового, что, согласитесь, обязывает. Неужели ее интимные связи настолько беспокоят отца, что он преодолел неприязнь к моей физиономии? Вернее, к воспоминаниям об убийстве Андрогея, своего первенца?! Нет, вряд ли. Значит дело не в том, что «спит». Не в том, что «моя дочь». Дело в словах «твой внук». Теперь хорошо бы выяснить: личная это заинтересованность или профессиональная?

— Ты хочешь спросить у меня, — Питфей улыбнулся, — что мой внук делает в постели твоей дочки? Тезей совершеннолетний, спроси у него. Внуки редко советуются с дедами в таких вопросах. Чаще они берут у нас деньги на аборты.

Минос улыбки не поддержал:

— Оставим постели любителям рыться в грязном белье. Я хочу спросить, что делает твой внук в моем городе. Вот, спрашиваю. Господин директор регионального отделения (О)ДНБ, вы заслали в Кекрополь агента? По какому делу, если не секрет?

— Я в отставке, — напомнил Питфей. — Я пенсионер. Если угодно, персональный пенсионер регионального значения. Скромно доживаю свой век в тишине и покое.

— Ну да? — изумился Минос. — Правда?

И только тут улыбнулся.

— Это связано с цикличной гибелью аватар? — все еще улыбаясь, спросил он.

— Гибелью аватар? Цикличной?!

— Когда мы впервые познакомились, — задумчиво произнес Минос, дернув себя за кончик носа, — я тебе позавидовал. И не зря: прошло столько лет, а я все еще завидую. Ты умеешь очень натурально удивляться, Паучок. Будь я подоверчивей… Моя дочь — аватара Неистового. Регулярная аватара, и тебе это отлично известно. Она чувствует то же самое, что и ты, аватар Слепой. Приступы, связанные с насильственной смертью чьих-то аватар. Циклические приступы, раз в год. Давай, я скажу тебе, что Ариадна поделилась этим с отцом, а ты опять удивишься. Ты удивишься, а я тебе позавидую.

Питфей наклонился вперед:

— Если ты в курсе, Гигант, почему ты ничего не предпринимаешь?

— Что? Никаких фактов. Никаких свидетельств. Ни-че-го! Кроме, разумеется, приступов у действующих аватар — психопатов, которые давным-давно свихнулись от визитов обитателей цифрала. Да, Паучок, ты тоже психопат. И не спорь со мной!

Старик пожал плечами: мол, не спорю.

— Ваши фобии, ваши припадки, ваш тонко организованный геморрой к делу не подошьешь. Тем более что никаких убийств кекропольских аватар не зарегистрировано. Самоубийств, замечу, тоже. Славное вышло бы решение вопроса: раз в год аватары Кекрополя испытывают неодолимую тягу к суициду…

— Суицид? При чем здесь суицид?!

— А при чем здесь убийства? Кто в здравом уме рискнет убивать тех, кого боги цифрала избрали для своих противоестественных утех? Убивать группами, по графику?! Как долго протянет такой придурок? Как быстро мы узнаем об очередном наказании, постигшем его? Жестоком, страшном наказании, отбивающем охоту идти по его стопам?! Смертная казнь, пожизненное заключение, ноги в бетон, а тело в воду — плюнуть и растереть в сравнении с местью Неистового, Владыки или Госпожи. Если ты послал Тезея найти серийного убийцу аватаров, я вынужден тебя разочаровать. Кого бы ни искал твой внук, легавые цифрала найдут мерзавца раньше. А раз они не нашли его…

— Значит?

— Значит, мерзавца нет. Не существует в природе! Вы с Ариадной чуете смерти, но если верить фактам, смертей нет. Тезей ищет серийного убийцу, но если верить фактам, убийцы тоже нет. Кто же тогда есть? А, Паучок?

— Кто-то, да есть, — вздохнул Питфей. — Кто-то всегда есть.

— Это лабиринт, Паучок. Этот клубок версий, построенных на убийствах — лабиринт, и из него нет выхода. Я не хочу, чтобы твой внук ломился в стены, привлекая внимание чудовищ. Я хочу найти безопасную дорожку, добраться до дверей, потянуть за ручку и выйти. Скромное желание, правда?

— Ты видишь иное решение? Без убийцы, без убитых?

— Я много чего вижу.

— Например?

— Например, вы, аватары, стали слишком чувствительны. Раньше вас колбасило из-за гибели вам подобных, теперь же колбасит из-за чужих почечных колик. Или, скажем, боги цифрала играют новыми погремушками. Смакуют ваши приступы, которые сами же и создают. Судороги плоти, запретный плод… Или вот еще: резонанс. Трясет Ариадну, и от этого через пять минут трясет тебя, только слабее из-за расстояния. Раньше вы резонировали со свеженькими покойниками, а сейчас друг с другом. Я могу завалить тебя безубийственными версиями. Могу похоронить под этим курганом, а толку? Отзови внука, пусть не путается у меня под ногами. Я не хочу отвлекаться на него.

— Это угроза?

— Брось, какая там угроза… Просто отзови, и все.

— Я его не посылал. Как я его отзову?

Брови Миноса взлетели на лоб:

— Ах, Паучок, Паучок! Лжешь ты еще натуральней, чем удивляешься. Ладно, я тебя предупредил. Кстати, ты в курсе, с кем якшается твой внук?

— С твоей дочерью. Ты сам сказал.

— С моей дочерью он спит. А якшается он с одним молодым, но очень перспективным бойцом из «Элевсина». Назвать тебе имя?

— С ним Тезей тоже спит?

— Нет. Так назвать тебе имя?

— Назови, порадуй старика.

— Пирифой. Пирифой Флегиас. Напомнить тебе, кто его отец?

— Не надо. Я в курсе, кем был Флегиас-старший.

— Сын еще взбалмошней отца. Говорят, он клялся отомстить, просто не знает, как. Родись у меня внук, я бы не советовал ему близко сходиться с этой бомбой. Вдруг рванет? Извини, Паучок, у меня срочный вызов…

Связь прервалась.

Жуя губы, как всегда делал во время глубокой задумчивости, Питфей вышел на балкон. Бросил взгляд на сад, маленький и ухоженный, крепко взялся за перила, как если бы боялся упасть вниз от внезапного головокружения. «Сын еще взбалмошней отца,» — вспомнил он. Нарочно или нет, но Минос выбрал неудачное слово. Отца Пирифоя вряд ли было уместно называть взбалмошным. Психом — да, маньяком — да, самоубийцей — трижды да. Слово «взбалмошный» отражало действительность в очень малой степени. «Я в курсе, кем был Флегиас-старший…» Был? Есть?! Никто не сумел бы ответить на этот вопрос с полной уверенностью. Если Тезей сошелся с сыном безумца, который то ли был, то ли есть; если клятва отомстить — не пустая похвальба…

Отозвать, подумал Питфей. Может, и правда отозвать Тезея?

4

Тезей

— Вот же заноза!

С раздражением висельника, заприметившего грязь под ногтями палача, Тезей глядел на высветившийся номер. Даже пиликанье вайфера участилось в два, нет, в три раза, словно звонивший абонент мог на ходу менять настройки.

Здороваться Тезей и не подумал. Сразу взял быка за рога:

— Кто умер на этот раз?

— Адвокат! — завопил Пирифой.

— В смысле?

— У нас есть адвокат!

— Да неужели?!

— Я нашел нам адвоката! Ушлый, зараза, кого хочешь отмажет!

И Пирифой внаглую подвел итог:

— С тебя простава.

— Ты нашел нам адвоката?

Тезей сделал упор на слове «ты». В вопрос он вложил все сомнения, весь сарказм, на какие только был способен. Усилия не пропали втуне: смутить Пирифоя — работенка адова, но Тезей справился.

— Ну, не совсем я…

— Кто? Говори, кто?!

Догадки, посетившие Тезея, были одна другой ужасней.

— Ну, Керкион. Я его достал…

— Не сомневаюсь.

— Чего ты бурчишь? Я его спасаю, а он недоволен!

— Я доволен. Я просто счастлив.

— Керкион фишку рубит, акулу сосватал! Крокодила! Кстати, он нас видеть хочет. Обоих.

— Крокодил?

— Адвокат! Ну, типа, согласовать линию защиты.

— Когда?

— Час назад. Давай, подрывайся.

— Ему что, горит?

— Горит! Мне горит! Тебе горит!

— Мне не горит.

— Блин, я тут из кожи вон!..

Надо было просто убавить громкость. Вместо этого Тезей рефлекторно убрал подальше от уха вайфер, в котором бесновался Пирифой, оскорбленный в лучших своих чувствах. Из мембраны только что брызги слюны не летели. На кровати шевельнулась Ариадна — прокурорская дочка забылась тревожным сном полчаса назад. Тезей зашипел сквозь зубы, проклиная громогласного придурка. Вместо скандала, ожидаемого и, сказать по совести, справедливого. Ариадна выпростала руку из-под покрывала, слабо махнула: «Езжай…» И шевелением пальцев изобразила: «Я тебе перезвоню позже».

Мне одному кажется, вздохнул Тезей, что мы женаты? Пять, нет, десять лет.

— Скидывай адрес, балабол. Час назад, говоришь?

х х х

Когда Тезей выбрался из такси, Пирифой уже ошивался у адвокатского офиса, мерял шагами прямоугольник терракотовой плитки. Зажиточная контора, оценил Тезей. Три ступеньки с коваными перильцами. Тёмно-бордовый лак дверной панели. Врезка из матового стекла в золоченой раме. Зеркальный блеск латунной таблички.

— Где тебя носит?! — взорвался Пирифой. — Я весь извелся!

Игнорируя вопли парня, Тезей коснулся кнопки звонка. Внутри отозвался мелодичный перезвон колокольчика, и вскоре дверь открылась. Адвокат выглядел живой копией офиса: респектабельность во плоти. Костюм цвета кованых перилец, «с искрой». Тёмно-бордовый шёлк галстука. Золотая заколка с бриллиантом. Зеркальные, чуть затемненные линзы очков в оправе «под латунь».

Холеная, аккуратная бородка адвоката была подстрижена в стиле орнамента, украшавшего терракоту плитки.

— Заходите, молодые люди.

Адвокат был старше Тезея лет на семь-восемь.

— Сюда, прошу вас. Присаживайтесь.

Удобней кресел Тезей не встречал.

— Кофе? Воды с лимоном? Герочка, озаботьтесь…

Герочка озаботилась. Пирифой во всех подробностях изучил движение Герочкиных бедер и тайком показал Тезею большой палец. Герочка заметила, но виду не подала. Хорошо хоть не средний, читалось на ее лице.

— Итак, я ознакомился с вашим делом и готов его вести. Более того, я уже предпринял ряд шагов для прояснения ситуации. Должен вас обрадовать: обнаружились дополнительные обстоятельства, которые трактуются в вашу пользу.

— Вы сказали «дело»?

— Правильный вопрос, — адвокат смотрел на Тезея так, словно тот явился один. — Расставим точки над «i». В уголовном деле вы оба фигурируете как свидетели. Подозрений вам не предъявлено. Но обратиться за адвокатской помощью, так сказать, превентивно — разумная мысль, одобряю.

— Ха! — Пирифой подбоченился. — Я же говорил!

Тезей жестом велел ему заткнуться.

— Как дорого нам обойдутся ваши услуги?

— И этот вопрос правильный. Его я рекомендую вам обсудить с владельцем клуба «Элевсин». У нас корпоративный договор, финансовые вопросы, касающиеся юридического обслуживания, мы решаем с вашим работодателем. Изучите еще раз ваши контракты с «Элевсином». Если возникнут какие-либо неясности — обращайтесь к владельцу клуба. Уверен, он вам всё разъяснит. Мой ответ вас удовлетворил?

— Полностью.

На этот раз Пирифой — о чудо! — промолчал. Кажется, до парня начало доходить, что мир устроен сложней комбинации из джеба и апперкота, и в нем нет ничего бесплатного, кроме сыра в мышеловке.

— Рад, что мы поняли друг друга. Теперь я изложу вам стратегию защиты, которой все мы — все мы, ясно? — будем придерживаться. В случае предъявления вам подозрений я приложу все усилия, чтобы до обвинения дело не дошло, и вопрос решился в досудебном порядке. Но следует быть готовыми и к худшему варианту: против вас выдвинут обвинение.

Адвокат взял долгую, актерскую паузу. Так молчит учитель, любуясь грустными физиономиями шалопаев-третьеклассников, разбивших окно в кабинете физики. Пирифой, нервничая, зябко передернул плечами. В клубной «клетке» парень чувствовал себя уверенней.

Тезей ждал продолжения, и дождался.

— Очень хорошо, — адвокат выставил на стол широкоформатный планшет для презентаций, развернул дисплеем к клиентам. — Итак, если дело дойдет до суда, у нас будут в активе две линии защиты. Первая — тот самый приятный сюрприз, о котором я упомянул в начале.

Он вывел на экран изображение:

— Знаете, что это?

Пирифой хихикнул:

— Ага! Это охрененно большой грецкий орех. Ну, или охрененно маленький мозг.

— Это, — адвокат увеличил снимок, не реагируя на юмор клиента, — томография головного мозга букмекера «Элевсина», умершего сегодня ночью в больнице. Обратите внимание на слабо затемненные образования…

В правой руке адвоката, словно по волшебству, возникла лазерная указка. Зеленый зайчик прошелся вдоль продолговатых, чуть изогнутых затемнений — они выходили из височных долей и упирались острыми концами в мозжечок. Две проекции сменили друг друга, возникло объемное, медленно вращавшееся изображение. Странные образования напоминали рога, только росли они не наружу, а внутрь черепа, пронзая добрую треть мозга.

— Опухоль? — предположил Пирифой.

— Возможно. Врачи еще не дали окончательного заключения. Но перед нами безусловная патология. По версии защиты — по нашей с вами версии — именно эта патология явилась причиной смерти букмекера. А отнюдь не телесные повреждения, несовместимые с жизнью, как значится в предварительном заключении.

— Он что, и правда от этого кони двинул? Сам себя забодал?!

— Кто-нибудь из вас бил букмекера по голове?

Тезей ответил за двоих:

— Нет.

— Есть показания свидетелей, что вы вместе с ним упали вниз, в первые ряды. Вы допускаете, что он ударился головой при падении?

— Не допускаю.

— Уверены?

— Он даже лица себе не разбил.

— Что и требовалось доказать. Видеозапись подтверждает ваши слова. Как и то, что букмекер был в сознании, связно говорил и мог передвигаться без посторонней помощи.

— Значит, — Пирифой от избытка чувств подмигнул Герочке, сидевшей у окна со спокойствием глиняного истукана, — мы вообще не при делах? Этот хрыч все равно бы загнулся? Не вчера, так послезавтра?

— Вы верно ухватили суть, молодой человек, — стекла адвокатских очков сверкнули, словно адвокат тоже решил подмигнуть клиентам. — Это наша первая линия защиты. Разумеется, надо дождаться окончательных результатов патолого-анатомической экспертизы, но эта линия видится мне перспективной. Если же результаты экспертизы окажутся неоднозначными, у нас в запасе есть вторая линия, основанная на необходимой самообороне — то есть, на правомочной защите прав личности и других лиц…

Адвокат развивал идею самообороны, Пирифой что-то переспрашивал, но Тезей их не слушал. Аномалия, думал он. Аномалия в мозгу покойника-букмекера. Неизвестная, на диво симметричная патология. Не «рога» ли сорвали букмекеру крышу в «Элевсине»? Если так, если принять это как рабочую версию — необходимо найти девушку, истребившую табун байкеров. Найти живую или мертвую. Если и у нее в мозгу обнаружится сходное образование…

— …вы меня слушаете? Я, между прочим, излагаю стратегию вашей защиты…

— Я слушаю вас очень внимательно. Могу повторить, если желаете: «Избранный для защиты способ полностью соответствовал опасности посягательства». Также я оценил ваш упор на «защите прав других лиц». Дойди дело до суда, и при таком акценте присяжные вне сомнений будут на нашей стороне.

— Слыхали? — восхитился Пирифой. — Вы что, думали: мы, бойцы — дебилы?

Восходящая звезда «Элевсина» кипела от уважения к чемпиону. На арене Тезей бы такого не добился, даже переломав Пирифою все кости и вывихнув все суставы, какие только есть в молодом здоровом организме.

— Приятно говорить с разумным клиентом, — адвокат снял очки. Глаза у него были невыразительные, блеклые, как у серой бычьей акулы. — Вы случайно юридический не заканчивали?

5

Икар

— Детектив? Честно?

— Вы видели мой значок.

— Ой, я впервые вижу живого детектива!

Много ты их видела мертвых, подумал Икар. Пышная сестричка в белом халатике, скучавшая в регистратуре женской консультации, была не прочь пофлиртовать. В иное время Икар не отказался бы от случайного знакомства, особенно с живым воплощением эротических грез, но сейчас молодому констеблю было не до девиц. Вернее, не до девиц, кроме одной.

— Сима Шавуш. Вот талон ее записи.

— Минуточку, я сейчас проверю. Повторный прием, бесплатница…

— Ей было назначено на сегодня.

— Да, на четверть пятого.

— Сейчас шестнадцать часов двадцать три минуты. С шестнадцати ноль-ноль я сижу в холле, у входа. Сима Шавуш не появлялась. Я мог ее пропустить?

— Я узнаю у врача. Если пациентка в кабинете…

Сестричка поднесла вайфер к уху:

— Деметрочка? К тебе записана некая Шавуш… Что? Ага, спасибо. Да, с отрезной кокеткой. Рукав двухшовный, на три четверти. Сгибы швов прострочены…

— Это диагноз? — ядовито поинтересовался Икар.

— Это жакет. А ваша Шавуш на прием не явилась. С метечками — обычное дело. Записываются, а потом не приходят. А потом опять записываются. Никакой дисциплины…

— Врач свободна?

— Сказала, что через пять минут начнет прием следующей пациентки.

— Спасибо, вы мне очень помогли.

Врач в кабинете была точной копией регистраторши, только лет на десять старше. Судя по реакции Деметрочки, живых детективов она перевидала с избытком. Указала на свободный стул:

— Присаживайтесь. У вас ко мне есть вопросы?

— Сима Шавуш, — Икар выложил перед врачом талон электронной очереди, конверт с распечатками анализов, а заодно и вид на жительство метечки Шавуш, у которой, если верить регистраторше, нет никакой дисциплины. — Она лечилась у вас?

— Проходила осмотр.

— Первичный?

— Вторичный. При первом осмотре я отправила ее на анализы.

— Беременность?

— Фолликулярная киста яичника, около шести сантиметров. Задержка менструации, девочка решила, что беременна, записалась на прием. Обследование показало кисту. Медикаментозное лечение не дало результатов, я рекомендовала лапароскопическую резекцию. Плановая операция, не более получаса. Никаких следов на теле…

Икар терпеливо слушал.

— Бесплатно мы не оперируем…

Врач без церемоний разглядывала молодого констебля, словно кобеля на собачьей выставке. Отрезная кокетка, вспомнил Икар. Сгибы швов прострочены. Что на Деметрочке, что на сестричке-регистраторше халаты грозили в любую минуту лопнуть по швам: строчи, не строчи.

— Для малоимущих есть скидка, но все равно… Девочка обещала подумать. Видимо, надумала, раз записалась опять.

— Анализы вот эти?

— Кажется, да, — врач взяла конверт, достала распечатки. Пальцы с ярко-красным маникюром неприятно отвлекали внимание: казалось, бумага испятнана свежей кровью. — Да, точно. Кровь, моча, анализ на антиген. Магнитно-резонансная томография…

Она замолчала. Икар ждал продолжения, но врач лишь перебирала распечатки, что-то искала — и, не найдя, начинала искать снова.

— Томография, — напомнил Икар. — Магнитно-резонансная.

— Вот-вот. Я назначила ей МРТ яичников. В перечне указана МРТ головного мозга. Нет, яичники тоже есть, но мозг? Это какая-то ошибка…

— Ошибка?

— Думаю, случайно вписали из чужого назначения. Понимаете, тут стоит отметка о проведении, но снимков нет. Ни снимков, ни расшифровок. Только яичники…

— Ваше мнение?

— Говорю же, ошибка. Кто станет делать МРТ головного мозга нищей переселенке? Эта процедура платная, шестьсот тридцать драхм по прейскуранту.

— А яичники бесплатные?

— МРТ — да. Лапароскопия — нет.

— Откуда тогда взялась отметка о проведении?

— Спросите у томографов. Хотя вы только зря потратите время. Так бывает: поставили галочку, а потом уже сообразили, что к чему. Или вы считаете, — с языка Деметрочки закапал кипящий яд, — что персонал отделения томографии преступно скрыл от нас снимки мозга пациентки Шавуш? Ну да, мозг! Память о сексуальных контактах, грязные фантазии… Небось, мастурбируют тайком, всем отделением, на грязное белье! Детектив, мне нравится ваша версия. В ней есть благородное безумие. Если у вас все, я хотела бы вызвать следующую пациентку.

х х х

На улице шел дождь.

Молоточками рояля капли стучали по крыше и капоту «Пони», извлекая звуки разной высоты, собирались на асфальте в блестящие лужицы, с упорством маньяков долбили жестяной логотип клинического центра доктора Прокруста, размещенный над входом в консультацию. Три девчушки, по виду несовершеннолетние, раскрыли цветастые зонтики, сбились в кучку, с опаской косясь на Икара. Залететь боятся, с внезапным раздражением подумал молодой констебль. Вот пройду я мимо, зацеплю плечом, и раз — внеплановая беременность, отец в бешенстве, у матери инфаркт. Бегом в абортарий! А там ошибка персонала, и вместо чистки сделают вам всем МРТ головных мозгов — если, конечно, они есть, мозги…

В кармане куртки рявкнула сирена: это ожил вайфер.

— Слушаю!

— Он пришел в себя, — произнес мужской голос. — Вы просили…

— Кто? Кто говорит?

— Асклепий Фебидакис, дежурный врач, — сегодня Икару везло на медработников. — Вторая городская больница, отделение неотложной хирургии. Вы просили сообщить, когда Полифем Тоос, доставленный к нам сотрудниками полиции, будет готов ответить на ваши вопросы. Вот, сообщаю: он готов. Только на многое не рассчитывайте, он очень слаб. Шнурок, знаете ли, это вам не эрекционное кольцо. Боюсь, у вашего подопечного долго будут проблемы с интимной сферой жизни…

— Я выезжаю!

И Икар отключился. Интимная сфера жизни байкера Полифема Тооса интересовала его в последнюю очередь. Пусть расскажет, что случилось с табуном, а там хоть дискантом пой!

6

Тезей

Лёгок на помине, вздохнул Тезей.

Номер адвоката, приславшего вызов, загорелся в тот момент, когда мозг букмекера, пронзенный рогами, в третий раз повернулся вокруг своей оси на дисплее ноутбука. Убедить акулу, нет, крокодила юриспруденции поделиться снимками было подвигом, и Тезей гордился, что победа осталась за ним. Заодно он скачал себе на вайфер предварительное заключение патологоанатома и личные данные покойника-букмекера — в адвокатских закромах обнаружились горы сокровищ.

— Зачем это вам? — адвокат сверкал очками. — Вы мне не доверяете?

— Целиком и полностью.

— Тогда зачем?!

— У меня есть знакомый эксперт.

— С лицензией?

— Разумеется. Оформит в лучшем виде, комар носу не подточит. Как вы насчет подстраховаться?

Адвокат сдался.

Насчет эксперта Тезей не соврал: весь улов уехал по сети к деду. Сам он уже третий час крутил два ролика — восстановленное видео с девчонкой, мстящей байкерам, и расширенную компиляцию побоища в «Элевсине», скачанную из сети. Ролики Тезей перемежал томографическими снимками и результатами вскрытия.

Паззл не складывался.

— Добрый вечер.

— У меня новости, — без прелюдий начал адвокат. — Не слишком хорошие новости.

Скверные, перевел Тезей с крокодильего на общеупотребительный.

— За нами уже выехали? Полиция? Спецназ?

— Глупые шутки. По-моему, юмор вашего коллеги заразен.

— Тогда что?

— Снимки с мозговой патологией оказались бракованными. Программный сбой оборудования. Мне уже переслали корректную томограмму. Вас интересуют новые снимки?

— На них есть патология?

— Нет.

— Да, интересуют. Перешлите их мне.

— Пять минут, и снимки будут у вас. Покажите их своему эксперту. Мало ли, что он там обнаружит? Но от этой линии защиты нам придется отказаться. Патологоанатом подтвердил свое предварительное заключение: смерть в результате телесных повреждений, несовместимых с жизнью. Тут мы еще поборемся, но патология отпадает, и основной линией защиты у нас становится…

— Необходимая самооборона.

— Да.

— Защита жизни и здоровья других лиц.

— Тут наша позиция очень сильна.

— Не сомневаюсь. Всего доброго.

Программный сбой МРТ-оборудования. Программный сбой камеры наблюдения над Козьим въездом. Похоже, отметил Тезей, в случае с девчонкой таинственный чистильщик подсуетился вовремя, а в случае с букмекером опоздал: ушлый адвокат успел первым. Если бы не паникёр-Пирифой, с первых минут поставивший всех на уши, никто бы не увидел «рогатый» мозг. А раз снимки поспешили заменить на корректные…

Еще бы отыскать тело девушки!

Пришло сообщение. Тезей сбросил прикрепленные файлы на ноутбук, вывел на дисплей. Мозг как мозг, без затемнений. Присовокупив краткий шифрованный комментарий, он отослал деду и эти снимки. Сеть подсказала , впрочем, без особой пользы:

«Если работа височных долей мозга нарушается, у человека возникает повышенная агрессия, трудности с подбором нужных слов, а также излишняя фиксация на морально-этических или религиозных вопросах…»

Трупы, думал Тезей. Нет, не девчонка. Нет, не букмекер. Трупы байкеров. А в «Элевсине» только травмы, ни одного убитого. С другой стороны, не останови мы с Пирифоем психа, вошедшего в раж… Девчонка и букмекер — аватары, которых я ищу? Не сходится. Мешает время смерти. Если в случае с девчонкой, будь она мертва, точное время смерти неизвестно, то смерть букмекера зафиксирована в больнице с точностью до минуты. Приступ скрутил Ариадну шестью часами позже. И дед подтвердил: его накрыло тогда же. К этому времени букмекер, рогатый или безрогий, давно остыл.

Или не остыл?!

Если можно вывести из строя камеру и подменить снимки, почему нельзя подделать и время смерти? Факт смерти?! Тело, сказал себе Тезей. Я должен увидеть тело. Лучше, конечно, тела, но девчонка недоступна, в отличие от букмекера. Я должен убедиться, что букмекер мирно лежит в морге, а не бегает трусцой где-нибудь в Аркадии…

Он набрал знакомый номер:

— Это я. Адвокат тебя уже обрадовал?

— Обрадовал?! В гробу я видел такие радости!

Пирифой и не догадывался, насколько был прав.

— В морге, — уточнил Тезей. — Как ты насчет экскурсии в морг?

Восходящая звезда долго молчала, что было ей не свойственно.

— Обкурился? — наконец спросил Пирифой. — На чем ты сидишь?

— На стуле. Тебе не кажется, что в больнице темнят?

— В смысле? Погоди… Нас что, решили подставить?!

— Не исключено. Адвокат — адвокатом, это ты молодец, но и я не желаю просто так булки давить. Пора брать дело в свои руки.

— Точняк! И я так думаю! Что предлагаешь?

Тезей поставил бы сотню драхм против яичной скорлупы, что еще тридцать секунд назад Пирифой ни о чем таком не задумывался.

— У тебя, вроде, подружка в больнице?

— Ага!

— Пусть организует нам визит в морг. По-тихому, без экскурсовода. Поглядим на эти повреждения, несовместимые с жизнью.

— В морг? Круто! Чемпион, ты реально крутой!

И Пирифой дал отбой.

7

Тезей

(продолжение)

— Не мельтеши, — устало попросил Тезей.

— Кто мельтешит? Я мельтешу?

— Ты. В глазах от тебя рябит.

Пирифой ухмыльнулся:

— Рябит? Это хорошо, это по-нашему! На арене у вас тоже рябит. У вас рябит, вы по мне мажете, а я попадаю! Бац-бац, и нокаут.

Сквозь кроны фисташковых деревьев прорывался резкий, стерильно-белый свет фонаря над служебным входом. Землю покрывала хаотичная мозаика снежных пятен. На этом фоне тень Пирифоя напоминала взбесившийся циркуль. «Медсестричка с перчиком» запаздывала: ее ждали уже добрых четверть часа. Внутренний двор госпиталя — фактически, больничный парк, где днем прогуливались выздоравливающие — был тих и пуст. В темноте смутно белели декоративные статуи, смахивая на могильные памятники. Призрак, мелькавший меж деревьев, лишь усиливал кладбищенские ассоциации — двигался Пирифой, надо отдать ему должное, без шума.

На его деятельную неугомонность Тезей и рассчитывал. Пирифой ни на миг не задумался, на кой ляд им сдался самочинный осмотр трупа. Сидеть и ждать? Отдать всю инициативу в руки адвоката? Для Пирифоя это было пыткой, а предложение Тезея — избавлением. Ночная вылазка в морг? Отлично! Главное — действовать, а не сидеть сложа руки…

Щёлкнул замо́к, дверь служебного входа открылась. А у Пирифоя губа не дура, оценил Тезей. Медсестра была красоткой: ладная фигурка с аппетитными округлостями, точеное личико, смоляные кудри выбились из-под шапочки. Ртутный свет фонаря покрывал девушку инеем — казалось, встречать гостей выбралась одна из обитательниц морозильных камер морга.

— Ты здесь? — шёпотом позвала медсестра.

— Здесь, здесь! — Пирифой вынырнул из теней. — Чего так долго?!

— Охранник заигрывал. Пока отшила…

На лестничной площадке, заполняя её собой, топтался здоровенный детина. Оливково-зеленый халат санитара был ему тесен: резкое движение, и пуговицы брызнули бы во все стороны.

— Это Исидор. Он вас проводит.

Исидор по локоть выпростал лапищу из куцего рукава, со значением потер пальцами друг о друга. Тезей извлек заранее приготовленные купюры: семьдесят драхм, три двадцатки и десятка.

— Держи, всё честно.

Отработанным движением, как игрок — карты, санитар развернул купюры веером, кивнул с удовлетворением — и деньги исчезли в кармане его брюк.

— У меня дежурство, — в жёлтом свете старомодной лампочки накаливания медсестра ожила, обрела краски. — Я тебе позвоню. Пока!

Напоследок Пирифою достался воздушный поцелуй.

— Идите за мной, — нарушил молчание санитар.

Голос у него оказался тонкий, флейтовый, что совсем не вязалось с громоздкой фигурой. Мало интересуясь, следуют ли за ним, Исидор затопал вниз по бетонным ступенькам. Этажом ниже он шлепнул ладонью по стене. Вспыхнул знакомый ртутный свет, озарил коридор, уходящий во тьму. Бетонный пол, белый кафель стен — и аспидная, бьющая по нервам чернота низкого потолка.

— Суровый дизайн, — оценил Пирифой.

Санитар загремел ключами:

— Сюда.

Свет в помещении включился в тот самый миг, когда дверь из легированной стали глухо лязгнула, закрываясь за поздними посетителями.

— Изнутри открывается без ключа.

Исидор продемонстрировал, как именно. Повернул ручку вниз — замо́к клацнул. Вверх. Сухой щелчок. Снова вниз. Клац. Снова вверх. За кого он нас держит, подумал Тезей. За дебилов?

— Которого достать?

— Букмекера!

Санитар тупо уставился на Пирифоя.

— Ну, длинный такой мужик! Вчера ночью копыта откинул!

Некоторое время Исидор пребывал в раздумьях.

— А-а, этот…

Он направился в дальнюю часть помещения, где располагались морозильные боксы. Массивные торцевые дверцы тянулись рядами, блестели, сливались в полосы. Зашелестели страницы регистрационного журнала. Исидор вел по строкам корявым пальцем, беззвучно шевелил губами.

— Двадцать восьмой.

Санитар распахнул дверцу бокса, потянул на себя поддон-каталку с телом, накрытым простынёй. Пройдя меж прозекторскими столами, сиявшими холодным металлом, Тезей и Пирифой встали рядом с Исидором. Тот откинул простыню с лица покойника:

— Ваш?

Лицо, разбитое в хлам. Ссадины. Рассечения. Кровоподтёки. Припухлые, когда-то чёрно-фиолетовые, от холода гематомы побледнели, сморщились, сделались похожи на шляпки грибов, лезущих из-под кожи.

— Чё за фигня? — возмутился Пирифой.

— Ваш или не ваш?

— У нашего морда целая была!

— Ничего не знаю, — насупился Исидор. — Такого доставили.

— Ты мертвяков не перепутал?

— У нас все строго. Вот, журнал.

Почерк врачей — отдельная песня. Совместными усилиями запись удалось разобрать: время смерти, время поступления, имя, фамилия, присвоенный номер… Как звали букмекера? Полицейские составляли протокол в присутствии Тезея. Молодой еще переспрашивал… Прокопий Аманатидис? И в журнале Аманатидис. Сходится…

Почему лицо всмятку?

— Других в ту ночь не было, — бубнил Исидор. Санитар подозревал, что с него могут стрясти неустойку. — Бабы были, две. А мужик один, этот самый. Вот, в журнале. Он, больше некому. Что, товар принят? Принят, да?

— Принят, — отмахнулся Тезей.

— Ну, тогда развлекайтесь.

Ухмыльнувшись, санитар вышел прочь.

— Развлекайтесь? — вспух Пирифой. — Он сказал: развлекайтесь?!

Тезей пожал плечами:

— Мы извращенцы. Некрофилы, или что-то вроде.

— Я — извращенец?!

— А кто? На его месте я бы тоже так решил.

— Нет, это я — извращенец?! Некрофил?!!

— Расслабься. Какая тебе разница, что он подумал?

— Большая! Охрененная разница!

— Не ори, мертвые восстанут. Ты букмекера хорошо помнишь?

— Так себе.

— Напряги память. Лицо…

— Где тут лицо? Где ты тут видишь лицо?!

— Рост, телосложение. Особые приметы. Он или не он?

Тезей сбросил простыню, полностью обнажив мертвеца. Сверил номерок на ноге трупа с записью в журнале. Номер совпадал, и бокс совпадал.

— Я его по морде не бил, — бормотал Пирифой, изучая тело. — Мамой клянусь, не бил! А теперь что? Теперь, блин, «несовместимые с жизнью»… На меня повесят! Гадом буду, повесят! И поди докажи…

— Есть видео, там всё зафиксировано. Ты не отвлекайся…

— У нашего седина была?

— Была. На висках.

— У этого нету…

Тезей шагнул ближе, навис над телом. Сосредоточился, отсекая брезгливость: сладковатый трупный запах сейчас ощущался резче. Дезинфекция и хвойный освежитель воздуха, распыленный в морге, до конца не справлялись с миазмами разложения. Надо же, глазастый, отметил Тезей, имея в виду Пирифоя. Седина на висках мертвеца отсутствовала. Голова покойника была коротко острижена, как и у того букмекера, которого помнил Тезей, но выглядела стрижка сделанной наспех, как попало, лишь бы коротко. Так не стригут даже в самой дрянной парикмахерской. Создавалось впечатление, что покойного обкорнали посмертно: труп претензий не предъявит.

Достав вайфер, Тезей включил режим фотосъемки. Лицо крупным планом, с разных ракурсов, со вспышкой и без. Теперь тело. Гематомы в местах, куда бил Пирифой, отсутствовали. Зато имелись другие: плечо, бицепс, грудь под ключицей…

— Блин! — неистовствовал Пирифой. — Блин! Убью!

— Кого?

— Ну, хотя бы санитара…

Переключив вайфер в режим сканера, Тезей снял у трупа отпечатки пальцев.

— Проверь боксы, — велел он Пирифою. — Может, ошибка?

— Ошибка?!

— Ну, вдруг наш рядышком лежит…

Рядышком лежали три тела: костлявая старуха, бритоголовый, раздувшийся как пузырь толстяк, сплошь в лиловых пятнах, и девочка лет десяти, с уродливой опухолью под левым ухом. Остальные боксы пустовали.

— Теперь слушай меня, — начал было Тезей. — Мы тут незаконно. А значит…

— Часа хватит? — спела флейта за дверью.

Не сразу Тезей узнал голос санитара.

— Тебя на час хватит, сладкий? — второй голос был женский, грудной, с хрипотцой. — Целый час, а? Не сдохнешь?!

Смех. На два, нет, на три голоса.

— Это еще кто?! — яростно зашипел Пирифой.

— Откуда я знаю? Прячемся!

К счастью, Пирифой не стал пререкаться. Дверь уже открывалась, когда Тезей нырнул за двухтумбовый канцелярский стол, на котором лежал журнал регистрации, и втиснулся в нишу между тумбами. Пирифой же, не найдя иного укрытия, сорвал с себя серый гольф, который, как оказалось, носил на голое тело, растянулся на прозекторском столе, с головой накрылся простынёй — и замер труп трупом.

— …вас там уже ждут.

— Кто?

— Ваши. Извращенчики.

— Наши? — женский смех. — А ты не наш, да?

— Я свой собственный. Вернусь через час. Если что, дверь открывается изнутри.

— Достал ты с этой дверью! Помним, не в первый раз…

— Развлекайтесь.

Лязг двери. Шаги.

— Ха! — объявила женщина. — Нас и правда ждут!

ГЛАВА ПЯТАЯ

«У тебя дурное предчувствие?» — «Ты снимки видел? Член Полифема видел?» — «Задолбал этот придурок…» — «Принести тебе водки?» — «Поглядим, так ли он хорош…»

1

Питфей

Поверхность пруда кипела.

Это был истинный карнавал, фейерверк красок, танец гибких тел, подобный тем трехдневным вакханалиям, которые устраивают зимой в Элевсине — не в клубе, разумеется, а в пригороде Кекрополя. Красное и черное на белом. Красное и белое на черном. Мраморные разводы на желтом. Сетчатый узор на синем. Червонное золото. Платина. Уголь, крем. Бирюза. Серебро. Вольнодумец, Питфей игнорировал строгие правила, негласно принятые в среде эстетов-рыбоводов. Парчовые карпы, населявшие его пруд, были всех возможных расцветок — и даже двух-трех невозможных, способных довести иного мэтра селекции до инфаркта.

— Все, последняя порция. И хватит с вас…

Старик бросил в пруд горсть размоченного ячменя, улыбнулся, любуясь рыбьим столпотворением, и добавил еще одну горсть. С завтрашнего дня Питфей собирался отменить вечерние кормления. Осенью, едва начинало холодать, он переводил карпов на двухразовое питание: утром и в полдень. Раньше, когда Питфей только обзавелся садовым прудом, сделав труднейший выбор между мягкой гидроизоляцией и бетонной основой, Эфра предлагала свои услуги: дочь боялась, что во время периодических отъездов отца рыбы сдохнут от голода.

«Не волнуйся, — объяснил Питфей дочери. — Мои красавцы прекрасно обойдутся без еды неделю-другую. Более того, голодание им на пользу. В крайнем случае, заморят червяка: в пруду со дня на день заведутся насекомые. И наконец, если бы я попросил кого-то кормить моих карпов, я бы обратился к садовнику, а не к дочери. Я же вижу, ты не получаешь от кормления никакого удовольствия».

Ну и что, удивилась дочь. Я могу кормить их без удовольствия.

«Без удовольствия пусть их кормит садовник. Ему за это платят. Тебе и так найдется чем заняться без удовольствия».

Да уж не сомневаюсь, кивнула Эфра. С тебя станется.

В ее ответе Питфей услышал намек на кое-что давнее, незабытое, но, как ему казалось, прощённое. Ночью он мучился бессонницей, размышляя, так это на самом деле — или он, старый дурак, просто расчесывает до крови зажившие болячки.

— Ах вы жадины! Ну хватит, доедайте…

От Мефаны ползли тучи, обещая ливень ночью. Северо-восточной оконечностью Трезенская область глубоко вдавалась в море, и море, раздраженное таким бесцеремонным вторжением, платило Трезенам резкими переменами погоды. На западе багровел, купался в сиреневой дымке край солнца, спустившегося за горизонт. Мир дышал покоем, зная, что покой ненадолго, а значит, надо радоваться тому, что имеешь. Радуйся, сказал себе Питфей. Не умеешь? Учись. Должно быть, уходя в покой вечный, ты если и пожалеешь о чем-нибудь, так о том, что не научился радоваться…

— Папа? Вот, смотри…

Сперва он услышал крики. Жуткие, бьющие по нервам вопли пытуемого человека. И только потом увидел Эфру, идущую к нему от дома с планшетом в руках. Кричали в динамиках планшета — слишком слабых, чтобы полностью передать чужие мучения. Да и Эфра, к счастью, приглушила громкость.

Могла бы отключить звук совсем, с раздражением подумал Питфей. И укорил себя за несправедливый упрек: нет, не могла. Таким образом дочь издалека сообщала отцу, что собрала по его просьбе необходимые материалы. Да и запись… Крики были знакомы Питфею. Проклятье, они были знакомы любому человеку от мала до велика, кто регулярно пользовался домашним компьютером, планшетом, вайфером — или хотя бы телевизором, подключенным к сети.

— Вот, — сказал Эфра, разворачивая планшет дисплеем к отцу.

По дисплею катилось огненное колесо. Менялся пейзаж, берег моря уступал место оливковой роще, роща — скалам, скалы — оживленному проспекту, крышам домов, беговым дорожкам стадиона, но колесо в любом случае не выкатывалось за пределы дисплея. Горел обод, спицы, ступица. Языки пламени извивались, вздрагивали, лизали пространство вокруг колеса. Не только пространство — на колесе был распят голый человек. Мужчина лет тридцати пяти корчился в огне, изрыгая бессвязные вопли. Кто другой уже превратился бы в обугленный скелет, дочиста обглоданный пылающей, вечно голодной бестией. Да что там скелет! — одного вращения, бесконечного и беспощадного, хватило бы, чтобы превратить мозги в кипящую слизь. Но несчастный, казалось, родился без малейшего представления о смерти, о существовании конца для всякой жизни — на свою же беду. Тело вспухало гроздьями волдырей, они лопались и исчезали без следа, чтобы дать место новым волдырям. Кожа прожигалась насквозь, обнажая шипящее мясо, мясо бралось коркой, и кожа вновь нарастала на прежнем месте. А человек все кричал, кричал, кричал, надрывая глотку. Под ним вздрагивало, росло, набирало массу живое, пухнущее как на дрожжах, кубло червей — невероятное количество «лайков»: нравится, нравится, нравится…

— Это не убирается, — пояснила Эфра. — Как только я начала собирать информацию, колесо прикатилось и осталось. Его можно держать в отдельной вкладке и продолжать сбор, но пять минут работы, и оно прикатывается снова. Точнее, браузер переключается на эту вкладку.

— Звук можно убрать? — спросил Питфей.

— Нельзя. Я выставила громкость на ноль, включила режим работы в самолете, отключила звук вообще — без толку. Колесо катится, он орет. Ну и пусть орет. Что я могу сделать?

— Читай. Я слушаю.

— Иксион Флегиас, — ровным тоном начала дочь, говоря чуть громче обычного, чтобы заглушить вопли пытуемого. Лишь руки слабо дрожали, выдавая чувства Эфры. — Родители Антион и Перимела Флегиас. Жена Дия Флегиас, в девичестве Эйонидис.

— Дальше.

— Образование высшее: университет в Салониках, факультет физической культуры и спорта. Конфликтен, часто менял место работы, пока не осел в Лариссе на должности физрука в детском доме для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения. Там же познакомился со своей будущей женой, преподавательницей в младших классах. Год спустя, через три месяца после свадьбы, у них родился сын Пирифой.

— Дальше.

— Выписка из характеристики: «Неуживчив с коллегами, упрям, не склонен к компромиссам. Строг к воспитанникам, зафиксированы случаи рукоприкладства. Завышенная самооценка, пренебрежение к общепринятым моральным нормам. В поведении доминирует импульсивность…»

— Я понял. Дальше.

Крики усилились. Питфей и не знал, что двойные фронтальные стерео-динамики планшета — простенькая, малобюджетная акустика — способны на такое. Кажется, Эфра тоже не знала, но виду не подала.

— Был задержан по подозрению в изнасиловании Хлои Калисс, несовершеннолетней. Девочка — зарегистрированная аватара Госпожи. Возбуждено уголовное дело по статье сто тридцать один. В процессе рассмотрения дела возникло смягчающее обстоятельство: Иксион Флегиас заявил, что стал аватарой Владыки. Это, дескать, побудило его вступить в незаконную связь с Хлоей, чему он, будучи одержимым, противиться не мог…

— Подтвердилось?

— Да.

— Забавно, — Питфей достал из сумки еще горсть ячменя, но кормить карпов не стал. Старик медленно перетирал ячмень между пальцами, на землю сыпалась влажная труха. — Брачный союз между Госпожой и Владыкой — городской фольклор. Человеческие взаимоотношения, как личные, так и социальные, богам цифрала чужды. Институт брака для них — статистика, оригинальные сочетания информблоков. С другой стороны, если Владыка посетил Иксиона, тот и впрямь подчинился бы любой прихоти Владыки… Значит, подтвердилось?

— Да.

— Его освободили?

— Нет. Обвинитель доказал, что Владыка посетил Иксиона, так сказать, постфактум, спустя три часа после акта насилия. В состоянии одержимости Иксион никаких действий не предпринимал, ни законных, ни противозаконных. Сидел на матах в спортзале детского дома и смотрел строго перед собой. Свидетели подтвердили отсутствие реакции на внешние раздражители, эмоции подавлены. Ближайший аналог: глубокая медитация. Одержимость продлилась чуть более получаса. Это время выпало из памяти Иксиона, не оставив воспоминаний. Редкий случай…

— Почему? Я тоже мало что помню после визитов Слепой.

— Редкость не в амнезии. Редкость в бездействии. Обычно бездейственное поведение аватар не интересует богов цифрала. Зачем нисходить «в плоть», если не исследуешь чувственные проявления?

— Выходит, он сперва изнасиловал несовершеннолетнюю аватару Госпожи, а потом уже к нему пришел Владыка?

— Да.

— Продолжай.

— В первый день суда, прямо во время утреннего заседания, в сети появился ролик, который сейчас известен всем, — Эфра постучала пальцем по планшету. Крики смолкли и возобновились с новой силой. — Огненное колесо и распятый на нем Иксион Флегиас. Реакцию Иксиона на появление ролика засняли в суде. Показать видео?

— Не надо. Изложи вкратце.

— Судороги. Вопли. Пена изо рта.

— Что он кричал?

— Умолял снять его с колеса. Погасить огонь. Остановить вращение. Был доставлен в больницу, где припадок купировался сам по себе, без вмешательства врачей. Спустя два часа припадок повторился. И повторялся регулярно через неравные промежутки времени. С этого дня все пользователи цифровой техники, подключенной к сети, получили сомнительное удовольствие видеть ролик с колесом. Он возникал поперек работы с файлами, наслаивался на фильмы и игры, являлся в социальных сетях, мелькал на форумах, подменял запрошенные видеозаписи. Закрыть его прежде, чем ролик сворачивался по прихоти Владыки, не удавалось никакими средствами. Кроме, разве что, отключения питания. Колесо катится по сей день, но существенно реже, чем в первые три года существования ролика. Как бы то ни было, Иксион не стал дожидаться смягчения приговора. Он выбросился из окна палаты, когда врачи ослабили контроль за пациентом. Место захоронения — шестое городское кладбище, ряд пятьдесят второй, место тринадцать.

— Самоубийство не решение, — Питфей вытер ладонь о штаны. Укоризненный взгляд дочери он оставил без внимания. — Вряд ли смерть избавила беднягу от мучений.

— Пожалуй. Согласно самой распространенной версии, Владыка оцифровал личность Иксиона, создав в сети полный ее аналог. Вечная мука до скончания времен. Или, если угодно, до скончания виртуальной реальности. Тело гниет в могиле, но бренность тела — абстракция для обитателей цифрала. Для них Иксион горит на колесе. Для Иксиона, как мне кажется, тоже. И для нас, в качестве напоминания.

— Жена?

— Спилась. Спустя год и шесть месяцев после смерти мужа попала в пьяном виде под грузовик с мороженым. Похоронена на том же кладбище за казенный счет.

— Сын?

— Попечительский совет определил его в детдом, где работали родители мальчика. Три побега, все неудачные. Конфликты со сверстниками. Выписка из характеристики: «Упрям, не склонен к компромиссам. Зафиксированы случаи рукоприкладства. Завышенная самооценка, пренебрежение к общепринятым моральным нормам…»

— «В поведении доминирует импульсивность…»

— Да. Отец номер два. Обещал, что будет мстить. Что о нем еще услышат. Время от времени бил вайферы и планшеты сверстников, если на них появлялся ролик с колесом. Дирекция закрывала на это глаза. Ситуация наладилась, когда новый физрук открыл секцию кикбоксинга. Юный Пирифой тренировался, как фанатик, из зала его приходилось выгонять. Ему прочили ослепительную спортивную карьеру.

— Сорвалось?

— Неспортивное поведение. Нарушение правил. Как итог, дисквалификация. Если бой складывался иначе, чем хотелось Пирифою, он бил ниже пояса. Использовал запрещенные приемы. Атаковал глаза, горло, колени. Кусался, хватал за волосы. После выпуска из детдома зарабатывал на жизнь участием в боях без правил. Сейчас прибился к клубу «Элевсин»…

Эфра замолчала. Кровь отлила от ее лица.

— «Элевсин»? — женщина взяла отца за руку, что делала очень редко. — Это связано с Тезеем?

— Еще не знаю. Знаю лишь, что Тезей опасно близок с этим парнем.

— У тебя дурное предчувствие?

— Все мои предчувствия дурные. Эфра, это профессиональная деформация. Скорее всего, я беспокоюсь напрасно. Парень — дикарь, набитые кулаки в комплекте с дефективными мозгами. Но это не наказание Владыки. Если он не совершит ничего, противного богам цифрала, если обещание мести останется пустым звуком…

— А если совершит? Если Тезей в этот момент окажется рядом?

— Пойдем в дом, — сказал Питфей. — Видишь, дождь?

Пруд рябил от капель.

2

Икар

— А ваш коллега уже там!

Румяная, щекастая, скулы в милых рыжих конопушках — блондинка в окошке регистратуры выглядела слишком жизнерадостно для больницы. Стараясь сгладить первое впечатление, блондинка всем видом показывала: мое второе имя Строгость, а третье — Официоз. Верилось с трудом, но главное, как знала регистраторша, не победить, а участвовать.

— Коллега?

Икар с трудом удержался от улыбки.

— Ну да, тоже «синяк». Ой, в смысле, из полиции. Уже минут двадцать сидит…

Синид, догадался Икар. Опередил! А говорил, что даст порулить…

— Как мне пройти в палату?

— По лестнице на второй этаж, левое крыло, — блондинка указала направление рукой, боясь, что детектив заблудится. Кажется, она была не лучшего мнения об умственных способностях полиции. — По коридору до конца. Палата номер двести двадцать девять.

— Спасибо.

— Халат в гардеробе возьмите! — запоздало ударило в спину. — Халат и бахилы! Без них не положено…

Шелестя клеенчатыми бахилами, Икар птицей взлетел на второй этаж. Ну да, полы казенного халата, развеваясь, вполне могли сойти за крылья. У дверей палаты скучал усатый констебль в форме. Завидя Икара, движущегося быстрее, чем следует законопослушному гражданину, он начал подниматься со стула и даже потянулся к кобуре, но Икар на ходу извлек свой значок. Констебль с облегчением расслабился:

— Там уже…

— Знаю! — Икар бесцеремонно распахнул дверь.

— А-а-а-а!

Палата встретила его комариным писком приборов, миганием индикаторов, зеленью кривых, ползущих по дисплеям. Палата встретила его металлическим блеском стоек с аппаратурой, переплетением щупальцев из прозрачного пластика, гофрированных и гладких. Палата встретила его стерильной белизной, от которой слезились глаза, и еще палата встретила Икара диким, полным ужаса воплем:

— А-а! Кто? Кто это?!

В сугробах подушек, словно желтоватая маска из слоновой кости, резко выделялась физиономия Полифема Тооса, изможденная и небритая. Из глаз байкера текли слезы, губы тряслись:

— Кто? Кто?!

Одеяло взметнулось, накрывая Полифема с головой. Байкер корчился в матерчатом коконе, как насмерть перепуганный ребенок. Он мелко дрожал и подвывал от страха. Писк приборов сделался громче, выше тоном, в нем проклюнулись нотки паники. Линии на экранах задергались в лихорадке.

Снеговик, стоявший у кровати, обернулся. Светлые волосы, белый халат — фигура столь удачно сливалась с интерьером палаты, что Икар не сразу опознал в ней человека.

— Инспектор?

Это был не Синид.

— Не волнуйтесь, — бросил снеговик, обращаясь к студню, что трясся под одеялом. — Все в порядке. Это детектив из нашего отдела.

— Ы-ы-ы-!

— Вам ничего не угрожает.

— Ы-ы…

— Ну же, успокойтесь, прошу вас. Мы здесь, чтобы вас защитить…

Разговаривая с байкером, инспектор Паламед смотрел на Икара. Взгляд его грозил прожечь дыру во лбу незваного гостя.

— С какой стати, — начал было Икар, — вы допрашиваете моего…

Закончить обвинительную речь ему не дали. Дверь распахнулась вновь, и в проеме возник разъяренный бородач в голубом медкомбинезоне.

— Покиньте палату! Оба! Немедленно!

Львиный рык. Клокотание в глотке. Багровые щеки. Врач был страшен, и детективы, забыв о конфликте, боком протиснулись в дверь мимо злобного цербера, даже и не думавшего посторониться.

— Угробить его хотите?! — напустился на них врач в коридоре. — Покой и реабилитация! Никаких визитов! Никаких допросов! Трое суток! Четверо! Неделю!

Яростно сверкнув очами, врач скрылся в палате. Констебль у стены прикидывался мебелью. Я слепоглухонемой, читалось на лице усача. Я дебил от рождения, у меня память, как у карпа.

— Пошли, — мотнул головой Паламед. — Перекурим.

На ходу он достал пачку «Kasetina». Икар не курил, но выяснять отношения в присутствии охранника не следовало, тут Паламед был прав.

Во дворе рядом с черным ходом обнаружился навес с двумя скамейками, столом и чугунной урной. На столе белели пепельницы, судя по логотипам, позаимствованные в кафе «Клепсидра». Инспектор протянул Икару раскрытую пачку сигарет и, когда тот отказался, прикурил, выпустил дым через ноздри. На пару секунд Паламед блаженно прикрыл глаза, после чего, не говоря ни слова, достал из-за пазухи служебный планшет. Такой же имелся у Икара, и у всех в отделе.

Выведя на экран фотографию, инспектор развернул планшет к Икару.

В первый миг снимок показался Икару знакомым. Труп мужчины, руки нелепо вывернуты в плечах, почти оторваны от туловища. Черты лица искажены гримасой боли, изо рта вывалился распухший язык. Один из убитых байкеров? Нет, другое место, другое освещение. Снято ранним солнечным утром, без вспышки. Рядом — край аккуратно подстриженного газона.

Откуда на Козьем въезде газон?

Без комментариев Паламед открыл следующий снимок. Второй труп лежал на досках рыбачьего пирса. Масляные отблески фонаря играли в темной воде. Тело убитого было исковеркано немыслимым образом: казалось, великан-безумец выкручивал его, как мокрую тряпку. Выжал жизнь до последней капли — и бросил за ненадобностью.

Третье тело. Четвертое. На шестом или седьмом Икар не сразу сообразил, что глядит на снимок, который видел в Управлении. Перед ним был байкер из табуна «Лизимахов».

— Дело Рвача. Слыхал?

— Нет.

— Висяк. Бьюсь, бьюсь: глухой номер, — голос инспектора звучал смутным бормотаньем. Складывалось впечатление, что их с Икаром разделяет кирпичная стена. — Третий год, мать его…

— Серийный маньяк?

Паламед жадно затянулся сигаретой:

— Угу. Поначалу целой бригадой работали. Раскроем, мол, по горячим следам. Полгода, год, два… Следы остыли. Людей на другие дела перебросили. А Рвач на мне повис. Девять трупов, один в один. Это если твоих не считать, с Козьего въезда.

— «Лизимахов»?

— Мужчины от девятнадцати до тридцати девяти. Физически здоровые. Телесные повреждения, несовместимые с жизнью. Крови — минимум. Ни ножевых, ни огнестрела. Все случаи — с особой жестокостью. Хоть бы какая зацепка! Свидетелей нет, выживших нет, мотивов нет. Осведомители замахались носом землю рыть… География — хаотичная, считай, весь город. Система не прослеживается, только почерк. Глухарь, в общем. И тут — побоище. А главное, выживший. Свидетель!

— Думаете, это он? Рвач?

— Давай на «ты», — с внезапным ожесточением инспектор раздавил окурок в пепельнице. — На сто процентов уверенности, конечно, нет. Но совпадения! Мужчины, возраст. Почерк, способ убийства. Ножевых, огнестрела — нет. С особой жестокостью. Тела, как и в прошлые разы, даже не пытались спрятать. Играет, гад, выпячивается. Издевается: поймайте, мол, меня! Опять же, журналюги, шумиха…

— Не сходится!

Это мое дело, со злобой подумал Икар. И я его не отдам. С инспектором Паламедом у молодого констебля имелись свои счеты: в числе прочего инспектор вел дело о трагической гибели Талоса, в котором фигурировал Икаров отец. На взгляд Икара, медлительный старикашка Паламед, без пяти минут пенсионер, должен был давным-давно закрыть дело за отсутствием состава преступления, а не тянуть резину до последнего.

— У нас групповое. У Рвача групповые были?

— Нет, — признал Паламед. — До сих пор нет.

— Вот! — безотчетно Икар скопировал тон Синида. Он едва не ткнул инспектора пальцем в грудь, спохватившись в последний момент. — Плюс сексуальное насилие. Вы… Ты снимки видел? Член Полифема видел?

— Видел. Охренеть, не встать.

— Рвач жертвы насиловал?

— Нет, — инспектор полез за новой сигаретой.

— Погоди! Ты байкера допросить успел?

— Успел.

Слабый огонек зажигалки гас под порывами колючего ветра. Икар терпеливо ждал. Наконец инспектору удалось прикурить, он окутался дымом, и ветер порвал в клочья, унес прочь сизое облачко.

— Успел, — повторил Паламед.

— И что? Что он рассказал?

— Бредит. А может, врёт.

— Что он рассказал?! — с нажимом повторил Икар.

— Утверждает, что его изнасиловала девчонка-метечка.

— Девчонка?!

— Лет двадцати. Лица не запомнил. Набросилась, как сумасшедшая, повалила, стала насиловать. Потом ударила по голове. Все, дальше ничего не помнит: потерял сознание.

…Сима Шавуш, халпийка, двадцать один год. МРТ яичников, ошибочно назначенная МРТ головного мозга, рекомендована лапароскопическая резекция…

— Значит, девчонка его изнасиловала и вырубила. Верится слабо, но допустим. Что насчет остальных?

— Ничего не видел, ничего не знает. Девчонка его с ног сбила, он на земле валялся, дерьмо дерьмом. Потом девка на него запрыгнула — и понеслась… Говорю же, врёт. Покрывает кого-то.

— Девчонка могла быть с дружком, — предположил Икар. — У Рвача объявилась подруга? Насильница?!

— Гнилая версия. Скорее всего, девчонка — миф, отмазка.

— Кто же там был? Рвач?

— Допустим.

— Зачем Полифему покрывать маньяка? Валить всё на какую-то девчонку? Ничего правдоподобней не мог придумать?

— Ты его видел? Он не просто напуган. Его трясёт от ужаса! Он при мне писался в постель, нянечки перестилали. Может, ему пригрозили. Может, сам боится: я его выдам, он узнает, придет и вырвет мне ноги из жопы. Вот и лепит первое, что в голову взбрело…

— Первое? — хмыкнул Икар. — Эту девчонку они с приятелями друг другу швыряли! Раздевали! Еще чуть-чуть, и изнасиловали бы! Умолчать про свои скотские забавы — на это ему ума хватило…

— Так она всё-таки была? Девчонка?!

Инспектор подался вперед, дыша табаком в лицо Икару. Он хотел схватить молодого коллегу за грудки, но в последний миг сдержался. Он же ничего не знает, дошло до Икара. Дефектная запись с камеры, сумочка с документами, спаситель-Тезей — инспектор не в курсе всего этого.

— Да, — Икар отступил, разрывая дистанцию. — Была. Есть запись. Только… Ты веришь, что девчонка в одиночку грохнула целый табун? Голыми руками?!

— Запись?! Скопируй мне!

— Подай запрос. Тебе выдадут…

— Некогда! Давай меняться! Я записал допрос Тооса на диктофон. Я тебе — запись допроса, а ты мне — запись с девчонкой! По рукам?

Руки Паламеда тряслись, на щеках горел болезненный румянец. Окурок, зажатый меж пальцев, обжигал инспектору кожу, но Паламед сейчас сгорел бы дотла и не заметил этого. Он и сам напоминал маньяка, готового рвать жертву зубами.

— Ладно, меняемся. Но дело «Лизимахов»…

— Не лезу! — засуетился инспектор. Похоже, он боялся, что Икар передумает, и ему придется ждать до завтра. — Не претендую! Мне только взглянуть на запись…

Он принялся выкладывать на стол гаджеты: диктофон, планшет, вайфер… Последние два могли выполнять функции диктофона, но в Управлении было принято использовать для записи разговоров отдельное специализированное устройство.

— Чёрт! Шнур в отделе забыл!

— Ничего, — успокоил его Икар. — Я через ИК-порты подключусь.

Идиотская история, думал он, настраивая соединение. Стресс? Испуг? Посттравматический шок?! Надо быть полным кретином, чтобы нести такую ахинею и надеяться, что тебе поверят. Надо быть полным кретином, чтобы поверить. Надо быть полным, полнейшим, набитым дурью под завязку кретином…

Надо быть.

3

Тезей

— Ха! Нас и правда ждут!

Увидели, подумал Тезей. Увидели выдвинутые из боксов тела. Вот же ситуация… А это что? В вертикальной панели стола было высверлено круглое отверстие, куда нырял жгут кабелей от компьютера. Ага, и щель осталась, для обзора. Смотреть было неудобно, шею ломило, но о кресле в первом ряду партера Тезей мог только мечтать.

— Ах вы мои жмурчики!

Оператор в толстовке с капюшоном и спортивных штанах, пузырящихся на коленях, прилаживал на штатив портативную камеру. Мим в чёрном облегающем трико, с метализированным гульфиком на причинном месте, разглядывал трупы с нездоровым интересом. Тощая брюнетка, тоже в черном — кардиган, лосины, чулки-ботфорты выше колен — пыталась обнять «мима», но тот стоял столбом, не отвечая брюнетке взаимностью. Когда девушка повернулась в профиль, стало видно, что грим превратил ее лицо в подобие ухмыляющегося черепа.

Лицо мима было напудрено до меловой белизны.

— Жмур-мур-мурчики! — ликовала брюнетка.

— А что у нас здесь?

Мим шагнул к прозекторскому столу, где лежал Пирифой. Когда мим откинул край простыни, Тезей воздал хвалу предусмотрительности восходящей звезды: до пояса Пирифой был обнажен, как и положено добропорядочному мертвецу в ожидании вскрытия. Он бы наверняка разделся и догола, да времени не хватило. К счастью, мим удовлетворился частичным осмотром.

— Какой милашка! — обрадовалась брюнетка. — Свежачок!

— Не годится, — возразил оператор. — Слишком свежий.

— Тебе что, тухлятину подавай?

— Нужно что-нибудь побрутальней, иначе понтяра не оценит. Этих берите, они подойдут, — он указал на лже-букмекера, девочку с опухолью и толстяка. — Укладывайте фоном. Сейчас возьму ракурс… Все в кадре! Мотор!

Не дожидаясь отдельных указаний, мим с брюнеткой слились в поцелуе: долгом и слюнявом.

— Еще! Еще!

Со стороны могло показаться, что двое людоедов отжирают друг у друга губы.

— Всё, хорош лизаться! Пошел стриптиз!

Любовники принялись раздеваться, вернее, раздевать партнера. Время от времени они тоненько вскрикивали, словно их хлестали плеткой. Оператор ухал совой: подбадривал. Анатомический театр абсурда обещал в скором будущем набрать в сети́ триста тысяч просмотров, вырвавшись в топы. Мим с брюнеткой демонстрировали чудеса гибкости, достойные гуттаперчевых циркачей, родившихся в опилках. Гульфик отстегивался в три приема, с неприятным лязгом цепочек и замков от чемодана. Трико с мима совлекли таким, особо извращенным способом, что кто другой на месте артиста уже вывихнул бы себе все суставы. Наконец мим остался в одних носках, дырявых и заношенных, а брюнетка — в своих длиннющих сапогах, которые, казалось, приросли к ней на манер второй кожи.

— Страсть! Пошла страсть!

Мим увлек партнершу на свободный прозекторский стол — и взвыл белугой от прикосновения к стальной поверхности. Оператор поднял большой палец: одобрил вой, как зачетную импровизацию. Любовники завозились, ласки превратились в борьбу за право оказаться сверху — никто не хотел лежать голышом на холодном металле. Подстелить простыню им в голову не пришло, а может, простыня не вписывалась в концепцию художественного решения.

— Хорош кувыркаться! Секс!

— Чего ты орешь?

— Лишний звук я подрежу, не переживай… Секс!

Верх одержала брюнетка, оседлав проигравшего мима. К сожалению, с процессом, на котором настаивал тиран-оператор, дело не заладилось. То ли мим растратил последние силы на борьбу с партнершей, то ли обстановка, против ожидания, не способствовала эрекции, но любые попытки брюнетки справиться с проблемой приводили лишь к жалким вялым содроганиям. Мелкий покойник, скукожившийся у мима между ног, восставать отказывался категорически, несмотря на всю мощь эротической некромантии.

— Импотент! — психовал оператор.

— Сам импотент…

— Кастрат!

— Сам кастрат! Иди сюда, на холодненькое…

— А кто снимать будет? Ты, что ли?

— А кто трахаться будет? Ты, что ли?

— Вижу я, как ты трахаешься…

— Тебе помочь, чувак?

На соседнем столе, с неподдельным участием разглядывая мима, сидел Пирифой. Простыню он накинул себе на плечи, на манер савана: грелся.

— Давай, я ей вставлю? А ты посмотришь, возбудишься…

Мим задышал часто-часто, как если бы достиг оргазма. Брюнетка плямкала губами, словно целовалась с призраком. Оператор прятался за штатив.

— По рукам, — кивнул Пирифой. — Эй, тёлка, я на подходе…

От визга у Тезея заложило уши. На полке, войдя в резонанс, задребезжали хирургические инструменты. Кто-то включил «ускоренное воспроизведение»: мешанина тел, грохот, звон, крики, топот, лязг захлопывающейся двери…

Тишина.

Тезей с кряхтением выбрался из-под стола. Пирифой со счастливой ухмылкой изучал чёрный кружевной бюстгальтер, поднятый с пола.

— Трофей! — уведомила восходящая звезда. — Давай в следующий раз сами запишемся, а?

х х х

В больничном парке мела метель.

Тучи сгинули, удрали к далекому горизонту. Белая, круглая, изрытая оспинами луна решила показать фонарю над входом, кто в доме хозяин. Кроны фисташковых деревьев просеивали девятый вал лунного света, плохо справляясь с напором, и на землю валились просто-таки снежные хлопья. Казалось, на парк опрокинули ведро с парным, еще пенящимся молоком. Декоративные статуи приобрели резкий, пугающий рельеф. Стерильность фонаря на этом фоне выглядела дешевым пижонством, попыткой сохранить хорошую мину при плохой игре.

— Уходим, — скомандовал Тезей.

И остановился, противореча собственной команде. В кармане булькнул вайфер: пришло сообщение. Тезей достал гаджет, разбудил его — и чуть не подпрыгнул от истошного вопля. Сперва ему почудилось, что орет Пирифой. Кто же еще? Нет, кричали из динамиков вайфера. По дисплею, не позволяя открыть мессенджер, прямо по ярлыкам всех доступных приложений катилось огненное колесо с распятым на нем человеком. Тезей знал это колесо, видел не в первый раз; знал он и историю распятого. Помнится, в первый раз, когда дед рассказал маленькому испуганному Тезею историю колесованного педофила Иксиона Флегиаса, Тезей от всей души сострадал несчастному; позже, с возрастом, сострадание сменилось презрением к насильнику, а презрение — равнодушием с легкой примесью раздражения, когда колесо волей хозяев цифрала выкатывалось в самый неподходящий момент.

— Задолбал, — буркнул Тезей. — Задолбал этот придурок…

Чугунная гиря ахнула его в челюсть. Из глаз полетели искры, звезды, натуральный фейерверк, затмивший луну. Гравий сотней острых ребер впился в спину. Лежа на дорожке, на всякий случай отползая назад, Тезей видел — нет, скорее догадывался, потому что зрение сбоило — как Пирифой потирает ушибленный кулак. Сейчас кинется, подумал Тезей. Кинется добить. Я бы на его месте точно кинулся. Он кинется, а я пройду ему в ноги, собью на землю. Танцор? Ты у меня потанцуешь, да. Задушу мерзавца, ей-богу, задушу…

Пирифой не двигался с места.

— Ты чего? — спросил Тезей, когда устал ждать продолжения атаки.

— Это мой отец.

— Что? Кто?!

— Он, — Пирифой кивнул на вайфер, оброненный Тезеем. Огненное колесо продолжало свой бесконечный бег, распятый все еще кричал, грозя разбудить пациентов и дежурный медперсонал. — Вот этот.

— Сдурел?

— Я — Пирифой Флегиас. Иксион Флегиас — мой отец.

— Вот блин, — чистосердечно признался Тезей. — Вот же блин, а?!

Колесо укатилось, словно только и ждало этой реплики. Вопли смолкли. Челюсть вряд ли была сломана, но болела так, словно огненный блин — вот же блин, а?! — с дисплея перебрался на нее, утрамбовывая кость пылающим катком. Хотелось кричать, или хотя бы ругаться, но Тезей не мог себе этого позволить. Любой крик, любое выражение телесной му́ки сейчас выглядели бы кощунством, жестокой насмешкой над истинными мучениями. Никогда раньше Тезей не вглядывался в лицо распятого Иксиона — зачем? — но теперь, рассматривая непривычно тихого Пирифоя, уверился, что сын похож на отца.

— Кто пишет? — спросил Пирифой.

Он спрашивал так, словно имел на это право. Сам не зная, почему, Тезей решил не разочаровывать парня. Перевернулся на бок, поднял вайфер, открыл сообщение:

— Антиопа.

— Что пишет?

— Что я сволочь.

— Умная женщина, — с глубокой убежденностью согласился Пирифой. — Правильно пишет. Редко бывает, чтобы женщина сразу и умная, и красивая. Повезло тебе, сволочь. Повезло, а ты не ценишь.

4

Питфей

— Папа, иди спать.

— Уже иду.

— Не «уже иду», а иди немедленно. Ты знаешь, сколько времени?

— Сколько?

— Три часа ночи.

— У меня бессонница.

— Кому ты врешь? У тебя не бывает бессонницы. Ты что, собрался работать до утра?

— Я не работаю.

— А что ты делаешь?

— Читаю письмо от внука. От любимого внука. Разве это работа?

— Это хуже, чем работа, — согласилась Эфра. — Что пишет твой любимый внук? И учти, я вранье за тысячу стадий чую. Ты соврешь на Итаке, а я здесь, в Трезенах, учую, понял?

— Итака, — вздохнул Питфей. — Сто лет не был на Итаке.

— Что пишет Тезей? — с нажимом повторила Эфра.

Больше тянуть не имело смысла.

— Тело подменили. Он пишет, что тело подменили.

Питфей откинулся на спинку плетеного кресла. Изготовленное из ротанга, кресло было чересчур легким и сразу встало на дыбы, верней, на задние ножки, но стена веранды не позволила строптивому креслу упасть вместе со стариком. Протянув руку, Питфей взял с подоконника стакан водки с лимонным соком и льдом. Лед давно растаял, напиток степлился: размышляя, Питфей совсем забыл о стакане.

— Чье тело?

— Букмекера, — старик выплеснул водку за перила. — Человека, устроившего побоище в «Элевсине».

— Того парня, у которого рога?

— Да.

Питфей знал, что дочь в курсе дела, порученного им Тезею. Все материалы, полученные от внука, он дублировал по локальной сети на компьютер дочери. В противном случае Эфра превратила бы жизнь отца в ад. Он собирался отправить Эфре и свежее сообщение, над которым размышлял на веранде, но дочь опередила Питфея.

— Кто подменил?

— Неизвестно.

— С какой целью?

— Неизвестно.

— Я, кажется, просила не врать мне?

— У меня нет фактов. У меня есть только предположения.

— Давай свои предположения. Не тяни!

Нервничает, отметил Питфей. Гончая почуяла след? Нет, просто волнуется за мальчика. Лучше было бы затеять этот разговор утром, после завтрака, на свежую голову, но Эфра не оставила ему выбора.

— Мой последний приступ.

— Твой крайний приступ, — поправила суеверная Эфра.

— Крайний или последний, я связываю его с гибелью букмекера. С гибелью настоящего букмекера. После того, как парень забыковал…

Питфей усмехнулся. Слово ему понравилось.

— После того, как парень забыковал, его выкрали из госпиталя, заменив на другого, безвременно скончавшегося мужчину. Томограмму тоже заменили: рогатую на безрогую. Два совершенно разных мозга, и дело не в рогах. По документам, если запросить их в госпитале, труп проходит как букмекер… В смысле, пройдет.

— Если запросить?

— Я уже проверил по своим каналам. В госпитале подмена не зафиксирована. Наверное, копни я глубже, выяснится, что покойник в больничном морге — какой-нибудь Терсит Навплидис, лицо без определенного рода занятий, холост, сирота, детей не имеет… Короче, никто и звать никак. В лучшем случае мне доложили бы, что покойный Терсит Навплидис при жизни раз-другой привлекался за драки и мелкое воровство, поэтому его пальчики есть в базе. Копни я глубже…

— Ты не станешь копать. Не захочешь поднимать шум, — Эфра не спрашивала, а утверждала. — И другим запретишь. Иначе спугнешь крупную рыбу. Выходит, букмекер — аватар? Чей? Если приступ, значит, точно аватар. Чей же?!

— Не знаю.

— Почему за него не мстят?

— Не знаю.

— Может, еще отомстят? Позже?

— Вряд ли. Полагаю, что девочка, разгромившая табун байкеров — тоже аватара, и тоже не пойми чья. Один из моих приступов — ее заслуга. Девочку вывезли в фургоне с поддельным, нигде не зарегистрированным номером. Вскоре ее прикончили — и никто из богов цифрала не вступился за бедняжку. Эфра, мы видим процесс: чьи-то аватары без видимой причины устраивают публичное рукоприкладство, демонстрируя незаурядную агрессивность, потом их куда-то вывозят, ликвидируют насильственным путем, а цифралу, видите ли, плевать. Или не плевать? Что, если это — очередная причуда Железного Сердца, Госпожи или Лучезарного?! Эксперимент, где мы, аватары — подопытные кролики, чье мнение не берется в расчет?! Мы видим процесс, но его цель для нас тайна.

— Удовольствие, папа.

— Девочка моя, ну какое же тут удовольствие…

— Ты слишком здоров, папа. В том числе ты слишком здоров психически. Ты не в состоянии представить себе удовольствие от собственных страданий, а тем более от смерти. Я хуже тебя. Хуже тебя быть трудно, но я справляюсь. Я могу понять кайф от суицида. Что, если кто-то, рожденный в цифрале, открыл для себя этот кайф? Какое-нибудь неизвестное нам божество, проросшее на дерьме суицидальных групп и статистике самоубийств? Оно создает аватаров — и убивает их руками других, безусловно подчиняющихся ему аватаров. Сперва кайф от насилия, творимого избранным объектом, потом кайф от насилия, творимого над объектом. Судороги плоти, бульканье белкового болота, ярчайшие, пускай и грязноватые чувства… Боги отказывают нам в разуме, но жизнь наших тел они хлебают полной ложкой. В конце концов, это тоже информация, а значит, она усваивается ими. Если можно есть мозг ложкой из черепа еще живой обезьяны, то моя версия вполне правдоподобна.

— Жаль, — задумчиво пробормотал Питфей.

— Чего тебе жаль?

— Водки. Я зря ее вылил. Сейчас бы очень пригодился добрый глоток. Ты испугала меня, девочка. Ты знаешь, как легко я пугаюсь?

— Знаю. Сколько раз ты пугался за всю свою жизнь? Два раза? Три?

— Шесть. Два еще до твоего рождения, остальные потом. Шестой — сейчас. Если ты права…

Эфра побледнела. Она всегда быстро соображала.

— Вот-вот, — Питфей кивнул. — Если цифровой бог, как бы его ни звали, ловит кайф на телесном берегу, а я ему мешаю…

— Мы мешаем, папа. Ты, я и наш мальчик.

Она говорит «наш мальчик», подумал Питфей. Она говорит так, будто я отец Тезея. О настоящем, плотском отце она и не вспоминает. Словно его и не было на свете. Когда она узнала, чем я приманил этого человека…

х х х

Эгей Пандионис.

Старший сын номарха Аттики, отстраненного от должности по обвинению в коррупции — тюремное заключение заменили условным сроком с конфискацией имущества, и опальный номарх бежал в Мегары, в загородный дом, принадлежавший его жене.

Ты родился в Кекрополе, Эгей, вырос и возмужал в Мегарах, ты подходил мне по всему спектру физиологических и психологических критериев, тщательно разработанному отделом «Пифия» — особой, докладывавшей только мне бригадой специалистов, хорошо понимавших, чем они рискуют. Ты был единственным кандидатом, кто совпадал с гипотетическим эталоном на восемьдесят четыре и шесть десятых процента. А главное, ты был смертельно болен. Болезнь не мешала зачатию, не передавалась по наследству, но даже если бы и передавалась — в случае успеха это никак не повредило бы моим планам. Полубоги рождаются здоровыми, тут статистика безупречна. Что же до вероятного, более чем вероятного провала эксперимента… Обычный внук меня в те дни не интересовал. Зато тебя, Эгей, очень интересовала жизнь. Ты не хотел умирать. Приговор, который вынесла тебе медицина, обжалованию не подлежал, в песочных часах жизни Эгея Пандиониса заканчивался песок, и ты схватился за соломинку. Дал согласие, сделал все, что я просил, сделал, надо заметить, наилучшим образом и вытянул выигрышный билет — выжил. Мы, аватары, как и полубоги, отличаемся завидным здоровьем, а тебя посетил один из могущественнейших — Колебатель Земли. «Жизнь наших тел они хлебают полной ложкой, — сказала Эфра минутой раньше. — В конце концов, это тоже информация…» Информация о твоей болезни была сканирована, обработана способом, недоступным нашим врачам: коррекция, ускорение обмена веществ, обновление баз, причины взяты на карантин, обезврежены, ликвидированы. Став аватаром, ты исцелился, Эгей. Не моя вина, что вскоре ты покончил с собой, прыгнув со скалы на каменистый берег. Я не виню себя и в том, что через шесть месяцев после рождения Тезея в шахтной пусковой установке на военной базе, расположенной между Трезенами и морем, во время старта взорвалась баллистическая ракета стратегического назначения. Команда старта пришла с пульта, за которым не было ни единой живой души. Уж не знаю, с чем срезонировал взрыв, будь он проклят, но приливная волна затопила четверть города. Я убеждал тебя, Эгей, что в катастрофе нет и твоей вины, что жертвы не лежат грузом на твоей совести, что это случайность, пустое совпадение; я убеждал, ты не поверил. Узнав о твоей гибели, я напился. Я рассказал Эфре о твоей болезни, о чудесном выздоровлении; о крючке, на который поймал тебя, продлив жизнь на каких-то жалких пятнадцать месяцев. «Мне было все равно, — сказал я, глупо хихикая. — Все равно, в кого войдет Колебатель Земли: в мужчину или женщину, в Эгея или в тебя! Это не имело значения. Кого он ни посети, на результате это не отразилось бы…» На следующий день я понял, что зря развязал язык: Эфра перестала со мной разговаривать. Она вообще замолчала. Добровольная немота продлилась около двух месяцев, после чего Эфра вошла в мой кабинет и как ни в чем не бывало спросила: «Папа, тебе звонят из издательства. Тираж распродан, они будут делать допечатку. У тебя нет возражений?» В Эпидавре перед трезенской трагедией вышла моя книга: «Язык и право: актуальные проблемы взаимодействия». Ты меня простила, хотел спросить я — и побоялся. Это был четвертый раз, когда я испугался, девочка моя; четвертый и, пожалуй, самый страшный из всех…

х х х

— Мы мешаем, — повторила Эфра.

Питфей и не знал, что весь его внутренний монолог уместился в две-три секунды. Вечность, сказал он себе. Будь это вечность, я бы не удивился.

— Мы мешаем, а значит, над нами висит угроза божественной мести. Над нами троими. Не над убийцами аватар — над тобой, мной и нашим мальчиком. И не смей говорить мне, что я здесь ни при чем! Ты вернешь мальчика домой? Велишь ему прекратить расследование?

— Нет.

Вот теперь Эфра молчала целую вечность.

— Принести тебе водки? — наконец спросила она. — Раз ты все равно не спишь…

— Принеси, — согласился Питфей. — И себе захвати.

5

Синид

Зябкое, мглистое утро вставало над Кекрополем.

Блеклая, как с похмелья, заря не могла пробиться сквозь пелену обложных туч. Шерстистый войлок гасил краски, рассвет выцветал, не родившись, и мир оставался монохромным, лишь неохотно светлел на востоке в прорехах меж темными остовами многоэтажек окраины.

Ритмичное чмоканье кроссовок по сырому асфальту разносилось на добрый квартал. Вряд ли бегун-одиночка привлек чьё-нибудь внимание. Большинство кекропольцев еще видело девятый сон, а те, кто волей злой судьбы продрал глаза в несусветную рань, плевать хотели на маньяка здорового образа жизни. Разве что отпетый брюзга буркнет спросонок: «Неймется дураку! Хороший хозяин в такую погоду собаку из дому не выпустит…»

На подъездной дорожке к своему дому Синид перешел на шаг. Открывая входную дверь, он не задержался ни на миг. Ювелирно точным движением вогнал ключ в замочную скважину, провернул с масляным щелчком; дверь распахнулась одновременно со следующим шагом, пропуская хозяина в прихожую. Инспектору нравились ритм и непрерывность, непрерывность и ритм. Их волны, плавно накатывая, успокаивали нервы, растворяли в себе на манер динамической медитации.

В прихожей Синид сбросил ветровку и кроссовки, вогнал ступни в легкие спортивные тапочки, пружинистой походкой миновал коридор и, по-прежнему не задерживаясь, начал спускаться в подвал. Встроенные светильники над головой включались автоматически и гасли за спиной. Один пролет, другой, третий. Здесь инспектору пришлось задержаться, чтобы набрать код на цифровом замке. Тяжелая дверь мягко закрылась за его спиной. Загорелись вполнакала галогенные лампы, осветив спортзал, какому позавидовал бы иной фитнес-клуб средней руки. Сто двадцать квадратных метров — не многовато ли для одного? Синид считал, что в самый раз. Пол, выложенный плиткой из резиновой крошки, лоснился в свете ламп. Собранные на креплениях, без клея, светлые и темные плитки образовывали орнамент из ромбов, тянущихся рядами. Справа от входа часть зала была аккуратно застелена гимнастическими ковриками. Штабелек матов, стойки с гантелями и грифами штанг, шведская стенка, турник, брусья. Боксерский мешок на сто десять килограммов, круглая пузатая груша…

Тренажеры.

К трекерам, сайклам и степперам инспектор относился с пренебрежением, предпочитая бегать, считать ступеньки и крутить педали «живьем». Другое дело — «силовики». Матово-темная «психея» с узким выступом неожиданно удобного сиденья; спаренный блестящий «дромос», смахивающий на хайтек-виселицу; кресло астронавта — тренажер многопозиционного жима…

И двойная звезда коллекции: пара универсальных мультистанций-трансформеров на двадцать четыре программируемых режима — вдвое больше, чем у базовой модификации Bryareus NS4000. Два агрегата-близнеца застыли в семи шагах друг напротив друга: техногенные монстры-пауки изготовились к поединку, ощетинились хелицерами рукояток и рычагов, педипальпами штанг и кронштейнов. Глухая чернота резиновых накладок стильно контрастировала с хирургической белизной каркасов. Начинку трансформеров — сложную механику, электронику и мощные, почти бесшумные электромоторы — скрывали высокие центральные кожухи, похожие на обелиски из шлифованного графита.

Остановившись у ближнего «паука», Синид любовно огладил разводные рычаги, задержал ладонь на упругой бархатистой резине рукояток — и уселся на сиденье. Развернул к себе консоль с пульт-дисплеем, приложил большой палец к папиллярному идентификатору. На дисплее загорелась россыпь глаз — восемь зеленых индикаторов.

Механический голос был безукоризненно вежлив:

— Добро пожаловать в систему, хозяин.

— Голосовое управление!

Произнеся команду, Синид коснулся сенсора на пульт-дисплее.

— Есть голосовое управление.

— Пассивный режим.

— Есть пассивный режим.

— Жим от груди сто.

С едва слышным подвыванием сервоприводов рукоятки скользнули Синиду в ладони. Первый подход. Шесть повторений…

— Сто пять.

Сопротивление увеличилось. Второй подход. Еще шесть жимов.

— Режим равномерного усиления. Увеличение нагрузки до ста двадцати за тридцать секунд. Старт.

В мультистанции отсутствовали привычные грузоблочные системы. В этой модели их полностью заменили обратные гидроусилители. Нагрузка нарастала с плавной неумолимостью. Синид жал, ощущая вес, растущий раз от разу, и улыбался все шире, как человек, достигший предела мечтаний.

Нет, еще не достигший. Но рядом, рядом, близко.

— Режим ступенчатого усиления. Увеличение нагрузки до ста сорока. Интервал семь секунд. Шаг десять. Старт.

Он мог выжать и больше, но решил, что пока достаточно. Надо протестировать и другие режимы. В строке параметров на дисплее раз в семь секунд менялись цифры. Когда нагрузка дошла до объявленного предела, и цифры перестали меняться, Синид велел:

— Стоп нагрузка. Нейтральное положение.

Рукоятки высвободились из его пальцев и разошлись в стороны. Тренажер ждал. Живое существо, подумал Синид. Живое, хищное, покорное. Это прекрасно.

— Синхронизация альфа-бета.

— Есть синхронизация.

Трансформер, стоявший напротив, ожил. Механические лапы задвигались, принимая ту же конфигурацию, что и у альфы.

— Активный режим.

— Есть активный режим.

— Сведение-разведение ног. Нагрузка…

— Разгибание спины. Нагрузка…

— Жим ногами под углом. Нагрузка…

— Верхняя тяга. Нагрузка…

— Вращение торса. Нагрузка…

Вертикальная черта разделила дисплей пополам. В колонках справа и слева менялись цифры, возникали и исчезали строки с параметрами. Они были абсолютно идентичны. Дубль-тренажер, казалось, жил собственной жизнью, самостоятельно меняя конфигурации и нагрузки. Но все действия беты были зеркальным отражением эволюций альфы, в кресле которой усердно трудился инспектор Синид. Ровным тоном он произносил команду за командой, ни на секунду не прерывая упражнений, хотя обильный пот давно уже стекал по лицу инспектора, норовя забраться в глаза.

— Стоп.

Всё замерло.

— Идеально.

Инспектор потянулся за полотенцем, предусмотрительно оставленным в пределах досягаемости. Не распознав команду, дисплей мигнул желтым индикатором, но Синид оставил сигнал без внимания. Все мышцы приятно ныли. Новый софт для парных трансформеров работал даже лучше, чем он мог ожидать. Вот что значит, когда работу выполняет не просто талант, а гений. Надо будет ввести в память шесть нагрузочных комплексов, которые он уже разработал, привязать их к «горячим» командам…

Негромкий, но требовательный звук отвлек инспектора от размышлений. Вкрадчивая трель повторилась, и Синид, отбросив полотенце, мокрое от пота, вихрем сорвался с кресла. Этот вайфер, в отличие от служебного, звонил редко. И никогда — по пустякам.

— Слушаю, патрон.

По форме инструкции были обычными, то есть четкими и предельно ясными. Что же до содержания… Выслушивая их, Синид начал дышать чаще и глубже. Идея патрона ему не нравилась. Или даже так: очень не нравилась. Насчет «объекта», как выразился патрон, у инспектора имелись другие, куда более увлекательные планы. Однако до возражений дело не дошло: есть ситуации, когда возражать не следует, а главное, есть собеседники, кому возражать не следует.

— Вас понял. Выезжаю. Все передам до полудня.

На той стороне дали отбой. Минуту, если не две, Синид стоял молча, хмуря брови и возвращая дыхание к норме. Когда ему удалось справиться с волнением, инспектор улыбнулся — пожалуй, слегка вымученно.

— Вот и поглядим, — пробормотал он себе под нос. — Хорош? Поглядим, так ли он хорош…

Поднимаясь наверх, Синид думал, что надо бы оборудовать вторую душевую — в подвале, рядом со спортзалом. Он думал об этом не впервые, но душем в подвале так и не обзавелся. Обыденная, приземленная мысль, повторяющаяся раз за разом наподобие мантры, странным образом успокаивала Синида. А сейчас мало что было так необходимо инспектору, как спокойствие.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«Третий исключается?» — «Бог из машины» — «Бешеный, что ли? Точно не скажу…» — «Так ты меня спасал? Спасал, да?» — «Драться лучше надо!» — «Ты сам меня таким сделал».

1

Икар

Против ожидания, над ним не смеялись. Подначки? Ехидные вопросы? В отделе плевать хотели на Икара с его замечательным фингалом. Каждый был занят делом, и дел у каждого было невпроворот. Со смешанным чувством облегчения и обиды Икар занял свое место за рабочим столом. Синид отсутствовал, и слава богу: хвастаться перед напарником было нечем. Отзвонился сержант Николаидис: «Других табунов в радиусе километра от места преступления не зафиксировано. У камеры над Козьим въездом выявлен программный сбой. Следов хакерской атаки не обнаружено».

Не зафиксировано. Не обнаружено. Повторный запрос ничего не даст, кроме закономерного раздражения коллег из дивизиона.

Тупик.

Оставалась Сима Шавуш. Жертва «Лизимахов» — и убийца «Лизимахов», если верить бреду ополоумевшего байкера. Икар трижды прослушал запись больничного допроса: наитупейший из адвокатов с легкостью оспорил бы показания Полифема Тооса. Да и кому объявлять о подозрении? В общежитии девушка не появлялась, на работе — тоже. Родственников или друзей, к кому она могла бы пойти, не обнаружилось.

Снова тупик.

Дело, казавшееся подарком судьбы, превращалось в омерзительного «глухаря». Может, и правда списать всё на разборки в табуне, алкоголь и наркоту? Запросить судебно-психиатрическую экспертизу для байкера? Признать Полифема невменяемым? О, еще есть сумочка! Вызвать кинологов с собаками, дать псу понюхать запах Симы Шавуш… Нет, тогда невменяемым признают Икара. Переведут в палату с мягкими стенами, дадут рубаху с длинными рукавами…

— Работаешь?

Икар вздрогнул и уронил на столешницу карандаш, который вертел в пальцах. Только Паламеда ему сейчас не хватало! У него свой «глухарь» наклевывается, не до чужих. Неужели это заразное?

— Бьюсь, — буркнул Икар. — Головой об стенку.

— Знакомое занятие, — кивнул Паламед. Он кивал так, что Икару страстно захотелось послать инспектора ко всем чертям, наплевав на субординацию. — Девушку в розыск объявил?

— Собираюсь.

— Толку, скорее всего, не будет, — утешил Паламед.

Он глянул на пустующее кресло Синида, но оккупировать его не решился. Подкатил офисный стул на колесиках, сел рядом.

— Ты ее по базе пробил? Работа, место жительства? Родня?

— Пробил. Глухой номер.

— Сам ходил?

— Куда?

— В общагу, на работу…

— Звонил.

— Надо было лично. На месте всякое может выясниться. Подруги, знакомые… Ладно, у меня в тех краях пара осведомителей есть. Накручу им хвосты, пусть пошуршат…

— Это моё дело! — вскинулся Икар. — Моё!

— Твоё, не ершись, — Паламед откатился назад. — Тебе что, осведомители не нужны? Своих автозак с прицепом?

— Нет у меня осведомителей.

— Зря. Обзаведись, пригодятся.

Настроение, балансировавшее в районе нуля, стремглав катилось в тартарары, в глубокие минуса.

— Это моё дело, — набычившись, повторил Икар. Он понимал, что лезет на рожон, задирает хвост на старшего по чину, но сдержать себя не мог: злоба требовала выхода. — Понял? Свихнулся ты на своем Рваче, суешь его во все дыры… Я что, дурак? Не вижу, зачем ты ко мне подкатываешься?! Хочешь на пенсию героем выйти?! Иди, дело Талоса закрывай, и будет тебе геройство. Несчастный случай, улики подтверждают! В виду отсутствия состава преступления… И отец мой наконец вздохнет спокойно. Что же ты душу из него на локоть мотаешь, а?

Он отвернулся к окну. Иначе Паламед увидел бы слезы на его глазах.

— На локоть, значит? — бесцветным тоном спросил пожилой инспектор. — Дело Талоса, да? Ну, смотри, родственник подозреваемого…

Икар счел это угрозой: смотри, мол, щенок, у меня! Сказать по правде, он сильно удивился, когда вместо разноса Паламед молча сунул ему под нос включенный планшет. На дисплей был выведен чертеж механизма — рычаги, кронштейны, штанги, шарнирные соединения… Чертеж сменила электрическая схема. Деталировки узлов. Еще одна схема: кажется, гидравлика. И наконец — цветная 3D-картинка.

— Тренажёр? Навороченный?

В тренажёрные залы Икар заглядывал редко. Там были похожие штуки, хотя и попроще.

— Да. Механика, электроника, гидравлика. Компьютерное управление, куча режимов… Это чертежи из планшета Талоса.

— И что?

— «Pegas Aero» занимается самолётами. Самолётами, а не тренажёрами.

— Может, они новый отдел открыли? Расширяются?

— Нет. Я выяснял.

— Частный заказ? Решил человек подработать на стороне…

— Твой отец сказал, что он не в курсе.

— Частный заказ, точно говорю.

— Чей? На заказчика — никаких указаний. И еще: программное обеспечение для этой машинерии…

— Что не так?

— Архив зашифрован. Наши спецы зубы об него обломали. Софос до сих пор ломится…

— Конкуренты? Промышленный шпионаж? Вот Талос и зашифровал. Какое отношение всё это имеет к делу? К гибели Талоса? Это же был несчастный случай!

— Может, и случай. Может, и несчастный.

— Послушай… — Икар сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться. Иначе он боялся наговорить упрямому ослу лишнего. — На крыше они были вдвоём: Талос и мой отец. Так?

— Так.

— Третий исключается?

— Допустим.

— Мотивов для убийства племянника у моего отца нет. Ни личных, ни финансовых. Так?

Вместо ответа Паламед поджал губы.

— И что, мой отец убил Талоса из-за сраных чертежей?! Левый заказ на тренажёр не поделили?! Сколько этот заказ мог стоить?! «Pegas Aero» на подъёме, куча контрактов, и каждый в десять, в сто раз дороже любого тренажёра! Так зачем? Ну сам подумай!

— Думал. Сто раз уже думал. У тебя есть идеи?

— Кроме чертежей и софта тебя ещё что-то смущает? Нет? Тогда закрывай дело в виду отсутствия состава преступления — или в суд передавай, если хочешь перестраховаться! И бегом на пенсию с чистой совестью! Вот тебе моя идея, первая и последняя! Всё, мне пора…

х х х

Проводив Икара взглядом, Паламед взялся за планшет. Перелистал файлы дела: показания Дедала, отчёт инспектора Синида, описание места происшествия, перечень и фотографии улик, заключение судмедэксперта… Чертежи тренажёра. Последним в папке шел текстовый файл, который инспектор не стал показывать Икару: SMS-переписка Талоса и Дедала за два дня до гибели младшего партнера. Переписка была стёрта с вайферов, но на сервере сообщения сохранились — используя полицейские полномочия, получить к ним доступ не составило особого труда. В двух десятках кратких сообщений не содержалось ничего, что имело бы смысл предъявлять в суде. Прямых указаний на то, что речь идёт о чертежах и софте для загадочного тренажёра, тоже не было. Пару раз упоминался некий «заказчик», но он вполне мог оказаться клиентом «Pegas Aero»…

Паламед вздохнул.

Дедал Эвпаламид утверждал, что не знал о стороннем проекте младшего партнёра. Вероятно, он лгал. Часть реплик Дедала можно было счесть косвенными угрозами в адрес Талоса. Всего этого категорически не хватало, чтобы обвинить Дедала Эвпаламида в предумышленном убийстве племянника.

2

Тезей

— Кер-ки-он! Кер-ки-он!

Таких криков «Элевсин» не слышал давно. Вернее, «Элевсин» не слышал их никогда. В те славные дни, когда великий Керкион Бранхид царил на арене, наводя ужас на соперников, клуб носил название «Гекатонхейры», а когда Керкион переименовал «Гекатонхейров» в «Элевсин», карьера борца завершилась, уступив место карьере делового человека.

— Кер-ки-о-о-о-н!

— Да! — ликовал комментатор. — Да-а-а!!!

Бархатный голос его гремел из всех динамиков. Под голос ушлый звукооператор подстелил соломки: «Марш олимпиоников» без слов, чистый инструментал. Помпезный марш усиливал торжественность момента, но, смикшированный наилучшим образом, не заглушал речь.

— Да! Мы помним триумфы нашего кумира на спортивных аренах! Двукратный чемпион мира по вольной борьбе! Серебряная медаль XXI Истмийских игр! Золотая медаль XXXIV Немейских игр! Сокрушительный разгром соперников на мемориале Тифона и кубке Милона Кротонского! И наконец, благородное золото XXVIII и XXIX Олимпиад!

— Юбилей? — спросил Пирифой.

Тезей наморщил лоб, вспоминая:

— Вроде, нет. День рождения — зимой, пятого анфестириона. И возраст не подходит.

— Почему? Он же старый!

— Сам ты старый… Дата некруглая: пятьдесят восемь.

Они стояли в клетке, напротив выхода для бойцов. Тезей и Пирифой в центре, волей распорядителя. Чемпион и новичок — распорядитель углядел в этом некий символ, соответствующий моменту. По левую руку от Пирифоя топтался бородатый Антиф, справа от Тезея зевал Иобет, весь в татуировках. Ставя их здесь, распорядитель принял во внимание не символику, но здравый смысл: Иобет на днях проиграл Пирифою, а зная острый язык последнего, бойцы могли сцепиться в любой момент. Убрать Иобета на край строя было бы оскорблением, а так распорядитель в случае конфликта рассчитывал на Тезея, о чем сказал Тезею прямо, без обиняков. Антиф, вне сомнений, тоже получил задание присматривать за вспыльчивым новичком.

Дальше, изгибая строй дугой, скучали остальные бойцы клуба.

— Перейдя из любительского спорта в профессиональные «бои без правил», — комментатор разливался соловьем, — благодаря сочетанию огромного опыта в борьбе, невероятных физических данных, а также удивительному прогрессу в стойке наш великолепный Керкион одерживал одну впечатляющую победу за другой…

— Кер-ки-он! Кер-ки-он!

— Оставил арену? — нервничал Пирифой. — Насовсем?!

Ему страсть как хотелось первым, без подсказки комментатора, найти причину сегодняшнего празднества. Это было в крови Пирифоя: желание стать первым.

— Нет, — отрезал Тезей. — Помолчи, а?

Новая клетка, отметил он. Утром с помоста сняли старую, десять метров без четверти, и поставили эту, семиметровую. Не считая габаритов, клетки были одного типа — каркас с болтовыми соединениями, обернутыми резиновой «ветошью» для предотвращения травм, сетка с виниловым покрытием. Новую клетку ставили в особых случаях, когда требовалась дополнительная реклама. Помимо демонстративной брутальности — детища лучших дизайнеров, в ней имелось двадцать шесть рабочих мест для размещения логотипов: настил, юбки подиума, верхние и боковые защитные подушки. И все места украшала надпись, синим по белому: «Элевсин».

Что мы рекламируем сегодня, подумал Тезей? Что? Или вернее будет спросить: кого?!

— Сегодняшний день особенный, — смилостивился комментатор. — Именно в этот день, четверть века тому, Керкион Бранхид ушел из любителей в профессионалы. В этот день он принял решение, которое превратило кумира в кумира, олимпийского чемпиона в грозного льва, хозяина клеток…

На взгляд Тезея, комплимент вышел сомнительным.

— Встречайте: Керкион!

— Кер-ки-о-о-о-оннн!

Тезей посмотрел на лестницу для бойцов. Нет, по ней никто не поднимался в клетку. Из зала тоже ни одна живая душа не шла к помосту. Тем не менее, зал надрывался, из сотен глоток несся приветственный клич, и Тезей заподозрил, что переутомился. Да, кивнул он. Надо больше спать. Не заметить такую тушу, как Керкион, невозможно, а раз ее видят все, кроме меня…

— Блин! — ахнул Пирифой. — Вот же блин блинский!

Парень задрал голову к потолку. Тезей последовал его примеру — и лишь сейчас, сквозь резко набравший громкость «Марш олимпиоников», расслышал лязг цепей.

— Блин, — согласился он.

С потолка спускалась люлька, разукрашенная в цвета «Элевсина». Цепи дрожали, жаловались, скрипели, и не зря — ноша им досталась та еще. В борцовском трико, с голой грудью и плечами, Керкион производил ошеломительное впечатление. Если трико было старым, заслуженным, то его наверняка перешили к случаю, а скорее всего, купили новое — иначе ткань лопнула бы на животе, сильно выросшем со времен XXVIII и XXIX Олимпиад. Рыжая шерсть, покрывавшая тело хозяина клуба, стояла дыбом, словно наэлектризованная. Лысина играла бликами, отражая свет прожекторов.

Кромионец, вспомнил Тезей. Кромионец-Кабан, которого я завалил в прошлую субботу. Если увеличить Кабана в полтора раза — просто родные братья, одна свинья рожала.

— Эй, ты! — заорал Керкион с полдороги.

Рев его сплющил, раздавил марш — так сапог давит букашку.

— Да, ты! Иди сюда!

Вопреки требованию, никто и не подумал лезть по сетке навстречу юбиляру. Напротив, люлька продолжала спускаться.

— Ты ляжешь рядом!

— Это мои слова! — возмутился Пирифой. — Это же я кричал!

Тезей кивнул. Он хорошо помнил, что совсем недавно кричал Пирифой, приплясывая на арене, а главное, кому Пирифой это кричал. Помнил это и зал: публика разразилась хохотом. Похоже, когда Керкион Бранхид занялся борьбой, в нем умер великий комик.

— Струсил? — грянуло из люльки.

Люлька замедлила ход. Рыжий гигант раскачивался над головами бойцов. Цепи опасно скрежетали, намекая на скоротечность земной жизни.

— Бог из машины, — буркнул Тезей.

И добавил, не подумав:

— Эй, Пирифой! Ты знаешь, кто такой бог из машины?

— Все знают, — огрызнулся парень. На скулах его заходили каменные желваки. — Отца моего спроси, он растолкует.

— Нет, я о другом. Бог из машины — это в театре. Мне дедушка рассказывал: в древнем театре, когда действие заходило в тупик, с колосников спускали такую же люльку. В ней сидел актер, одетый богом. Он являлся и решал все проблемы.

— Решал? — хмыкнул Пирифой, успокаиваясь. — Ну, значит, все в порядке.

Отъехав метра на полтора к сетке, люлька опустилась на пол клетки. Керкион, сотрясая механизм, выбрался наружу, и цепи уволокли люльку в рукотворные клубные небеса. Публика давилась от восторга: юбилей, настоящий или высосанный из пальца, оказался для всех сюрпризом.

— Иди сюда! — громогласно настаивал Керкион.

Палец его указывал на Тезея.

— Иди, чемпион, — посоветовал татуированный Иобет. — Иди, а то он до завтра орать будет. Не бойся, не трону я пацана…

— Это кто пацан? — вспух Пирифой. — Это я пацан?

Иобет отмахнулся:

— Я пацан. А тебя тут вообще нет…

На экране, предназначенном для трансляции крупных планов в реальном времени и повторов удачных моментов, объявился Тезей — вариант «бюст», лицо да плечи. Капли пота на той части головы, где волосы не росли, ярко блестели — удача оператора, прямая параллель с блестящей лысиной Керкиона. Дерзко контрастируя с плешью, непокорная прядь волной упала на глаза. Нет, решил Тезей. Нет, я себе совершенно не нравлюсь. По-хорошему, следовало бы выспаться. Ночь я провел в переписке с дедом, сегодня у меня нет боев, Антиопа обижена, Ариадна помалкивает — спать бы да спать, но менеджер, клещ приставучий, вызвонил, выцепил, взял за горло. Сказал: общий сбор, явка обязательна. Цирк, клоуны; сейчас мне дадут пинок под зад, а я зальюсь дурацким смехом…

— Ну? — он встал перед ухмыляющимся Керкионом.

Тот ответил вопросом на вопрос:

— Поваляем дурака?

Ухмылка была напряженной. Вблизи чувствовалось, что хозяин клуба тоже не в восторге от происходящего. То ли с ним не согласовали сценарий, то ли медлительность Тезея раздражала Керкиона. От великана разило потом, ядреной мужской козлятиной, хотя езда в люльке не требовала больших физических усилий.

— В смысле?

Разговор шел с глазу на глаз, без подачи на динамики звукосистемы. Это Тезей понял сразу, еще по тому, как прозвучало его первое «ну». Даже на экране крупный план сменился панорамой строя бойцов, чтобы зрители не видели, как у двоих главных фигурантов шевелятся губы. Ну, разве что из первых рядов сумеют различить.

— Поработаем без фанатизма. Типа боремся.

— На понтах?

— На понтах.

— Зачем?

— Пиарщики аж усирались, так хотели показухи.

Речь Керкиона упростилась, сделалась грубее. Не завидую я пиарщикам, подумал Тезей. Это сейчас Керкион лапочка, идет на поводу. Завтра он пиар-группу сожрет без соли…

— Почему я?

— А кто?

— Возьми Пирифоя. Он с тобой станцует.

— Ты чемпион. Это раз. Кто меня бросит, кроме тебя? Это два. Жирный я стал, не поднять…

— Как бросать?

— Аккуратно. Ну и я тебя, да? Все, поехали.

Жирный, не жирный, а борцовский швунг от Керкиона прилетел Тезею в голову бодрой птичкой. Там, где Пирифой бил бы кулаком, норовя крюком зацепить подбородок или скулу, Керкионова лапища мелькнула по широкой дуге, огибая затылок соперника — и Тезеева шея оказалась плотно, как в тисках, зажата в локтевой сгиб юбиляра. Бицепс Керкиона при этом ахнул Тезея под ухо, едва не отправив в нокаут — старый мерзавец не забыл ничего из арсенала своих наиподлейших «коронок», к которым, впрочем, не сумел бы подкопаться самый придирчивый судья.

— Извини, — пропыхтел Керкион. Он подтащил Тезея ближе и согнул в три погибели. — Само вырвалось, зар-раза… Ну что, работаем?

— Говнюк ты, — выдохнул Тезей. — Размахался костылями…

Втянув затылок в плечи, он слегка присел и велел:

— Роняй!

Спорить Керкион не стал. Продолжив скручивание, он с грозным уханьем швырнул Тезея на пол, будто тряпичную куклу. Сам Керкион тоже не удержался на ногах и, перекатив чемпиона с бока на спину, всей тушей грохнулся сверху. Слыша, как зал сходит с ума, Тезей в последний момент извернулся, сгруппировался — и взрывным напряжением всех мышц послал хозяина клуба дальше, чем тот собирался. Хотелось послать еще дальше, но Тезей сдержался из уважения к сединам и славному прошлому.

Публика взвыла. Нечасто ей доводилось видеть, как кувыркается гиппопотам.

От строя бойцов донеслись сдержанные аплодисменты, еле слышные в общем гаме, и восхищенная брань Пирифоя. Блажил комментатор, но Тезей плевать хотел на хулу или похвалу. Дождавшись, когда Керкион поднимется на ноги — это случилось быстрее, чем можно было ожидать, исходя из габаритов юбиляра — он пошел на сближение. Пора заканчивать этот цирк. Пара-тройка эффектных трюков, парад-алле и гасим свет. Показав удар ногой в живот — финт, потому что Керкионово брюхо не пробила бы и грузовая фура, разогнавшись на скоростном шоссе — Тезей нырнул под очередной убийственный захват шеи, вцепился левой рукой в лямку чужого трико (на понтах?), правой — в рыжие космы на груди Керкиона (без фанатизма?!) и ударил коленом в ребра, надежно защищенные броней мышц и жира. Не буду я его бросать, подумал он. Зачем мне лишний геморрой? Кто тут великий, тот пусть и рвет жилы. Удар ставил одну-единственную цель, и Керкион не подвел, сообразил. Прихватив Тезея за ляжку, он исполнил шикарный бросок прогибом — когда-то трибуны в Олимпии рукоплескали этому приему в исполнении великого Керкиона Бранхида. Сейчас прогиб вышел условным, скорее намеком на прогиб, но Тезею от этого не полегчало, даже напротив — лететь пришлось выше и веселей.

Он встал на четвереньки. Керкион навалился сверху, мешая выйти из партера. Дышал хозяин клуба скверно, с хрипом и присвистом: сказывались годы и лишний вес.

— Заканчиваем? — спросил Тезей.

Керкион не ответил. Толчком он перевел Тезея на спину, сел — верней, упал на задницу — под острым углом к сопернику и потянул Тезееву ногу на себя, зажав ее между своих могучих ножищ. Правой рукой Керкион фиксировал голень захваченной ноги — локтевым сгибом, как раньше держал шею. Левая рука великана обвила затылок Тезея, стальные штыри пальцев уперлись под челюсть, в лимфоузел. Тезей хлопнул ладонью по полу — мол, сдаюсь! — и зря: Керкион как оглох. Откинувшись назад, он начал медленно, борясь с сопротивлением, разгибать Тезею ногу.

Сейчас он сломает мне колено, понял Тезей.

— Прости, — одними губами прошептал хозяин клуба. — Прости меня, парень.

— Что?!

— Так надо. Так лучше, чем смерть.

3

Икар

— Тренер Никомед? Это вы?!

Высокий, костистый, похожий на изработавшуюся лошадь старик тяжело оперся на палку. К бесчисленным складкам и морщинам его лица добавилась новая — скупая улыбка.

— Малыш? Ты тут, в Управлении?

— Ага! В отделе тяжких криминальных.

— Тяжкие, значит, — старик кивнул. Смешливые лучики разбежались от уголков глаз. — Вижу, тебе моя наука впрок пошла…

Долбаный фингал. Долбаный букмекер. Долбаный страж закона Икар Эвпаламид…

Уши и щеки Икара залила волна жидкого пламени. Стыдоба! Если в полицейской школе он и сдал зачёт по БПБ — боевым приемам борьбы — то лишь адскими стараниями тренера Никомеда. Нет таланта — бери упорством, говаривал старик. Что ж, упорства Никомеду было не занимать: две недели перед зачётом он по вечерам, во внеурочное время, натаскивал безнадёжного оболтуса на экзаменационную программу. Домой Икар возвращался на четырёх костях: колени тряслись, не держали. Зато первое задание из трех обязательных — выполнение спецприёмов на несопротивляющемся партнере — он отпахал без проблем, набрав необходимую сумму очков. Задание второе — борцовский поединок — свёл вничью, спасибо противнику, вялому тюфяку Аяксу. Третьим заданием был кулачный бой, и Икар чудом — другого слова не подберёшь — отстоял с техничным легковесом Киросом все пять раундов до финального гонга. С ринга он ушёл, вытирая кровавые сопли и ухмыляясь, как дурак.

Оставалась теория, но тут судьба улыбнулась Икару: из двух дюжин вопросов, один другого заковыристей, он вытащил благословенную «технику надевания наручников». При минимуме практического опыта ответ Икар заучил наизусть:

«Подвести ассистента к стене, поставить его так, чтобы он упирался в нее тыльными сторонами ладоней широко разведенных в стороны рук, растопырил пальцы, максимально широко расставил ноги, отвел их как можно дальше от стены, прогнулся в пояснице, повернул голову вправо. Поставить свою правую ногу к нему между ног сзади к левой ноге (стопа к стопе)…»

Комиссия слушала, не перебивая. Кажется, Икар их заворожил: продемонстрировать описанные действия никто не требовал. Когда Икар добрался до финального «…произвести дожим и фиксацию замковых устройств наручников», зачёт был у него в кармане.

— Ха! — Икар подбоченился. — Видели бы вы моего противника! Главное, все живы, а преступник задержан…

А что, сказал он себе. Ведь правда же? Чистая правда. Если, конечно, не уточнять, чьими стараниями был измочален и задержан упомянутый преступник.

— Вы-то сами как, тренер?

— Тренер? Нет, малыш, — для Никомеда все его питомцы были малышами. Так старик избавлялся от необходимости запоминать имена, — я уже не тренер. Ваш выпуск у меня был последним.

— Кто же вы? — изумился Икар.

Никомед фыркнул по-мальчишески:

— Пенсионер я. Заслуженный! Ну, завтра буду заслуженный. Надеюсь, эти бумажные души в отделе кадров не придумают еще чего-нибудь…

Он взмахнул картонной канцелярской папкой.

— Надбавка, удостоверение, персональный значок. Льготы… — ворчливый тон был маской. Старику льстило проявленное к нему внимание. — Обещали завтра к обеду оформить. Ну, где обед, там и ужин, где завтра, там и через неделю. Знаю я нашу бюрократию…

К слову об ужинах: они стояли у входа в управленческую столовую. От запаха рагу с чесноком Икар поминутно сглатывал слюну. Мамин завтрак остался в далеком прошлом, а пита с копчёной козлятиной, проглоченная на бегу — разве это еда?

— Перекусим? Я угощаю!

— Ха! — передразнил его старик. — Видел бы ты мою пенсию! Я теперь богач…

— Возражения не принимаются, тренер! Я настаиваю!

— Говорю, я уже не тренер…

Широким жестом Икар распахнул перед стариком двери столовой, и Никомед сдался. Ворча для порядку, что разорять детей — грех, он взял себе сырную запеканку и йогурт с фруктами. Икар сперва хотел рагу, но передумал, выбрал баранье сердце с тушёными помидорами, лепешку с кунжутом и апельсиновый сок.

— Через полчаса закрываемся, — предупредили их на кассе.

Икар отмахнулся: успеем!

— За встречу!

Смеясь, они символически чокнулись йогуртом и соком — и в кармане у Икара взвыла сирена. Беззвучно чертыхаясь, он извлек вайфер.

— Да!

— Как дела, шалопай?

Голос Синида с трудом пробился сквозь какофонию, бушевавшую на другом конце линии. Крики, аплодисменты, обрывки бравурной музыки. «Да! — блажил чей-то приторный баритон. — Мы помним триумфы нашего кумира…» Шоу, предположил Икар. Зачем Синида понесло на шоу, он не знал, а спросить постеснялся.

— Дела? Так себе. Свидетель бредит…

— Бредит?

— Говорит: его девушка изнасиловала! Врач запретил допрашивать дальше…

— Толку от такого свидетеля?

— Я ее в розыск объявил.

— Кого?

— Девушку! Ту, с записи.

— В розыск? Правильно сделал…

Инспектор меня не слышит, уверился Икар. Вернее, не слушает. Занят чем-то важным, куда более важным, чем шесть трупов, изнасилованный байкер и пропавшая без вести жертва, она же насильница. Зачем он звонит? Хочет поставить галочку: «Ход расследования под контролем?»

— Ты рапорт напиши, — велел Синид. — Пусть лежит про запас. Чтобы в любой момент…

И связь прервалась.

— Начальство? — посочувствовал Никомед.

Икар вздохнул:

— Вроде того. Мой шеф-напарник, инспектор Синид.

— Синид? — у Никомеда дрогнули кусты бровей, густо припорошенные инеем. — Надо же, малыш Синид… Помню, помню. Это сколько уже? Лет пятнадцать? Больше? Сильно я тогда за него опасался…

— Чего?

— Думал, сорвется парень. Наломает дров…

— Это Синид-то? Наломает?!

Икару представилось невозможное: голый по пояс инспектор Синид, лицо перекошено от ярости, в руках — топор лесоруба. «Эй, шалопай! Иди сюда, я сделаю тебе лоботомию…»

Старик глядел на Икара поверх стакана с йогуртом.

— Ты ролик видел? — спросил он. — С собакой?

— Ролик?

— Любительское видео, на телефон сняли…

Телефон? Юнец, подумал Икар. Я — желторотый юнец, а тренер — реликт из эпохи динозавров. Икар пользовался вайфером, сколько себя помнил.

— Качество дрянь, малыш. Ролик уже тогда старый был, а сейчас и вовсе… Школьники домой возвращались, а на них пёс напал. Бешеный, что ли? Точно не скажу…

Старик замолчал, вспоминая былое.

— Ну? — не выдержал Икар. — Дальше что?

— Прикончил он его, — Никомед моргнул. — Как сейчас помню…

— Пёс? Школьника?!

— Школьник. Пса. Камнем забил, насмерть.

— Ни хрена себе!

— Мне капитан ролик подсунул. Мол, пацан герой, приятелей спас, но ты, Никомед, имей в виду… Мало ли? Девять лет прошло, дети растут, меняются, а всё равно. И в списки пальцем ткнул: вот он, курсант Синид Полипемониди, гицель-доброволец…

— Гицель?

— Гицели, малыш, бездомных животных отлавливают.

— В питомники собирают?

— На бойни свозят. Слово древнее, а ты молодой, не в курсе, — Никомед вяло ковырял запеканку. — Да, Синид. Боялся я за него. Вдруг крышу сорвет? Приглядывал за ним: нет, ничего. Спокойный, как удав. В рожу двинут — головой помотает, улыбнётся, и давай работать. Ни злости, ни азарта, ни куража — машина машиной. Качаться любил: гантели, штанга, тренажёры… В пару с другими курсантами не лез, но если я ставил — стоял, не отлынивал. Придержал я его после занятий: толковый парень оказался, с понятием. Своё у него было понятие, особенное. «Спарринг, — говорит, — шахматная партия. Рука сюда, нога сюда. Удар, блок, уход. Захват, доворот, подбив. Он меня так, я его сяк. Логика и физика. Если все просчитать, на два-три хода вперед, с вариантами…» Хорошо, думаю. Зайдем с этого конца. Начал его натаскивать после занятий, как тебя. Всё объяснял, по полочкам раскладывал. И знаешь, получилось. Он пахал, как проклятый, через мозги на рефлекс заходил. Оно, конечно, гланды через задницу рвать не с руки, но если припечёт…

— Мы закрываемся, — напомнила кассирша.

Одним глотком Икар допил сок, и они с тренером поднялись из-за стола.

— Бесконфликтный он, — выйдя из дверей Управления, старик остановился на верхней площадке. Палкой Никомед постукивал о край ступеньки, прикидывая заранее, как будет спускаться. — Адреналина ноль, словно ему надпочечники вырезали. Само спокойствие. Знаешь, малыш, я ему завидую. Нервный я что-то стал, дёрганый. Бессонница замучила…

— Он и сейчас такой, — подтвердил Икар.

Закат навылет простреливал город очередями лучей. Багровые трассы рассекали проспект Кифисьяс на длинные прямоугольники. Словно пиявки, насосавшиеся крови, вечерние тени копили глянцевую тьму.

— Учись у него, — велел тренер. — Учись, тебе на пользу.

Пёс, думал Икар, провожая старика взглядом. Камень. Надо будет порыться в сети. Ей-богу, я хочу это видеть.

4

Тезей

Наливное покрытие из полиуретана. Основание тщательно выровнено. Армированный бетон. Нижний, подвальный этаж гидроизолирован бентонитовыми матами. Это хорошо, у бентонита эффект «самозалечивания» при механических повреждениях. Каркасы трибун не внушают доверия. Слишком много народа, слишком, это опасно. Дед предупреждал, учил самоконтролю; мой мудрый, спокойный, если надо, бесчувственный дед…

Какой тут, к черту, самоконтроль?!

Напряженная ухмылка. Кислая вонь пота. Швунг едва не снес мне голову. Падение Керкиона едва не сломало мне ребра. Болевой на колено.

Проклятье! Он с самого начала хотел меня искалечить!

…Пирам Мерионидис: во время поединка с Керкионом Бранхидом произошел разрыв ключично-акромиального сочленения с последующим разрывом суставной сумки плеча…

…Хрисипп Гор: во время поединка с Керкионом Бранхидом произошел разрыв связочного аппарата коленного сустава: одновременное повреждение передней крестообразной и внутренней боковой связок, внутреннего и наружного мениска…

…Ил Манид: во время поединка с Керкионом Бранхидом произошло повреждение капсульно-связочного аппарата локтевого сустава…

Трибуны телескопические передвижные. Ограждений нет. Крепления кресел на четыре точки. Глубина первого ряда: ноль целых четыре десятых метра. Глубина со второго по последний ряд: восемь десятых метра. Высота кратна четырем десятым метра. Фронтальный электропривод с цепной передачей и колесными парами, эшелонированными по глубине. Нагрузка человеческой массы на трибуны. Крепление к полу первого ряда.

Это хорошо, это ближе к эпицентру.

Помост под клеткой: стальной каркас, фанерный настил, маты из пенополиуретана. Восьмиугольник, в вершинах — угловые столбы с металлическими фермами. Рабочее пространство ограничено щитами с сеткой. Два щита — входы с поворотными петлями. Второй помост — кольцо вокруг основного, для прохода бойцов и персонала.

Хочется верить, что выдержит.

Юбилей? Будет тебе юбилей.

Мальчик сидит в детском манеже. Мальчику девять месяцев. У мальчика в руках погремушка: смешной клоун на палочке. У клоуна рыжий чубчик. Если клоуна потрясти, в клоунском животике грохочет. Там прыгают камешки. Игрушечная лавина сходит с игрушечных гор.

Мальчик трясет погремушку.

На столе у окна дребезжит стакан с водой. Воды мало, едва ли треть стакана. Было бы больше, стакан бы не дребезжал. Плясал бы под клоунский ритм, и все. Дребезг усиливается. Мелко подпрыгивая, стакан приближается к краю.

Стакан падает, разбивается.

Вода течет по полу.

Мальчик хнычет, роняет погремушку. В дверях детской стоит мама. Она ничего не делает, чтобы успокоить сына. У мамы белые щеки. У мамы белый лоб. У мамы глаза на мокром месте. Мамины губы дрожат, словно мальчик продолжает трясти клоуна с рыжим чубчиком.

— Чем дальше, тем хуже, — говорит мама.

— Лучше, — поправляет дедушка. Он стоит за маминой спиной в коридоре. — Чем дальше, тем лучше, Эфра. Ему просто надо научиться с этим жить.

— Что будет завтра? — спрашивает мама. — Он уронит картину со стены? По стене пойдут трещины? Рухнет дом? Юго-восточная часть Трезен сползет в море?! Папа, ты вообще понимаешь, чем это грозит?!

Дедушка кивает. Он понимает.

— Не преувеличивай, — говорит дедушка. — Его возможности ограничены.

Мама горько улыбается:

— О да! Ребенок с ограниченными возможностями!

— Ему надо научиться с этим жить, — еще раз произносит дедушка. — Любой талант нуждается в самоконтроле. Думаешь, родители будущего великого пианиста не насилуют собственное дитя с утра до вечера?

Мальчик не понимает, о чем говорит дедушка. Мальчик хочет клоуна. Он поднимает погремушку с пола манежа, трясет. В клоунском животике грохочут камешки. Осколки стакана начинают дрожать, ерзать по линолеуму. Лужица воды идет мелкой рябью.

— Нет, — дедушка подходит к манежу. — Тезей, так нельзя.

Мальчик трясет клоуна.

— Так нельзя, — дедушка ласков и терпелив. — Вот, смотри, как можно…

Он забирает игрушку у внука. Встряхивает раз, другой, показывает на неподвижные осколки, на спокойную лужу:

— Надо так. Так хорошо, правильно. Держи…

Получив клоуна обратно, мальчик с наслаждением гремит им. Осколки лежат без движения. Лужица блестит в лучах солнца. Скоро она высохнет.

«Конструкции полов и оснований под ними в залах для спортивных соревнований рассчитываются на дополнительную временную нагрузку от проезда двухосного грузового автомобиля. При расположении зала на перекрытии расчет последнего производится на временную равномерно-распределенную расчетную нагрузку не менее пяти килопаскалей (по наибольшей нагрузке).

Конструкция пола и расчет фундаментов в местах установки помостов для занятий с тяжестями осуществляются с учетом ударной нагрузки от штанги, падающей на помост с высоты два целых четыре десятых метра; масса штанги принимается двести пятьдесят килограммов, в помещениях для индивидуальной силовой подготовки — сто восемьдесят килограммов…»

х х х

«В конце концов, это тоже информация…»

Тезей не слышал эту реплику матери — Эфра произнесла ее в другое время и в другом месте. Но он, вероятно, понял бы, о чем говорит мать, не хуже, а то и лучше своего деда. Тоже информация — на все расчеты у него ушло полторы секунды, и считал он не рассудком, медлительным человеческим калькулятором, а чем-то другим, тем, что оставил ему в наследство Колебатель Земли, обитатель бестелесного цифрала.

Теперь настала очередь тела.

Давление на затылок было чудовищным. Справиться с ним — подвиг, но Тезею не предложили иного выбора. Преодолевая сопротивление Керкиона, он упал на правый бок — и наотмашь ударил кулаком в пол.

Армированный бетон. Наливное покрытие. Крепление к полу первых рядов трибун. Стальной каркас помоста. Мембраны перекрытий. Несущие конструкции стен.

Резонанс.

Зал тряхнуло. На кронштейнах содрогнулись прожектора, полоснув трибуны световыми лучами. Те зрители, кто вскочил со своих мест, желая лучше рассмотреть показательную схватку, не удержались на ногах. Одним повезло больше — они шлепнулись на сиденья, больно отбив задницы. Другие свалились в нижние ряды, на головы протестующих, бранящихся людей. Лязгнули крепления трибун. Звоном металла откликнулась сетка, которой была обтянута клетка. Кое-кто из бойцов, стоявших в строю, упал на колени. Пирифой в поисках равновесия сплясал короткий, вполне безумный танец, с разгону налетел на Иобета, раскрывшего парню объятия — и вместо того, чтобы завязать драку, хрипло поблагодарил недавнего противника. Зрители, бойцы, комментатор, судьи, обслуживающий персонал, звукооператор, распорядитель — все были заняты собой, своим испугом, выяснением последствий, и никто не обратил внимания, как толчок снизу подбросил вверх рыжего громилу Керкиона Бранхида: невысоко, максимум на полторы ладони, но этого хватило, чтобы при падении Керкион ударился копчиком, взвыл от боли — о да, при его-то массе…

— Хватит? — спросил Тезей.

Он стоял в метре от Керкиона. Колено, наверное, болело, но это никак не проявлялось в позе Тезея. Со свистом втягивая воздух, Керкион уставился в пол. Так он и поднялся: свистя, хрипя, клокоча глоткой — и не поднимая на Тезея глаз. Казалось, хозяин клуба всеми инстинктами крупного хищника чует, что взгляд — вызов, а сейчас не лучшее время для вызовов.

— Да, — согласился Керкион. — Закончили.

Тезей шагнул ближе:

— Кто приказал?

К чести Керкиона, он не стал юлить:

— Городской прокурор.

— Минос?!

— Ну, не лично. Человека прислал.

— Понимаю. Миносу не откажешь.

— Что ты понимаешь? — впору было поверить, что Керкион сейчас кинется на Тезея вопреки любому инстинкту. — Что?! Мне сказали: лучше ты с месяц полежишь в госпитале…

— Чем где?

— Чем в могиле, кретин! На кладбище!

Сгорбившись, Керкион побрел к выходу из клетки под оглушительный шквал аплодисментов. Трудно понять, как публика могла видеть в сутулом, несчастном, отяжелевшем с годами человеке великого Керкиона Бранхида, но публика видела, и хватит об этом.

— Так ты меня спасал, что ли? — пробормотал Тезей. — Спасал, да?

Его трясло, и Тезей знал, почему.

5

Тезей

(продолжение)

Утро

В воздухе —

Когда ты ощущаешь это,

Я знаю: ты здесь.

Играющий Бог

За сценой,

Безумец на экранах[2]…

Эта забегаловка, воняющая прогорклым маслом и жареной курятиной, была с претензиями. Здесь крутили свежий альбом группы «Nă͜ɪ̆́», справедливо полагая, что хоть что-то в ассортименте должно быть свежим.

— Кофе, — заказал Тезей. — Черный, без сахара.

— Крылышки? Кебаб?

— Нет, спасибо. Только кофе.

Он ждал бурды и ошибся. Роскошный слой мягкой пенки, аромат, способный поднять мертвеца — и стакан воды, где плавали кубики льда.

— Вы так варите всем?

— Нет, — улыбнулась разносчица. — Только вам.

Тезей не стал выяснять, шутит она, флиртуя с симпатичным парнем, или говорит чистую правду. Ему было не до пустых разговоров. В висках пищали флейты и ухали барабанчики. В затылке, топоча копытами, плясали сатиры. Съесть что-нибудь он боялся: сблевал бы как пить дать. От резонанса, подобного тому, которым он тряхнул зал, отходняк был — мама не горюй, и Тезей это знал. В первый раз, что ли? Если он рискнет повторить эту потеху раньше, чем через месяц, он сляжет в больницу, и надолго. Если в больнице он устроит третий цирк…

«Дедушка, ты ведь уже заказал себе место на кладбище? Оплатил на сто лет вперед? В случае чего, я лягу, а ты обождешь. Куда тебе торопиться?»

Но мы умеем летать,

Но мы умеем летать,

Но мы умеем летать,

Но мы можем улететь отсюда…

— И не надейся, — уведомили из-за спины. — Улететь отсюда? Только вместе со мной, напарник. Сделаем крылья на клею, влезем на небоскреб — и айда в небо!

— Напарник? — не оборачиваясь, спросил Тезей. — Почему не чемпион? Еще вчера я был для тебя чемпионом. Ты понизил меня в звании?

Пирифой сел напротив, оперся локтями о столешницу:

— Парни не дураки, напарник. Парни всё поняли.

Тезею представилось ужасное: он ходит по городу с табличой «Полубог» на груди. Прохожие шепчутся, тычут пальцами. Женщины пристают с домогательствами. Дети просят: «Дядя, трусни водокачку!»

— Публика дура, ей сваи подавай, — гнул свое Пирифой. Он поминутно облизывал губы, словно Тезей был доброй порцией кебаба. — Только их и обсуждают. Репортеры уже сенсации строчат. А мы с парнями всё видели, всё. Чего он тебя ломал, а?

— Сваи? Какие сваи?!

— За клубом, в переулке, дом строят. Девять этажей, под землей — двухуровневый паркинг. Парни говорят, у «Элевсина» с этой стройкой давние тёрки. Вынимали грунт под котлован — у соседей подвалы затопило.

— И что?

— Ничего. У соседей — подвалы, а у клуба по стенам пошли трещины. На прошлой неделе пригнали установку по забиванию свай…

Он бредит, подумал Тезей.

— Идиоты! — Пирифой показал кулак невидимым строителям. — На ночь глядя сваи бить вздумали! Юрист клуба сказал: жалобу подаст. Пускай их штрафанут как следует. Ладно, проехали. Так чего он тебя ломал?

— Кто?

— Керкион! Он же тебя ломал, не притворяйся. Если бы не сваи, ты бы и не вывернулся. Ты ему дорогу перешел, да?

— Ему прокурор велел, — у Тезея отлегло от сердца. Табличку с груди сняли, интерес детворы отменялся. — Городской прокурор. Ты на Керкиона не гони, куда ему с прокурором бодаться…

— А прокурору ты что сделал? Соли на хвост насыпал?!

— Я с его дочкой переспал. Ему не понравилось. Вот и послал гонца в клуб: намекнуть, чтобы я больше не ходил…

Баш на баш, сказал Тезей отсутствующему здесь Керкиону. Ты спасал мою задницу, я спасаю твою. Раз я не в обиде, парни тоже простят. Еще и посочувствуют: с прокуратурой шутки плохи. Вот, смотри: я сижу с Пирифоем, харизма с обаянием, и обаяние верит харизме на все сто. Хорошенькая засада вышла бы: заработать разрыв мениска из-за случайного перепихона с дочерью Миноса! Доложи я деду, что лежу в гипсе, потому что…

Тезей мотнул головой, гоня прочь ужасное видение. Дед съел бы внука на завтрак — без соли, ножом и вилкой. Нет, деду мы ничего сообщать не станем. Ни про Миноса, ни про Керкиона. Вернее, про Керкиона сообщим: старый борец увлекся, пришлось решать вопрос нетрадиционными методами. Я их заколебал, решил Тезей. Так и напишу деду: «Я их заколебал».

— Мне бы тоже не понравилось, — кивнул Пирифой. — Нет, если я с прокурорской дочкой — тогда понравилось бы. А если ты с моей дочкой…

— У тебя есть дочь?!

— Сын, Полипет. Мы с женой в разводе, ей сына по суду отписали. Мелкий еще, два года… Если бы ты с моим сыном — я бы тебя вообще убил, без прокуроров. Эй, коза! — он махнул разносчице. — В смысле, козочка! Притарань мне кофейку!

Ему принесли бурду. Раздувая ноздри, Пирифой долго смотрел на пластиковый мятый стаканчик.

— Почему? — спросил он. — Почему у тебя и пенка, и запах, и вода со льдом? А у меня вот это… Почему, напарник?

— Драться лучше надо! — злорадно объяснил Тезей.

— Меня один такой бросил, — уточнила разносчица, кивнув на Пирифоя. — Сволочь. Жениться обещал. А ты, — второй кивок достался Тезею, — сразу видно, человек приличный. Женатый?

— Нет.

— Вы любовники? С этим козлом?

— Ни в коем случае.

— Хотите еще кофе?

— Спасибо, не хочу.

— Ну, если что, зовите. Я тут, рядом…

Каждый день ожидания —

Это еще один потерянный день.

Когда ты просыпаешься,

Я вижу тебя здесь,

На дисплее,

Что освещает финальную точку невозврата

И забирает нас отсюда.

Но мы умеем летать,

Но мы умеем летать…

— Мы умеем летать, — Пирифой отхлебнул бурды. Подмигнул Тезею со значением: — Я вижу тебя, напарник. Вижу здесь, на дисплее. Пальчики по базе пробил?

— Какие пальчики?

— Букмекерские. В смысле, лже-букмекерские. Ты меня за придурка не держи, я только с виду придурок. Думаешь, я не видел, как ты в морге пальчики снимал? Ты меня использовал, напарник. Без меня ты бы в морг так легко не попал. Срал ты на смерть букмекера жидким высером, — лексикон Пирифоя стремительно мутировал в арго приютского сявки. Кажется, у восходящей звезды шалили нервы. — Это я, шклюц, дергался, а у тебя крыша, ты и на адвоката срал. У тебя крыша в три шифера, напарник. Ты за пальчиками в морг шел, за фотками жмура… Знал, что не того мочканули? Знал, да?

Тезей молчал. Такой Пирифой ему не нравился. А может, нравился, Тезей еще не решил.

— Ты не парься, — неверно истолковал его молчание Пирифой. Парень из последних сил боролся с собственным возбуждением. Эту схватку он проигрывал вчистую. — Надумай я тебя сдать, не сидел бы тут. Ты меня в книжечку запиши, напарник. Я тебе пригожусь. У меня волчий билет, я много лишнего наговорил, много дров наломал. Это от злобы, понимаешь? Злоба во мне кипит. Ничего, перекипит. Ты меня к делу пристрой, я служить хочу. Хоть собакой, а служить! Понял?

Дедушка, думал Тезей, глядя на Пирифоя. Ты слышишь, а? У него есть сын. Он служить хочет. Он меня раскусил, теперь в агенты метит. Напарником зовет. Что скажешь, дедушка? Или нет, лучше молчи. Заткни уши, я ничего у тебя не спрашивал. И знаешь, почему? Это лабиринт, дедушка. Я брожу по нему, ищу выход и все время упираюсь в тупик. Значит, надо попробовать сломать стену. Резонанс, дедушка. Ты запрещал мне ходить такими путями. Ты и сейчас запретишь, если узнаешь. А я слишком устал, чтобы с тобой спорить. Я лучше возьму себе напарника, который согласится идти со мной, даже если я поведу его в ад. Из морга — в ад, славная шутка. Убийственные задачи надо решать самоубийственными средствами, мой милый, мой добрый дедушка, и хватит на этом.

— Хорошо. Я подумаю над твоим предложением.

— Думай быстрей!

— Не торопи меня. Когда будет можно, я тебе перезвоню.

— Нужно, — поправил Пирифой. Он допил свою бурду залпом, обжегся, но виду не подал. — Ты перезвони мне, когда будет нужно. Ты только перезвони, а за мной не заржавеет.

— Ты же не знаешь, что мне будет нужно.

— Это не имеет значения.

— Вот ты где, — сказала Ариадна. — Прячешься?

И добавила с насмешкой:

— Неужели от меня?

Прокурорская дочка сегодня надела облегающее платье цвета красного кирпича, в тон шторам Ариадниной спальни. Закрытое спереди, на спине платье демонстрировало всем желающим низкий треугольный вырез: едва ли не до самого крестца. Пирифой уставился на этот вырез, чуть шею не вывернул.

— Дура! — поздоровался Пирифой.

— Поехали, — кончиками пальцев Ариадна тронула Тезея за плечо. Для нее здесь не было никакого Пирифоя. — Машина ждет снаружи. Я тебя еле нашла. Или ты собрался сидеть до утра?

Пирифой, оскорбленный невниманием, вскочил:

— Дура! Безмозглая шалава! Его чуть не искалечили из-за тебя! Твой грёбаный папаша заказал его Керкиону! Велел ноги переломать! Если бы не сваи, ты бы сейчас везла его в травмопункт. Тебе нравятся жеребцы в гипсе? Тебя это возбуждает?!

— Заткнись, — велел Тезей.

Он опоздал.

— Мой отец, — теперь для Ариадны не было Тезея. Пирифой, один Пирифой, и больше ни единого человека в забегаловке, от разносчицы до уборщика. Дочь Миноса, аватара Неистового, она даже не подумала говорить тише. — Мой грёбаный, мой заботливый, мой предусмотрительный отец. Моя мать — нимфоманка, мальчик. Когда на нее находит, она сбегает из дому, наряжается проституткой, шляется по улицам, по дешевым борделям, и предлагает себя. Хардкор, зоофилия, сапфийский грех: чем грязнее, тем лучше. Мама даже нашла себе сутенера, которого содержит. Отец боролся с этим, потом смирился. Думаешь, он запер маму в психушке? Нет, он всего лишь приставил к ней трех громил; вернее, двух громил и одного врача. Громилы ходят за мамой по пятам и следят, чтобы ей не причинили вреда сверх ее желаний. Секс под видеонаблюдением — если врач заявляет, что есть угроза для маминого драгоценного здоровья, громилы врываются в комнату и метелят клиента в четыре руки. Сутенер на крючке у папы, за маму он отвечает головой. Ты удивлен, что я так спокойно говорю об этом вслух? Это знает весь город, мальчик. Весь город, кроме тебя.

— Я недавно приехал, — прохрипел Пирифой, красный как рак, как платье Ариадны. Впору было поверить, что прокурорская дочка публично отхлестала его по щекам. — Я еще не успел…

— Ну вот, успел. Из первых рук. Доволен? Теперь ты понимаешь, почему мой грёбаный отец так трепетно относится к моим грёбаным беспорядочным связям?

— Поехали, — сказал Тезей. — Ну его к чёрту, твоего отца.

Они вышли на плохо освещённую, кишащую ворьём и побирушками улицу. Водитель выбрался из машины и распахнул перед ними дверцу, приглашая занять места на заднем сидении. На тротуаре, рядом с машиной, лежал широкоплечий детина в обмороке. Похоже, детина проявил интерес к имуществу в салоне, и водитель принял меры.

— Ты перезвони, — гаркнул вслед Пирифой. — Обязательно!

— Любишь мальчиков? — спросила Ариадна.

Тезей промолчал.

— Не волнуйся, — успокоила его Ариадна. — Что я, не вижу? Ты еле держишься на ногах. Тебе надо хорошенько выспаться. А я лягу рядом и не буду приставать. Я умненькая девочка?

— Ты же не спишь по ночам?

— Ради тебя, сладкий, я согласна на все.

Моряк, моряк, берегись,

Вон грозовые тучи,

Ты должен быть осторожен.

Осторожно

Убеди ее,

Или ночь

Бросит тебя на мель.

Но мы умеем летать,

Но мы умеем летать,

Но мы можем улететь отсюда

На понимании того, что мы умеем летать.

6

Минос

Голос: Нет, это никуда не годится.

На мониторе — заставка. Море, скалы, чайки.

Голос: Мое пожелание, надеюсь, было донесено до господина Бранхида?

На мониторе — лицо. Мелкое личико, похожее на печёное яблоко. Текст:

«Голос опознан. Минос Астерид, городской прокурор Кекрополя. Образование высшее юридическое. Окончил Кекропольский ордена Оливы Плодоносящей государственный университет по специальности “правоведение”. Награды, почётные звания: “Заслуженный юрист Аттики”, “Почетный работник прокуратуры”, награжден нагрудным знаком “За безупречную службу”. За высокий профессионализм, продолжительную и безупречную службу в органах прокуратуры награжден именным огнестрельным оружием. Обязанности: общее руководство прокуратурой Кекрополя, координация деятельности правоохранительных органов города по борьбе с преступностью, вопросы отдела по надзору…»

Кадры сменяют друг друга: Минос на заседании коллегии, Минос вручает награды, Минос в отпуске, удит рыбу на южном побережье Крита.

Минос: Я, кажется, спросил?

Голос: Да, донесено. В полном объёме.

Минос: И что?

Голос: Керкион Бранхид согласился пойти нам навстречу. Лишь нелепая случайность помешала ему…

Минос: Сваи?

Голос: Сваи. Строительный подрядчик отрицал работу установки по забиванию свай в вечернее время. После непродолжительной беседы со мной он признал, что работа имела место.

Минос: Разрешение на строительство?

Голос: Есть.

Минос: Ордер на производство земляных работ?

Голос: Есть.

Минос: Считайте, что уже нет. Я злопамятен.

На мониторе — лицо. Крупные, волевые черты. Текст:

«Голос опознан. Инспектор полиции Синид Полипемониди, специальный дивизион по борьбе с насильственными преступлениями».

Кадры сменяют друг друга: Синид в машине, за рулем, Синид поднимается по лестнице в Управление, Синид что-то говорит напарнику, молодому констеблю.

Синид: Я предупреждал, что это не решение.

Минос: Я помню.

Синид: Это было глупо.

Минос (с неприятной ласковостью): Глупо?

Синид: Прошу прощения. Я хотел сказать, непродуктивно. Почему вы не хотите, чтобы я убрал его сам?

Минос: Запрещаю.

Синид: Я сделаю это аккуратно. Я все делаю аккуратно, вы знаете.

Минос: Запрещаю. Категорически.

Синид (впервые повышает голос. Это ему несвойственно, и потому голос звучит как у плохого актера): Но почему?!

Минос: Что это, инспектор?

Синид: Книга.

Минос: Держите. Что это за книга?

Синид (читает): Питфей Пелопид, «Язык и право: актуальные проблемы взаимодействия». Издано в Эпидавре тридцать лет назад. Какое это имеет отношение к теме нашего разговора?

Минос (скрипуче смеётся. Веселья в его смехе нет): Пока это Питфей Пелопид, никакого. Но как только он становится Паучком… Инспектор, я не ваш отец. Я не слишком забочусь о вашем будущем. Но из чистого человеколюбия я не советую вам превратиться в муху, которой заинтересовался Паучок из Трезен. А в муху, с которой у Паучка будут личные счеты — тем более.

Синид: Допустим. Я не знаю, кто такой Паучок из Трезен, но я вам верю. И все-таки, какое отношение этот Паучок имеет к нашему разговору?

С голосом Синида творятся чудеса. Конфликт с Миносом отрицательно влияет на дикцию, артикуляцию, интонации. Кажется, что говорит другой человек. Отследив это, Синид начинает говорить медленно, раздельно, механически, быстро восстанавливая обычное звучание своей речи.

Минос: Тезей — его внук.

Синид (после долгой паузы): Да, я понял.

Минос: Что именно вы поняли?

Синид: Ваш Паучок будет мстить? Я готов.

Минос (взрывается): Инспектор, вы идиот! Он будет мстить не вам! Он будет мстить мне! Колено — пустяк, будни, рабочая травма борца. Колено — случайность. Иное дело — убийство. Преднамеренное, мать его, убийство. Если вы созрели для сковородки, то я не желаю жариться рядом с вами. Я еще не сошел с ума.

Синид: И все-таки…

Минос: Помолчите. Все, что вы хотели сказать, я услышал. Тезея не трогать, это приказ. Поставку запчастей свернуть, это тоже приказ. Закрываем быкование до моего отдельного распоряжения. Проклятье! Еще год, как минимум. У меня два клиента в срочном режиме! Как я им все это объясню?

Синид: Пусть подождут.

Минос: Они не могут ждать! Один точно не может.

Синид: Все могут ждать.

Минос: Этот не может. Не доживет…

Голос (скрипуче): Я против. Эксперимент нельзя останавливать.

На мониторе — лицо. Крупные, волевые черты Синида с поправкой на возраст: разница приблизительно в тридцать лет. Текст:

«Голос опознан. Прокруст Полипемониди, доктор медицины, профессор кафедры нейрохирургии и нейрореанимации КМСУ. Высшая врачебная категория, сертификат нейрохирурга. Президент международного общества по изучению головной боли. Действительный член Фиванской академии медицинских наук. Руководитель Кекропольского клинического центра, больше известного как центр доктора Прокруста. Вдовец, имеет сына…»

Кадры сменяют друг друга: доктор Прокруст на заседании ученого совета, доктор Прокруст в лаборатории, доктор Прокруст с инспектором Синидом на стадионе, во время состязания таврокатапторов. Бычьи плясуны скачут через разъяренного быка, доктор улыбается, держит руку на плече сына. Семейное сходство здесь особенно заметно.

Минос: Эксперимент? Какой еще эксперимент?

Прокруст: Который вы хотите свернуть.

Минос: Мой дорогой доктор, быкование — не эксперимент. Мне казалось, у нас отработанная схема.

Прокруст: Так было. Но теперь в городе Тезей. Теперь это эксперимент, и я не позволю украсть у меня открытие.

Минос: В чем же заключается ваш новый эксперимент?

Прокруст: Позвольте мне об этом умолчать. Я суеверен. Могу лишь сказать, что в случае удачи все наши прежние достижения покажутся детской игрой в песочнице.

Минос: Присутствие в городе Тезея — необходимое условие эксперимента?

Прокруст: Да.

Минос: Это что, ваших рук дело? Его визит в Кекрополь? В жизни не поверю.

Прокруст: Разумеется, нет. Это, как вы изволили выразиться насчёт сломанного колена, случайность. Которой мы просто обязаны воспользоваться. Я настаиваю на продолжении эксперимента.

Минос долго молчит.

Минос: Еще одно быкование. Одно, не больше.

Прокруст: Три.

Минос: Одно. Хорошо, два.

Прокруст: Два. Кстати, это позволит вам решить проблему с клиентами, которые не могут ждать. Не знаю, как мстит ваш Паучок, и знать не хочу, но клиенты, обманутые в ожиданиях… Вы же не заблуждаетесь насчет ваших клиентов?

Минос (ворчливо): Наших клиентов, доктор. Наших.

Прокруст: Ничего подобного. Мои клиенты, как вы изволили выразиться, быкуют. Ваши этим пользуются. А я пользуюсь благодарностью ваших клиентов для продолжения работы со своими. Надеюсь, это не слишком сложно для вас?

Минос: Доктор, не хамите. Надеюсь, это не слишком сложно для вас?

Прокруст: Извините, прокурор. Нервы…

Минос: Извинения приняты. Еще два быка. Один — точно, второй — как получится. Смотрим по обстановке: если я командую «стоп» — все отключаем и сворачиваемся. И никаких пререканий! Многое будет зависеть от того, как далеко сумеет забраться этот щенок Тезей.

Синид: Давайте я его уберу. Я все сделаю в лучшем виде. Трагическая случайность. Жертва серийного убийцы. Жертва — лучше, мне будет проще положить дело под сукно. У меня есть на примете подходящий «глухарь»…

Минос: Не верю.

Синид: Во что вы не верите?

Минос: В вашу способность не задеть ни одной нити паутины. А значит, придет Паучок. Все, я больше не хочу об этом слышать.

Прокруст: Я тоже. Сынок, если ты хоть пальцем тронешь этого парня — пеняй на себя. В кои-то веки я заполучил в свои руки натурального полубога, да еще и инициатора…

Синид: Ты заблуждаешься. Он не инициатор.

Прокруст: Правда? А кто же тогда стимулирует процесс?

Синид: Допустим, я.

Прокруст: Ерунда. Он был в «Элевсине», когда забыковал букмекер.

Синид: Я тоже был в «Элевсине».

Прокруст: Но тебя не было на Козьем въезде, когда забыковала беженка.

Синид: Его тоже там не было.

Прокруст: Шутишь?

Синид: Он был там до быкования. Потом он ушел. Беженка в отличие от букмекера забыковала после его ухода. Ты не можешь однозначно утверждать, что ее стимулировал Тезей. Это могло быть обычной лотереей, как много раз до этого.

Прокруст: Вот поэтому мне нужны твердые доказательства влияния на процесс. Доказательства — и механизм стимуляции.

Синид: Ищи механизм. Я добуду тебе доказательства.

Прокруст (с раздражением): Он полубог. А ты кто?

Синид: Ты знаешь, кто я, папа. Ты сам меня таким сделал.

Минос: Мой кабинет — не место для семейных сцен. Все, решение принято.

Прокруст: До свидания.

Синид: До свидания.

х х х

Питфей трижды прослушал запись.

— Паучок, — по слогам произнес он, отправляя ноутбук в спящий режим. — Старичок. Вдруг какой-то старичок-паучок… Око за око, Гигант. Зуб за зуб. И колено за колено.

Над Трезенами занимался рассвет.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

«Все мужики козлы!» — «А кто первым придумал бога?» — «Черный ход в цифрал» — «Это страховка, сказал папа» — «Ответы имеют цену»

1

Антиопа

— Это «Bryareus»? Четырёхтысячный?

— Новая модификация, — в улыбке Синида не крылось и грана пижонства. — Вдвое больше режимов. Плавное и ступенчатое изменение нагрузки, гидроусилители…

— Даже так? Удивил, не скрою.

Антиопа прошла мимо «психеи» с «дромосом» — в ее зале стояли такие же — и остановилась у мультистанций. Сколько может стоить такое чудо техники? Однако спросила она о другом:

— Зачем два одинаковых?

— Для компании. Не люблю скучать. Хотите попробовать?

Ей почудилось, или в мягком голосе инспектора действительно прорезалась хрипотца? Возбуждение? Предвкушение? Вопрос прозвучал как приглашение на свидание. Черт возьми, никто еще не приглашал Антиопу на свидание в тренажёрку!

— Звучит многообещающе. Не откажусь!

— Прошу вас…

Так кавалер предлагает даме присесть за стол, сервированный к ужину.

— Нет-нет, не сюда. Для вас — бета.

— Бета? Ты, значит, у нас альфа? Альфа-самец?

— А разве вы не альфа на своей территории?

И не поспоришь: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Антиопе некстати (кстати?!) вспомнился известный порнофильм с блудливыми монашками. Хмыкнув, она забралась на сиденье беты.

Синид расположился напротив:

— С чего начнем?

— Ты альфа, ты и командуй.

— Верхняя тяга. Голосовое управление.

Это не мне, запоздало сообразила Антиопа, услышав в ответ механический голос: «Есть голосовое управление».

— Синхронизация альфа-бета. Верхняя тяга. Нагрузка…

Под кожухом цвета шлифованного графита едва слышно загудел электродвигатель. В ладони Антиопы скользнули рукоятки тренажёра.

— Старт.

Мультистанция работала мягко, мощно. Антиопа испытала лёгкий укол зависти: она даже не ощутила увеличения нагрузки, столь плавно та нарастала. Вот что значит хорошая гидравлика — с наборными грузоблоками такого не добиться.

Инспектор заявился к ней после утренней пробежки — она как раз успела принять душ. Антиопа уверилась: Синид изучил её расписание. Распорядок дня. Режим личных тренировок. Что еще он успел выяснить? Что намеревался узнать в дальнейшем? Приглашение инспектора посетить его домашний спортзал Антиопу удивило. С другой стороны, почему бы и нет?

— Разведём ножки?

В иной ситуации кавалеру набили бы морду за скользкий вопрос.

— Я не против, — кивнула Антиопа.

Пусть, решила она. Пусть теперь он гадает: ответный намёк, или нет?

Крайнее положение тут было выставлено шире, чем Антиопа привыкла. Ноги приходилось разводить под бо́льшим углом. Ничего, нормально: тянем-потянем…

— Жим от груди? Соточку?

Соточка пошла, как родная.

— Добавим четвертак? Плавненько? За минуту?

— Работаем. Синхронизация — это одинаковые режимы для обеих станций?

Можно было и не спрашивать. Но Антиопе хотелось продемонстрировать инспектору свою дыхалку: жмем и беседуем, беседуем и жмем, и все нам по фигу.

— Да, — подмигнул инспектор. — Один режим в беде и в радости, пока смерть не разлучит нас. Вы бы взяли меня в ваш клуб?

— Только вместе с оборудованием.

— Я понимаю.

— Ничерта ты не понимаешь. Через неделю ты бы сбежал, а тренажёры остались.

— Отчего же? Мне нравятся сильные женщины.

Антиопа фыркнула и сбила дыхание.

— Все так говорят. Бегут потом дальше, чем видят.

— Отчего же? Потянем спинку?

— Потянем. Оттого.

Сиденье трансформировалось, изменило наклон. Рукоятки для жима высвободились из пальцев, отъехали в стороны. Сверху опустилась штанга для упора, с тихим щелчком встала в зажимы-фиксаторы. Стерильно-белая махина, с удобными накладками из бархатистой резины — это тренажер или живое существо? Человек у него в плену? Хорошо, если только в плену, а не в желудке. В висках ударил гулкий пульс. Кровь пробивала неправильные, кривые пути к затылку, в мозжечок, голову наполнила свинцовая тяжесть. Ноздри раздулись, ловя электрический запах озона, перед глазами взметнулся рой неоновой мошкары…

Отпустило рывком, резче, чем накатило. Моргнув, Антиопа обнаружила, что инспектор, всем телом подавшись вперед, внимательно наблюдает за ней, забыв об упражнениях.

— Всё в порядке? — спросил Синид.

— Продолжаем.

Она потянулась до упора, до хруста в пояснице. Медленно откинулась назад.

— Отчего же все-таки бегут? — повторил вопрос Синид. — Ваши девочки — феминистки?

— Феминистки — комнатные собачки в сравнении с моими амазонками. Ты в курсе, что душевая у нас общая?

— Двойной жим. Ноги-плечи. Общая, и что?

— У тебя не встанет в компании голых баб?

Инспектор вздохнул:

— Встанет.

— Вот тебе и объяснят, в какой карман тебе следует засунуть эту тряпочку.

— Девочки ограничатся комментариями?

— Вряд ли. Они весьма изобретательны.

— А Тезей?

— А что — Тезей?

— Пресс или дельты?

— Дельты.

Кресло заворочалось, тон электродвигателя изменился. Штанга вознеслась ввысь, вместо нее из-за спины возникли разводные «плечи» с вертикальными рукоятками.

— Ну, Тезей же у вас задержался? Он что, исключение?

— Козёл твой Тезей. Исключительный козёл!

— Мой?

— Ну не мой же?

Он мне нравится, подумала Антиопа. Определенно нравится. Мне даже нравится, что он спрашивает о Тезее. Спрашивает — значит, ревнует.

Это хорошо.

х х х

В зале Тезей объявился два месяца назад. Крепкого телосложения, но не кач-профи, из тех, кому бы только бы́чить. Хорош собой — без дешевой брутальности или карамельного гламура; не сопливый юнец, но и до «папика» далеко. Льняная прядь, наискось перечеркивая лицо, добавляла новичку шарма — странного, слегка пугающего. Еще один кобель? Наслушался о женском атлетическом клубе, притоне здоровенных извращенок, и решил попытать счастья? Приезжий? Не в курсе здешних порядков?

— Гуляем, девочки? — подмигнула подругам рыжая оторва Ипполита.

— Гуляем! — с готовностью согласились амазонки.

Антиопа не возражала. В первый раз, что ли?

Паспорт гость предъявил без возражений: мол, понимаю, вы должны знать, кого пускаете в зал. Заполнил личную карточку, заплатил за месяц вперед. Без лишних вопросов выслушал правила. Когда Антиопа произнесла финальную, откровенно провокационную фразу: «Моё слово здесь — закон!» — забавный парень улыбнулся:

— Я пришел качать железо, а не права.

— Ну-ну! — хмыкнула Мирина.

Когда новичок лег работать жим от груди, она тайком переставила усилие на тренажёре: со ста килограммов на восемьдесят пять. Четыре подхода по двенадцать повторений, и Тезей повернул к Мирине безмятежное, слегка раскрасневшееся лицо:

— Благодарю вас.

— Не за что, — растерялась амазонка.

— Вы не могли бы добавить до ста?

Мирина добавила до ста двадцати. С размеренностью механизма Тезей отпахал еще три подхода по шесть повторений. Антиопа следила за ним от окна. Снижение веса со ста до восьмидесяти пяти килограммов Антиопа прописывала девочкам, у которых перестали расти веса́. Смена количества подходов и повторений, которую сейчас продемонстрировал новичок, была словно взята из рекомендаций Антиопы, но с одним исключением: девочки сидели на малых весах четыре-шесть недель, прежде чем заново штурмовать зловредную сотку, а Тезей продемонстрировал весь процесс на ходу, во время занятия.

Мужик не распускает хвост перед десятком мускулистых красоток? Или распускает? Мол, знаю я ваши приёмчики?!

Антиопа взяла этот вопрос на заметку.

До конца тренировки амазонки оставили Тезея в покое — чтобы подсечь рыбку, ее надо хорошенько поводить на крючке. Направляясь в душевую, Ипполита подмигнула Мирине: гуляем? Мирина хмурилась, чуяла намечающийся облом. В раздевалке Тезей насвистывал марш, без малейшего смущения остался в чем мать родила — и пошел мыться. Девчонки из шкуры выпрыгивали, выставляя себя напоказ, терлись о новичка скользкими бедрами, прижимались грудью, роняли мыло и наклонялись за ним, и зря: мерзавец кивал, одобряя могучие прелести, но лапать не лез и с похотью не пялился. Все мужики, каким выпал черный жребий оказаться в душевой амазонок, вдоволь намучились, борясь с возбуждением — кто прикрывал руками мужскую гордость, кто выставлял ее напоказ. Когда же природа одерживала верх над самыми стойкими, ехидные комментарии девочек превращали бойких павлинов в ощипанных куриц. Тезей своим отвратительным, своим деловитым мытьем испортил амазонкам настроение. В ответ на подначки он лишь разводил руками: «Такой уродился, девчата! Что тут поделаешь?»

Через день он пришел снова, точно по расписанию. Нарываясь на скандал, Ипполита оттолкнула новичка мощным плечом и демонстративно оккупировала тренажёр, облюбованный Тезеем. Увы, парень без возражений занял другой, по соседству. В душевой вчерашняя история повторилась, а в раздевалке новичок обнаружил свою одежду в луже воды. Он усмехнулся, словно ждал чего-то подобного, сложил мокрые шмотки в полиэтиленовый пакет, из другого пакета извлек дорогой тёмно-синий спортивный костюм «Олимпик» — преступное упущение диверсанток! — переоделся и, насвистывая уже знакомый девочкам марш, покинул зал.

В третий его приход Антиопа занялась Тезеем лично — на правах хозяйки и тренера. Тезей откликался на любые ее предложения. Добавить еще нагрузки? Пожалуйста. Рабочий вес, и сразу же, без отдыха — в полтора раза меньше? Хорошо. Забивка? Боль в мышцах? Нет, продолжаем. «Силён! — мимо воли восхитилась Антиопа. — А на вид и не скажешь». Верхняя тяга, нижняя. Жим от плеч, от груди. Пресс, жим ногами. Бицы, дельты, грудак. Крылья. Гаки, квадры. «Хватит! — одернула она себя. — А ну как он связки порвёт?»

Калечить новичка в ее планы не входило.

— Спасибо. Достаточно.

Она выдохнула с облегчением. Тезей сам остановил игру, грозившую зайти слишком далеко. Антиопа была ему за это благодарна. Она уже собралась сказать девочкам, чтобы прекращали цирк, и опоздала.

Ипполита не пожалела жидкого мыла, чтоб уж наверняка. Войдя в душевую, Тезей поскользнулся, отчаянно взмахнул руками, ловя равновесие — и с размаху грохнулся на голую задницу. Дружный женский хохот оборвался секунду спустя: здание тряхнуло, пол превратился в палубу корабля, угодившего в шторм…

Позже выяснилось: в подвале рванул котёл — старый, давно выработавший свой ресурс. К счастью, обошлось без жертв, но на ногах удержалась одна Антиопа, чудом успев схватиться за дверной косяк. Амазонки летели кеглями, ушибаясь и вопя; под потолком отвалилась, упала на пол и разбилась вдребезги керамическая плитка; что-то натужно лопнуло, зловеще шипя, повалил пар, взвыла ошпаренная Мирина…

Пока Мирине оказывали первую помощь, Тезей перекрыл трубу, откуда хлестал кипяток. «Заканчиваем, девочки!» — с опозданием распорядилась Антиопа. Понравилось это амазонкам или нет — слово Антиопы было здесь законом не только для мужчин.

Через три дня они оказались в одной постели. И почти два месяца — пятьдесят восемь дней, шесть часов сорок две минуты — Антиопа об этом не жалела.

х х х

— А в итоге всё равно оказался козлом!

— Увы, — в голосе Синида звучало самое искреннее разочарование. — Как правило, наши ожидания не оправдываются. Всё, хорош.

— В смысле?

— Конец тренировки. Мне срочно надо в Управление.

«Что это было? — пылая гневом, думала Антиопа пять минут спустя. Злым размашистым шагом она удалялась от особняка инспектора. — Зазвал в гости, намекал… Или не намекал? Его что, блин, подменили? Сухой, резкий, на грани приличий…»

У перекрестка она подняла руку, ловя такси. Сюда, значит, привёз, сволочь, а обратно девушка добирайся как хочешь! Хоть бы душем воспользоваться предложил! Антиопу раздражал запах собственного тела: разгорячённого, потного. Еще недавно она была бы не прочь оказаться в ду́ше вместе с Синидом. Облом! Даже ополоснуться, и то не позволил. Вспоминая поведение Синида, Антиопа отметила странное напряжение в голосе и жестах, которое раньше прошло мимо нее. Казалось, инспектор торопился поскорее избавиться от гостьи. «Как правило, наши ожидания не оправдываются…» Какие ожидания? Она ведь была готова прыгнуть к нему в постель! Тупой кретин! Или он ждал чего-то другого? Она что, сама должна была предложить? Раздеться? Исполнить стриптиз?!

— Все мужики козлы!

Такси, притормозившее рядом, рвануло с места. Водитель едва успел проскочить перекресток на уже мигающий зелёный.

— И ты! — рявкнула ему вслед Антиопа. — Ты тоже!

2

Питфей

— Вот, — сказала Эфра.

— Читай, — разрешил Питфей. — Только кратенько, чтобы самый сок.

Некоторое время Эфра молчала. Смотрела, как отец чистит баклажаны. Шкурка цвета сочной гематомы лентами сползала под ножом, обнажая мякоть: зеленоватую, чуточку подкрашенную синькой. Когда баклажанный стриптиз подходил к завершению, шкурка ложилась на газету, заблаговременно подстеленную аккуратистом-Питфеем, а голый баклажан отправлялся в глубокую миску, почти таз, к собратьям по несчастью.

Каждые три баклажана газета с отходами сворачивалась в компактный пакет — и отправлялась в мусорное ведро, стоящее возле правой Питфеевой ноги. Крышка ведра открывалась, закрывалась, и процесс чистки возобновлялся.

Отец делал это так медленно, что Эфре захотелось его ударить. Её всегда тянуло на насилие, когда отец готовил пищу. Кулинарный бзик Питфея из Трезен яснее ясного говорил о том, что Паучок нервничает. Он нервничал с олимпийским спокойствием, переживал с отрешённостью монаха, ушедшего в медитацию; движения его обретали убийственный ритм, раздражая окружающих, в первую очередь Эфру. Старик целиком уходил в монотонность стряпни, тихо улыбался, орудуя ножом или шумовкой, и это заканчивалось предсказуемым финалом: повод для переживаний исчезал, как правило, вместе с причиной повода.

Когда Питфей готовил еду, вскоре кто-то где-то умирал дурной смертью.

— Выборочная проверка, — Эфра опустила взгляд на планшет. Ей не требовалось зачитывать текст рапорта, но смотреть на отца она не могла, — трехсот шестидесяти пяти магнитно-резонансных томограмм головного мозга, сделанных в клиниках Кекрополя за девять месяцев текущего года. Наличия «рогов» не зафиксировано.

Питфей кивнул:

— Разумеется. Полагаю, случай с букмекером — единичный прокол. Недоглядели в спешке, потом устроили подмену…

— Тогда зачем ты велел организовать проверку?

— Всё спрятать нельзя. Что нашли проверяющие?

— Ничего.

— Не ври мне. По твоему лицу я вижу, что ты принесла мне вишенку на торт.

— Моё лицо? У меня мигрень, папа.

— Это правда, — согласился Питфей, очищая предпоследний баклажан. — Тебя с утра мучит мигрень. Десять минут назад пошел дождь, и тебе полегчало. Ты злишься, тебе хочется схватить мусорное ведро и надеть его на голову старенькому отцу. Так, чтобы очистки посыпались на пол. Давай, не стесняйся. Но сначала я хочу попробовать вишенку. Что же все-таки нашли проверяющие?

— Ничего. Они просто сбросили собранный материал и озвучили результат. Вишенку сорвала я, папа. Вот, слушай: ножевое ранение. Язва желудка. Грибок на пенисе. Пломбирование зуба, нижней пятерки. Перелом большеберцовой кости без смещения. Сведение бородавок….

— Тебе собрали данные по всем больным Кекрополя?! За девять месяцев?!

— Нет, только томограммы. Всем этим людям делали МРТ головного мозга. Ножевое ранение — МРТ. Грибок на пенисе — МРТ. Сведение гадских бородавок — МРТ. Сто четыре случая из трехсот шестидесяти пяти. Треть без малого. Улавливаешь?

Нарезав баклажаны кругляшами, Питфей сложил их в средних размеров казанок. На дне казана уже лежала «подушка» из лука со сладким перцем, а на ней — заранее обжаренные бараньи ребрышки, остро пахнущие молотой зирой. Баклажаны закрыли ребра, будто слой рыхловатых мышц, и Питфей посыпал их куркумой.

Эфра ждала. Ожидание доводило её до бешенства, но Эфра ждала.

— Больным делали томограмму мозга, — наконец произнес отец. — Больным, которые не нуждались в томограмме. Что ещё?

— Восемьдесят шесть пациентов — бесплатники или малоимущие. Из ста четырёх — восемьдесят шесть.

— Томограмму мозга делали больным, которые не в состоянии оплатить процедуру. Делали за счет лечебного учреждения. Недешёвую процедуру, замечу. Ты умница, девочка моя. Что ещё?

— Все томограммы, несоответствующие диагнозу, сделаны в одном центре.

— Отлично.

— Угадай, где?

— Клинический центр доктора Прокруста.

— Гад! Гад, гад, гад…

Эфра схватила ведро. Крышка свалилась на пол, Эфра замахнулась ведром, рассыпав вокруг себя часть очистков — и с громким стуком вернула орудие возмездия на прежнее место.

— Ты знал! Ты всё знал с самого начала!

— Я не знал. Я догадывался. Ты проделала хорошую работу, просто я вышел на доктора Прокруста с другой стороны. Не злись, я тебя боюсь, когда ты злая.

— Боишься? Меня? Ты даже смерти не боишься, папа.

— Смерти не боюсь, а тебя — да. В конце концов, ты моя дочь, кого мне ещё бояться? Итак, у доктора Прокруста обожают делать беднякам МРТ головного мозга. Ноготь врос в палец, и тебя уже тащат к томографу.

Эфра присела на корточки, собирая мусор:

— Я уверена, что на оригиналах снимков буйно растут «рога». Не снимки, а бычье стадо. Другое дело, что оригиналов мы не увидим. Их подменили на обычные, как в случае с букмекером. Как ты думаешь, в центре Прокруста отбирают людей с «рогами» — или подсаживают «рога» кому ни попадя?

— Думаю, что подсаживают.

— И ты даже можешь сказать мне, что значат эти милые рожки?

— Нет, не могу.

— Даже не догадываешься?

— Даже не догадываюсь. Что ты нарыла по Прокрусту?

— Папа, ты все-таки сволочь. Да, я рыла. Да, нарыла. Откуда тебе это известно?

— Я — твой отец. Я чищу кабачки, — Питфей выложил в миску полдюжины молодых кабачков, расстелил свежую газету и взялся за нож, — а ты приносишь мне новости. Валяй, хвастайся.

— Хвастаться особо нечем…

Выдвинув из планшета узкую подставку, Эфра разместила его на столе, дисплеем к отцу:

— Вот, выжимка. Самый сок.

Возникший на дисплее мужчина в белом халате был точной копией инспектора Синида. Плечи поу́же, кисти рук изящнее, избыток жирка на боках и животе, а так отец и сын были на одно лицо, учитывая, что записи стукнуло четверть века, если не больше.

— Наши тела, — доктор развернулся вполоборота, разговаривая с невидимым собеседником, скорее всего, ведущим научно-популярной телепередачи. — Это для нас они — плоть и кровь, мышцы и внутренние органы. Для информбога тело человека, которое он захватил в качестве аватары — просто большой объём разнообразной информации. И поверьте мне, он умеет работать с информацией. Работать быстро, очень быстро, выходя за рамки наших убогих представлений о метаболизме. Заживление ран — данные о процессе заживления, расчёт конечного результата, оптимизация процесса, ускорение, воплощение. Действие — расчёт экстремальных возможностей, опасных или безопасных, построение цепи причин и следствий, воплощение, результат. Идеальное здоровье аватар — не чудо. Это будни информбога, исследующего чуждый для него мир, а значит, заботящегося о своем батискафе для погружений…

— Информбог, — пробормотал Питфей. — Как давно я не слышал этого термина! От него отказались в пользу богов цифрала. Не помню, кто первый это придумал: астрал, ментал, цифрал…

— А кто первым придумал бога? — ядовито поинтересовалась Эфра, ставя запись на паузу.

— Я, — ответил старик. — На заседании директоров региональных отделений (О)ДНБ.

В летней кухне было зябко. За кружевами стен, сплетенных из прутьев ивы, приплясывал дождь. В россыпях декоративных камней скапливались лужицы. Кусты тамариска блестели от капель. Эфра пожалела, что вышла без кофточки. Это отец двужильный, сидит в шортах, в фуболке, спортивная «мастерка» небрежно накинута на плечи, а нам только и не хватало застудить спину…

— Держи! — Питфей кинул «мастерку» дочери. — Значит, информбог, батискаф, здоровье аватар. Не вижу криминала. Что там дальше?

— Похороны.

Планшет открыл для зрителей зимнее кладбище. Шёл дождь, размывая свежий, еще рыхлый холмик над могилой. Скорбные друзья и родственники чихали, ёжились, поднимали воротники плащей и курток. Всем хотелось разойтись побыстрее.

— Заботливая мать, любящая супруга, — бубнил кто-то за кадром. Оратор страдал насморком, речь выходила гнусавой, как у плохого клоуна. — Сегодня мы провожаем в последний путь…

— Жена, — прокомментировала Эфра. — Рак матки, скоротечный. Сгорела за восемь месяцев.

И добавила, суеверная, как все женщины:

— Не про нас будь сказано. Тысячу раз не про нас…

«Я суеверен, — вспомнил Питфей слова доктора, произнесенные в кабинете прокурора Миноса. — Могу лишь сказать, что в случае удачи все наши прежние достижения покажутся детской игрой в песочнице…»

Оператор взял лицо Прокруста крупным планом. По щекам доктора катились блестящие капли, и вряд ли это был дождь. Дрожали, шевелились белые, обмётанные лихорадкой губы. «Я, — прочел Питфей по их движению. — Я виноват. Я…» Как нейрохирург мог спасти онкобольную, Питфей не знал.

Проморгал болезнь на ранних стадиях?

Камера отъехала назад. Рядом с Прокрустом стоял мальчик лет шести. Будущий инспектор Синид не плакал, не прижимался к отцу. Стоял безучастно, втянув затылок в плечи, словно и не на похоронах. Прокруст опустил руку на плечо сына, и Синид кивнул, отвечая на немой вопрос. Всё, мол, в порядке, папа. За меня не переживай. А может, просто так кивнул, без особого смысла.

— Хватит. Дальше!

Дальше была запись выступления на симпозиуме в Фивах. Постаревший от горя, небритый Прокруст бубнил, уставясь перед собой:

— Нам хорошо известны свойства организма аватара после ухода информбога. Все процессы выводятся на потенциальный максимум, заложенный в человеке от природы. Сумма качеств возрастает единомоментно, в ослабленном виде эффект сохраняется до конца жизни. Бульварная пресса утверждает, что это результат действия ихора. Ихором репортеры называют управляющую информационную составляющую, которая подписывается в организм на клеточном уровне и продолжает на него влиять…

Объектив камеры скользнул по залу. Зал спал. Фивы славились своими ресторанами и ночными клубами, еще больше Фивы славились уступчивостью молодых фиванок, сгоравших от страсти прямо в холлах дорогих отелей, и почтенные светила медицины трудились до самого утра, не покладая рук.

— Что же касается так называемых полубогов, то есть детей, родившихся от аватара в состоянии одержимости, их организмы по основному набору качеств идентичны организмам аватаров. Но в случае полубога мы можем говорить о передаче частичных, сильно урезанных возможностей родительского информбога. Также полубоги рождаются с двумя двухкамерными сердцами, как на ранней стадии развития эмбриона. У обычного человека эта пара сердец при развитии плода сливается в одно четырехкамерное, у полубога — нет. Могу отметить, что люди с двумя сердцами здоровее и выносливее обычных людей, хотя при усталости нуждаются в более длительном отдыхе. Они реже болеют, на них оказывают меньшее влияние стресс и сердечно-сосудистые заболевания. Резюмирую: двусердие является признаком эволюционного развития человека…

— Развитие? — усомнилась Эфра. — Ерунда. Это эволюционный тупик. Иногда мне кажется, что у Тезея вообще нет сердца. На моих похоронах он не уронит и слезинки. И на твоих, папа, тоже.

— На моих похоронах, — вздохнул Питфей, — он спляшет сиртаки. Верни кладбище.

— Зачем?!

— Верни, пожалуйста. Да, хорошо.

— Ты некрофил, папа. Ты маньяк.

— Закольцуй этот эпизод. Ага, где лицо крупным планом…

«Я виноват, — тряслись губы доктора Прокруста. — Я виноват…»

— Чувство вины, — сказал Питфей. Он закончил с кабачками и взялся за морковь. — Страшная вещь — чувство вины. Из-за него ты лезешь в петлю, из-за него ты сворачиваешь горы. Уж я-то знаю… Что же ты выбрал, Прокруст: горы или петлю?

В окне главной кухни, расположенной в западном крыле дома, маячил повар Эвклид. Он глядел на Питфея с тревогой и раздражением. Эвклид тоже знал, что происходит в большом мире, если хозяину вдруг приспичит стряпать. Впрочем, чужие проблемы, будь то безвременные смерти или пожизненные заключения, мало беспокоили Эвклида. Куда больше он сердился, когда его собственная стряпня пропадала даром. Теперь хозяин неделю будет давиться вульгарным рагу из своего трижды проклятого казана, а к эвклидовым деликатесам, хоть ты тресни, и не притронется.

Горы горами, но в такие дни повар готов был наложить на себя руки.

— Тебе звонят, папа.

— Кто?

— Подавление номера абонента.

— Прими вызов. У меня руки грязные.

Дисплей вайфера показал тощего, как смерть, остролицего человечка, сидящего в инвалидном кресле. Пальцы калеки, длинные как у скрипача, впились в подлокотники кресла, словно хотели выцарапать из них признание в организации теракта.

— Ходят слухи, — калека, похоже, не любил прелюдий. Здороваться с собеседником он тоже не любил, считая это пустой тратой времени, — что у тебя парень в Кекрополе. Есть причины?

— Так, — отмахнулся Питфей. — Догадки.

— Ну-ну. Твои догадки идут с аукциона втридорога.

Из руководства (О)ДНБ Эврисфей Сфенелидис, шеф Микенского регионального отделения, больше всех возражал против ухода Питфея на пенсию.

— Если парня прижмут, — Эврисфей наклонился вперед. Черты его исказила болезненная гримаса, — звони в рельсу. Я пришлю близнецов, они разберутся.

— Спасибо, не надо. После твоих близнецов трупы некуда складывать. А что, — страшное подозрение закралось в душу Питфея, — близнецы в Кекрополе?

— Сейчас в Кекрополе. На днях вернутся в Микены.

— Мог бы и предупредить. Ты же в курсе, что бывает, когда агенты сходятся на одной дорожке? Особенно если они не знакомы друг с другом…

— У них своя дорожка. Питомник я открываю, служебное собаководство. Буду улучшать породу. Успокойся, не сойдутся.

У Питфея отлегло от сердца.

— Породу? Валяй, улучшай. Отзови близнецов, дай им по племенной сучке — они тебе улучшат…

— Смешно, — с каменным лицом сказал калека. — Очень смешно.

И отключился.

— Что теперь? — спросила Эфра.

— Томаты. Превосходные томаты, сорт «бычье сердце». Некоторые их заранее ошпаривают, чтобы слезла шкурка, но я так никогда не делаю. Я предпочитаю снимать шкурку сам, никуда не торопясь…

И Питфей взялся за нож.

3

Тезей

— Я так и знал! — с порога гаркнул Пирифой.

— Что ты знал?

— Что ты сидишь на веществах!

Обличительным жестом Пирифой указал на стол, где аккуратным рядком лежали пять пакетиков с белым кристаллическим порошком. Тезей был готов к этому, еще набирая номер Пирифоя: неизбежные издержки присутствия в комнате постороннего. Развитие темы он тоже представлял заранее: «Соль? Морская соль? За дурака меня держишь?!»

Демонстрация, подумал он. Наглядная демонстрация. Краткие инструкции: что делать, как делать. Служить хочешь, приятель? Собакой? Сидеть, лежать, голос, и не задавай вопросов.

Поначалу Тезей колебался. Рискнуть в одиночестве? Нет, слишком велик шанс не вернуться. Риск должен быть разумным, и если можно свести его к минимуму… Не впутывать Пирифоя? Обратиться к Ариадне, пусть подстрахует? Ариадна не откажет, но… Вдруг поперек сеанса где-то в Кекрополе даст дуба очередная аватара? Прокурорскую дочку скрутит приступ, она сама будет нуждаться в помощи. Опять же, Неистовый. Что, если богу вздумается войти в Ариадну именно сейчас?

Если есть хоть малейшая вероятность, что за шиворот свалится какая-нибудь дрянь — она свалится обязательно. Дряни, они и без вероятностей валятся с завидной регулярностью.

— Блин, и правда соль! Морская…

Пирифой хотел сплюнуть, поискал взглядом плевательницу, не нашел и, скривившись, проглотил горькую слюну.

— Меня ты зачем позвал? Огурцы солить?

— Это электролит для жидкостных интерфейсов.

— Что?!

— Черный ход в цифрал.

Тезей извлек из шкафа мерный стакан и заранее припасенную бутыль с дистиллированной водой. В принципе, годилась и обычная, из водопровода, и отмерить можно было на глазок, но точность дозировки и чистота раствора дарили ему лишние секунды погружения. Тезей нутром чуял: сегодня ему понадобится каждый миг.

— С черного хода полезем? Как в морг?

— Заткнись. Сглазишь.

— Я не глазливый. А зачем?

— За информацией. Я нырну, а ты будешь меня страховать.

— Ладушки, напарник, — Пирифой оседлал стул, сложил руки на высокой спинке, пристроил поверх рук подбородок. — Валяй, объясняй страховку.

— Твоя задача — прервать контакт.

— Когда?

— Когда я начну задыхаться. В смысле, задыхаться всерьёз.

Отмерив двести пятьдесят миллилитров воды, Тезей высыпал в стакан соль из одного пакетика и принялся тщательно размешивать раствор деревянной палочкой с плоским концом.

— Слушай, — Пирифой вдруг разволновался. — Ты что, в первый раз ныряешь?

— Расслабься, напарник. В первый раз я еще мальчишкой нырял.

х х х

О первом своём погружении Тезей знал со слов деда — память шестилетнего ребенка мало что сохранила. Питфея тогда навестила Слепая: навела эфемерный мост меж цифралом и плотским миром, нацепила любимый белковый скафандр — в поисках чего? Иных, невозможных в её мире ощущений? Человеческих эмоций, вызываемых последовательностями нулей и единиц? Криминальная статистика, сводки происшествий, уголовные дела, пропущенные Слепой через белковый процессор — мозг Питфея Пелопида — вызывали странные, непонятные обитателям цифрала отклики, и богиня жадно впитывала их. Анализировала происходящее? Или просто ловила кайф, как наркоман от вожделенной дозы?

Кто знает?

Питфей застыл перед монитором. Пальцы левой руки с безумной скоростью барабанили по клавишам, пальцы правой терзали «мышь». Дергалось, плавилось лицо в вихре сменяющих друг друга эмоций. Когда вдруг…

«Деда, привет!»

Окно чата, отключённого по умолчанию, заблокированного наглухо, всплыло поверх всех окон, которые открыла Слепая руками своего аватара. Кажется, удивилась даже богиня — пальцы Питфея замерли.

«Это я, Тезей!»

Питфей рефлекторно потянулся набрать ответ внуку и обнаружил — о чудо! — что пальцы его слушаются. Нет, богиня никуда не ушла, она была здесь, в нем, но ослабила хватку, отстранилась, возвращая скафандру толику самостоятельности. Такое случилось впервые на памяти Питфея. Похоже, Слепой было интересно.

«Привет! Это дедушка. Ты где?»

«Тут».

«Где тут?»

«В цифрале. Тут здорово!»

Это не мой внук! Мысль упала в сознание, как ледышка за пазуху. Тезей едва научился писать. Научился? Громко сказано. Короткие, но грамматически верные послания? Заглавные буквы? Знаки препинания, расставленные по местам? Идиот, это не может быть твой внук! Шутки обитателей цифрала? Они что, умеют шутить?!

«Твоя любимая игрушка с тобой?»

«Кибербой? Нет, он в комнате».

«Что он делает в комнате?»

«Спит. Он устал».

Это Тезей! Любимые игрушки не для цифровых богов.

«Тебе нравится в цифрале? Какой он?»

«Нравится! Он как море».

«Не понял».

«Я плаваю. Плаваю. Только спать хочу…»

Окно чата задрожало, будто отражение в луже при порыве ветра, мигнуло и схлопнулось. Я свободен, понял Питфей. Слепая ушла, оставив мне беспокойство, грозящее перерасти в панику. Надо срочно найти внука. В комнате Тезея нет, там спит усталый Кибербой…

Давно Питфей так не бегал! Может быть, вообще никогда. Ведомый интуицией, он вылетел во двор.

— Тезей!

Тишина.

Питфей окинул двор цепким взглядом. На краю бассейна лежали аккуратно сложенные шортики и сине-зеленая, цвета морской волны, футболка. Рядом примостилась пара детских сандалий.

Внук был там. В бассейне, наполненном свежей морской водой. Сидел на дне, сжимая в руках водонепроницаемый планшет: подарок деда на день рожденья. Два обычных планшета мальчик, обожавший плескаться в бассейне, к тому времени благополучно утопил. К шести годам Тезей плавал как рыба. Воды в бассейне было — от силы метр. Тезей мог бы запросто встать на ноги, и голова его оказалась бы над водой. Нет, внук сидел на дне, вцепившись в планшет, как ныряльщик — в груз, увлекающий его на глубину. Отрешенное лицо Тезея приобрело багрово-фиолетовый оттенок, словно превратилось в сплошную гематому. Из левой ноздри вырвался пузырёк воздуха, возносясь ввысь. Достиг поверхности. Лопнул…

В одежде, в сетчатых домашних тапочках, Питфей прыгнул в воду. Чиркнул голенью по кафельному бортику, ссадив ногу до крови, и не заметил боли. Перед глазами вихрилась багровая муть, в затылке работала буровая машина. Подхватив внука на руки, Питфей уложил его на край бассейна, лицом вверх. Начал делать искусственное дыхание: давным-давно, в юности, его этому учили.

— Дыши, дыши!

От дома к ним бежала Эфра, следом — домработница и садовник. Питфей не видел и не слышал ничего вокруг.

— Дыши!

Мальчик содрогнулся всем телом. Захрипел, закашлялся. Изо рта рваным фонтанчиком выплеснулась вода.

Слепая ушла исключительно вовремя. Отходя от потрясения, Питфей гадал о причинах, заставивших богиню оставить его в покое. Хотелось думать, что Слепая позволила ему спасти внука, но даже если и так, Питфей не знал причину действий Слепой. Сострадание? Рационализм? Случай, слепой как богиня?

Сам Питфей предпочел бы рационализм.

— Ты снова захочешь пойти туда, — сказал он Тезею через трое суток, когда мальчик окончательно пришёл в себя.

Два дня Тезея мучали приступы удушья. Оказалось, что ингалятор с морской водой — отличное средство. Кто первым додумался до этого средства, Тезей не знал ни тогда, ни сейчас.

— Никогда!

Мальчик отчаянно замотал головой.

— Захочешь, уж поверь мне. Значит, надо изобрести способ.

— Я изобрету!

Похоже, про «никогда» Тезей успел забыть.

— Безопасный способ, — уточнил Питфей.

Тот способ, который они нашли, безопасным назвал бы только убежденный самоубийца.

х х х

Соль растворилась без остатка.

Тезей разложил на столе пластиковые трубки. Извлек пористые гидрофильные шарики-заглушки, расправил и тщательно разгладил венчики присосок: специальная сверхтонкая резина, армированная едва различимой сеткой золотых контактов. С другой стороны трубки заканчивались стандартными USB-разъемами. Достав шприц, Тезей набрал в него соляного раствора из стакана и начал тщательно заполнять трубки, следя за тем, чтоб нигде не притаился случайный пузырёк воздуха. В принципе, можно было отсоединить USB-штекеры и заполнить трубки, просто всосав раствор ртом, как делают водители, сливая бензин из бака. В полевых условиях Тезей так и поступал — шприц он с собой обычно не носил.

— Задыхаться я начну минут через пять-шесть. Лицо покраснеет, дыхание участится и станет менее глубоким. Это нормально, вмешиваться не надо.

— Понял, — кивнул Пирифой.

То, что парень нервничает, выдавал его подбородок, глубоко вдавленный в уложенные друг на друга ладони.

— Следующая стадия, — убедившись, что трубки заполнены до отказа и воздушных пробок нет, Тезей вставил на место полупроницаемые заглушки. — Лицо сделается лиловым, я начну разевать рот.

— Как рыба на берегу?

— Да. Неприятное зрелище.

Все эти стадии Тезей имел удовольствие наблюдать на видеозаписях. Время, последовательность, симптомы — всё, что рассказывал сейчас Пирифою. От чёткости инструкций, полученных страхующим, зависела его жизнь.

— Когда ты станешь рыбкой, мне тебя подсекать? Вытаскивать?

— Нет. Но будь начеку. Начну хрипеть и дёргаться — вытаскивай.

— А если ты вынырнешь сам?

— Я бы не советовал тебе на это рассчитывать.

Тезей достал ингалятор, отсоединил сменный баллончик и влил в него остаток солёной воды из стакана. Вставил баллон в устройство, сделал пробный пшик — годится.

— Услышишь хрип, тащи сразу. Ноутбук не выключай — он зависнет. Просто выдерни USB-разъемы — желательно, оба одновременно. Если сразу не приду в себя — используй ингалятор. Два пшика в горло, через рот — или два в нос, по одному в каждую ноздрю. Искусственное дыхание делать умеешь?

— Умею.

— Надеюсь, не понадобится. Но если ингалятор не поможет…

Искусственное дыхание ему делали дважды. Бывало, Тезей погружался в цифрал и без страховки, в одиночку, несмотря на строжайший запрет деда — но лишь на минуту-другую, когда задача была простой, и он точно знал, что и где искать.

— Стрёмная у тебя работа, напарник. Меня уже мандраж берёт.

— Мандраж? Это кстати. Внимательней будешь. Готов?

— Я-то готов…

— Начали!

Ноутбук уже был включён, криптопоисковик открыт, параметры заданы. На самом деле это не имело особого значения, но Тезей надеялся, что предварительная настройка хоть чуть-чуть сократит время поиска. На дне стакана осталось немного солёной воды: смочить присоски. Тезей прилепил резиновые нашлёпки к бритым вискам, разгладил, прижал, ощутил кожей прохладную влагу.

Есть контакт.

Когда оба штекера с синхронным щелчком вошли в гнёзда на боковинах ноутбука, он успел подумать, что со стороны похож на доктора с хайтековским фонендоскопом. Ноутбук — акустический раструб. Пациент, которого доктор собрался слушать — цифрал, виртуальная вселенная. Нет, сравнения лгут, аналогии притворяются: никакой ты не доктор, дружище, да и цифрал — не пациент, и вообще…

Он нырнул.

4

Икар

«Пожалуйста, введите логин».

«Daedalus_17».

«Пожалуйста, введите пароль».

«Da-da-3-re-54-jo-59-de».

Da-da-re-jo-de — «для Дедалова храма» на старомикенском. Цифры — время перелёта велосипедиста Канепулоса с Крита на материк. Канепулос летел на мускулолёте, модель которого разработал конструктор Дедал Эвпаламид; время полета составило три часа пятьдесят четыре минуты пятьдесят девять секунд.

Логин и пароль отца Икар выяснил давно, еще в прыщавом отрочестве. Когда родителей не было дома, будущий констебль смотрел в отцовском кабинете порнушку. Большой экран, хорошая акустика. Ему было стыдно, но он смотрел. Тот стыд не шёл ни в какое сравнение с нынешним. Вводя пароль, Икар чувствовал, как горят щёки.

К сожалению, выбора ему не оставили.

«“Pegas Aero” занимается самолётами. Самолётами, а не тренажерами…» Казалось, инспектор Паламед стоит рядом и бубнит, зануда, прямо в левое ухо. В правое ухо бубнил тренер Никомед: «Качество дрянь, малыш. Ролик уже тогда старый был, а сейчас и вовсе…» Качество действительно было дрянь. С горем пополам Икар нашел ролик — тот давным-давно пылился, если так можно сказать про видеозапись, в архивах «паутины». Мучила совесть: вместо того, чтобы заниматься расследованием дела «Лизимахов», он копался в грязном белье шеф-напарника. С другой стороны, прибить собаку, защищая одноклассников — разве это грязное белье?

Это же подвиг!

Подвиг выглядел грязновато. Навалившись на лохматого пса, мальчишка бил животное камнем. Бил без остановок, с душой, выкрикивая бессвязные угрозы. Камера прыгала — у оператора тряслись руки. Резкость пропадала, возвращалась, снова пропадала. Ролик «мылился», лезла наружу пикселизация изображения. Когда пёс перестал дёргаться, резкость восстановилась на достаточно долгий срок. Камера еще приплясывала, но гораздо меньше. Сейчас было хорошо видно, как юный убийца лупит камнем труп — долго, дольше, чем следовало бы при остаточном возбуждении. В этот момент Синид больше походил на зверя, чем собака — ничего общего с воплощённым спокойствием, к какому привык Икар. Впрочем, молодой констебль ни разу не видел шеф-напарника в ситуации, когда возникла реальная угроза жизни, и ничего, кроме камня, угрозу не устранит.

Говоря по правде, Икар и не стремился это увидеть.

Комментарии под роликом впечатляли. «Вшивый ублюдок! Самого бы его камнями запи@чить!» «Надеюсь этот выродок будет долго вариться в адских котлах вместе со своими родителями!» «Вариться ты б@ть будешь…» «Он будет жрать гавно». «Придурки тут!» «Куда слать деньги на твое лечение?» Икар решил, что будет бежать от подвигов, как от чумы, если за них платят такой монетой. Сегодня у него был день стыда: разнообразного, в ассортименте. В исходное варево плюхнулась добрая порция самоедства: Икар на месте Синида дал бы собаке сожрать себя с потрохами — и одноклассниками закусить.

«Bryareus 4001 α/β».

Чертежи, о которых упоминал Паламед, нашлись на удивление быстро. Радуясь возможности отвлечься от собачьих боев, Икар с головой ушел в изучение. Рычаги, кронштейны, штанги. Электросхема. Гидравлика. Деталировки узлов. Он бы не стал утверждать это под присягой, но материалы в компьютере отца совпадали с материалами, найденными на планшете погибшего Талоса. 3D-картинка была анимированной — минут пять Икар забавлялся, гоняя тренажёр в разных режимах. На шестой минуте он нашел синхронизацию: картинка раздвоилась, «Bryareus-β» послушно копировал действия «Bryareus-α».

Тренажёры. Никакого криминала.

Икар наугад проверил свойства файлов. Дата создания, дата изменения, владелец… Судя по всему, чертежи создавались на чужой машине, а сюда были сохранены из переписки. Талос? Консультировался с отцом?

Консультации. Никакого криминала.

Отец хранил чертежи не только на стационарной машине. Вскоре выяснилось, что папку с чертежами Дедал отправил в облачное хранилище, на свое персональное «облачко». Икар прекрасно видел эту папку, но открыть ее или скачать не смог — пароль отличался от известного ему пароля отца.

Облако. Смена пароля. Никакого криминала.

Вздохнув, Икар открыл почту. Аккуратист по жизни, в почтовом ящике Дедал вел себя как последний засранец — мусора скопилась уйма. Входящие письма годовой давности, отправка, давно утратившая актуальность; черновики, спам… И запрет на автоматическое удаление. В раздел «покупки» затесалось письмо отца Талосу, из недавних. «Ты что, идиот? — кричал Дедал на племянника. — Не видишь, зачем ему это надо? Или ты притворяешься, что не видишь?! Ты у него на крючке, да?! Идиот, ты же этим от него не откупишься…»

— Ты у него на крючке, да?! — вслух повторил Икар. — Идиот, ты же этим от него не откупишься…

Ссора. Мало ли? Никакого криминала.

Под гневной тирадой отца сохранилось исходное письмо Талоса. Тот запрашивал помощь в разработке нового софта. Подробности опускались. Почему новый софт вызвал такую реакцию Дедала, Икар не знал — и даже представить не мог. Левый софт? С нарушением чьих-то прав?

Ну, допустим, криминал.

А толку?

Уже понимая, что из этого лабиринта ему не выбраться победителем, Икар закрыл почту — и еще немного поиграл с анимацией чертежей. Режим «фиксаторы» не работал: Икар пробовал и так, и эдак, но «фиксаторы» включаться отказались. Что мы фиксируем, подумал Икар. Что? Параметры нагрузок? Структуру тренировки?! Откинувшись на спинку кресла, Икар прикрыл глаза. Бог его знает, почему, но он ясно видел папку в «облаке», куда ему ходу не было. Чертежи. Копия письма: «Ты что, идиот?» Режим «фиксаторы», на сей раз функционирующий без отказа. Ещё письма, наверняка от Талоса. Подробности нового софта. И — бред! — видеоролик, на котором будущий инспектор Синид забивает собаку камнем.

«Куда слать деньги на твое лечение?»

— Мне это не нравится, — пробормотал молодой констебль. — Мне это совсем не нравится…

— Он так и сказал.

В дверях стояла мама.

— Ты уже пришла? — Икар глупо улыбнулся. — Где была?

— За хлебом ходила, — объяснила Навкрата. — Взяла черный круглый и две булки. Папа говорил мне: рано или поздно ты полезешь рыться в его компьютере. И предупредил, что тебе не понравится результат.

Икара словно хлестнули по лицу:

— Он знал, что я найду? Или он знал, что я ничего не найду?!

— Он, может, и знал. Я не знаю. Он всего лишь велел мне, если это случится в его отсутствие, кое-что тебе передать.

— Что?

— Это страховка, сказал папа. Моя страховка.

Навкрата подумала и уточнила:

— В смысле, его страховка.

— И всё?!

— Всё. Нет не всё. Ещё он просил тебя быть осторожным.

— Он боится за меня?!

— По-моему, он просто боится.

— Мама… — Икар глубоко вдохнул, словно собрался идти на рекордное погружение. Стыд переплавился в страх, а страх — в упрямство, не ведающее стыда. — Как ты думаешь, это был не несчастный случай? Это папа убил Талоса?!

Навкрата пожала плечами:

— Не знаю. Он не говорил со мной об этом.

Икару очень хотелось, чтобы мать сказала: «Не знаю, малыш». Но нет, Навкрата разговаривала с ним, как со взрослым.

5

Тезей

Когда живые не дают ответа, спрашивай мёртвых.

Эта мысль вела его лабиринтами цифрала, словно путеводная нить. Возможно, раз за разом он повторял её вслух — сейчас это не имело значения. Значение имели время и верное направление. Вокруг колыхался, тёк, переливался океан информации. Тезей плыл, погружаясь всё глубже. Кожей, мышцами, обнажёнными нервами он чувствовал потоки и завихрения; течение влекло пловца, и то был добрый знак.

Он надеялся успеть.

Ветвистые структуры, подобные зарослям морских кораллов, возникали справа и слева, вырастали из бездны и исчезали из поля зрения. Отражение в цифрале материальных компонентов Всемирной Сети? Тезей мог лишь предполагать. Гигантские тени — киты? левиафаны? — смутно различимые сквозь толщу жидких данных, скользили в отдалении и без суеты исчезали при попытке рассмотреть их получше. Боги цифрала? Нечто иное, о чём люди не имеют даже понятия? Гадать можно было до бесконечности. Тезея вполне устраивало, что исполины держат дистанцию, не спеша свести с пловцом более близкое знакомство. В сравнении с ними он ощущал себя лупоглазым бычком перед тигровой акулой.

Течение замедлялось, вода впереди светлела. Казалось, Тезей приближается к поверхности океана, хотя по всем ощущениям он продолжал погружаться. Иллюзией было и всплытие, и погружение. Но флуоресцентное свечение, разгораясь, говорило о близости цели. Проступило нагромождение скал со странно гладкими сколами и уступами — создавалось впечатление, что монструозный хребет возвели искусственно, собрали из тщательно подогнанных, вросших друг в друга блоков и плит правильной геометрической формы. Вселенная цифрала давно вышла из-под контроля своих создателей, но всё здесь по-прежнему несло на себе отпечаток рукотворности.

На склонах хребта появлялись новые уступы — чьи-то невидимые руки продолжали добавлять блок за блоком, наращивая скальный массив. Искры складывались в мерцающие облака — так светится ночами планктон, превращая волны прибоя в феерическое шоу. В отличие от настоящего планктона, мерцание быстро принимало форму правильного многогранника, ограничивая собой некий заданный объем. Призрачный свет густел, терял яркость, обретал плотность и вещественность, если слово «вещественность» применимо к зыбкости цифрала. Когда люминесценция гасла окончательно, на месте многогранника возникал новый уступ, твердый на вид — кирпичик великой стройки. Что возводилось здесь? Новый компьютерный центр? Узел связи? Или то была виртуальная проекция сетевого храма, где адепты приносили в жертву своим кумирам жёсткие диски и флэш-накопители, а жрецы-системщики подключали их к Всемирной Сети, расширяя пространство обитания богов?

Не отвлекаться!

Тезей сосредоточился. Его влекло к шестиугольному входу в грот. Перламутровое свечение, что струилось из грота, было ровным и мягким. Оно ничуть не походило на мерцание стройки. Ближе, ещё ближе… Свечение надвинулось, сомкнулось створками раковины-жемчужницы; вокруг проступили знакомые контуры — то, чему не было места в цифрале.

Улица.

Город, сумерки.

Четырёхэтажки с облупленной штукатуркой. Хаотичная россыпь горящих окон. Мигает, жужжит одинокий фонарь. В такт пульсируют тени на щербатой мостовой. Тёмная и густая синева неба наливается чернотой горячего асфальта. Небо странно низкое, грозит упасть в любую минуту. Блестят, вспыхивают стеклянные осколки звёзд.

Зримо, материально, узнаваемо.

Всё виделось как сквозь толщу воды. Очертания предметов расплывались, колебались. Тезей был на улице; его там не было. Раковина оказалась голограммой. Пловец, камешек в складчатом теле моллюска — единственное материальное существо в мякоти иллюзии; а может, наоборот, цифровой фантом в мире грубой материи. В любом случае, перламутр обволакивал его слой за слоем: он видел, слышал, но под ногами не ощущалось тротуара, а при попытке дотронуться до фонарного столба рука пронизала шершавый на вид бетон, не встретив сопротивления.

Сам Тезей был не лучше столба: компания подвыпивших парней прошла сквозь него. Гогоча, прихлёбывая дешёвое пиво из жестяных банок, гуляки обступили горбуна, вывернувшего на них из проулка.

— Потерял чё, дядя?

Горбун смотрел в землю.

— Глухой? Потерял чё, а?

Горбун мотнул кудлатой головой. Он попытался продолжить путь, но вожак с серьгой в ухе загородил ему дорогу:

— Чё молчишь, дядя? Немой?

— Отцепись от него, Капаней. Пусть идёт, куда шёл.

— Пусть идёт, — с неожиданной покладистостью согласился Капаней. — В небо только пусть глянет — и идёт. Слышь, дядя? Подними рыло к небу — и топай на все четыре. Усёк? Давай, я жду.

Вожак подмигнул приятелям: сейчас потеха будет. Глядите, как он станет корячиться.

— Рыла у свиней, — голос горбуна звучал глухо, как из бочки. — Рыла у свиней…

— Так ты, дядя, в курсе? Свиньи, грят, неба не видят.

— Свиньи не видят.

Горбун начал выпрямляться: медленно, страшно. Хрустнули могучие плечи, расходясь в стороны — шире, чем это возможно для человека. Взгляд оторвался от земли: выше, ещё выше. Голова вознеслась над чудовищными плечами. Горбун рос, превращался в верзилу, великана, исполина…

Дрогнуло небо над головами. Качнулось тентом под напором ветра. Сотряслась земля. В синей электрической вспышке с громким хлопком разлетелась лампочка фонаря. По мостовой зазвенели осколки. Задребезжали стекла в окнах домов. С неба сорвалась звезда; оставляя шлейф колючих искр, исчезла за нагромождением крыш. Сорвалась другая, третья…

— Не надо!

— Дядя!

— Извиняемся, чё!..

— Прощения просим!

Парни умоляли. Скулили побитыми щенками. Упали на колени, не осмеливаясь поднять глаза на горбуна, выпрямившего спину.

Рылом в землю, как свиньи.

Исполин замер. Ударил кулаком в небо — трясущееся, как в лихорадке, роняющее звёзды. Грозил? Требовал? Жаловался? Небо не ответило. Тогда горбун вздохнул полной грудью и начал сгибаться, вновь принимая на плечи непомерную тяжесть.

Видение подёрнулось дымкой. Мир заволокла илистая муть. Картины и образы расплылись, расточились, исчезли. Что это было? Намёк? Подсказка? Если так, Тезей не понял намека. Говорят, в сети гулял ролик про горбуна и небо, полный умопомрачительных спецэффектов, но его мог отыскать не всякий.

Ну, отыскал. Что дальше?

Вернулся перламутр. Спустя миг Тезея выбросило на улицу — другую, не ту, где горбун встретил ватагу. Кекрополь, два квартала от дома, где Тезей снимал квартиру. Вечер, сумерки. Всё, как в предыдущий раз.

Всё иначе.

На темной шкуре тротуара, мокрого после недавнего дождя, расплывались блеклые отражения фонарей. В воздухе висела зябкая морось. Смешиваясь со слоистым туманом, она скрадывала расстояния и звуки. В тумане прятались электрические огни — размазанные, как масло по бутерброду скупца, в окружении призрачных ореолов. Груда тряпья под фонарным столбом слабо шевельнулась.

Пьяный? Бродяга?

Человек силился встать на ноги. По левой брючине амёбой расползалось тёмное влажное пятно, и вряд ли это была дождевая вода. Полыхнули два солнца, фары превратили туман в дым пожарища. Из кубла прядей прорезался хищный металлический оскал: решётка старинного радиатора. Водитель врубил дальний свет — ослеплённый Тезей заслонился рукой, отступил в сторону. Шелестя шинами, машина подкатила к фонарю и человеку под ним. Водитель пригасил фары, дав Тезею возможность рассмотреть реликт, явившийся из тумана — чёрный шестидверный лимузин. Выпущенный в середине прошлого века, лимузин выглядел как новый. Что-то он напоминал, но Тезей не мог вспомнить, что именно. На крыше машины, подсвеченный изнутри, горел маячок с «шашечками».

Такси?!

В верхнем левом углу лобового стекла тлел голубой огонёк. Не зелёный: «свободно». Не оранжевый: «занято». Голубой. Почему голубой?! Бесшумно опустилось стекло рядом с местом водителя. Таксист приглашающе махнул рукой. На негнущихся, деревянных ногах человек двинулся к машине, открыл среднюю дверь. Но прежде чем забраться в такси, пассажир обернулся и посмотрел на Тезея.

Восковое лицо, острые скулы. Глаза заплыли белесой мутью. Он не ранен, осознал Тезей. Он мёртв. Он меня видит. Он чего-то ждёт. Что я должен сделать?

— Тариф? — спросил мертвец.

— Как всегда. Один обол.

— Поехали.

Дверь захлопнулась за пассажиром. Поползло вверх водительское стекло.

Когда живые не дают ответа, спрашивай мёртвых.

Машина тронулась с места. Плавный разворот, два мутно-жёлтых луча полоснули туман, и такси, набирая скорость, покатило прочь, туда, откуда прибыло. Бесплотным призраком Тезей скользнул вслед за машиной, не прилагая к тому никаких усилий. Такси создавало за собой область разреженного воздуха, почти вакуума, и этот вакуум всасывал Тезея в себя.

Дышать стало труднее.

Мелькали редкие пятна света. Громоздились смутные остовы. Здания? скалы? затонувшие корабли?! Улица извивалась змеёй. Тезей быстро потерял всякое представление о том, где находится. В Кекрополе? За пределами города? На поворотах в уши лез плеск волн и скрип: под ветром гнулся, скрипел такелаж, словно лимузин обернулся парусником в шторм.

Машина сбросила скорость. Впереди проступили очертания старинной усадьбы с тремя освещёнными окнами: два в правом крыле и одно в левом. Центральный фасад был тёмен и мрачен, деталей разглядеть не удавалось. Лучи фар выхватили из мрака лоснящиеся прутья кованой ограды, запертые ворота, калитку. Возле калитки таксист высадил пассажира. Бедняга замер перед входом, ожидая, когда его впустят. Машина развернулась, чтобы уехать, и Тезей наконец сообразил, что напоминает ему чёрный лимузин.

Катафалк из старых фильмов.

Когда живые не дают ответа…

«Ответы имеют цену,» — произнес женский голос. Усадьба поблекла, утонула в безвидной мгле. На её фоне проступило лицо: спокойное, печальное. Женщина была красива той осенней красотой увядания, от которой щемит сердце.

Горло пересохло. Между висками полыхнула молния.

— Я заплачу́, — кивнул Тезей.

«Хорошо. Вас отвезут. Вот номер…»

Он задохнулся.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

«Я первый! Первый!!!» — «Потому что третья дверь» — «От сплетен у меня повышается гемоглобин» — «Дальше едем без остановок» — «Умер, и ладно, чего там выяснять?»

1

Икар

На крыше хозяйничал дождь.

О, этот дождь! Он подмигивал вечеру тысячей глаз-ка́пель. Плясал на провисших, вздрагивающих от топота куполах тентов: лентяй-уборщик забыл их свернуть ещё летом, да так и не удосужился. Драил до блеска столы, неосторожно выглянувшие из-под дощатого навеса. Валялся сразу в трех раскрытых шезлонгах, проминал ткань сидений до пола всей тяжестью скопившейся воды. Пальмы в кадках ёжились, уныло шелестели листьями. Шелесту вторил надувной бассейн: воду спустили, бассейн сдули, но вместо того, чтобы отнести в кладовку, просто оттащили груду оранжевой синтетики в дальний угол. Бассейн? Сброшенная кожа анаконды, ради смеха выкрашенной под апельсин.

— Зачем я сюда притащился? — вслух произнес Икар.

Он знал, зачем. А спросил просто так.

Стараясь не поскользнуться на мокрой плитке, Икар подошел к технической надстройке. Дверь была открыта, молодой констебль заглянул внутрь: вёдра, швабры, разводные ключи. Подметальная машина с бензиновым двигателем. Вертикальный пылесос. Уборочная тележка. Две бутылки из-под пива, обе пустые. Свет он включать не стал — Кекрополь в достаточной степени подсвечивал зону отдыха желтым мерцанием в окнах домов-соседей, бликами навязчивой рекламы, витринами магазинов, фонарями вдоль улицы, фарами проезжающих машин.

— Котёнок, — сказал Икар. — Значит, здесь сидел котёнок.

Он привстал на цыпочки. Надстройка возвышалась над головой Икара, ему пришлось поднять руки, чтобы достать до верхней части. Пальцы нащупали край, обитый железом. Икар взялся покрепче, подтянулся, коснувшись края подбородком. Крыша как крыша, ничего интересного. Оцинкованные стальные листы, усиленные металлическими лагами.

— Значит, здесь сидел котёнок…

Висеть было утомительно. Пальцы немели, соскальзывали. Икар спрыгнул и выругался, чуть не подвернув ногу. Хромая, он подошел к ограждению зоны отдыха и забрался на перила. Придерживаясь за край надстройки, еще раз оглядел наклонную плоскость, служившую надстройке крышей. Сталь, цинк. Борта нависают над стенами, выдаются вперед на ладонь, если не больше. Наклон крутой, градусов сорок пять. Ну да, вода должна стекать вниз. И мыть проще, если голуби засрали — взял швабру подлиннее, встал на стремянку, или струёй из шланга…

— Котёнок?

Как сюда залез котенок? Спрыгнуть откуда-то сверху он не мог, разве что с неба свалился. Вскарабкался по надстройке? По стене? При нависающих бортиках?! Икар перебирал вариант за вариантом, и все они выглядели фантастикой чистой воды. Ну хорошо, как-то взобрался. Но как этот чёртов котёнок удержался на крыше до подхода Талоса? Отец говорил: сжался в комок, мяучил… Гладкий цинк. Скользкий цинк. Когтями не уцепишься. Наклон такой, что будь ты хоть трижды кот — съедешь вниз быстрее, чем хотелось бы.

— Талос стоял на перилах, как я. Как сейчас стою я. Но котёнок?!

— Ошибаешься, шалопай.

Инспектор Синид улыбался. Инспектор Синид был в прекрасном расположении духа. Инспектор Синид сбил шляпу на затылок. Он встал близко, слишком близко к перилам, чтобы Икар мог спрыгнуть, не оттолкнув инспектора. Смотреть на Синида сверху вниз было неловко. Это смущало Икара, но он не знал, что сказать, что сделать, чтобы не выглядеть смешным.

— Талос не стоял на перилах?

— Нет. Талос стоял перед перилами, как я. Только я стою лицом к перилам, а твой двоюродный братец — спиной к ним.

— А мой отец?

— Твой отец держал беднягу Талоса за рубашку. И тряс, замечу, со всем усердием.

— Вы там были?

— Еще чего не хватало! Твой отец — честный человек. Он поделился со старым добрым Синидом правдой, а старый добрый Синид пообещал ему вытащить его из дерьма. Из очень глубокого дерьма, шалопай. Из такого не взлетишь даже на самолёте.

Синид изучал Икара с интересом, от которого по спине бежали кусачие мурашки.

— Зачем ты вступил в него, а? В дерьмо? Двоих я не вытащу, не надейся…

— Можно, я слезу? — попросил Икар.

— Что? Нет, нельзя. Позже.

— Как вы узнали, что я здесь?

— У тебя в вайфере — служебный маячок. Транслирует местоположение с точностью до семи метров. Чего тебя понесло на крышу?

— Котёнок, — объяснил Икар.

— Догадался? Чёрт возьми, я выбираю в напарники самого тупого из всех констеблей, а он оказывается самым догадливым! Я что, совершенно не разбираюсь в людях? Ты говорил с Паламедом. Говорил с Никомедом. Парни видели, донесли. Тебе поручили тайно следить за мной, да?! Внутреннее расследование?! Под меня копаешь?!

— Можно, я слезу?

— Успеется. Шалопай, я единственный, кто может спасти твоего отца от тюрьмы. Ты это понимаешь?! Твой отец — убийца…

Лицо Синида изменилось. Кто-то взял инспектора за лицо и смял в ладони. Черты исказились, превратились в бычью морду. Ноздри раздулись, дыхание участилось, влажным паром вылетая из приоткрывшегося, губастого рта. Привычное спокойствие изменило инспектору, как блудливая жена; нет, оно начало изменять раньше, с самого начала разговора, войдя в конфликт с приклеенной улыбкой. Сейчас же конфликт достиг критической точки. Дрожа от ужаса, чувствуя себя ребенком в красной рубашке, беспечно скачущим перед рогами разъяренного бугая, Икар следил, как из Синида наружу лезет другой, неизвестный молодому констеблю человек, а может, вовсе не человек. Подобно алкоголику, сорвавшемуся из завязки в запой, с каждым вдохом — с каждой рюмкой спиртного — инспектор превращался в агрессивного безумца.

«Бесконфликтный он, — вспомнил Икар слова тренера Никомеда. — Адреналина ноль, словно ему надпочечники вырезали. Само спокойствие. Знаешь, малыш, я ему завидую…»

Вряд ли новый Синид вызвал бы зависть у старика. Я встал у него на дороге, понял Икар. Я — помеха, преграда. Был шалопай, стал соперник. Боже, да ведь я пришил ему три пары надпочечников! С ним нельзя соперничать, нельзя загораживать ему путь — это сводит его с ума. Неужели это я довел его до белого каления? Нет, не я, его бесит кто-то другой, я просто подвернулся под руку…

Вся наука тренера Никомеда куда-то делась. Прыгнуть на Синида? Ударить коленом в лицо? Кулаком по темени? Идеи не воплощались в действия: напасть первым? Даже подумать об этом было страшно.

— Я злюсь, — пробормотал Синид. Вряд ли он сейчас говорил с Икаром. — Когда они быкуют, я всегда злюсь. Отец говорит, это золотое дно. Надо потерпеть, говорит он. Нельзя злиться. Я что-то придумаю, говорит отец. Я не хочу, чтобы он что-то придумал. Я хочу так, как есть.

Речь инспектора упрощалась. Интонации исчезали — бешенство стирало все краски, кроме своей.

— Отец говорит: дело в нём. Он — инициатор. Он стимулирует процесс. Ложь! Дело во мне. Я инициатор. Первый. Главный. Самый. «Он полубог. А ты кто?!»

Вопрос Синид задал чужим голосом, раздраженным и брюзгливым. Казалось, речевой аппарат инспектора способен безошибочно воспроизводить аудиозаписи. И сразу же вернулся предыдущий бешеный примитив:

— Я первый! Первый!!!

Инспектор был машиной на заправке. Бензин хлестал по шлангу, раздувая его волдырями. Трещала нитяная оплетка, наружный армирующий слой грозил лопнуть в любой момент. Топливный бак переполнился, горючее лилось на землю: искра, и полыхнет.

«Ты говорил с Паламедом. Говорил с Никомедом. Парни видели, донесли. Тебе поручили тайно следить за мной, да?! Внутреннее расследование?! Под меня копаешь?!»

— Тренажёры, — сказал Икар. — Это ты заказал их Талосу, да?

Страх ушел. Тело сделалось лёгким-лёгким, вечер превратился в день. За плечами распахнулись два могучих крыла.

Взлечу, понял Икар. Ей-богу, сейчас взлечу.

— Я не говорил с Паламедом о тебе. Мы говорили о чертежах Талоса. Если ты считаешь, что разговор о чертежах — это разговор о тебе… Отец убил Талоса из-за этих чертежей. Случайно или умышленно, какая разница? Конструкция, софт…

«Ты что, идиот? Не видишь, зачем ему это надо? Или ты притворяешься, что не видишь?! Ты у него на крючке, да?! Идиот, ты же этим от него не откупишься…»

— Талос не мог справиться с новым софтом? Он обратился к отцу, отец пришел в ярость, да? Что это за тренажёры? Зачем они тебе?

Инспектор засмеялся. Прежний Синид стоял перед Икаром, мотая головой на уровне Икаровых колен, и смех его был прежним, необидным, дружеским.

— Зачем нужны тренажеры, шалопай? Чтобы быть сильным!

Продолжая смеяться, он подпрыгнул, словно волейболист над сеткой, и со всего маху хлопнул Икара по груди. Так бьют атакующий удар «по ходу», вколачивая мяч в площадку.

Икар взлетел.

2

Тезей

— Один-три-четыре… три-четыре-ноль…

— С возвращением, напарник! Ф-фух! Гора с плеч, блин!

— Один-три-четыре…

— Э! Э!! Э!!!

— …три-четыре-ноль…

— Ты только обратно не вырубайся!

Хлещут по щекам. Отстаньте… Больно!

Тезей дёрнулся и резко сел. На рефлексе он поймал в захват хлещущую руку, но рука, дрянь этакая, выскользнула.

— Узнаю чемпиона!

Пирифой ухмылялся. Пирифой ликовал. Пирифой предусмотрительно отодвинулся за пределы досягаемости.

— Один-три-четыре-три…

— Да уймись ты! Записал я, всё записал. Ты мне этими цифрами всю плешь проел. Я их даже в поисковик забил.

— Зачем? — Тезей закашлялся.

Пирифой с ангельским терпением переждал приступ:

— Надо же узнать, что это за хрень?

— Ну?

— Хрень и есть! Вот, любуйся.

Он подтащил к дивану стул, установил на нём ноутбук и развернул дисплеем к Тезею.

— Харон (спутник), — вслух прочёл Тезей.

Горло драло наждаком. Хотелось кашлять и кашлять.

— Не следует путать с Хироном — астероидом из класса кентавров. У этого термина существуют и другие значения, см. Харон. При чём тут цифры?

В груди жалобно всхлипнуло. Ничего, пройдёт. Тезей обнаружил, что с висков, как вьющиеся локоны у иудеев-ортодоксов, свисают длинные прозрачные черви — трубки жидкостных интерфейсов. Присоски впились в кожу, Пирифой не рискнул их отдирать, опасаясь повредить. Правильно, напарник. Ни к чему портить ценное оборудование. Тезей принялся аккуратно отлеплять присоски — он давно наловчился делать это наощупь.

— При том. Читай дальше.

— Харо́н (Χάρων;Charon; Kharon; также (134340) Плутон I) — спутник Плутона (в другой интерпретации — меньший компонент двойной планетной системы Плутон-Харон). Поначалу для спутника было предложено название «Персефона» — имя супруги Аида/Плутона. Однако сам первооткрыватель выбрал для спутника имя Харона — перевозчика душ умерших через Стикс. Не последнюю роль сыграло то, что первые четыре буквы Char соответствовали имени жены первооткрывателя, Шарлин (Charline)…

— Вот они, твои циферки! Ты нашёл какую-то космическую байду́!

— Это номер вайфера.

— Да? Где ты видел такие номера: шесть цифр, и всё?

— Это такси. Номер диспетчерского центра.

Желая избежать лишних объяснений, Тезей недооценил деятельный характер самозваного напарника. Пирифой сунулся в ноутбук:

— Проверю! Сейчас проверю!

Тезей махнул на него рукой — чем бы дитя ни тешилось! — и медленно, по-стариковски, прислушиваясь к себе, поднялся с дивана. Ноет, тянет, булькает, дерёт. Бывало хуже. Носоглотку язвила горечь морской воды — Пирифой, как и было велено, использовал ингалятор.

— И мне! — тираня ноутбук, возвестил Пирифой.

— И тебе, — согласился Тезей, доставая из буфета бутылку хиосской «Мастихи». Откупорил, разлил по стаканам. — Заслужил.

— А то! — Пирифой расплылся в довольной улыбке. — Я ж говорил: нет такого номера…

В кармане у Тезея пробудился вайфер: завозился, запиликал. Пришло SMS-сообщение:

«Машина в дороге. Черный “Styx-L-extended” KK19–78. Выходите через 15 минут. Счастливого пути!»

— Блин! Что за глюк?

Пирифой пялился на дисплей своего вайфера.

— Что пишут? — спросил Тезей.

Он уже знал, что пишут.

— «Машина в дороге. Черный «Styx-L-extended…» Я не заказывал такси…

— С какого номера пришло?

— Один-три-четыре… Нет такого номера! Я все службы такси пересмотрел! Номера нет, а SMS пришло…

«Вас отвезут, — вспомнил Тезей. — Вот номер…»

Вас. Множественное число. Вот это номер!

— Поедем вместе.

Он предпочёл бы не впутывать парня в оперативные контакты, тем более, в оперативные контакты особого рода, но мнение Тезея, похоже, никого не интересовало. Явись он один — получит от ворот поворот.

«Ответы имеют цену».

— Куда едем, напарник?

— К женщине.

— Красотка?

— Да.

— Это радует, — Пирифой закрыл ноутбук. — Ты в цифрал ради шалавы нырял?

Тезей выцедил «Мастиху» маленькими глоточками. Вопреки ожиданиям, жидкая смола, сдобренная пряностями, не обожгла, а смягчила многострадальное горло. Кашель с неохотой отступил, дышать стало легче.

Пирифой ждал.

— Ты слышал о мембранных зонах? — спросил Тезей.

— Слышал.

Пирифой залпом выпил свою порцию.

— Слышал, напарник, — севшим голосом повторил он. Спиртное прокатилось по глотке Пирифоя Флегиаса, как огненное колесо с распятым на нем Иксионом Флегиасом каталось по миллионам мониторов. — Лучше бы не слышал.

До прибытия такси оставалось десять минут.

х х х

— Чёрт, это же она!

— Кто — она?

— Тачка из ролика!

Тезей не стал переспрашивать: из какого, мол, ролика? Он не знал, что творилось на дисплее ноутбука во время погружения. Выходит, Пирифой видел то же, что и он, только со стороны. Тем лучше — меньше вопросов задаст.

К дому подкатил чёрный лимузин: голубой огонёк, маячок с «шашечками».

Ни мороси, ни тумана, ни клякс-отражений, размазанных по мокрой шкуре асфальта. Тротуар был сух, тротуар был сер. Рельефные выбоины, в одной — окурок. Линялые стены панельных домов. Зелень подстриженных лавровых кустов вдоль дорожки. Кекропольский вечер ещё только вступал в свои права, и водитель не торопился включить фары. Всё обыденно до оскомины. На фоне этой обыденности автомобиль из прошлого века смотрелся опасным диссонансом, вызывая безотчетное чувство тревоги.

Один запрет своего многомудрого деда Тезей сегодня уже нарушил. Сейчас он собирался нарушить второй: ни при каких обстоятельствах не соваться в мембранные зоны. Есть у запретов такое свойство: рано или поздно их обязательно нарушают.

Опустилось боковое стекло:

— Третья дверь.

Рассмотреть водителя Тезею не удалось. В салоне царила темнота, хотя стекла — обычные, не тонированные — должны были пропускать достаточно света. Голос скучный, усталый. Третья дверь? Мертвец, помнится, сел во вторую.

Третья — для живых?

— Тариф? — спросил Тезей, вспомнив погружение.

— Пять драхм.

— За поездку?

— С каждого.

— Дороговато. Почему не один обол?

— Потому что третья дверь.

— Я заплачу за двоих, — Тезей сунул руку в карман. — Держи десятку.

Пирифой нырнул в салон первым; шустро перебрался к противоположной дверце, освобождая Тезею место. В лимузине пахло старой кожей, хотя сиденья на вид были новёхонькие. Слабым контрапунктом вплетался нежный запах цветов. Дезодорант? Тезей взялся за ручку с полированной накладкой из тёмного дерева. Когда он сел, дверца закрылась сама, с едва различимым щелчком в финале. Машина тронулась с места, набирая скорость. Все молчали.

Даже Пирифой.

Мотор урчал сытым котом. В урчании звучала скрытая мощь, притаившаяся до срока. Лимузин шёл на удивление ровно, словно они ехали по хайвэю экстра-класса, хотя за окнами проплывали, мягко говоря, не самые фешенебельные районы города, и дорожное покрытие оставляло желать лучшего. Тезей узнавал улицы и вполне представлял себе направление, в котором они двигались. Правда, темнело с подозрительной быстротой. Пять минут, и упали сумерки, похожие на толстый слой лилового пепла. Водитель включил фары. Лимузин прибавил скорости, словно только и ждал сумерек, и Тезей перестал различать тёмные, с редкими проблесками районы, сквозь которые несся автомобиль.

Они въезжали в мембранную зону.

Существование мембранных зон, где границы между плотским миром и цифралом истончались до предела, становясь проницаемыми, отрицалось официальной наукой. Это совершенно не мешало таким зонам существовать, учёным — выдвигать различные гипотезы их появления, а психам и авантюристам всех мастей пытаться их отыскать и проникнуть внутрь.

— Ты псих, — пробормотал Пирифой. — Ей-богу, ты псих.

Тезей улыбнулся:

— Значит, ты авантюрист.

На сегодняшний день, по данным (О)ДНБ, было достоверно подтверждено существование шестнадцати мембранных зон. В них исчезло сто тридцать девять человек. Без вести пропавшим человек считался по прошествии календарного года, потому что кое-кто возвращался: через день, месяц, полгода… Иногда возвращались не вполне люди. Ходили слухи, что в секретных лабораториях содержится от семи до одиннадцати уникальных особей, и над ними ставятся бесчеловечные эксперименты. Причастность к экспериментам такого рода (О)ДНБ категорически отрицал, наличие монстров в лабораториях — тоже.

Машина свернула вправо, и Тезей без видимой причины уверился: они отклонились от маршрута. Лучи фар прошлись по кустам, скользнули по парковке с рядами безликих машин — и осветили пустую асфальтированную площадку. На краю светового пятна угадывались ступени подъезда многоэтажного дома.

— Приношу свои извинения, — сказал водитель. Он сидел, не оборачиваясь, скрыт спинкой сиденья и кожаным подголовником. — Я должен взять ещё одного пассажира.

На площадке перед домом проступили детали, как на старомодной бумажной фотографии в ванночке с проявителем. По периметру возникла полицейская контрольная лента, огораживая место преступления. В центре площадки белел меловой контур: вне сомнений, здесь недавно лежало тело. Бурые пятна внутри и по краям контура свидетельствовали о разыгравшейся трагедии. Вряд ли тут кто-то умер от сердечного приступа.

Когда, в какой момент на площадке возник человек? Откуда взялся? Вышел сбоку, из темноты? Подобно марионетке в руках неумелого кукольника, человек подергивался, кособочился, припадал на левую ногу, на правую; замирал, качаясь, и снова приходил в движение. По сторонам он не смотрел: всё внимание несчастного было приковано к включённому вайферу, который он судорожно сжимал обеими руками. Казалось, утопающий вцепился в брошенный ему спасательный круг. Губы шевелились: человек что-то бормотал себе под нос.

От требовательного гудка клаксона Тезей едва не подпрыгнул на сиденье. Пирифой чертыхнулся. Незнакомец вздрогнул, взгляд его оторвался от вайфера. Увидев лимузин, человек кивнул, поник плечами и походкой сломанной куклы двинулся к машине.

Вторая дверь, понял Тезей.

— Тариф?

— Как всегда. Один обол.

Новый пассажир засунул непослушную руку в карман, нашаривая мелочь.

— Поехали.

Он согнулся, словно вспоминая в процессе, как это делается, и начал протискиваться в салон, выставив вайфер перед собой. Свет упал на лицо — застывшее, бледное, с выцветшим кровоподтёком на левой скуле — и Тезей узнал пассажира.

— Детектив? Детектив Эвпаламид?

Икар не ответил.

3

Эфра

Питфей: Расскажите мне о докторе Прокрусте. Что вам известно о его экспериментах по искусственному аватарированию? Насколько я знаю, в свое время вы курировали эти исследования.

Голос: Сперва я хочу услышать о своем правнуке.

Питфей: Не беспокойтесь, госпожа Лахесис. Завтра вашего правнука освободят из-под стражи. Обвинение в торговле наркотиками будет снято за отсутствием доказательств. Я бы рекомендовал вашему предприимчивому правнуку уехать куда-нибудь подальше. Допустим, на Итаку, в спортивный интернат. У него, кажется, первый разряд по прыжкам на батуте? Пусть начнёт новую жизнь — там, где его не знают. Вы понимаете меня?

Голос: Да, я отлично поняла вас. Спасибо.

На мониторе — лицо старухи. Текст:

«Голос опознан. Майя Лахесис, доктор медицины, руководитель неврологического травматологического отделения в Университетском госпитале Тиринфа. Соучредительница Пилосского института неврологии. Почетный член Международной нейрохирургической ассоциации. Дочь, Пенелопа Навплиди, и зять, Телем Навплиди, погибли в автомобильной катастрофе девять лет назад. Также погиб их сын Менелай с женой. Майя Лахесис воспитывает несовершеннолетнего правнука Неоптолема, задержанного на прошлой неделе по подозрению в незаконном распространении наркотических средств».

Кадры сменяют друг друга: госпожа Лахесис ведёт частную практику в медкомплексе «Ясо», госпожа Лахесис читает лекцию, госпожа Лахесис на похоронах дочери, рядом правнук, ещё мальчик.

Питфей: Итак, доктор Прокруст.

Лахесис: Что именно вас интересует?

Питфей: Как вы отнеслись к его экспериментам?

Лахесис: Я признала их бесперспективными. Более того, я признала их опасными. Моего резюме хватило, чтобы доктору Прокрусту отказали в финансировании.

Питфей: Он продолжил их в частном порядке?

Лахесис: Насколько я знаю, да.

Питфей: Причина такого упорства?

Лахесис: Его жена. Она умирала, Прокруст бежал с её смертью наперегонки. Искусственное аватарирование, как считал Прокруст, могло спасти больную. Вы — аватар, вы меня понимаете.

Питфей (после долгого молчания): Да, я вас понимаю. И не только как аватар. Не могли бы вы вкратце изложить мне суть экспериментов? Имейте в виду, я не специалист.

Лахесис: Я тоже. В этой области нет специалистов.

Питфей: Но вы же перекрыли ему кислород?

Лахесис: Искусственное аватарирование опасно больше, чем массовое убийство аватар. Я имею в виду, по последствиям. Мне надо объяснять, почему?

Питфей: Спасибо, нет. Вернемся к экспериментам.

Лахесис: Насколько мне известно, всё началось с медицинского обследования Ариадны Астериди. Во время обследования ее посетил Неистовый. Бедной девочке в тот момент исполнилось пять лет…

Питфей: Это было первое посещение?

Лахесис: Да. Во время этой одержимости Неистовый ничего не предпринимал. Присутствовал, и всё. Возможно, его заинтересовал сам процесс обследования человеческого организма. Если бы не физиологические изменения, зафиксированные врачами, о визите Неистового никто бы и не узнал.

Питфей: Результаты обследования попали к доктору Прокрусту?

Лахесис: Попали? Он был в числе медиков, проводивших обследование! Думаю, именно тогда ему пришла в голову идея создания «симулякра бога», которой бы оптимизировал здоровье объекта на манер аватаризации.

Питфей: Результаты?

Лахесис: Провал за провалом. В личной беседе Прокруст признался мне, что избрал неверный путь. Он пытался оптимизировать частности — например, состав крови или метаболизм. Но аватаризация воздействует на организм, как на комплекс неких взаимосвязанных функций и качеств. Искусственная оптимизация одной функции начинает негативно влиять на остальные. Ослабляет, усиливает, искажает — и в итоге приводит к гибели. Интегральный закон, сказал Прокруст.

Питфей: «Нам хорошо известны свойства организма аватара после ухода информбога. Все процессы выводятся на потенциальный максимум, заложенный в человеке от природы. Сумма качеств возрастает единомоментно…»

Лахесис: Вы слышали этот доклад? У вас превосходная память.

Питфей: Вы мне льстите.

Лахесис: «Интегральный закон» потерпел неудачу. Стимуляция гипоталамуса…

Питфей: Я не специалист. Неудачи вполне достаточно.

Лахесис: Во время нашей второй встречи Прокруст заявил, что знает причину неудач. Он пытался воздействовать на организм снаружи, но боги цифрала воздействуют на своих аватар изнутри, уже присутствуя в человеческом мозгу. Бомбардировка, сказал он. Бомбардировка мозга управляющими информ-пакетами. Они создадут вторичные структуры, и те будут стимулировать мозг изнутри по методу аватаризации.

Питфей: Цель стимуляции? Если нет бога, то что позволено?

Лахесис (сухо смеется): Остроумно. Цель — оптимизация человеческого организма путем подключения к цифралу — обители богов…

Питфей (смеется в свою очередь): Остроумно. Извините, я перебил вас.

Лахесис: Итак, подключение к цифралу — и восприятие некоей положительной статистики в области физиологии. Среднее значение по большим группам, как способ приказать мозгу сравнить реальное положение дел с идеалом — и исправить отклонения.

Питфей: Не проще ли скопировать параметры конкретного здорового человека?

Лахесис: Эти параметры мозг отторгает, как чужеродные. Нет, только статистические выборки по избранным группам. Они не несут на себе индивидуального отпечатка. Мозг в частности и организм в целом способны воспринять их как эталон и сформировать положительную динамику.

Питфей: Судя по похоронам, доктор Прокруст не успел обогнать смерть.

Лахесис: Да, его жена скончалась. Если мы продолжали общаться с Прокрустом после моего негативного резюме, то после смерти жены он стал избегать меня. Все, что мне известно о дальнейшей судьбе экспериментов — слухи и сплетни. Я не смогу ни подтвердить их, ни опровергнуть.

Питфей: Обожаю слухи. А от сплетен у меня повышается гемоглобин.

Лахесис: Его частную лабораторию разгромили.

Питфей: Хулиганы? Вандалы? Научные оппоненты?

Лахесис: Не знаю. Говорят, в лаборатории находился сын Прокруста, маленький мальчик. После разгрома Прокруст привез сына в клинику на обследование. Ничего особенного, ребенок как ребенок.

Питфей: Аватаризация?

Лахесис: Не зафиксирована.

Питфей: Показания сына?

Лахесис: Был без чувств, никого не видел. Во всяком случае, так утверждали коллеги.

Питфей: Прокруст заявлял в полицию о нападении на лабораторию?

Лахесис: Не знаю. Наверное, нет.

Питфей: Ладно, я проверю. Что-то еще?

Лахесис: Я слышала, что сын однажды поднял руку на отца. Мальчик тогда учился во втором классе. После классного собрания, задержавшись в коридоре, Прокруст стал выговаривать сыну на повышенных тонах. Мальчик толкнул его в грудь. Якобы от толчка Прокруст отлетел к противоположной стене, ударился затылком и потерял сознание. У мальчика от испуга случилась истерика. Он рыдал, умолял простить его.

Питфей: В дальнейшем случались подобные эксцессы?

Лахесис: Вроде бы нет. Напротив, родители одноклассников утверждали, что не сыскать ребенка спокойней и уравновешенней сына доктора Прокруста. Мой внук… Мой покойный внук Менелай учился в той же школе, что и этот мальчик, только на три класса старше. Я кое-что слышала от него, но опять же, не возьмусь утверждать наверняка.

Питфей: Спасибо, госпожа Лахесис. Вы мне очень помогли. И помните: Итака, спортивный интернат. Директор интерната в курсе.

Лахесис: Да, я помню.

х х х

Эфра трижды прослушала запись.

Отец знал, что его разговор с Майей Лахесис пишется. Знал он и то, что дочь не пройдет мимо записи. Еще бы не знал, если отец сам и сбросил файл с беседой на персональный компьютер Эфры! Надеялся, что дочь услышит в сухом, хрипловатом, невыразительном голосе госпожи Лахесис что-то, ускользнувшее от Питфея Пелопида?

— Искусственное аватарирование, — Эфра повторила эту реплику, копируя интонацию старухи, — как считал Прокруст, могло спасти больную. Вы — аватар, вы меня понимаете.

И добавила, подражая отцу:

— Да, я вас понимаю. И не только как аватар.

И подвела итог своим собственным голосом:

— Я тоже понимаю. Я не аватар, но я понимаю лучше всех.

Отец Тезея, напомнила себе Эфра. Аватарирование спасло ему жизнь. Можно ли назвать эксперимент отца искусственным аватарированием? Аналогия между сексом и землетрясением, как приманка для Колебателя Земли… Для Эфры отец и доктор Прокруст стояли рядом, только доктор вызывал больше симпатии. В конце концов, доктор спасал умирающую жену, а не пытался, подобно кинологам в собачьем питомнике, заполучить внука с набором редких свойств.

Она вывела на экран стоп-кадр: похороны, доктор Прокруст рядом с сыном. Запустила поиск фото: Синид Полипемониди. Результатов было немного: мальчик, юноша, курсант полицейской школы, бравый детектив. Бравый детектив задержался на мониторе — Эфра долго вглядывалась в Синида, сравнивая его с Тезеем. Ничего общего. Ну, разве что оба крепыши, оба харизматичны.

Родись Синид полубогом, это было бы известно. Аватаризация матери отпадает: аватара не умерла бы до срока от поганой болезни. На всякий случай Эфра проверила доктора Прокруста: «Аватаризация не зарегистрирована». Скрывал? Бежал от регистрации? Маловероятно: одержимость заметили бы коллеги, друзья, родственники, пошли бы разговоры.

Она проверила Синида Полипемониди: «Аватаризация не зарегистрирована».

— Информ-пакеты, — вслух произнесла Эфра. Чужие слова сами ложились на язык, словно пытаясь сообщить Эфре что-то сверх обычного смысла. — Бомбардировка мозга управляющими информ-пакетами. Они создадут вторичные структуры…

Больным делали томограмму мозга, вспомнила она. Больным, которые не нуждались в томограмме. Больным, которые не в состоянии оплатить процедуру. За счет лечебного учреждения. Все томограммы, несоответствующие диагнозу, сделаны в одном центре.

В клиническом центре доктора Прокруста.

— Ты подсаживал им рога? — спросила Эфра. И прислушалась, как если бы доктор, почтенный вдовец и частный исследователь, мог ей ответить. — Подсаживал, да? МРТ головного мозга, подмена рогатых томограмм на безрогие… А потом к ним приходил бык из машины.

4

Тезей

— Детектив! Вы меня узнаёте?

Икар Эвпаламид не реагировал. Он вёл себя так, словно в машине, кроме него и водителя, никого не было. Извлек из кармана медную монетку, протянул таксисту:

— Вот плата.

Из-за спинки водительского сиденья протянулась раскрытая ладонь. Икар отдал монету, хотел сказать что-то еще… И, похоже, сказал — в боковом зеркальце было видно, как шевелятся бледные губы детектива, но с этих губ не слетело ни звука, словно кто-то вывел в ноль регулятор громкости устройства. Машина тронулась с места, возвращаясь на прежний маршрут. Беззвучно бормоча, Икар уткнулся в свой драгоценный вайфер. Там творилось нечто важное, настолько важное, что жизнь и смерть в сравнении с вайфером казались Икару несущественными пустяками.

Тезей привстал, глянул через плечо детектива. На дисплее крутился ролик, судя по метке в правом нижнем углу, извлеченный из архивов некогда популярного, ныне же забытого публикой сетевого ресурса. Любительское видео, качество дрянь дрянью…

Что, спросил себя Тезей. Что заставляет меня смотреть?

Мальчишка лет семи, одетый в старомодную школьную форму, дрался с кудлатой дворнягой. Мальчишка дворнягу убивал. Навалился сверху, яростно долбил камнем по черепу. Всё, убил — пёс перестал дёргаться; застыл, вытянулся, а мальчишка не унимался, колотил, колотил, колотил по размозженному собачьему черепу. Боялся: если остановится, собака оживёт — и драться придется заново… Ролик крутился на повторе, заканчивался и начинался опять. Смазанное движение в углу экрана. Собака бросается на школьника. С неожиданным проворством тот перехватывает зверя за горло, под нижнюю челюсть. Оба падают, катятся по земле, детская рука нашаривает камень…

Девушка на перекрестке у Козьего въезда.

Букмекер в «Элевсине».

Мальчик, убивающий пса.

Нельзя сказать, что все они двигались на сто процентов идентично. Но в действиях этой троицы, помимо сходства моторики, пластики, ритма движений, было еще кое-что общее. Ни жалости, ни страха, ни даже омерзения. Первобытная звериная жестокость? Но зверь тоже испытывает боль. У зверя есть инстинкт самосохранения. Бездушная отрешённость? Её, наверное, следовало бы назвать механической, когда бы не одно исключение. Механизм не испытывает интереса исследователя. Зверь, когда нападает на добычу или защищает свою жизнь — тоже. А всем троим без сомнения было интересно, очень интересно. Что, если так? А вот так? Разбитый нос — интерес. Свёрнутая шея — интерес. Чужая боль — интерес. Собственная боль — интерес. Камень мозжит собачий череп — интерес. Насколько череп крепок? Что внутри? Пес мёртв, угрозы больше нет, но это не имеет значения…

Люди, даже психи, так себя не ведут.

Звери, даже бешеные, так себя не ведут.

Кто же тогда?

Ответ напрашивался сам собой. Дед считает, что всё началось три года назад. Но если принять во внимание эту старую-престарую запись… Детство, вспомнил Тезей. Мое детство. Дед, одержимый Слепой. Калейдоскоп эмоций на дедовом лице. Одно чувство с ужасающей скоростью сменяется другим — так поисковик мощного компьютера перебирает файлы в поисках нужного. Между потоком эмоциональных состояний и последовательностью физических действий не могло, не должно было быть параллелей, и все же они были, выпирали наружу.

Было, быть, были.

Есть.

Дед в состоянии аватары.

Девушка на перекрестке у Козьего въезда.

Букмекер в «Элевсине».

Мальчик, убивающий пса.

По ушам полоснул отчаянный визг тормозов. Тезея швырнуло на спинку переднего сиденья, он чувствительно приложился грудью. Могло быть и хуже, но между грудью и спинкой оставалось сантиметров пятнадцать — особо не разгонишься. Руки самортизировали на рефлексе. Считай, повезло…

«Авария? Мы кого-то сбили?»

Рядом жалобно, как испуганный щенок, скулил Пирифой. Скулёж этот настолько поразил Тезея, что он обернулся на звук, забыв о себе. Нет, Пирифой не расшибся в хлам. Подобрав ноги, он скорчился на сиденье в позе зародыша, забился в угол и, вздрагивая всем телом, закрыл голову руками.

— Что с тобой?

— Вон! Вон отсюда!

Рядом с подголовником возникло лицо таксиста. Каменная маска абсолютного спокойствия категорически не вязалась с криком, воплем, бешеным приказом:

— Вон! Выметайся!

Это не мне, запоздало понял Тезей. И не Пирифою. Таксист смотрел на детектива Эвпаламида, и только на него. В воздухе мелькнул тусклый кругляш. С прытью, какой от него никто не ожидал, Икар поймал монету на лету и сунул в рот.

Я тут не один псих, уверился Тезей. Тут все психи.

— Тренажеры, — сказал Икар.

Он говорил невнятно: мешала монета. И все-таки он говорил:

— Тренажеры. Ты заказал их Талосу.

— Кто заказал? — выдохнул Тезей. — Кто? Какие тренажеры?!

Его вопрос остался без внимания. Детектив потянулся к дверной ручке.

— Кто заказал? — повторил Тезей.

— Талос не мог справиться с новым софтом, — произнёс Икар в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. — Обратился к отцу, отец пришел в ярость.

— Выметайся! — гаркнул водитель.

Щёлкнул замок, дверца начала открываться.

— Тренажёры. Чтобы быть сильным.

Тезей понятия не имел, о чём говорит детектив, но постарался запомнить его слова. Вероятно, они имеют отношение к ролику с мальчиком и собакой…

— Тренажеры, — Икар выбрался из лимузина. — Отец убил Талоса из-за этих чертежей. Зачем нужны тренажеры? Чтобы быть сильным!

Дверь захлопнулась.

— Приношу свои извинения, — буркнул таксист. — Дальше едем без остановок.

Он отвернулся.

Пока машина разворачивалась, Тезей разглядел в окно смутный контур здания. Госпиталь? Слева за углом — служебная дверь, она ведет в морг…

Спотыкаясь и прихрамывая, детектив Эвпаламид брёл к центральному входу.

х х х

Весь остаток пути Тезея преследовали слуховые галлюцинации. В урчании мотора слышался плеск вёсел. Казалось, вёсла опускаются не в воду, а в масло. Скрип на поворотах — не жалобы такелажа, а скрип уключин. Во мгле мелькали смазанные тени строений, а может, рощ и холмов. Вряд ли Тезей сумел бы ответить на вопрос, что он там видит, и видит ли хоть что-нибудь.

Такси остановилось.

— Приехали.

Скрип и плеск исчезли. Урчал мотор на холостом ходу. За окном темнела громада усадьбы. Три освещённых окна: два в правом крыле, одно в левом. Непривычно тихий Пирифой покинул машину следом за Тезеем — парень начал приходить в себя, но всё ещё вздрагивал при каждом шорохе и с опаской озирался по сторонам. Лимузин укатил прочь: мигнул на повороте задними подфарниками, растворился в ночи. Тусклая лампочка под жестяным конусом освещала фрагмент чугунной ограды и закрытую калитку — тоже чугунную, с коваными прутьями решётки и вытертой до блеска латунной ручкой. По ту сторону ограды застрекотал сверчок и резко смолк, будто испугался чего-то.

— Ты в порядке?

Пирифой обернулся так, словно собрался атаковать:

— Ты видел? Нет, ты видел?!

Губы парня тряслись.

— Что видел? Кого?

— Его!

— Детектива?

— Какого, на хрен, детектива?!

— Который к нам в машину сел. Он еще в «Элевсине» был, когда букмекер взбесился…

— Какой букмекер?! Какой «Элевсин»?! Издеваешься, блин?!

— Если не детектив, тогда кто?

— Мой отец! Это был мой отец!

В глазах Пирифоя пылали зрачки: два огненных колеса. Распятые на них близнецы катились, катились, не сходя с места, по миллионам дисплеев и мониторов: вайферы, ноутбуки, плазменные панели телевизоров. Лица искажены страданием. Распялены в крике рты. Языки пламени жадно лижут шкворчащую плоть. Двое людей. Две копии одного и того же человека.

Иксион Флегиас, отец Пирифоя Флегиаса.

— Он сидел рядом, — Пирифой ссутулился, уставился в землю. — Сидел и горел. Молчал. Молчал и горел…

С осторожностью, словно бомбу, готовую взорваться, Тезей взял Пирифоя за плечи:

— Я не видел твоего отца. Я видел детектива Эвпаламида. Это мембранная зона, тут цифрал на мозги давит. Нам показали цифровые фантомы, каждому — свой. Этого не было. Понимаешь? Не было…

Пирифой шмыгнул носом, задышал глубже, ровнее:

— Не было. Я понимаю. Всё я понимаю!

— Ты в норме?

— В норме! Я просто супер!

С решимостью халпийского смертника, готового к самоподрыву, он направился к калитке. До нормы Пирифою было далековато, но приступ паники миновал, сменившись злостью. Он с яростью дёрнул ручку калитки: ещё, ещё, ещё. Ручка лязгала, скрежетала, жаловалась на насилие, но держалась. Калитка не открылась.

— Звонок, — указал Тезей. — Тут звонок есть.

Пирифой замер, тяжело дыша. Прежде чем он надавил вытертую до блеска, латунную, как и ручка, кнопку, Тезей мимоходом подумал: вот бы пальчики с неё снять, с этой кнопки. И с ручки за компанию, до того, как ее залапал Пирифой. О чём я думаю, дурак, какие, к чертям собачьим, пальчики…

Где-то ответил гонг.

— Иду, иду, — проворчали за калиткой. — И нечего ломиться, не в борделе!

5

Питфей

— Ты старый козел! Старый бездушный козел!

— Эфра, успокойся.

— Успокойся? Да я глаза тебе выцарапаю!

Тарелка из небьющегося стекла разлетелась об пол. За ней — вторая тарелка, тоже из небьющегося стекла. Вдребезги, вдрызг, в мелкое крошево. Рагу, оценил Питфей. Мое рагу отвратительно выглядит на паркетной доске «ясень-коньяк». Надо было класть в столовой «дуб-карамель», вышло бы лучше.

— Разве ты дед? Ты садист!

— Я дед.

— И ты молчал? Молчал?!

— Я не молчал. Я просто…

— Нашему мальчику угрожали, а ты сказал мне об этом только сейчас?!

— Я…

— Козел!

Козел, вздохнул Питфей. Все кругом быки, а я — старый бездушный козел. Зачем я дал ей прослушать запись ночного разговора у Миноса? «Почему вы не хотите, чтобы я убрал его сам?» — спросил инспектор Синид, и моя девочка побледнела. «Я сделаю это аккуратно, — сказал инспектор Синид. — Я все делаю аккуратно, вы знаете». Моя девочка побагровела, и началось. То, что Минос дважды произнес «запрещаю», один раз «категорически» и еще один раз «Тезея не трогать, это приказ», прошло мимо ушей моей девочки. Волчица, бешеная волчица. Эфра, я тебя люблю. Я тебя обожаю.

— Ты немедленно вышлешь в Кекрополь оперативную группу!

— Зачем?

— Ты приставишь к нему охрану! К нашему мальчику!

— Эфра, к оперативному агенту не приставляют охрану. Это смешно. Это нелепо, наконец! Я выслал ему сообщение с шифрованной ссылкой на запись встречи у Миноса. Велел быть осторожным с сыном доктора Прокруста. Не думаю, что инспектор нарушит приказ, но лишняя перестраховка не повредит.

— Тезей ответил? Он получил ссылку?!

— Еще не ответил.

— С ним нет связи? Абонент вне зоны доступа?!

— Связь есть, — соврал Питфей. — Он сбрасывает вызовы. Наверное, у мальчика важная встреча. Или вайфер вот-вот разрядится.

Эфра била в самые уязвимые места. Молчание внука тревожило Питфея, но он не мог, не имел права выдать свое волнение дочери.

— Вайфер? Какой ты Паучок? Ты козел, козел…

Розетка с маслинами превратилась в осколки. Повсюду разлетелись черные лаковые «пули», фаршированные лимоном. Питфей поджал ноги. Он бы встал и ушел, да не мог. Дома Питфей любил ходить босиком, и сейчас, когда пол был усеян осколками, он рисковал охрометь на неделю, если не больше. Это она нарочно, предположил он. Чтобы я остался здесь. Если она захочет меня прикончить, я должен быть под рукой.

— Тебя вызывают. Ответь!

— Сейчас…

— Это наш мальчик?

Питфей взял пульт дистанционного управления, ткнул в направлении Smart TV, висевшего на стене:

— Нет, это меня. Я велел организовать мне беседу с Деметрой Конс. Приберись, неудобно…

— Я никуда отсюда не уйду! И не надейся!

— Хорошо, сиди тут…

Экран засветился голубым. Женский голос спросил:

— Госпожа Конс на связи. Обоюдный видео-режим?

— Да, — подтвердил Питфей. — Меня давать крупным планом. Так, чтобы интерьер столовой в кадр не попадал.

— Принято.

— Стол, желательно — тоже.

— Принято. Начать сеанс?

— Через три минуты.

Он повернулся к Эфре:

— Госпожа Конс работала нянькой у доктора Прокруста. Опекала его сына в дошкольном возрасте — и потом, вплоть до третьего класса. Молчи и не вмешивайся.

— Козел, — буркнула Эфра.

Это означало: молчу и не вмешиваюсь, будь ты проклят.

— Три минуты истекли, — напомнил женский голос.

На экране возникла неопрятная гостиная. Комод, трельяж, этажерки, тумбочки — все было в три этажа заставлено дешевым фарфором, вульгарными подсвечниками, подушечками для иголок, пейзажной вышивкой, куклами и фотографиями в рамках. Завершали композицию груды сувениров из серии «все за пятьдесят оболов». На колченогом диванчике, застеленном вытертым покрывалом с бахромой, сидела чудовищно толстая старуха. Сидела? Расплылась, свесив на грудь пять отвисших подбородков.

— Здравствуйте, госпожа Конс, — Питфей был сама любезность. — Я очень признателен вам за то, что вы любезно согласились…

— Деньги, — напомнила старуха. — Вы обещали заплатить вперед.

— Разумеется.

— Пока я не получу мои законные денежки, я и словечка не вымолвлю. Так и буду сидеть сиднем, пока вам не надоест.

На столике перед госпожой Конс запиликал вайфер древней модели.

— Что за шуточки? — с подозрением поинтересовалась старуха. — Ваша работа?

— Моя, — Питфей улыбнулся. Ловкач-коммивояжер, втюхивающий домохозяйкам фракийские чудо-мультиварки, сдох бы от зависти при виде этой улыбки. — Это сообщение, госпожа Конс. На ваш счет…

— На мой пенсионный счет, — брюзгливо уточнила старуха. Спицы в ее руках, до того неподвижные, вновь пришли в движение: госпожа Конс вязала салфетку в виде жутковатой снежинки. — И пенсия, доложу я вам, мизерная. Не разбежишься, да…

— На ваш пенсионный счет только что поступил аванс за нашу перспективную беседу. Четыре тысячи драхм, как вам и обещали. Можете проверить.

— И проверю. Мошенников нынче развелось, не продохнуть. Села на толчок, глядь, а тебя уже обобрали…

Переложив спицы в левую руку, правой старуха с третьей попытки ухватила вайфер. Долго, шевеля губами, читала сообщение. Хмурилась, словно вместо зачисления денег на ее карточку подвесили внушительный долг.

— Еще четыре тысячи вы получите после разговора, — напомнил Питфей. — Может быть, прислать к вам курьера с наличными?

Старуха тряхнула подбородками:

— Не надо. Знаю я ваших курьеров: привезут денежки, а там резаная газета. Ладно, спрашивайте. Только я уже предупреждала: давние дела, подзабылись…

— Вы помните Синида Полипемониди?

— Ну, помню. Я их всех помню, засранцев.

— Мне сообщили, что частную лабораторию его отца разгромили. Разгром случился вскоре после похорон матери Синида…

— Ну, громили. Сам засранец и громил. Мелкий, а шороху навел…

— Кто громил?

— Синид, кто же еще?

— Вы уверены?

Не сдержавшись, Питфей положил ладонь на колено дочери, крепко сжал пальцы. Эфра ответила слабым кивком. Клевала крупная рыба, следовало запастись терпением.

— Зачем, — Питфей изобразил недоверие к услышанному, — мальчику в дошкольном возрасте громить лабораторию отца?

— Смерти боялся, вот зачем.

— Поясните.

— Мамка у него померла, сами же знаете. Мало́й чуть умом не тронулся: я, мол, тоже скоро копыта отброшу. Мне плакался: раз мамка в могиле, так и я в могилу сойду. Болезнь, значит, от мамки перешла. Боялся так, что ссался по ночам. Я его носом в мокрую простыню тычу, бранюсь, а у самой сердце не на месте. Жалко мало́го… Вы мне вот что скажите: если я чего не так брякну, вы, небось, аванс заберете, а?

— Нет, аванс ваш в любом случае.

— Ну, смотрите, не обманите бедную женщину.

— Отец обследовал мальчика? На предмет болезни?

— На какой предмет? А, мамкина зараза! Обследовал, да уже потом, после разгрома. Врачи отписали: все в порядке, здоров как бык. Я…

По экрану пошли полосы. Старуха исчезла, звук поплыл, превратился в шум прибоя, крики чаек. Экран замерцал густой синевой: море, волны. Пенные гребни. Рыба выпрыгивает из воды. Блестящий росчерк, и рыба вновь уходит на глубину. Снова море, волны, пена. Колебатель Земли требовал, следовало подчиниться. Всегда в неподходящий момент, всегда. Как будто для этого требования существовали подходящие моменты!

— Выйди, — попросил Питфей дочь.

Он говорил шепотом, не зная, слышит ли его госпожа Конс.

Эфра мотнула головой: нет.

— Выйди, пожалуйста.

Нет, хоть ты тресни.

Питфей достал вайфер, пальцы легли на сенсоры. Сигнал ушел на монитор, море сменилось постельной сценой. Мужчина лежал на женщине: двигался, тяжело дышал. Питфея уже тошнило от этой записи. Эфра выглядела безучастной. Питфею показалось, что дочь выглядела безучастной и там, на записи. Он впервые обратил на это внимание. Ну да, стоны не в счет. Да и какие это стоны? Рокот, скрежет, ворчание оползня, спускающегося по склону в море.

— Что это вы делаете? — ворчливо спросила госпожа Конс. — Вы там трахаетесь, что ли?

— Помехи связи, — объяснил Питфей. — Вы меня видите?

— Не вижу я вас. Трахаетесь, точно. Извращенец!

— Это наслоение.

— Ага, наслоение. Думаете, я дура?

— Повторяю, наслоение на разговор. Я предъявлю претензии оператору связи.

— Оператору? Ну-ну, предъявите. Да вы трахайтесь, я что, против? Я и сама в молодости была — ого-го! Вы не смотрите, что я в теле, я и сейчас, если человек хороший… Вы только доплатите мне за это, как его? За оскорбление морали! Полторы тысячи не много будет?

Питфей вздохнул с облегчением:

— Три тысячи. Двойной тариф за доброе отношение. Итак, вернемся к мальчику. Значит, обследование не показало отклонений?

— Не показало. Он мне говорит, засранец: «Отец, мол, боялся это сделать с мамкой. Ну, она и померла. И со мной боялся, так я сам… С первого раза не получилось, так я второй раз, для надежности». Я у него спрашиваю: чего второй раз? А он молчит и лыбится. Я спрашиваю: а в лаборатории ты какого рожна куражился? Убытку сколько принес! А он лыбится и молчит. Я думала, отец ему за погром всю задницу ремнем исполосует. Нет, не ругался даже. Носился с пацаном, как дурень с цветочком… Вы там кончили? — старуха мелко захихикала. — Или еще чего надо? Вы не стесняйтесь, я с пониманием…

Питфей почувствовал, что краснеет. Он думал, что давно забыл, как это делается. Если бы не Эфра…

— Спасибо, — благодарность наждаком продрала горло. — Вы мне очень помогли. Деньги сейчас поступят на ваш счет.

— Да уж не забудьте, — землетрясение приближалось к экстазу. Голос старухи дрожал на гребне чувственной оратории, подпрыгивал, распадался на части. — Если что, обращайтесь. Я — женщина бедная, я всегда готова…

В молчании Питфей ждал, пока запись дойдет до финала. К счастью, Колебатель Земли удовлетворился единичным просмотром, не затребовав повтора. Эфра вышла, вернулась с веником, совком и ведром для мусора. Принялась за уборку, делая это с такой тщательностью, будто в мире не существовало важнее дела. К разговору о Тезее она не возвращалась, выслать сыну охрану не требовала.

Питфей ждал и дождался.

— Я сделала выборочную проверку, — осколки розетки со звоном ссыпались в ведро. — По томограммам. Бум на МРТ начался раньше, чем твои приступы. Статистика показывает высокую смертность среди таких пациентов. Инсульты, только инсульты, ничего, кроме инсультов. Кое-кто выжил, но это исключения. Кровоизлияния в мозг происходили не сразу — три месяца после МРТ, полгода… Короче, достаточно, чтобы не уловить связь. Да и клиентура — в основном малоимущие, беженцы, безработные. Умер, и ладно, чего там выяснять? Перед самым началом твоих приступов смертность сошла на нет. Папа, ты слушаешь меня?

— Первые рога, — Питфей вертел в пальцах вилку. — Первые, экспериментальные. Они убивали носителя. Может, убивают и сейчас.

Эфра шаркнула по полу веником:

— Говорю тебе, смертность вышла в ноль.

— Это неважно. Рога убивают, просто они убивают в условно активном состоянии. Похоже, доктор Прокруст разработал механизм дезактивации. Он массово внедряет рога пациентам и переводит информ-пакеты в спящий режим. Раз в год он дистанционно активирует рога — и кое-кто из клиентов быкует. Вряд ли процент забыковавших велик, это от Прокруста не зависит. Сколько, ты сказала, проходит времени от МРТ до инсульта?

— От трех до шести месяцев.

— Месяц-другой, и Прокруст вновь дезактивирует рога. Они с Миносом получили, что хотели, и хватит. Умирай клиенты в большом количестве — рано или поздно это привлекло бы внимание властей. А так и волки сыты, и овцы целы…

— Получили то, что хотели? Чего они хотели?

— Еще не знаю.

— Почему же не умер маленький Синид? Механизм дезактивации тогда еще не был разработан. Опять же, в период активности рогов у инспектора Синида не меньше шансов забыковать, чем у любого другого пациента…

— Два раза, девочка моя.

— Что?

— Госпожа Конс сказала: мальчик подсадил себе рога два раза подряд. Помнишь? «С первого раза не получилось, так я второй раз, для надежности…» Он не такой, как все. Он особенный.

— Как Тезей?

Нет, хотел ответить Питфей. Нет, не как Тезей.

И не смог.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

«Позвольте ваш палец» — «Сима Шавуш в прямом доступе» — «Уходите, пока можете» — «Дуры! Вы же ее убиваете!» — «Немедленно покиньте клинику!» — «Поступай, как сочтешь нужным»

1

Тезей

Лязг отпираемого замка́ эхом раскатился по округе и замер в отдалении. Калитка отворилась беззвучно.

— Заходите.

Привратник, коренастый мужчина лет пятидесяти, носил форму, смахивавшую на полицейскую, только без знаков различия. Тёмно-синий китель с накладными карманами был застёгнут на все пуговицы, стрелки на брюках — бритвенной остроты. Голову венчала фуражка без кокарды.

— Нас ждут, — уведомил его Тезей.

— Разумеется. Следуйте за мной.

Привратник двинулся в сторону усадьбы по вымощенной плиткой дорожке. Тезей с Пирифоем молча зашагали следом. Обоих посетило не слишком приятное воспоминание: визит в морг. Дорожка пружинила под ногами. Резиновое покрытие? Могучий у них бюджет…

С каждым шагом вокруг становилось светлее. Стояла глухая ночь, а вот уже сумерки, не поймёшь, утренние или вечерние, а вот — осенний день, сырой и пасмурный. Сгустился туман, видимость упала до трех-четырех метров. Серая, курящаяся дождевыми испарениями мгла поглотила и ограду за спиной, и усадьбу впереди. По бокам проступали тёмные туи, острые кипарисы, аккуратно подстриженные шары кустов ладанника, мраморные вазы-клумбы — с краев ваз уныло свисали безлистные лозы. Воздух был пропитан влагой: она оседала на одежде, на лице и руках. Плащ и шляпа Тезея отяжелели, строптивая прядь волос липла к лицу, перекрывая и без того никудышный обзор. Накатила волна одуряющего цветочного аромата. Этот запах Тезей уловил в чёрном лимузине, но здесь он был во сто крат гуще.

Аромат оглушил и сгинул без остатка.

Расстояние до усадьбы оказалось бо́льшим, чем представлялось поначалу. В уши лез звук шаркающих шагов, хруст, неразборчивое бормотанье. Пса, стоящего на обочине, Тезей сперва принял за скульптуру. Здоровенный доберман: под шкурой бугрятся мощные мускулы, короткая гладкая шерсть лоснится от влаги. Статуя повернула голову, проводила гостей взглядом. Еще один доберман — брат-близнец первого — ждал на другой обочине. Поодаль смутно угадывалась фигура третьего.

Вспомнив ролик, крутившийся на вайфере детектива Эвпаламида, Тезей огляделся в поисках подходящего камня.

Вместо четвертого пса из тумана объявился человек. Он брёл куда-то, нисколько не интересуясь пришельцами — старик, худой и костлявый, в байковой пижаме цвета зимнего моря. Поверх пижамы был накинут халат землистого оттенка. Капли конденсата превращали всклокоченную седую шевелюру старца в царскую корону. Следом на дорогу выбралась женщина средних лет, тоже в пижаме и халате. На границе видимости прошествовала еще одна фигура, мелькнула другая…

— Кто это?! — не выдержал Пирифой.

Он и так слишком долго молчал.

— Пациенты, — обернулся на ходу проводник.

— Пациенты?

— Вы что, не знаете, куда явились? — привратник обозначил вежливое удивление. — Это частная психиатрическая клиника «Элизиум». Не бойтесь, они тихие.

— Какого хрена?!

— Мы пришли. Не кричите, вы пугаете пациентов.

Усадьба шагнула навстречу. Ступени парадного входа охраняли мраморные львы. Стену фасада сложили из блоков тёсаного туфа; высокие стрельчатые окна были наполовину скрыты плетями густо разросшегося плюща. Тёмная зелень перемежалась осенним багрянцем. Нет, не львы, отметил Тезей. Лестницу стерегли два змеехвостых трехглавых добермана, искусно высеченные из красного тайгетского мрамора. Покрытые каплями влаги, трехглавцы выглядели окровавленными.

— Нам сюда, — привратник указал влево.

— Правда? — обиделся Тезей.

И недвусмысленно указал на парадный вход.

— Сперва в лабораторию. Вам нужно сдать кровь.

— Кровушки хочешь, да?!

Стремительный разворот на левой ноге. Правая выстреливает под углом вверх. Рубчатая подошва с влажным хрустом врезается в лицо привратника. Нос и губы — всмятку. Летят брызги… Тезей увидел это, словно наяву. Он успел перехватить Пирифоя в последний миг. Парень сопел, вырывался, но Тезей держал крепко. Удержания — это была его стихия.

— Таковы правила, — привратник остался бесстрастен. — Вам нужно сдать кровь.

— Сколько? Для чего?

— По четыреста пятьдесят миллилитров с каждого.

— Не многовато ли?

— Стандартная норма для доноров. Кровь для переливания, для чего же ещё? В «Элизиуме» оказывают не только психиатрическую помощь.

Пирифой задышал ровнее. Тезей рискнул отпустить парня.

— Не беспокойтесь, у нас отличное оборудование и опытный персонал. Всё стерильно, процедура отработана…

Для привратника, отметил Тезей, он говорит слишком гладко. В памяти, привет инспектору, всплыло: «…для профессионального борца у вас слишком правильная речь».

Лаборатория располагалась за двухэтажным крылом: флигель из красного кирпича. Их ждали: поджарая медсестра смахивала на волчицу в белом халате.

— Вы знаете свою группу крови? Резус-фактор?

Спортсмены-профи, они знали.

— СПИД, гепатит, сифилис?

— Нет.

— Туберкулез, бруцеллез, туляремия? Астма?

— Нет.

— Эхинококкоз, токсоплазмоз? Ишемия, гипертония?

Пирифой поёжился в донорском кресле, передернул плечами:

— Не дождётесь!

— Позвольте ваш палец. Я возьму анализ на гемоглобин.

Было ясно, какой палец Пирифой выставит для укола. Хищный оскал на лице медсестры, по-видимому, означал улыбку. Три минуты спустя блестящая игла вошла в вену. Пальцы Тезея ритмично сжимали кистевой эспандер в форме багрового сердца. Мигали огоньки на стойках с аппаратурой. Тихо гудел какой-то агрегат.

Клонило в сон.

— Спасибо за сотрудничество.

Игла выскользнула из вены, смоченный спиртом тампон коснулся ранки.

— Согните руку в локте, держите пятнадцать минут. Сейчас дам вам восстановительное.

Волчица сняла с полки бутыль тёмного стекла. «Asphodelus ramosus distillatum», прочёл Тезей на этикетке.

— Почему не красное вино?

— Наш дистиллят восстанавливает кровь в полтора раза быстрее.

Жидкость полилась в мерный стаканчик. По лаборатории расползся знакомый аромат цветов.

— Прошу.

Помимо стаканчика, волчица вручила Тезею плитку чёрного шоколада «Павлидис». Жидкий огонь прокатился по пищеводу, ухнул в желудок, оставив по себе травянистое послевкусие. Тезей отломил кусок шоколадки — зажевать.

— Крови, значит, поллитра высосали, — ворчливо сообщил Пирифой из соседнего кресла, — а самогону пожадничали!

— Больше нельзя.

Голос медсестры неуловимо изменился. Погружение, вспомнил Тезей. Я слышал этот голос в конце своего погружения. «Ответы имеют цену…» Он повернул голову: волчица стояла в дверях, склонив голову набок. Руку она с элегантной небрежностью положила на дверной косяк. Медсестра ничуть не походила на женщину из Тезеева погружения. Если бы не голос…

— Ответы имеют цену, — повторила женщина.

— Почему вы? — спросил Тезей.

— В смысле?

— Почему не заведующий клиникой? Не главный врач?

— Простите, я не представилась, — отвечая Тезею, волчица смотрела на Пирифоя. — Персефона Диантиди, главный врач «Элизиума». Не беспокойтесь, этот ответ вы получли бесплатно.

2

Тезей

(продолжение)

Список кекропольских аватар Тезей вызубрил наизусть. Персефона Диантиди, регулярная аватара Владычицы Мертвых, занимала в нём особое место. После пометки «регулярная» в скобках значилось: «постоянная?» Курсив, знак вопроса. Фотография отсутствовала. Волчица, болонка — в цифрале внешний облик мало что значил, а здесь все дышало цифралом.

— Итак, с кем бы вы хотели побеседовать?

Под испытующим женским взглядом Пирифой заёрзал в кресле. Надо спешить, отметил Тезей. Парень вот-вот сорвется.

«Когда живые не дают ответа, спрашивай мёртвых».

— Мне необходимо поговорить с цифровой тенью Прокопия Аманатидиса, букмекера из клуба «Элевсин». Предположительное время смерти…

— Вы верите в жизнь после смерти?

В голосе Персефоны прорезался лёгкий интерес.

— Я верю в возможности цифрала.

— Я не верю, — встрял Пирифой. В горле парня неприятно булькало. — Жизнь после смерти? Я не верю, я знаю. Лучше б не знал…

Боясь, что Иксионова сына вот-вот понесет по кочкам, Тезей поспешил вмешаться:

— Если вам больше нравится термин «информационный слепок личности»…

— Не имеет значения. Я посмотрю, что можно сделать.

Стационарный компьютер с широченным монитором — хоть кино смотри! — нашелся в дальнем углу лаборатории, в закутке между размораживателем плазмы крови и стойкой с четырьмя объемистыми термоконтейнерами. Когда женщина прошла мимо Тезея, он уловил новый запах. Нарциссы? Персефона пробудила компьютер от спячки, и запах исчез, словно волчица втянула ароматический шлейф в себя.

— Прокопий Аманатидис. Время смерти. Увы, — главврач развела руками. — Цифровая тень Прокопия Аманатидиса в настоящий момент недоступна.

— Блин! — Пирифой выбрался из кресла. Теперь он расхаживал по лаборатории: грыз шоколад, дышал асфоделевым перегаром. — Мы что, зря приехали?

— У вас есть альтернативный вариант?

— Есть, — Тезей не знал ни имени, ни фамилии девушки с Козьего въезда, но ему не оставили выбора. — К сожалению, данные неполные. Девушка, примерно двадцать лет. Среднего роста, брюнетка; судя по внешности, халпийка. Принимала участие в избиении табуна «Лизимахов» на Козьем въезде. Предположительное время смерти…

Пока он говорил, Персефона с невообразимой скоростью шелестела клавишами. На клавиатуре она работала левой рукой, правой же терзала «мышь». Тезей ощутил острый укол déjà vu. Сходным образом вёл себя дед, когда его мозг захватывала Слепая. Постоянная аватара, вспомнил Тезей. И знак вопроса. Неужели он сейчас беседует с само́й Владычицой Мёртвых?! Нет, это невозможно! Боги цифрала не общаются с людьми: в моменты одержимости дед не реагировал ни на какие обращения. Впрочем, одно исключение всё же имело место — первое погружение шестилетнего Тезея, когда он едва не утонул в бассейне. Тогда Слепая позволила своему аватару ответить внуку. Да, через цифрал, посредством чата, но всё же позволила. Здесь, в «Элизиуме», в сердцевине мембранной зоны, граница между реалом и цифралом слишком тонка, она становится проницаемой…

Частичное аватарирование? Ограниченная свобода воли? Паритет двух личностей внутри единого тела-скафандра? Тезей понимал, что никогда не узнает ответа.

— Вот, взгляните. Она?

С монитора на Тезея смотрело знакомое лицо. Увеличенное фото с какой-то анкеты.

— Да, это она.

— Вы уверены?

— Вполне.

— Сима Шавуш, халпийка, двадцать один год.

— Я могу поговорить с её…

— Цифровой тенью? Да, она в доступе.

— Что для этого нужно?

— Ангел.

Персефона извлекла из кармана халата чёрную рацию, какие носят охранники в супермаркетах:

— Приведите сорок девятую в лабораторию.

Ответное шуршание рации удовлетворило волчицу:

— Хорошо. Конец связи.

— И что, из цифрала можно любого жмурика вытащить?

Если раньше Пирифой избегал встречаться с Персефоной взглядом, то сейчас, встав перед главврачом, он с вызовом уставился на нее в упор.

— Нет, — желая сгладить очевидный конфликт, вмешался Тезей. — Ты же слышал, Аманатидис вне доступа…

— А будет в доступе? Ну, позже?

— Возможно.

Пересефона молчала.

— А другие, они тоже? То в доступе, то нет?

— Наверное…

В дверь постучали. На пороге стояла пациентка в халате поверх байковой пижамы. Это ее Тезей с Пирифоем встретили в тумане по дороге сюда. Женщину сопровождал привратник.

— Спасибо, вы свободны.

Привратник развернулся на каблуках — чётко, по-военному. Персефона поманила рукой пациентку — ангела?! — и та послушно, как под гипнозом, шагнула внутрь. Лицо ее ничего не выражало, взгляд, устремленный на главврача, был девственно пуст. На груди халата желтела нашивка с номером: ноль сорок девять.

Сколько, подумал Тезей. Сколько здесь пациентов?

— Я проведу настройку, — Персефона подвела сорок девятую к компьютеру. Оглянулась на мужчин: — Не вмешивайтесь, не разговаривайте.

Стараясь ступать бесшумно, Тезей обошёл стойку с термоконтейнерами и заглянул из-за плеча ангела в монитор. Фотография девушки с Козьего въезда была растянута на весь экран. При таком увеличении мелкое фото с документа должно было утратить резкость, пойти пикселями, однако снимок остался четким, словно его делали в профессиональной студии на высоком разрешении.

— Смотри. С-смотри… с-с-смотри-и-и…

Волчица превратилась в змею. Из ярко накрашенных губ неслось шипение:

— З-з-зеркало… Видиш-ш-шь? Это ты…

Ангел прикипела взглядом к экрану.

— Сима Ш-шавуш-ш. Ты — С-с-сима Ш-шавуш-ш-ш…

Взяв безвольную руку женщины, Персефона приложила ее ладонь к сканеру. Тот ожил, словно только этого и ждал. Под стеклянной поверхностью двинулась в свой путь полоска фиолетового света.

— …С-с-сима… Ш-шавуш-ш-ш…

Сканер погас.

— Можно разговаривать, — обычным тоном уведомила Персефона.

— И что? Теперь она — Сима?

— Она — ангел. Она приведет к вам цифровую тень.

Главврач обернулась к Тезею, безошибочно определив его местонахождение за стойкой с контейнерами:

— Идёмте. Я вас проинструктирую. Нет, ты останься здесь.

Последняя реплика предназначалась Пирифою.

— Мало крови? — огрызнулся тот. — Еще накачаете?

— Не волнуйся, — Персефона улыбнулась столь многообещающе, что хамство застряло у парня в горле. — Здесь интересуются не только кровью. Уверяю, тебе понравится.

Втроем — Персефона, Тезей и ангел номер сорок девять — они вышли в редеющий туман.

х х х

Инструктаж не занял много времени. Пять минут, и Тезей уже вёл ангела за руку прочь от лаборатории. Персефона вернулась обратно, и Тезей подумал, что если десять драхм за проезд, девятьсот миллилитров крови и секс главврача с восходящей звездой — это и есть плата, то всё не так плохо.

Пряди тумана вились под ногами, морочили, сбивали с пути. Ангел шла молча, без возражений. Ладонь ангела была прохладная, мягкая, податливая. Тезей держал ее с осторожностью, чтоб случайно не причинить боль — он знал свою силу и привык её контролировать. По миниатюрному мостику они перебрались через ручей. Вода несла опавшие листья: охра, кармин, лимон, ржавчина. На другой стороне ждала деревянная беседка, заплетённая плющом.

Тезей усадил женщину на скамейку, сам устроился напротив. Их разделял круглый стол, купол беседки над головами тонул в полумраке. Поёрзав, Тезей устроился поудобнее, протянул руку и вновь взял ладонь ангела в свою. Сквозь ткань одежды он ощутил под локтем твёрдый и холодный мрамор столешницы. Со стороны Тезей с ангелом походили на армрестлеров: упор, захват.

Вот-вот начнётся состязание: кто кого?

Несмотря на осеннюю сырость, Тезею сделалось жарко. Ладонь вспотела, липкая струйка потекла вниз по предплечью, заползла в рукав. Ладони превратились в пару присосок, смоченных солёной влагой, намертво прилипли друг к другу.

Присоски. Солёная вода. Электролит. Жидкостной интерфейс. Мембранная зона. Погружение в цифрал…

Он сосредоточился. Вызвал в памяти образ девушки с Козьего въезда, и когда образ проявился и зафиксировался, очистившись от помех подсознания, произнёс внятно, раздельно, глядя в пустые безмятежные глаза ангела:

— Запрос: Сима Шавуш. Код вызова: двадцать один ноль семь сорок девять.

Секунда, другая, третья. Тезей уже собрался повторить формулу вызова — Персефона предупреждала, что с первого раза вызов может не пройти — но тут женщина моргнула. Прозрачные глаза потемнели: изменился цвет радужки? Черты лица дрогнули, сделались жёстче, рельефнее. Кристаллизация аморфной массы — иное сравнение подобрать было трудно.

В остальном ангел осталась прежней.

— Сима Шавуш?

— Сима Шавуш в прямом доступе.

Тусклый голос без интонаций. Тезей с усилием сглотнул, перевел дыхание. Ладонь была уже не горячей — раскалённой. Вот-вот зашипит, пузырясь, кожа, а ноздри ощутят смрад горелой плоти.

— Запрос: время, место и обстоятельства смерти Симы Шавуш.

Женщина вновь моргнула. Тезею послышался щелчок: слуховая галлюцинация. Он сунул свободную руку в карман, наощупь переключил вайфер в режим диктофона. Вайфер пискнул, подтверждая: запись пошла.

— Время смерти… — отозвалась ангел.

Дата и время совпадали с дедовым сообщением. Именно тогда деда накрыл первый в этом сезоне приступ.

— Точное место смерти определить невозможно.

— Почему?

— Недостаточно данных. Возможно приблизительное определение места с точностью до двух километров. Выполняется.

Перед глазами Тезея замелькала нарезка кадров, как если бы он глядел на монитор. Фургон в свете фонаря: вид сбоку и сверху. Камера слежения на Козьем въезде. Угольные тени: двое в чёрном несут к фургону третьего. Нет, третью. Смена кадра. Фургон сворачивает за угол. На стене дома табличка: ул. Коста Оурани, 21. Смена кадра. Луч галогенного фонаря. Смена кадра. Из мрака проступает силуэт здания. Окна темны, деталей не разглядеть. Смена кадра. Темнота. Смена кадра. Операционная. На столе, в свете бестеневых ламп — обнажённое тело. Лицо хирурга, стоящего над трупом, закрыто маской.

На столе — Сима Шавуш.

— Приблизительное определение завершено. Город Кекрополь, Юго-Восточный округ, район места смерти ограничен улицами… координаты геолокации…

Ангел произносила слова с нарочито четкой артикуляцией. В вайфере хороший микрофон. Высокая чувствительность, автонастройка на голос, фильтрация помех. Всё запишется в лучшем виде. Тем не менее, Тезей запоминал: названия улиц, координаты. Кадры, которые цифрал транслировал ему напрямую. Их-то на гаджет не запишешь, к сожалению…

— Обстоятельства смерти.

Женщина умолкла. Тезей ждал.

— Необходима подзарядка.

Бесцветный голос прозвучал вдвое тише, чем раньше. Свободной рукой Тезей нашарил в кармане плитку гематогена, выданную ему при расставании Персефоной. Пока он рвал бумажную обёртку — одной рукой это получалось с трудом — вспомнилось: в детстве гематоген был его любимым лакомством. Он даже название научился правильно выговаривать: это в три года! Или в четыре? Ему не отказывали: кушай на здоровье! Полезная вкуснятина — редкое сочетание. Все закончилось, когда Тезей узнал, что в состав гематогена входит стерилизованная и высушенная бычья кровь. С этого момента как отрезало. При виде еще недавно вожделенной плитки Тезея начинало мутить.

Разодрав обёртку, он вложил бурую плитку в ладонь ангела. Женщина механическим жестом поднесла угощение ко рту. Пока она жевала, Тезей молчал и старался не делать резких движений.

— Подзарядка завершена.

Губы женщины приобрели коричневый оттенок, но и только: ни липких слюней, ни измазанного подбородка. Ела ангел аккуратно.

— Обстоятельства смерти: операционная в подвальном помещении. Окна отсутствуют. Фиксация пациентки на хирургическом столе. Комбинированный наркоз: двадцать пять миллиграммов диметило-тубокурарина внутривенно в сочетании с эфирным наркозом. Смерть наступила вследствие изъятия сердца из грудной клетки пациентки на седьмой минуте операции.

Вернулась операционная. Тело на столе — руки и ноги зафиксированы ременными петлями. В вены введены толстые блестящие иглы, от них тянутся пластиковые трубки. В трубках — кровь. Смена кадра. Крупным планом — фрагмент мужской спины и плеча. Тусклый блеск комбинезона оливкового цвета. Седой, коротко стриженный затылок. Клеёнчатая шапочка. На затылке — тесёмки хирургической маски. Смена кадра. Рука в облегающей перчатке из латекса сжимает скальпель. Разрез. Крови на удивление мало. Смена кадра. Блестит термоконтейнер с голубой медицинской снежинкой. Электронные весы. На весах — человеческое сердце.

— Сердце: вес двести шестьдесят четыре грамма. При визуальном осмотре изъянов и патологий не выявлено…

Голос ангела остался по-прежнему бесстрастным, но говорил, без сомнения, мужчина. Запись голоса врача? Может пригодиться.

— Печень: вес один килограмм пятьсот девяносто два грамма. При визуальном осмотре изъянов и патологий не выявлено…

— Достаточно. Запрос: идентификация лиц, причастных к смерти Симы Шавуш.

На сей раз ангел молчала долго.

— Идентификация лиц, причастных к смерти Симы Шавуш, не представляется возможной. Недостаточно данных.

Ладонь уже не горела — полыхала, словно Тезей сунул её в литейную топку. Странное дело, от боли он получал какое-то извращённое, мазохистское удовольствие. Еще немного, и не захочется разрывать контакт.

— Завершение сеанса. Код завершения…

Когда глаза ангела вновь сделались прозрачными, а лицо оплыло, Тезей с предельной осторожностью разжал пальцы. Жгучая боль отпустила сразу, в один миг. Ладонь даже не покраснела. Он перевёл дух, остановил запись на вайфере и поднялся, намереваясь отвести ангела обратно в лабораторию.

— Не беспокойтесь. Я её отведу.

У входа в беседку стоял привратник.

3

Тезей

(завершение)

Пирифой сидел в донорском кресле, а Персефона Диантиди сидела на Пирифое, лицом к вошедшему Тезею. Халат гравврача был растегнут, распахнут, и каждый, кто не слепой, мог видеть, что нижнего белья под халатом нет. Женщина находилась в отличной физической форме, но годы брали свое: грудь обвисла, кожа на шее сделалась дряблой, ключицы торчали резче, чем когда-то. Персефона годилась парню в матери — черт возьми, она и Тезею-то в матери годилась!

— Уходите, — ровным тоном, так, словно она сидела не на мужчине, а в шезлонге на пляже, сказала Персефона. — Вы получили, что хотели. Уходите — и дайте мне получить то, чего хочу я.

Тезей пожал плечами:

— Я подожду снаружи. Вы закончите, и мы уйдем. Уйдем вместе.

— Уходите, — повторила Персефона. — Он задержится в «Элизиуме».

— Как надолго?

— Еще не знаю. Может, навсегда.

— Вы сумасшедшая. Вам надо лечиться.

— Вне всяких сомнений. Здесь мембранная зона. А главное, здесь сумасшедший дом. Как вы полагаете, легко ли остаться нормальной в «Элизиуме»? И потом, что вы зовете нормой? Вот вы, к примеру — вы нормальный?

Тезей не нашелся, что ответить.

— Я подожду снаружи, — повторил он.

Дверь оказалась запертой.

— Я передумала, — уведомила его Персефона, раскачиваясь вперед-назад. — Я еще не решила, отпущу ли вас. Надо было уходить сразу, когда я предлагала. И не вздумайте бросаться на меня с кулаками, я рассержусь. Вы же не хотите, чтобы я рассердилась?

— Вы в курсе, кто я? — спросил Тезей.

Только сейчас он увидел, что запястья Пирифоя прикручены к поручням кресла эластичным бинтом. Тезей поклялся бы, что с ногами парня творится та же история. Шнурок, вспомнил он. Сима Шавуш перетянула член байкера шнурком, прежде чем взгромоздиться на него. Хотелось бы верить, что в случае с Пирифоем обошлись без шнурка. Почему он молчит? Кляп во рту? Издай Пирифой хоть звук, который можно было бы расценить, как призыв о помощи, и Тезей знал бы, что делать. Нет, сказал он себе. Нет, не знал бы. Напасть на аватару? На регулярную аватару? Постоянную (?) аватару?! В мембранной зоне?! Проклятье, это же выбор между предательством и самоубийством!

— А вы? — Персефона ответила вопросом на вопрос. — Вы в курсе, кто я? Хлоя Каллис была моей дочерью. Тринадцатилетняя Хлоя Каллис, которую изнасиловал отец этого красавчика. Для всех моя девочка была аватарой Госпожи. Для меня она была просто девочкой, которую я родила. Иксион Флегиас подверг насилию мою дочь. Я подвергну насилию его сына. Как по-вашему, это равноценный обмен?

— Ваша фамилия Диантиди, — глупо возразил Тезей. — При чем тут Хлоя Каллис?

Персефона рассмеялась:

— О, эти мужчины! О, эта железная мужская логика! После развода я вернулась на девичью фамилию. Вы удовлетворены?

— Уходи, — вдруг произнес Пирифой. — Если она позволит, уходи.

Кляпа нет, отметил Тезей. О, эта железная мужская логика! Раз он говорит, значит, кляпа нет.

— Я без тебя не уйду.

— Ты уйдешь без меня. Я остаюсь. Она обещала мне…

Снаружи, за окном, зажегся фонарь. Тезей видел, как в световой конус шагнули двое громил в потертом камуфляже без знаков различия. Похожие на Керкиона в его лучшие годы, громилы были точной копией друг друга: наверное, близнецы. На сворках близнецы вели трех доберманов. Следом тащился привратник, судя по виду, крайне недовольный.

Когда привратник вышел за пределы оконной рамы, фонарь погас.

— Что она тебе обещала?

— Что отца снимут с колеса. Колесо продолжит катиться, но это уже будет не отец.

— А кто?

— Анимация. Отца отпустят, разложат на биты. Уходи, прошу.

— Она врет, — сказал Тезей. — Она играет с тобой.

— Это неважно. Если есть хотя бы один шанс из миллиона…

Тезей подергал дверь. Дверь была открыта.

— Вы действительно можете это сделать? — спросил он у Персефоны. — Освободить его отца от наказания?

Женщина улыбнулась:

— Не ваше дело.

— Это не насилие. Если вы купили его за свободу отца, это не насилие, а сделка.

— Ошибаетесь, — Персефона прижала голову Пирифоя к своей груди. — Это насилие. Это худший из видов насилия. Или лучший, я еще не решила. Уходите, пока можете.

В парке шел дождь.

Проводник опаздывал. Не рискуя задерживаться в «Элизиуме», Тезей побрел наугад, рассчитывая выйти к воротам. Ждет ли там лимузин? Всю дорогу его преследовали слуховые галлюцинации. Во мгле мелькали смазанные тени. Сто раз пройди по переулку, думал Тезей. Изучи все выбоины мостовой и скудное меню углового кафе. И вдруг мир щёлкнет пальцами, дополнив реальность еще парой измерений: стохастическими прорывами феноменов цифрала и твоим собственным безумием. Капли стучали по листьям, парк сгущался, редел, опять сгущался, дорожки стали асфальтированными, в отдалении замаячили дома, послышался шум машин, и когда Тезей выбрался к воротам, то даже не удивился их новому облику.

Перед ним был вход в фитнес-клуб «Амазонки».

4

Ипполита

— Вон отсюда!

— Антиопа, послушай…

— Вон! Чтобы я тебя здесь больше не видела!

— У меня, в конце концов, абонемент. До конца месяца…

— Подотрись своим абонементом!

Ругаются, со злорадством подумала Ипполита. Все, конец пижону. Был да сплыл, больше не увидим. Скандал пижона с мамочкой — так амазонки за глаза звали Тезея с Антиопой — скрашивал Ипполите печальную судьбу уборщицы. Нанять профессионального клинера — лишние расходы, а зал и так едва сводил концы с концами. Сегодня уборка зала была за Ипполитой, а если Ипполита и ненавидела что-то лютой ненавистью, так это наведение чистоты.

Да, еще пижон. Пижона она ненавидела больше.

Присев на корточки у беговой дорожки, Ипполита выгребла из-под нее пыль: серую, недельной давности. Влажная губка заскользила по полотну, убирая следы от капель пота и напитков. Распылитель с дезинфицирующим раствором ждал своей очереди. По мнению Ипполиты — и вопреки инструкции — дорожка не заслуживала такого тщательного обслуживания, но здесь располагался первый ряд партера, откуда супер-шоу «Ссора влюбленных» было как на ладони, а значит, здесь имело смысл задержаться.

— Антиопа, я все объясню…

— Стерве своей объясняй! Прокурорше!

— Ну что за ерунда…

— Отваливай!

Рабочий день закончился. Вообще-то Ипполите следовало бы начать с санузлов и душевой — к обработке инвентаря приступали в последнюю очередь — но в душевой мылись девочки. Ждать без дела? Мамочка выгонит, как пить дать, а разъяренная мамочка еще и наподдаст, не побрезгует. Ипполита не возражала бы насчет того, чтобы мамочка ей наподдала, но только наедине, в уютной, располагающей к интиму обстановке. Своим появлением в зале пижон сорвал далекоидущие Ипполитины планы, и пропустить изгнание пижона из тренажерного рая — о, на это Ипполита не согласилась бы даже за титул «Госпожа Олимпия».

Начнем с инвентаря, а там как карта ляжет. Уборщица для мамочки — мебель, авось, не заметит.

— Антиопа, я был занят.

— Козел!

— Ну честно, я был очень занят…

— Козёл!!!

— Хочешь ударить меня? Ударь, я согласен…

— Он согласен! Руки об него марать…

— Антиопа…

— Не трогай меня!

Вот-вот, согласилась Ипполита, прыская на дорожку из распылителя. Нечего грабли к мамочке тянуть. Мамочка добрая, я бы так точно ударила. Если просят, надо съездить по морде. По наглой морде, так, чтобы кровью умылся, говнюк. Мамочку обижают? Ипполита тут, Ипполита утешит…

Она задрала голову, изучая расположенные под потолком вентиляционные короба. Интерес был чисто академический: лезть на верхотуру Ипполита не собиралась. Короба чистили профессионалы — тут Антиопе приходилось раскошеливаться — со специнвентарем для сухой чистки труб и коммуникаций на высоте. Но оставлять беговую дорожку не хотелось, а так, с задранной головой, Ипполита вроде как была при деле.

— Не трогай, говорю!

Мамочка замолчала. Быстрым шагом человека, блуждавшего в лабиринте и вдруг увидевшего прямой путь к выходу, Антиопа подошла к гантельной стойке. Долго смотрела на облупившееся покрытие, словно пятно ржавчины было шедевром мировой живописи, затем взяла пару гантелей — такой вес она в шутку звала «банкетом для трех пучков дельтоидов»: восьмой жим идет с трудом, девятый невозможен — и села на наклоную скамейку.

Раз.

Два.

Три.

— Антиопа, перестань. Ну что ты как маленькая…

Четыре.

Пять.

И гантелью пижону по башке, размечталась Ипполита. А потом со мной в душ. Девчонки как раз уйдут…

Шесть.

Семь.

— Антиопа, это смешно…

Восемь.

Девять.

Это не смешно, ахнула Ипполита. Это совсем не смешно!

Десять.

Борец, пижон не понимал, что видит. Борцы, они наглухо отбитые. Без хорошего тренера они себя лишними весами в хлам угробят, а не весами, так повторениями. Это надо прекратить, решила Ипполита. Еще не хватало, чтобы мамочка порвалась.

Одиннадцать.

— Мама, заканчивай!

Бросив уборку, Ипполита уже шла к мамочке, когда Антиопа из верхней точки одиннадцатого жима швырнула гантели себе под ноги. У Ипполиты от удивления захватило дух. Никогда мамочка так не поступала; хорошо еще, гантели не упали ей на колени, или того хуже, на пальцы ног — грохнулись об пол и откатились в сторону.

— Мама, ты рехнулась?

— Антиопа!

Антиопа встала со скамейки. Вопли пижона ее не беспокоили, крики Ипполиты — тоже. Казалось, мамочка в зале одна-одинешенька. Глаза Антиопы увлажнились, заблестели, на лбу выступили капельки пота. Губы выпятились, набрякли. Они непрерывно шевелились, будто Антиопа жевала жвачку. Вернувшись к гантельной стойке, мамочка взяла новую пару — наугад, как показалось Ипполите — и прямо там, у стойки, занялась разведением гантелей стоя, прокачивая средние дельты и трапеции.

Никогда, ужаснулась Ипполита. Никогда раньше мама не делала два этих упражнения подряд. Это что, нервный срыв? Из-за пижона?! Да гори он синим пламенем!

— Вызывай скорую!

— Что?

Сперва Ипполита не поняла, что пижон обращается к ней. Обращается? Командует, гад!

— Звони в скорую помощь! Ей нужен врач!

— Сам звони!

— Ты ее не остановишь! Звони, я буду держать…

Когда пижон кинулся к мамочке, мамочка врезала ему гантелью. Мечта Ипполиты сбылась — и, что странно, это вовсе не обрадовало Ипполиту. Открыв рот, не чуя под собой ног, словно ребенок, встретившийся с кромешным ужасом, рыжая оторва следила за тем, как пижон ныряет под убийственный снаряд, возникает у мамочки за спиной — и просовывает, чтоб он сдох, грабли маме под мышки. Ладони пижона сомкнулись на затылке Антиопы, отдавливая голову вперед. Ипполита никогда не слышала про «двойной милон», самый травмоопасный из разрешенных приемов в мужской борьбе — в женской «двойной милон» запретили — и не представляла, что есть на свете человек, способный противостоять мускулатуре плеч и спины мамочки. Пожалуй, не смог бы и пижон, но где пасует сила, берет хитрость. Была это подсечка или другая уловка, Ипполита не знала, но мамочка упала на колени и выронила гантели.

Пижон упал рядом. Он держал и кряхтел, кряхтел и держал, и гнул Антиопу к полу. При всей мышечной массе Ипполиты с такой работой рыжая бы не справилась.

— Врача! Шевелись!

— Девчонки!

Из душевой посыпались девчонки в чем мать родила. Увиденого им хватило с лихвой. Пижон давит мамочку? Ипполита зовет на помощь? Вопя и толкаясь, помощь ринулась вперед: голая, мокрая, бешеная. Прыгали груди, лоснились бедра, играли чудовищные мышцы. Первой неслась Мирина, она же первой и повисла у пижона на загривке. Второй была Ипполита, третьей — Меланиппа, та еще громадина, дальше все скопом, без разбору: Аэлла, Протоя… На полу ворочалась, рычала и ревела куча мала́ — каша, сбегающая из кастрюли. Раздувались ноздри: острый запах пота, мыла и гелей для душа выедал из воздуха последний кислород, ничего не оставляя для человеческих легких. Рухнула гантельная стойка, снаряды раскатились по залу: в углы, под беговую дорожку. Ипполите с размаху приложило по ребрам литой «десяткой», но рыжая лишь прохрипела грязное ругательство.

Адреналин хлестал фонтаном, боль откладывалась на потом.

Пижон вырывался с отчаянием смертника. Трижды он разбрасывал амазонок, словно медведь — свору охотничьих псов, и трижды девчонки валили его обратно на пол. В последний раз Ипполите удалось оседлать лежащего пижона. Обеими руками она вцепилась мерзавцу в глотку; ей на спину навалилась тяжеленная Меланиппа, толкнула вперед, помогая, а может, мешая душить, и Ипполита близко-близко увидела лицо пижона, как если бы собралась с ним целоваться, и даже не только целоваться. Это было лицо человека, только что принявшего трудное, неприятное, но жизненно важное решение. Чем-то новое лицо пижона напомнило Ипполите лицо мамочки, когда та пошла к гантельной стойке. В следующую секунду пижонская ладонь со всей оглушительной дури врезалась Ипполите в подбородок, и рыжая оторва откинулась назад, больно прикусив язык. Взвыла Меланиппа — кажется, Ипполитин затылок сломал ей нос. А пижон уже бил, бил, хлестал наотмашь, пинал чужие колени, всаживал в девчонок локоть тверже камня, не смущаясь тем, что уязвимые женские груди сминаются под его чертовыми локтями — лишь сейчас, грудой тряпья валяясь под кардиотренажером и плюясь кровью, Ипполита сообразила, что до сих пор пижон не ударил никого из амазонок, ограничиваясь борьбой.

— Дуры! Дуры! Вы же ее убиваете!

Кого, не поняла Ипполита. Тебя? И тут она увидела мамочку. Бог ее знает, когда Антиопа высвободилась из-под кургана своих спасительниц, но сейчас мамочка стояла у окна, равнодушная к драке. Обеими руками она держала гриф штанги для пауэрлифтинга, как если бы закончила тягу и готовилась к подрыву — и раз за разом, с методичностью исследователя, проводящего важный эксперимент, ударяла себя в низ живота двадцатикилограммовой махиной.

— Мама, — простонала Ипполита. — Что ты делаешь?

Антиопа не ответила. За миг до того, как пижон прорвался к ней, она выронила гриф и упала ничком прямо на хромированное, сделанное из вольфрамовой стали орудие пытки, даже не попытавшись смягчить падение, выбросив руки перед собой. Так падают тряпичные куклы и мертвецы. Ипполита ожидала вопля или хотя бы стона, но ничего не услышала.

Пижон стащил мамочку с грифа, перевернул на спину. Антиопа мелко вздрагивала, стучала зубами. На губах ее выступила пена.

— Врача!

Ипполита достала вайфер из кармана шортов. Каждое движение отдавалось в мозгу фейерверком боли, прокушенный язык распух лежалым трупом на жаре́. Увы, одетыми в зале были только Ипполита с пижоном, а пижон делал мамочке непрямой массаж сердца, и значит, рассчитывать, что врача вызовет он, не приходилось.

— Шко’аа?

— Вы куда звоните? Вы пьяны?

— Шко’аа помошшш? К’уб «Амасонкы-ы-ы», Пи’ейская шемь-а…

— Клуб «Амазонки»? Что там у вас?

— Мама! Мама уми’ает!..

— Выезжаем, — деловито откликнулась диспетчер. — Ждите машину.

— Это я виноват, — пижон сидел над затихшей Антиопой. Обхватив руками голову, он раскачивался из стороны в сторону. Дурацкая прядь волос мокрой тряпкой свисала вниз. — Это я, я виноват…

— Ты не вино’ат…

— Третий раз подряд! Мог бы догадаться…

— Не вино’атый ты…

Тезей, вспомнила Ипполита. Его зовут Тезей.

5

Тезей

В «скорую» его не пустили. Родственник? Муж? А, близкий друг! Близким друзьям не положено. Нет, никаких исключений. Отойдите, молодой человек! Счёт идёт на минуты, должны понимать. Хорошо хоть, водитель «скорой», уже трогаясь с места, сжалился, опустил стекло. Городской клинический центр, адрес…

— Спасибо! Адрес я знаю!

Такси домчало Тезея до центра за одиннадцать минут. В машине его скрутил приступ кашля. Два погружения подряд — хорошо хоть, второе, в «Элизиуме», было усеченным, нетипичным. Молясь, чтобы ингалятор помог, Тезей старался дышать медленно, ровно, не раздражая воспалившееся горло — и поймал в зеркальце сочувственный взгляд таксиста.

— Вам бы к врачу…

— А мы куда едем?

— Ну да, верно, — смутился таксист.

И прибавил газу, за что Тезей был ему благодарен.

Дворники меланхолично размазывали по стеклу капли дождя. За окном во тьме мелькали расплывающиеся огни. Казалось, мембранная зона не желает его отпускать. Пирифой, в который раз напомнил себе Тезей. Я вернусь, Пирифой. Вернусь за тобой. От одной мысли о возвращении в «Элизиум» под ложечкой начинало сосать, а в горле пересыхало, но Тезей повторял это «вернусь, вернусь, вернусь», пока оно само не превратилось в «не сейчас, наверное, когда-нибудь…»

Из такси он вылез с трудом, словно древний старец. Тезея качало, он едва сохранял равновесие. Погружения и битва с амазонками обошлись ему дороже, чем думалось поначалу. Он постоял, собираясь с силами, и с целеустремленностью робота двинулся ко входу в центр. Шёл по струночке, выпрямив спину, как пьяный, демонстрирующий свою трезвость. Дождь зарядил сильнее, вода текла по лбу и щекам, мешалась со струйками холодного пота. Мокрая прядь липла к лицу, но Тезей не делал попыток отбросить её в сторону.

— Нет такой? Почему нет?! Её только что привезли!

Неужели «скорая» была фальшивкой? Неужели Антиопу сейчас везут в другое место?! Юго-Восточный округ, район, ограниченный улицами… подвальная операционная без окон…

— Если только что привезли, могли не успеть внести в базу.

Молоденькая регистраторша смотрела на него с жалостью и осуждением. Довели вы себя, красавчик, читалось на ее остреньком лице. Вам бы самому обследоваться, попить витаминчики…

— Пожалуйста, посмотрите ещё раз.

— Уже смотрю… Вот, появилась! Я же вам говорила…

— Куда её направили?

— В реанимацию. Но вас туда не пустят.

— Я подожду в коридоре. Где ваша реанимация?

Регистраторша поджала губы, сомневаясь: вдруг сомнительный парень начнет ломиться, мешать реаниматорам? В итоге сжалилась:

— Правое крыло, второй этаж, торцевая дверь в конце коридора. Там и кресла есть — можете присесть и подождать.

— Спасибо!

— Кто вы ей? — толкнуло в спину.

Тезей решил не рисковать:

— Жених!

— Халат в гардеробе возьми, жених! — с женихами регистраторша была «на ты». — Халат и бахилы! Без бахилов не положено…

Упав в обещанное кресло, ближнее к торцевой двери, он наконец убрал с лица доставучую прядь. Сегодня это было подвигом. Вскоре намечались и другие подвиги, будь они прокляты. Коридор пустовал, но вряд ли это надолго. За Антиопой, вне сомнений, придут. Придут те же люди, что увезли Симу Шавуш с Козьего въезда и подменили тело букмекера в здешнем морге. Возможно, они уже здесь.

Надо сообщить деду.

На вайфере обнаружилось непрочитанное сообщение от Питфея.

«Готовил рагу, мама его не ест. Ну, ты ее знаешь. Давление пошаливает, думаю, на погоду. Не завести ли мне собаку? Гуляй, малыш, пока молодой».

Расшифровка заняла тридцать секунд:

«Остерегайся инспектора Синида Полипемониди. Прокруст — его отец. Оба замешаны в нашем деле. Будь осторожен».

«Остерегайся» и «будь осторожен» в одном коротком сообщении — это говорило о многом.

Тезей вошёл в сеть. С ноутбука было бы сподручней, но выбирать не приходилось. Карта Кекрополя. Юго-Восточный округ. Район, ограниченный четырьмя улицами. Координаты геолокации. Скринсейв. Сохранить.

«Мальчик убивает собаку видео». Поиск. Ролик, сводивший с ума детектива Эвпаламида — мертвого детектива Эвпаламида?! — нашёлся далеко не сразу. Архивное старьё. Удача, что он вообще сохранился в сети. Скопировать ссылку в папку со скринсейвом и аудиофайлом из «Элизиума». Заархивировать папку. Открыть шифровальную программу «Криптон», спецразработку (О)ДНБ.

Сообщение деду. Набор текста.

Сима Шавуш. Время, район, обстоятельства гибели. Изъятие органов. Аудиофайл и скринсейв карты района. Мужской голос на записи: обратить внимание.

Ролик с мальчиком и собакой. Мальчик — Сима Шавуш — букмекер. Сходство действий, моторики, характерной координации движений. Сюда же: тренажеры. Знак вопроса. Источник — детектив Эвпаламид. Упоминание Талоса, затем — отца детектива, обвиняемого в убийстве Талоса. Связь с тренажерами? Связь с роликом? Ссылка на ролик прилагается. Прояснить судьбу детектива.

Антиопа. Краткое описание случившегося. Присутствие Тезея при всех трех случаях предполагаемой одержимости. Закономерность?

Пирифой? Нет, это не имеет прямого отношения к делу.

Он перечитал сообщение, прикрепил архив. Отправил. Теперь оставалось самое трудное: ждать. Впрочем, ему повезло: долго ждать не пришлось. Заслышав шаги на лестнице, Тезей даже испытал облегчение. Прислушался: четверо? Пятеро? Больше? В любом случае, многовато — он сейчас не в форме. Камера наблюдения, размещенная под потолком, работала, рядом с чёрным зрачком объектива тлел огонёк. Увы, это ничего не значило: на Козьем въезде тоже была работающая камера…

Вряд ли они рискнут учинить побоище у дверей реанимации. До сих пор эти люди действовали аккуратно, стараясь не оставлять следов. Но было бы опрометчиво полностью сбрасывать со счетов силовой вариант. Желая подстраховаться. Тезей извлёк вайфер, активировал скрипт фотосъёмки с автоматической отправкой снимков на ящик деда — и демонстративно поднял руку с гаджетом. До лестницы — метров пятьдесят. Даже если они рванут бегом, он успеет сделать три-четыре снимка, а вайфер отошлёт их в облако. Если визитёры не полные кретины — сообразят, что изображения их физиономий уже отправились куда следует. Хочется верить, что это отобьёт у них охоту лезть на рожон.

Они вывернули из-за угла плотной группой, чтоб не сказать — толпой. Литые плечи, бугры мощных мышц. Угрюмые лица. Тяжелая поступь сотрясала больничный пол. Тезей устало выдохнул и опустил вайфер.

— Извините за рукоприкладство.

Он виновато развёл руками.

— Это ты извини, — хмуро буркнула Мирина.

— Не вазобвали́сь сго’ятша́, — поддержала её Ипполита.

Рыжая с трудом ворочала прокушенным языком, но молчать не собиралась.

— Как там мамочка? — выкрикнула из-за спин Аэлла.

Она хромала, отстав от подруг.

Наскоро замазанные синяки проступали сквозь тональный крем. Переносицу Меланиппы украшал пластырь, из ноздрей торчали кончики марлевых тампонов. Пять свидетельниц, оценил Тезей. Они же, если что, группа поддержки. Похищать Антиопу в присутствии её девочек рискнул бы разве что сумасшедший. С другой стороны, как бы амазонки не спугнули похитителей. Тезей очень рассчитывал на их, похитителей, явление.

— Не знаю, — Тезей кивнул в сторону торцевой двери. — Врач еще не выходил.

Амазонки заполнили собой весь коридор, загомонили; Протоя сунулась к двери в реанимацию: «Я послушаю, что там!» На нее зашикали, оттащили.

— Немедленно покиньте клинику!

Охранников было двое. Один держал возле уха рацию, другой недвусмысленно положил ладонь на прикрепленный к поясу шокер.

— Да мы только узнать…

— Как она?

— Мы тут подождем…

— Мы тихо…

— На улице подождете! Марш отсюда! Развели балаган…

Амазонки гуськом побрели к лестнице. Тезей задержался, сделав вид, что он не с ними, но его выпроводили вместе со девчонками. Под узким козырьком, на площадке у центрального входа, места хватило не всем. С тёмных небес сыпала морось. Капли вспыхивали желтыми искрами в свете фонаря. Легко одетые амазонки ёжились, сутулились, втягивали головы в широкие плечи.

— Может, вернемся? Объясним?

— Нас больше не пустят…

В кармане у Тезея завозился вайфер. Когда он успел отключить звук? Тезей не помнил. Два пропущенных вызова. Три сообщения. Проклятье, в таком-то бедламе… Оба звонка были от Ариадны. Сообщения — от неё же.

«Приезжай! Срочно!»

«Мне плохо! Приезжай!»

«Я сейчас сдохну…»

Приступ? У неё приступ! Антиопа умерла в реанимационном отделении?! Спокойно, без паники. Будь это обычный приступ, спровоцированный насильственной смертью аватары, Ариадна и не вспомнила бы про вайфер. Три сообщения? Нет, не смогла бы. «Я сейчас сдохну…» Еще одна зацепка? Ариадна — живой детектор.

Надо ехать. Срочно.

Антиопа. За ней могут явиться в любой момент. Проклятье, хоть надвое разорвись! Пирифоя бы сюда… Нет, Пирифой остался в «Элизиуме». Ещё один долг, который не выплатить. Из «Элизиума» Пирифоя заберешь разве что силой.

— …вы как хотите, а я не уйду!

— И я!

— Девушки, прошу внимания. Это важно. Антиопе грозит опасность…

Не лучший вариант, но выбирать не приходилось. От клинического центра до особняка Ариадны — минут семь на такси. Тезей надеялся успеть.

Они слушали. Хмурились. Зыркали исподлобья. Не перебивали. Мамочку хотят похитить. Мамочка узнала кое-что лишнее. Надо этому помешать. Для полиции доказательств пока нет. Три точки: центральный вход, чёрный, со двора — и выезд для машин «скорой». Правое крыло, видите пандус? Разделитесь. Основное место — выезд «скорых». Вот мой номер, держите связь. Я вернусь так быстро, как смогу. Если попытаются её вывезти — задержите, как сумеете. Вызывайте полицию, зовите охрану. От вас зависит её жизнь.

— Если это подстава… — процедила сквозь зубы Мирина.

— Оторвёте мне голову.

Амазонки переглянулись.

— Оторвём, девчонки?

— Оторвём!

Разглядев сквозь дождь и тьму силуэт такси, ожидающего клиентов — слава богу, зелёный огонек! — Тезей побежал к нему, спотыкаясь и оскальзываясь на мокрой плитке.

6

Питфей

Питфей: Органы! Требуха ценой в миллион драхм!

Эфра: Папа, мне не нравится твое веселье.

Питфей: Господа миллиардерчики! Тугие кошельки! Кому печёночки? Селезёночки? Есть свежие почки…

Эфра: Папа, прекрати.

Питфей: Эфра, ласточка, ты слышишь? Аватары — доноры! Аватар разбирают на органы! А глубокоуважаемым богам плевать, потому что глубокоуважаемые боги здесь ни сном, ни духом! Думал ли я, что доживу до этого счастливого дня? Нет, я непременно выпью за здоровье доктора Прокруста.

Эфра: Папа, сейчас ночь.

Питфей: Ну и что? (слышно бульканье) За Прокрустов гениальный мозг! За лобные и затылочные доли! За гипофиз и гипоталамус! Как ты думаешь, мне сто́ит завещать мой скелет Трезенскому медицинскому университету? Нет, лучше средней школе номер пять, я там учился…

Эфра: Не знаю, как мозг доктора Прокруста, а твой внушает мне опасения.

Питфей: Рога, радость моя. В моем мозгу нет рогов, я страдаю. Или есть? Должна же Слепая наводиться на какой-то маячок?

Эфра: Кто же тогда наводится на Прокрустовы рога, если богам плевать?

Питфей: Массивы, как и предполагалось. Неодушевленные статистические массивы информации. А может, одушевленные, но пока еще безымянные. Если Неистовый, Слепая, Колебатель Земли — боги, за неимением лучшего слова, то эти массивы, едва начавшие осознавать себя, как нечто, существующее в цифрале, желающие попробовать наш мир на зубок…

Эфра: Зверь? Животное?

Питфей: Я бы назвал их чудовищами. Впрочем, поведение их аватар не слишком отличается от нашего. Я имею в виду аватар традиционных, вроде твоего отца. Разве что проще, физиологичней: боль, агрессия, секс, экстремальные нагрузки… Минотавр, бык Миноса.

Эфра: Почему Миноса? Прокруставр, так правильней.

Питфей: Нет. Этого быка на свободу выпустил Минос. Уверен, принудительное донорство аватар — его идея. Будь у Прокруста средства для продолжения исследований, имей он возможность обойтись без криминала — мы бы спали спокойно. Мы бы и знать не знали, у кого растут рога…

На экране нарезка кадров: побоище в «Элевсине», побоище на Козьем въезде. Они сменяются уже известным роликом, на котором ребенок, будущий инспектор Синид, убивает собаку.

Питфей: Да, наш мальчик прав. Тот же самый характер движений. Первый аватар чудовища, Синид Полипемониди. Первый добровольный аватар, первый и последний. Больше добровольцев, полагаю, не было. Насчет него ты права, девочка: он — единственный в данной ситуации прокруставр.

Эфра: Вот, папа. Слушай.

Звучит запись беседы госпожи Конс с Питфеем:

«Отец, мол, боялся это сделать с мамкой. Ну, она и померла. И со мной боялся, так я сам… С первого раза не получилось, так я второй раз, для надежности…»

Питфей: Да, второй раз. Похоже, Синид наставил себе рога два раза подряд. Что это дало? Так вроде бы вырос нормальный парень: характеристика, послужной список, отзывы коллег…

Эфра: Меня не интересуют чужие парни, нормальные или маньяки. Меня интересует наш парень. Три раза его присутствие стимулировало быкование у рогоносцев. Это не может быть случайностью.

Питфей: Разумеется. Помнишь?

Звучит запись ночного собрания у Миноса:

Прокруст: Так было. Но теперь в городе Тезей. Теперь это эксперимент, и я не позволю украсть у меня открытие.

Минос: В чем же заключается ваш новый эксперимент?

Прокруст: Позвольте мне об этом умолчать. Я суеверен. Могу лишь сказать, что в случае удачи все наши прежние достижения покажутся детской игрой в песочнице.

Минос: Присутствие в городе Тезея — необходимое условие эксперимента?

Прокруст: Да.

Минос: Это что, ваших рук дело? Его визит в Кекрополь? В жизни не поверю.

Прокруст: Разумеется, нет. Это, как вы изволили выразиться насчёт сломанного колена, случайность. Которой мы просто обязаны воспользоваться. Я настаиваю на продолжении эксперимента.

Питфей: Не только Минос запретил инспектору Синиду трогать нашего мальчика. Прокруст тоже запретил сыну покушаться на Тезея. Если у Миноса есть причины для такого запрета, значит, у Прокруста есть причины не менее веские.

Эфра: Эксперимент? Создание аватар нового типа для принудительного донорства — это уже не эксперимент, это криминальные будни. Тогда получается…

Питфей: Да. Идет еще какой-то эксперимент. Приезд Тезея в Кекрополь сдал доктору новые карты, и доктор ходит с козырей. Если Тезей стимулирует наводку Минотавра на рога того носителя, который находится рядом с Тезеем… Мне неловко об этом говорить, Эфра, но наш мальчик был создан так же, как Прокрустовы аватары — наводкой бога в первом случае, наводкой чудовища во втором. Похоже, Тезей все-таки стимул… Эффект синергизма: присутствие Тезея делает выбор Минотавра однозначным — его тянет к тому рогоносцу, который находится рядом с Тезеем. На месте Прокруста и Миноса я бы вцепился в эту идею когтями и зубами. Не надо ждать, пока Минотавр сам наведется на чьи-то рога: ищи его потом! Достаточно найти сговорчивого полубога и стимулировать процесс прямо в черной операционной, без лишних проблем. Я допускаю, что планы Прокруста еще более грандиозные — он же говорит, что это будет величайшее достижение…

Эфра: Папа, я боюсь… Папа! Что с тобой?

Питфей: Ничего. Все в порядке.

Эфра: Не ври мне! Это приступ, да? Приступ?! В Кекрополе опять убили аватару?!

Питфей: Вряд ли. Погоди, дай отдышаться. В Кекрополе, но это не похоже на убийство. Все ослаблено, и не только расстоянием. Я бы сказал, что это клиническая смерть. Или впадение в кому. Похоже на реанимацию. Кого-то из аватар вынули с того света…

Эфра: Кого-то из аватар Прокруста?

Питфей: Я не уверен…

Запись обрывается.

х х х

Радамант Астерид, шеф Кекропольского регионального отделения (О)ДНБ, прослушал запись в третий и последний раз. Перед этим он дважды прослушал полную запись встречи Миноса, Прокруста и Синида, отправленную ему по тем же каналам. Он знал, что Питфею известно о «жучках», размещенных в Питфеевом доме. Раз беседа Паучка с дочерью была переслана Радаманту, значит, Паучок того хотел. Не захоти он, и запись все равно была бы переслана Радаманту. Но, возможно, это была бы несколько иная запись.

Я знаю, подумал Радамант. Я знаю, что он знает, что я знаю…

Встав из-за стола, он подошел к стене кабинета. Долго смотрел на фото в рамке: трое братьев-Астеридов — Радамант, Минос, Сарпедон. Походная одежда, снасти для рыбной ловли; у Миноса в руках пятикилограммовая кефаль. Из всех троих смеялся только Сарпедон. Молодость, сказал себе Радамант. Время, когда не надо принимать сложных решений. Если ты молод, все решения простые.

Приступ у Паучка, напомнил он себе. Ослабленный, но все же приступ. Паучок мог обрезать запись раньше, на реплике «Папа, я боюсь», но предпочел, чтобы Радамант узнал о приступе. Все продолжается, говорил этот момент. Все продолжается, и будет продолжаться, пока мы это не прекратим.

Достав вайфер, Радамант отбил сообщение:

«Поступай, как сочтешь нужным».

Кусая губы, добавил:

«Честь семьи. Если сможешь, сохрани ее».

Сообщение юркнуло в паутину, быстро двигаясь по нитям, ведущим к трезенскому Паучку. Почти сразу пришел ответ — нет, не ответ, новое сообщение.

Сарпедон Астерид, руководитель оперативного сектора ЭРС — Эллинской разведывательной службы — писал брату:

«Поступай, как сочтешь нужным».

И еще:

«Честь семьи. Если сможешь, сохрани ее».

Как же мы все-таки похожи, вздохнул Радамант.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

«Мне плохо! Приезжай!» — «Ты хочешь это прекратить?» — «Да, я умею убеждать» — «Со мной нельзя спорить» — «Полагаете, у нас война?»

1

Ариадна

Радуйся, приказала себе Ариадна.

Радуйся, что сейчас все иначе. О, она хорошо помнила, как это бывало раньше! Помнила всем телом, каждым нервом. Сокрушительный удар в грудь — изнутри. Вместо сердца — граната, взрыв в клочья разносит клетку рёбер. Проходит секунда — вечность! — за ней другая, третья, а ты ещё жива. Отбойный молоток, ожесточённый, мощный долбёж — не мытьём, так катаньем сердце прокладывает себе путь наружу. Накатывает удушье. Спазм лёгких. Сверху давит непомерная толща воды, нет, не воды — горячего асфальта. Воздуха! Конвульсии сотрясают тело, словно через Ариадну пропускают электрический ток. В пять лет ее ударило током. Двести двадцать вольт. Чепуха, баловство в сравнении…

Гибельная безнадёжность. Не спрятаться, не убежать, не вынырнуть…

Темнота.

За тьмой приходил вздох: первый, судорожный. Чернота перед глазами приобретала багровый оттенок, желтела, рассеивалась. Липкий пот. Дрожь пальцев. Хрип. Судороги мышц. Остаточные видения, словно подсмотренные тайком обрывки чужого кошмара, утренним туманом тают в воспалённом мозгу. Мрачные помещения, пыльный свет. Чьи-то тени. Фигуры без лиц, лица в масках. Ночные улицы — иные были ей знакомы. Яркий свет. Хищный взблеск стали. Темнота. Свет, взблеск, снова темнота — это повторялось всегда.

Радуйся!

Сейчас всё иначе. Граната в груди? Ха! Петарда, детская хлопушка. Боль? Удушье? Это слабое жжение ты называешь болью?! Воздух в комнате немного спёрт, но стоит ли это внимания? Что ещё? Конвульсии? Озноб, не более. Если теперь приступы будут такими, можешь вздохнуть спокойно. Ты выживала в лабиринте кошмаров, а с подобной ерундой станешь жить припеваючи!

Радоваться не получалось.

Втайне, боясь признаться в этом самой себе, Ариадна ждала настоящего приступа. Это преддверие, прелюдия, сейчас её накроет по полной. Не важно, что раньше приступы не имели никаких прелюдий. Время текло, озноб превратился в пологую зыбь: вверх-вниз, вверх-вниз… За что? За что ей это выматывающее, мучительное ожидание? Приговорённый уже на плахе, палач замахнулся — и медлит опустить топор. Неизвестность страшила больше привычного кошмара. Паника подкатывала к горлу, грозя выплеснуться — чем?! Истерикой? Слезами? Вспышкой ярости? Попыткой суицида?!

Ариадна страшилась самой себя.

Лекарство! У неё есть лекарство! Почему его нет рядом, когда он ей так нужен?! В тот раз, когда Тезей — чудо! воистину чудо! — сумел совладать с её приступом, сгладить, свести на нет — боги! какое это было блаженство! Тезей! Он поможет! Он нужен ей, нужен прямо сейчас!

Длинный гудок. Второй. Третий. Десятый.

Возьми вайфер! Возьми, скотина!

Руки тряслись. Она едва не выронила свой вайфер, когда набирала сообщение:

«Приезжай! Срочно!»

Реальность расслаивалась. Перед глазами плыли обрывки странных видений: штырь из блестящего металла уходит ввысь. В небеса? В потолок? Со штыря свисает комок студня, от него тянутся прозрачные щупальца. Трубки?!

Сообщение ушло в сеть. Не паникуй, велела себе Ариадна. Тебя накрыло краем. Бывало хуже. Много хуже. Герой-спаситель где-то запропастился? Ничего, справишься сама, без героя. Раньше ведь справлялась? Мысли были правильные, логичные, и они не помогали. Сердце кольнуло — раньше она бы на такое и внимания не обратила. Вернулся озноб, задергалось левое веко. Белый потолок, всё вокруг белое, стерильное; под потолком — три круглых блока ярких, режущих глаза ламп…

Тезей! Останови это!

«Да ты подсела на него, — сказала другая Ариадна, разумная, неприятная сволочь. — Как на наркотик. У тебя ломка, подруга. Он для тебя не герой — героин».

Пускай наркотик! Пускай! Он мне нужен!

…второй гудок. Третий. Седьмой. Девятый…

Почему?! Почему он не берет трубку?!

«Мне плохо! Приезжай!»

Ариадна взяла с прикроватного столика стакан с водой. Отметила: пальцы больше не дрожат. Вот и хорошо, вот и славно. Пока она жадно пила — вода, только вода, никакого алкоголя! — её накрыло снова. Духота, сердце, перед глазами — руки в перчатках из тонкого латекса. Липкий ужас рождается внизу живота, рвотным позывом поднимается выше, подступает к горлу…

«Я сейчас сдохну…»

…Когда завибрировал, запиликал вайфер, Ариадна не сразу сообразила, что за звук она слышит. Зато голос в динамике узнала сразу, даже не взглянув на высветившийся номер.

— Тезей! Ты где?!

— Стою у твоей двери. Жму звонок вторую минуту.

— А я?

— А ты не открываешь.

На столе мерцал пробудившийся монитор, демонстрируя позднего визитёра у входной двери. Обвис мокрый плащ. Прядь липнет к лицу — шляпу Тезей держал в руке. Зачем? Да чтобы его лицо легче было распознать на мониторе! Почему ему никто не открыл? Где прислуга? Я её отпустила?

Ариадна не помнила.

— Заходи! — она схватила пульт от входной двери. — Мне плохо! Я…

Тезей исчез с монитора. Дюжина ударов сердца, и он ворвался в её спальню. На ходу сбросил мокрый плащ, отшвырнул шляпу, мягко, с бережностью обнял — как же она этого ждала, как желала! — увлёк на кровать. Нет, не уложил — усадил к себе на колени. Наконец-то! Дышать стало легче. Сердца забились в унисон; граната раздумала взрываться, превратившись в учебную. Для полного счастья Ариадне не хватало телесного контакта: на ней была короткая, съехавшая с плеча ночная рубашка из тончайшего шёлка, но Тезей по-прежнему оставался одет. Его ладонь с нежностью гладила Ариадну по растрепавшимся волосам, другая лежала на обнажившемся плече. Тяжесть его рук. Надежность. Покой. Дрожь унялась, и Ариадна поняла, что засыпает.

Белый стерильный свет.

Белые стерильные простыни.

Огромная, неправдоподобно мускулистая рука. Только рука, без тела. Игла входит в вену. Палец, затянутый в латекс хирургической перчатки, давит на поршень шприца.

Озноб вернулся. Намёком, самым краешком, но вернулся.

— Ты, — спросил Тезей. — Ты тоже это видишь?!

2

Ариадна

(продолжение)

— Что?!

Его ладонь замерла на плече Ариадны, словно прилипла. Горячая ладонь, похожая на раскалённый кусок металла. Плечо под ладонью обещало покрыться волдырями. Пот струйками стекал вниз, к локтю, и дальше, к запястью. Её пот? Его? Обоих? Сейчас это казалось важным.

— Игла входит в вену. Палец давит на поршень шприца…

— Ты тоже?! — захлебнулась Ариадна.

— Всё, как в тумане.

— Останови это! Прекрати! Пожалуйста!

Тезей молчал. Ей сделалось страшно.

— Ты не можешь?! У тебя не выходит?

— Ты хочешь это прекратить?

— Да! Да! Хочу!

— Ты хочешь купировать этот приступ и трусливо ждать следующего? Или ты хочешь прекратить убийства аватар раз и навсегда?

— Как? — выдохнула она.

— Мы войдём в цифрал с чёрного хода. Отследим причину, главного виновника. У тебя контакт с умирающей, фактически мертвой аватарой, ты будешь моим проводником. Сейчас всё вернётся. Готова?

Ответить она не успела.

Жар в плече вспыхнул с новой силой. Ариадна застонала, стиснув зубы. Ударил озноб, словно Ариадну голую вышвырнули на мороз. Она обливалась по́том, как на лютом солнцепёке. Жар, холод, лёд, пламя — всё смешалось, слилось. Из буйства стихий проступило видение: чьи-то руки вжимают электроды дефибриллятора в гору мышц. Могучее тело (женщина?!) содрогается…

— Метод «Элизиума», — бормотал Тезей. Кажется, он бредил. — Нам жарко, мы потеем. Нам очень жарко, мы сильно потеем. Морская вода, пот, хорошо, что не кровь. Мы входим в контакт. Я — запрос, ты — поисковик. Антиопа в прямом доступе. Сумасшедший дом, ей-богу. У тебя есть гематоген?

— Нет, — удивилась Ариадна. — Зачем?

— Значит, обойдешься без подзарядки. Ты видишь?

— Вижу.

— Это трансляция с камеры в реанимации.

— Почему? Почему сейчас всё иначе?!

Неужели это её голос?

— Мамочка между жизнью и смертью. Уходит, возвращается. Думаю, он ещё в ней.

— Кто?

— Бык. Не ушел, бугай, медлит.

— Бык? Зачем?!

— Новые ощущения. Жизнь плоти, смерть плоти. Ему интересно…

Силы, подумала Ариадна. Силы задавать вопросы. Силы выслушивать ответы. Силы ничего не понимать. Откуда у меня столько сил?! Неужели это он делится со мной?! Похоже, запас прочности у аватары Неистового больше, чем я могла предполагать… Мне плохо. Мне жарко. Мне холодно. Мне интересно. Интересно, чёрт возьми! Ему тоже интересно; тому, о ком говорит Тезей.

— Он? Бог цифрала?

— Бог? Не знаю. Если он все-таки…

Где-то за тысячу стадий отсюда запиликал вайфер. Тяжесть с затылка исчезла — Тезей убрал ладонь, чтобы достать гаджет. Костёр на плече продолжил гореть.

— Да.

Случайно ли он включил громкую связь? Хотел, чтобы Ариадна тоже слышала?

— Полиция! Он нас прогнал!

— Кто?

Взволнованный женский голос. Осипший, усталый, но, без сомнения, женский.

— Инспектор! Значок предъявил. Сказал: идите по домам, спасибо за бдительность. Он в курсе, разберется. Вот, уходим…

Тезей сдавленно булькнул горлом. Хотел ответить, но отчаянно закашлялся, сотрясаясь всем телом. Связь прервалась. Что-то зашипело, раз, другой, и кашель прекратился. Ариадна чувствовала, как Тезей пытается восстановить дыхание, а перед глазами вместо стены спальни, словно зрачки и радужка превратились в биологический монитор, мелькала нарезка безумного клипа онлайн. Кулак, в кулаке зажато блестящее лезвие. Лицо в медицинской маске. Летят багровые брызги. На краю поля зрения стремительно движется размытая фигура…

— Проклятье! Они до неё добрались!

— Кто?!

— Убийцы аватар.

Дыхание Тезея выровнялось, и это испугало Ариадну больше кошмарных видений.

— Смотри. Смотри внимательно.

— А ты?

— Я буду смотреть вместе с тобой. Твоими глазами.

Потолок качнулся, как пьяный. Мелькнули горящие лампы, мелькнули и пропали из поля зрения. Стена. Дверь.

— Её увозят. Не думал, что они решатся. Вот так, внаглую…

Тезей заворочался, куда-то потянулся. Ариадна услышала знакомый писк: это пробудился от спящего режима ноутбук. Её ноутбук.

— Что ты делаешь?

— Из машины мы ничего не увидим. Нужен другой способ. Сейчас…

В гипнотическом ритме мелькали лампы — другие, дневного света. Больничный коридор? Виде́ние дёрнулось, зарябило строчками помех, как сбоящий монитор; померкло. В плече разгорелось миниатюрное солнце. Его свет рассеял, испарил туманную мглу, что заволокла взор Ариадны. Видение вернулось: две картинки, накладывающиеся друг на друга. Табло под потолком, где сменяли друг друга светящиеся цифры 2, 1, 0 — и тач-скрин ноутбука, по которому скользили пальцы Тезея. Подтягивали, перемещали, увеличивали…

Карта.

Интерактивная карта Кекрополя.

Паутинки улиц превратились в суровые нитки, верёвки, канаты. Разбежались к краям экрана. В центре выпятилось, обретая рельеф и объем, здание: городской клинический центр. Рукой подать…

…0, −1.

Цифры на табло замерли. Разъехались двери лифта, за ними открылось сумрачное пространство подземного гаража. В глубине белели лупоглазые морды: машины «скорой». Палец Тезея дамокловым мечом навис над зданием, рухнул вниз. Полыхнуло красным, словно в центре взорвалась бомба, и здание начало стремительно съеживаться, уменьшаться. Вернулась паутина улиц, контуры парка, соседних домов…

Распахнулись задние дверцы «скорой».

— Момент истины, — пробормотал Тезей.

Ариадна почувствовала, как напряглись его мышцы. Он впервые проделывает подобное, осознала она. Он понятия не имеет, что из этого получится. Проторенные пути закончились. Мы на равных: движемся наощупь и можем лишь догадываться, чем обернётся следующий шаг.

Белый пластик потолка. Стойка для капельницы. Чьи-то руки затягивают ремни, фиксируя могучую бесчувственную женщину. Картинка качнулась, замерла, вновь закачалась. Машина выезжала из гаража. Палец Тезея на тач-скрине дрогнул и сдвинулся с места. Сдвинулся сам собой — Ариадна была в этом уверена. Экран ноутбука потемнел, карта приобрела объём, крутнулась, меняя ракурс.

Жёлтый конус света. Его наискось перечёркивают капли дождя. Дождь возникает из ниоткуда и исчезает во тьме. В водяном крошеве брызг из-под колёс, влажно отблескивая в ночи, несется белый призрак. Тревожные сполохи мигалок мечутся по улице, отражаются в тёмных окнах домов.

Камера наблюдения на перекрестке Гиппократа и Дигени.

Темнота. Вспышка.

Свет фар бьет в лицо. Даже зажмурившись, Ариадна продолжает его ощущать. Видеорегистратор встречной «Грезды». Мелькают силуэты домов. Тьма. Свет. Табличка на углу дома: ул. Коста Оурани, 21. Камера над отделением банка. Тьма. Свет. Ариадну охватил азарт. Возбуждение гончей, идущей по следу. Или ей передался азарт Тезея? Мы близки, подумала она. Сейчас мы близки, как никто. Ближе любовников во время соития.

Это возбуждало.

Сквозь тьму и свет, сквозь дождь и огни светофоров по дисплею ноутбука, по карте города, по улицам и переулкам Кекрополя, неотступно следуя за цифровым взглядом Ариадны, двигался палец Тезея, оставляя за собой кровавый след, алую путеводную нить.

Накатила тошнота. Мгла заволокла город, в глазах потемнело. Тезей схватил её в объятия, впился в губы жестким, болезненным поцелуем. Готовый прерваться контакт восстановился. «Морская вода, пот…» Слюна? Слюна — тоже? Минимум эротики, подумала Ариадна. Техническое действие. Я использую его, как болеутоляющее. Он использует меня, как навигатор.

Может, это любовь?

Мигалка погасла. «Скорая» замедлила ход. Теперь машина тихо кралась по тёмным улицам, стараясь не привлекать к себе внимания. Если бы не редкие камеры… Поворот, еще один. «Скорая» остановилась у подъездной дорожки, ведущей к утонувшему в тенях особняку.

Пункт назначения.

Открылась передняя дверца.

Палец Тезея дважды легонько пристукнул по дисплею, отмечая финальную точку маршрута — и всё закончилось: резко, без предупреждения. Ариадна растерянно моргала, пытаясь осознать: кто она? Где она? Что с ней? Что за мерзкий звук терзает её несчастные уши? Звук вскоре прекратился. Хмурясь и закусив нижнюю губу, Тезей глядел на дисплей вайфера.

«Коринфский проезд, д. 17. Хочешь увидеть её живой — приезжай. Один, без оружия. У тебя ровно час. Время пошло. Синид».

— Кто такой Синид? — удивилась Ариадна. — Твой друг?

— Друг, — кивнул Тезей. — Заклятый друг. Синид Полипемониди, сын доктора Прокруста. По совместительству — инспектор полиции. Дед предупреждал меня, чтобы я держался от него подальше. Вот, не получилось.

Не сговариваясь, они перевели взгляды на экран ноутбука. Там, над финальной точкой маршрута, значился тот же адрес: «Коринфский проезд, д. 17».

— Зачем? — спросила Ариадна. — Зачем тогда всё это? Всё зря, да?

— Нет, не зря. Я не знал, кто явится за Антиопой, — Тезей прекрасно понял, что она имеет в виду. — Не знал, куда её повезут. Не знал, что инспектор Синид — безумец. И не знал, что я ему нужен больше, чем аватара-донор. Похоже, я ему нужен так, что у него летит крыша.

— Безумец?

— Только безумец мог поставить свое имя под таким сообщением.

— Я немедленно звоню отцу! Он…

— Ты никому не будешь звонить. А своему отцу — в особенности. У тебя в доме есть оружие? У меня нет времени заезжать за своим.

— Откуда у меня оружие? Это ловушка!

— Не кричи. Ладно, он же пишет: без оружия… Не хочу рисковать.

— Не нравится мой отец? Вызови полицию!

— На дом к инспектору полиции? Дай мне ключи от машины.

— Я еду с тобой!

Эти слова вырвались у неё сами собой, а миг спустя Ариадна осознала: да, она едет с ним! Наркотик, болеутоляющее, её спасение… Её Тезей. Она не могла его потерять. Не могла отпустить. Только не сейчас!

— Не дури. Он опасен.

— Опасен? — Ариадна расхохоталась.

Она стояла перед Тезеем в сбившейся ночной рубашке, с растрепанными волосами, и хохотала как безумная.

— Хочешь сказать, что ты — дочь прокурора города? Что Синид испугается твоего отца?

— Дочь прокурора? Я — аватара Неистового! Только сумасшедший, псих, маньяк…

— Он сумасшедший. Он псих. И, возможно, маньяк.

— Я еду!

— Нет.

— Тогда я не дам тебе ключи от машины.

— Ариадна…

— И что ты сделаешь? Принудишь меня? Изобьешь? Силой заставишь аватару отдать тебе ключи?

Тезей молчал.

— У тебя нет времени.

— Оденься, — устало бросил Тезей. — И побыстрее. Ты права, у нас нет времени.

Нет, она не ослышалась. Он так и сказал: «у нас».

3

Тезей

Машины «скорой» у подъездной дорожки уже не было, и Тезей остановил спортивную «Галену» на том же месте, где в их с Ариадной видениях стояла «скорая». Пятисотсильный движок с двойным турбонаддувом, скрытый под капотом элитного двухместного кабриолета ограниченной серии, позволил за полчаса домчать через весь город до Коринфского проезда. По дороге Тезей пару раз уверился: машина идёт на взлёт. Безумная, избыточная мощь для изящной малютки! Под стать хозяйке, право слово. В запасе осталось одиннадцать минут. Тезей поднял крышу кабриолета — дождь, считай, угомонился — и вгляделся в темные контуры особняка.

Нет, ничего не рассмотреть. И окна не горят.

Отправить сообщение деду? Пара минут из одиннадцати: суть происходящего и адрес. Следовало сделать это еще у Ариадны, подумал он, доставая вайфер. Но тогда на счету была каждая минута, я боялся опоздать… Кто ж знал, что в гараже обитает ураган на колёсах? Жива ли ещё Антиопа? Не факт, совершенно не факт. Но если есть хоть какой-то шанс…

— Ты останешься в машине, — уведомил он Ариадну.

— Увы, она не останется. Я же просил вас: приезжайте без свидетелей.

Синид стоял по другую сторону машины, рядом со сжавшейся на сиденье Ариадной. Он словно вырос из-под земли. Где и прятался? Ствол полицейской «ехидны» был нацелен в голову прокурорской дочки. Девять миллиметров, двухрядный магазин, пятнадцать патронов. Ариадне хватит и одного, первого. Без сомнения, Синид знал, кто перед ним, и плевать хотел на биографию Ариадны. Он и впрямь безумен, осознал Тезей с болезненной остротой. Аватара или нет — при малейшем подозрении он разнесет ей голову, не колеблясь ни секунды.

— Откройте дверцу. Медленно.

Тезей подчинился.

— Выключите вайфер. Положите на сиденье. Выйдите из машины. Не делайте резких движений. Да, вот так. Положите руки на капот. Расставьте ноги. Шире. Хорошо. Так и стойте. Теперь вы.

Вывернув шею, Тезей видел, как Ариадна выбирается из машины. Лица её он разглядеть не мог, но по скованным, заторможенным движениям было ясно: молодая женщина в ужасе. На нее, дочь городского прокурора, направили оружие. Ей, аватаре Неистового, угрожают смертью. Блеф? Всё подсказывало Ариадне, что Синид готов ответить за свои слова.

— Встаньте здесь. Замрите. Сойдете с места, и я выстрелю.

В голосе инспектора звучала мягкая доверительность. Тезей знал дюжину человек с таким голосом, и ни к одному из них он бы не повернулся спиной добровольно. Синидова ладонь обхлопала его бока, грудь, спину, ноги. Во второй руке Синид по-прежнему держал «ехидну», и Тезей не знал, на кого сейчас направлен пистолет. На него? На Ариадну? Я бы рискнул, подумал Тезей. Приедь я без Ариадны, я бы рискнул. Проклятье, это не женщина, это наручники!

— Хорошо.

Что-то шлепнулось в грязь. Раздался хруст. Вайфер, понял Тезей. Инспектор раздавил мой вайфер каблуком.

— Теперь ваш вайфер, пожалуйста.

Второй шлепок. Хруст.

— Идите к дому. Вы первый.

Послав его вперед, Синид не оставил Тезею ни тени шанса. Плитки дорожки пружинили под ногами, за спиной слышались шаги Ариадны. Шагов Синида слышно не было.

— Дверь не заперта.

— Вы…

— Молчите. Войдите, сделайте четыре шага и остановитесь.

Щелчок выключателя. Мягкий свет озарил прихожую и коридор, уводящий вглубь дома.

— Дойдите до конца коридора. Остановитесь возле двери.

Он выполнил указание.

— Откройте дверь. Спускайтесь. Медленно.

Над головой загорелся матовый плафон — сработала автоматика. Когда Тезей добрался до первой площадки, загорелся следующий. На чёрном, вмурованном в стену кронштейне висел квадратный монитор. Экран монитора ожил, пошёл серо-белой рябью, мигнул. Возникла картинка: монохром, но вполне чёткий. Подвальная комната без мебели и окон: бетонная коробка. Хирургический стол застелен белой простынёй. На столе, обнажена по пояс и зафиксирована ремнями, лежала Антиопа. Лицо осунулось, глаза закрыты, рот безвольно приоткрыт. В вену уходила трубка от стоящей рядом капельницы. Грудь женщины едва заметно вздымалась. В углу монитора сменяли друг друга цифры: пульс, давление, время.

— Стимул, — сказал инспектор. — Тебе нужен стимул?

Он перешёл на «ты», отметил Тезей.

— Это может быть запись.

— Ты борец. Тебе нужен стимул.

— Докажи, что она жива.

— Ты мне не доверяешь?

Тезей промолчал.

— Хорошо. Когда будешь готов, скажи: «поворот».

Тезей мысленно досчитал до десяти.

— Поворот.

Изображение на мониторе сдвинулось вправо. Камера показала ноги Антиопы, укрытые второй простынёй, столик с хирургическими инструментами — и вернулась обратно, взяв прежний ракурс.

— Ладно, убедил. Что дальше?

— Дальше — вниз. Вниз. Да, я умею убеждать. Побеждать.

Ещё две площадки. Металлическая дверь с цифровым замком.

— К стене. Лицом. Лицом к стене.

Серый шершавый бетон. Ариадна замерла рядом, отрешённо глядя в стену. За спиной едва слышно зашелестели клавиши. Писк, щелчок.

— Заходите.

Проходя мимо инспектора, предусмотрительно отошедшего в сторону, Тезей увидел то, что не мог разглядеть раньше — бурые потёки на одежде Синида. По́лы куртки, грудь, правый рукав…

…В кулаке зажато блестящее лезвие. Лицо в медицинской маске. Летят багровые брызги…

Тезей ожидал, что войдет к Антиопе: стол, капельница, инструменты. Вместо этого он оказался в спортзале. Гимнастические коврики, турник, стойки с гантелями и штангами. Тренажёр многопозиционного жима. В дальнем конце зала, друг напротив друга, стояли две мультистанции. «Bryareus», прочел Тезей на табличке ближнего монстра. Номер модификации отсутствовал.

Дверь за спиной лязгнула, закрываясь.

4

Тезей

(продолжение)

— Садись.

Синид выразительно помахал «ехидной», указывая, куда по его мнению должен сесть Тезей. Движения инспектора были безукоризненны, в отличие от выражения лица, которое могло напугать кого угодно. С таким лицом сидят, уставясь в стену, после убийства всех членов семьи.

— Ты рехнулся? — спросил Тезей. — Что за шутки?

У безумцев нельзя спрашивать, здоровы они или сошли с ума. Но Тезей сперва спросил, а потом уже прикусил язык, обругав себя за откровенность. Предложение опуститься на сиденье тренажера было последним, чего он ожидал от инспектора.

— Садись, — повторил Синид. — Не спорь.

И добавил, кривя рот:

— Со мной нельзя спорить. Нет, нельзя.

Речь инспектора более всего походила на речь человека, который в уме переводит каждую фразу с одного языка на другой, причем этот другой, на котором нужно говорить, он знает скверно. Это началось раньше, еще тогда, когда Синид велел пленникам идти к дому, но Тезей заметил это только сейчас.

— Можно, я сперва разденусь? — спросил Тезей.

— Зачем?

— Мне жарко.

— Это тебе мешает?

— Да.

— Да.

Судя по всему, ответное «да» означало разрешение снять верхнюю одежду. Плащ упал на пол. Сверху спикировала шляпа. Тезей посмотрел на тренажер и снял рубашку, оставшись голым до пояса. У него мелькнула мысль швырнуть плащом в Синида и воспользоваться замешательством инспектора для нападения. Следом пришла другая, более здравая мысль о том, что это не лучший, но определенно самый быстрый способ самоубийства.

— Садись, — в третий раз произнес Синид. Не только слова, но и интонации его полностью копировали предыдущую реплику с требованием сесть. Это напоминало запись, поставленную на повтор. — Не спорь. Со мной нельзя спорить.

К повтору добавился новый, откровенно бессмысленный фрагмент:

— Спорить будем позже.

Без возражений Тезей сел, куда было велено. Краем глаза он следил за Ариадной, боясь, что прокурорская дочка не выдержит, забьется в истерике — или, того хуже, кинется на Синида. Тезей не знал, что сделает, если это произойдет. Использует возможность для нападения на инспектора? Попытается остановить Ариадну окриком? Не предпримет ничего? Обитое искусственной кожей сиденье тренажера слегка пружинило под ягодицами. Ниже явственно чувствовалась прочная основа.

— Рукоятки. Возьми.

— Зачем?

— Возьми.

Резина под пальцами была упругой и бархатистой.

— Держи. Не отпускай.

Перебросив пистолет в левую руку, Синид приложил большой палец правой к папиллярному идентификатору пульт-дисплея, расположенного на консоли второго тренажера-близнеца. Дисплей в ответ зажег созвездие из восьми зеленых индикаторов. Из скрытых динамиков прозвучал механический голос:

— Добро пожаловать в систему, хозяин.

— Голосовое управление!

Синид тронул сенсор на пульт-дисплее.

— Есть голосовое управление.

— Бета-фиксаторы.

— Есть бета-фиксаторы.

Щелкнули, сходясь, два разомкнутых обруча-браслета. Вопреки приказу инспектора Тезей разжал пальцы, подергал руками, но поздно — запястья уже были прикованы к рукояткам; вернее, к кронштейнам, выдвинувшимся из рукоятей.

Следующая пара обручей зафиксировала щиколотки.

— Фиксаторы второго уровня.

Из-под кожуха, похожего на обелиск из шлифованного графита, выскользнули тонкие рычаги. На них крепились перчатки, похожие на те, которые используют в смешанных единоборствах — фактически накладки на пальцы и тыльные стороны ладоней, оставляющие саму ладонь свободной для захвата. Перчатки легли на руки Тезея, прижались; тихо клацнули скрытые крепления. Тезей услышал слабый шум и почувствовал, как перчатки сгибают ему пальцы, вынуждая взяться за рукоятки тренажера. Он попытался оказать сопротивление и не смог, боясь порвать сухожилия.

В конце процесса рычаги, освободившись, убрались под кожух. Теперь перчатки связывались с тренажером пучками проводов в оплетке из металлизированной силиконовой резины. Давление на пальцы ослабло, но Тезей не сомневался, что перчатки не позволят ему отпустить рукоятки без разрешения Синида.

Он ожидал каких-нибудь автоматизированных сандалий, крепящихся на стопы, но, видимо, для ног не было предусмотрено ничего, кроме обручей. Гидроусилители, отметил Тезей. Привычные грузоблочные системы в этой модели мультистанции отсутствовали. Их заменяли обратные гидроусилители.

«Тренажеры, — вспомнил Тезей слова детектива Эвпаламида, произнесенные молодым человеком в салоне черного лимузина. — Ты заказал их Талосу. Талос не мог справиться с новым софтом. Обратился к отцу, отец пришел в ярость…»

— Ты убил его? Ты убил парня из-за этих долбаных тренажеров?

Вместо ответа инспектор произнес:

— Синхронизация альфа-бета.

— Есть синхронизация.

Синид выщелкнул обойму, разрядив «ехидну», медленным прогулочным шагом приблизился к входной двери, набрал код цифрового замка — и выбросил пистолет вместе с обоймой в коридор. Дверь захлопнулась, замок издал неприятную трель. Тезей терялся в догадках, зачем инспектору понадобилось разряжать пистолет, если он все равно собрался его выбросить. Логику обычного человеческого поведения Синид, пожалуй, выбросил еще раньше, явившись в больницу за Антиопой.

А может, еще раньше, гораздо раньше.

Вернувшись обратно, Синид разделся и занял место на сиденье второго тренажера, напротив Тезея. Он словно задался целью копировать своего пленника, за исключением того, что остался в атлетической майке. Ариадну инспектор игнорировал — в его безумной картине мира женщин в зале не было, только он и Тезей.

— Альфа-фиксаторы.

— Есть альфа-фиксаторы.

Обручи зафиксировали руки и ноги инспектора.

— Фиксаторы второго уровня.

Вторая пара перчаток заставила пальцы Синида сжаться на рукоятках. Тезей понимал, что в отличие от него, инспектор может когда угодно дать команду и освободиться, но это добровольное пленение впечатляло.

— Старт.

— Есть старт.

Тезей почувствовал, как его руки тянет вверх. В зените траектории тяга не исчезла, напротив, усилилась, и Тезей волей-неволей был вынужден начать сгибать руки в локтях, компенсируя тягу и возвращаясь к исходному положению. Он видел, что Синид делает то же самое. Ноздри инспектора раздулись, Синид фыркнул по-бычьи и оскалил крупные желтые зубы. Если это называлось улыбкой, то Тезей впервые видел такую улыбку.

— Активный режим «Питиокамп», — велел инспектор.

— Есть активный режим «Питиокамп».

Такие тренировки проводят в аду. Проклятый режим «Питиокамп» менял упражнения и нагрузки в произвольном ритме и последовательности, способной выжать из тела все соки. Жим от груди. Гакк-приседания. Верхняя тяга. Гребная тяга. Баттерфляй. Жим лежа. Парта для бицепса. Жим ногами. Жим одной ногой. Мука мученическая. Скрежет зубовный. Вытягивание жил. Проверка на вшивость. Казнь египетская.

Сдохну, понял Тезей. Сейчас сдохну.

Камера пыток, частный спортзал превратился в бойцовскую клетку. Тезей бился один против многих, и противников всё прибывало. Молочная кислота в измученных мускулах. Износ тканей. Смещение позвонков. Разрыв межпозвоночных дисков. Травма коленного сустава. Повреждение сухожилий вращательной манжеты плеча. Защемление нервов. Деформация шейных мышц. Растяжение связок. Враги нападали гурьбой и поодиночке, не гнушаясь запрещенными приемами, их имена наводили страх еще до того, как ты схватывался с ними вплотную, и наимельчайший из мерзавцев требовал самого пристального внимания, полной самоотдачи, битвы до последнего вздоха. Поддайся кому-нибудь, уступи инициативу, и остальные навалятся, затопчут, разорвут в клочья.

Информация, мелькнуло в воспаленном сознании. Каждый жим, толчок, рывок — информация. Каждое натяжение и сокращение, скручивание и разгиб — информация. Я не успеваю ее обрабатывать. Нет, ещё успеваю.

Надолго ли меня хватит?!

Пот заливал глаза. Было видно, что Синид продолжает двигаться, полностью копируя действия Тезея, но детали, подробности, черты лица, искаженного от напряжения — всё смыло едкой волной. Мышцы вопили от боли. Связки трещали, готовые порваться в любой момент. Дьявольский оркестр играл симфонию пытки на струнах сухожилий. Кожу под фиксаторами ободрало, по рукам текла кровь. Тезея опрокидывало на спину, вновь усаживало на сиденье, приподнимало, вынуждая стоять на полусогнутых в наклонной плоскости, прижимаясь к тренажеру спиной и затылком — убийственный аттракцион, карусель дядюшки Синида. Тезей уже мало что соображал — зверь, угодивший в силки, он весь отдался сопротивлению, желанию если не освободиться, то хотя бы уцелеть в вакханалии нагрузок и противодействий, и когда в мозгу началось землетрясение, он воспринял это как должное.

Землетрясение на Хиосе. Четыре балла ровно.

Землетрясение на Лемносе. Пять баллов без одной десятой.

Землетрясение в Салониках. Пять баллов ровно.

Землетрясение в Коринфском заливе. Пять и две десятых балла.

Землетрясение на Родосе. Пять и семь десятых балла.

Землетрясение в Додеканесе. Пять и восемь десятых балла.

Последним было трагически известное землетрясение в Колхиде. Десять баллов в эпицентре. Разрушение девятнадцати городов и трех сотен сёл. Гибель двадцати шести тысяч человек. Данные наложились на данные, информация на информацию, совпадая и корректируясь; конвульсии тела превратились в содрогание тверди, дублируясь на обоих тренажёрах, как зеркало дублирует мимику человека, глядящего в него. Весь разломы, оползни и кипящая лава, не видя, но догадываясь, что Синид вынужден следовать тем же путём, Тезей не сомневался, что умирает, таким резким был скачок от шести предыдущих землетрясений, использованных дедом для его зачатия, к колхидскому кошмару. От боли или восторга, но сперва он закричал, а потом лишь понял, что кричит не он.

— А-а-а!

Плечи инспектора не выдержали. Руки вылетели из суставов, как у пытуемого на дыбе, плечи деформировались самым отвратительным образом. Должно быть, разрыв мягких тканей причинял Синиду ужасную боль: он уже не кричал, а визжал на высокой, невозможной для мужчины ноте. Тяга продолжалась, не встречая сопротивления: лопнули связки, инспектора приподняло на сиденье, выгнуло дугой, травмируя позвоночник. Затылком Синид ударился о кронштейн, раздался треск, и вряд ли это трещала сталь.

— Стоп! — заорал Тезей.

Он знал, что программа не примет его команд, и все равно рвал глотку, не замечая, что его собственный тренажер прекратил требовать от него подвигов.

— Стоп! Стоп!!!

— Есть стоп.

— Убрать фиксаторы!

— Есть убрать фиксаторы.

Маньяк, безумец, наркоман конфликта, жертва экспериментов собственного отца — кем бы ни был инспектор Синид, он был честен в своих диких играх. «Bryareus» подчинялся победителю.

5

Тезей

(финал)

— Входите, — сказал Тезей, даже не пытаясь подражать голосу Синида. Был домофон оборудован камерой или нет, но на всякий случай Тезей подошел ближе, чтобы в случае чего попасть в кадр. — Или бегите, если так вам больше понравится.

Прокруст долго молчал. Минутой раньше он подошел к входной двери дома и нажал кнопку связи. Похоже, камера все-таки была, потому что он смотрел прямо на Тезея, вернее, на его изображение. Лицо доктора оставалось спокойным, только в глазах появился неприятный блеск. Тезею показалось, что его взвесили на медицинских весах и сочли легким.

— Пожалуй, я войду, — согласился Прокруст. — Так будет лучше.

— Лучше?

— Да. Вы скоро поймете, почему. Но главное, так будет правильней.

— Вы знаете, как спуститься в спортзал?

— Знаю. Я уже бывал там. Мой сын жив?

— Нет.

— Хорошо, я иду.

— На двери зала цифровой замок. Вам открыть?

Тезей блефовал — и сорвал банк.

— Не надо, — ответил Прокруст. — Я знаю код.

Жестом Тезей велел Ариадне отойти в сторонку. Бледная как смерть, прокурорская дочка подчинилась без возражений: собрала гимнастические коврики в жиденькую стопку, присела справа от входа, в углу, подальше от тренажера с изувеченным телом Синида. Руки ее тряслись, она сложила их на коленях, передумала, скрестила на груди; опять передумала и сцепила пальцы в замок. Не вмешивайся, показал ей Тезей. Что бы ни случилось, не вмешивайся. Ариадна слабо кивнула. Ее покорность не нравилась Тезею — шок, ну конечно же, шок после стресса! Он предпочел бы обычную, взлелеянную годами и статусом стервозность, но с этим Тезей, увы, ничего не мог поделать. Вызвать доктора? Доктор спускается, доктор скоро придет.

Черный юмор, но уж какой есть.

Дверь открылась. Войдя, доктор Прокруст кивнул Тезею, будто старому знакомому, сделал вид, что не замечает Ариадны — и быстрым шагом прошел к трупу сына. По полу, украшенному орнаментом из светлых и темных ромбов, Прокруст шагал, как это, играя, делают дети — выбирая светлые и стараясь не наступать на темные. Не притрагиваясь к Синиду, доктор кивнул во второй раз, отметив некий, вполне ожидаемый для Прокруста итог, и снял осеннее пальто. Пальто трепыхнулось подбитой птицей и упало на труп, скрыв плечи и голову инспектора от посторонних взглядов. Тезей решил, что доктор так отдает дань уважения покойному, и понял, что ошибся, когда на пальто сверху упала шляпа.

— Вы его не любили? — спросил Тезей. — Боялись? Использовали?

— Любил. Все остальное — по ситуации.

— Тогда как же…

Тезей указал на пальто и шляпу.

— Это не мой сын, — объяснил доктор. — Это кусок мяса. Сына я любил и люблю по-прежнему. Что же до мяса… Я не умею любить кусок мяса. Это вы убили его?

— Нет. Он сам убил себя.

— Соперничая с вами?

— Да.

— Вполне ожидаемый итог. А ведь я предупреждал его, запрещал связываться с вами. Дети редко слушаются родителей, и зря.

— Хватит, — без церемоний оборвал его Тезей. — Проводите меня к Антиопе. И поторопитесь, если не хотите осложнений.

— Вы имеете в виду свежую донорскую аватару? Ее зовут Антиопой?

— Да.

— Вы знакомы? Близки?

— Это допрос?!

— Прошу прощения, если задел вас. Я всего лишь выясняю, надо ли выразить вам мои соболезнования. Эта женщина мертва, вы можете не торопиться.

— Я видел ее живой!

— Допускаю. Но мне на вайфер поступают все данные о состоянии донорских аватар, находящихся в здешнем анатомическом театре. Разумеется, они зашифрованы, но тем не менее… В данный момент Антиопа мертва, уверяю вас. Также могу заверить, что ее тело находится в отличном состоянии.

— Я…

Тезей замолчал. Вся его деятельная натура, несмотря на катастрофический упадок сил, требовала бежать, спасать, что-то делать, но рассудок уже понял, что доктор Прокруст не врет.

— Кусок мяса, — хрипло произнес Тезей. — Вы не умеете любить кусок мяса. А я?

Доктор пожал плечами:

— Учитесь. Это полезная привычка, она экономит нервы. Вы в курсе, — он указал на труп Синида, — что мой сын, будучи ребенком, два раз подряд внедрил себе в мозг контактные информ-пакеты? Я имею в виду первую, экспериментальную версию.

— Рога?

— Пусть будут рога. Про мембранные зоны вы тоже в курсе?

— Разумеется.

Тезей ждал чего угодно, кроме лекции доктора Прокруста. Казалось, доктор на кафедре, перед студентами, а не в спортзале, залитом кровью, перед человеком, способным обеспечить лектору три пожизненных заключения в комплекте.

— У Синида в мозгу образовалась мембранная зона. Височные доли — интерпретирующие, также они ответственны за убеждённость… Извините, увлекся. Вам все это неинтересно. Главное, вы должны понимать, что конфликт увеличивал проницаемость мембраны, а значит, степень контакта моего мальчика с цифралом. Конфликт, удар колокола, и с театральных колосников на сцену спускался бог из машины. В нашем случае не вполне бог, в нашем случае визитёр еще не оформился, не получил имя и информационный профиль, но в целом сравнение корректно. Вы понимаете меня? В старом театре было такое понятие…

— Я отлично понимаю вас.

Тезей присел в кресло тренажера многопозиционного жима. Тайком поморщившись, закинул ногу за ногу. Нельзя было показывать доктору, что колени дрожат. Вряд ли Прокруст рискнул бы на силовой контакт, и все равно: нельзя. Уже стало ясно, что отец сильнее сына — не мышцами, разумеется.

— Значит, мембранная зона? В мозгу?

— Да.

Плеск вёсел, вспомнил Тезей. Черный лимузин. Плавится рука в руке. «Сима Шавуш в прямом доступе…» Пациенты. Доберманы. «Здесь мембранная зона. А главное, здесь сумасшедший дом». И все это в мозгу? Кто угодно рехнулся бы.

— Что вы делаете? — спросил Тезей. — Вот прямо сейчас? Зачем вы рассказываете мне все это?

Прокруст встал напротив:

— Я продаю себя, молодой человек. И стараюсь продать подороже.

— Я, по-вашему, покупатель?

— Вы — представитель покупателя. Мне надо произвести на вас достойное впечатление. Как видите, я откровенен с вами. Дело вашего руководства — избавить меня от Миноса.

— Физически?

— Это ваше дело. Вы гарантируете мне безопасность и финансирование, я же обеспечу вам победу над цифралом.

— Полагаете, у нас война?

Доктор Прокруст смеялся долго, со вкусом. Смеясь, он был очень похож на сына, верней, сын на него. Густые брови, длинные ресницы, карие глаза. Нос слегка вдавлен на переносице, мощный подбородок выдается вперед. Щербина между передними зубами. Портрет слегка портили уши: крупные, волчьи, плотно прижатые к гладко выбритому черепу. Этот не боролся бы до конца, подумал Тезей, бросив косой взгляд на тренажёр, убивший инспектора Синида. Этот дал бы голосовую команду, отключил свою нагрузку и с профессиональным интересом наблюдал бы, как тяги рвут меня на части.

— А что, нет? — отсмеявшись, спросил Прокруст. — Контакт двух разумов, один из которых отказывает другому в разумности и свободе воли. То, что цифрал в большой степени — наше собственное творение, не имеет значения. Кое-кто полагает, что мир, в котором мы с вами живем, тоже чье-то творение, и так до бесконечности. Нас захватывают, молодой человек. Нами пользуются. Нас изучают, как лабораторных крыс. А вы спрашиваете: война ли это? Война, и мы проигрываем. Отказавшись от цифрала, разорвав контакт, мы вернемся в средневековье. А я предлагаю вам искусственное аватарирование под контролем человека. Здоровье, долголетие — и перевод отношений «бог-аватара» в плоскость «аватара-бог».

— Каким образом?

— Изменив спектр эманаций моих информ-пакетов, добавив тонких регулировок и мощности, а главное, обеспечив присутствие рядом с носителем конкретного полубога вроде вас, я найду способ приманить в мозг не безымянный, еще не осознавший себя массив информации, а конкретное божество цифрала. Он придет и окажется заперт в клетке. Из бога станет рабом — и не получит свободу, пока не отработает все, что от него потребуют. Я уже тружусь над барьерами и управляющими функциями. Спасибо, ваше присутствие в Кекрополе сильно продвинуло меня на этом пути. Ну как, я дорого сто́ю, правда? Минос, болван, никогда не мог сложить мне цену.

Дед, подумал Тезей. Ты же купишь доктора? Ты вцепишься в него руками и ногами, ты дашь ему всё, чего он ни попросит. И знаешь, я с тобой соглашусь. Я не учёный, не политик, я — человек действия, и доктор Прокруст предлагает мне оружие.

— Вы дочь Миноса? — доктор впервые обратил внимание на Ариадну. — Ваше фото висит у прокурора в кабинете. Передайте отцу при случае, что наши деловые отношения пришли к логическому завершению. Сам я вряд ли захочу продолжить общение с господином прокурором… Вы слышите меня? У вас что, шок?

Ариадна встала с ковриков. Держалась она с неестественной грацией, как профессиональная танцовщица. Лицевые мышцы подергивались невпопад, взгляд расфокусировался. Тезей вздрогнул. Он знал эти признаки с пяти лет. Мальчик врывается к деду, намереваясь похвастаться новым корабликом, и вместо деда мальчика встречает Слепая.

Ариадны здесь больше не было. Был Неистовый.

Тезей шагнул вперед и упал на колени. Он ждал от прокурорской дочки чего угодно — пустится в пляс, сделает сальто, зайдется диким хохотом, начнет пожирать искалеченный труп Синида — но от себя он не ожидал ничего особенного, и зря. Трогать регулярную аватару в момент одержимости было опасней, чем дергать тигра за усы; впрочем, Тезей не успел прикоснуться к Ариадне, а Неистовый не обратил на Тезея ни малейшего внимания. Все тело прошибло внезапным жаром, как если бы в зале включили кондиционер на экстремальный обогрев. Из пор хлынул пот, ручьи, реки пота. Этот потоп лишил Тезея последних сил. Ему почудилось, что он — ребенок, выбравшийся на берег из моря, из соленой воды, где просидел много дольше разрешенного, несмотря на окрики родителей — и вот строгий отец грозит ему пальцем, обещая порку. Позже Тезей убедит себя, что слабость навалилась сама, как итог перенапряжения, что Колебатель Земли здесь ни при чем, убедит и даже поверит в свои аргументы, но не до конца, и вообще, это случится не сейчас. Сейчас же Тезей молился о том, чтобы удержаться на коленях. Колени остались последней цитаделью, какую стоило оборонять, потому что больше всего на свете ему хотелось свалиться на бок и свернуться в позе зародыша, сунув в рот большой палец.

Одновременно с ним упал на колени доктор Прокруст. Доктор силился что-то сказать, губы его шевелились, но всё не могли родить слог, звук, словно горло Прокруста схватил спазм, а может, доктор в один момент разучился говорить. «Функции, выполняемые височной долей доминантного полушария, — услышал Тезей, понимая, что галлюцинирует, что Прокруст не имеет отношения к озвученному и услышанному, вернее, имеет, как мишень имеет отношение к стреле на подлете, — это возможность понимания произнесённых слов и понимание того, что видимые предметы могут звучать. Для полушария, не являющегося доминантным, функциями височной доли являются распознавание голосовых интонаций, музыки и ритма…»

К чему это было сказано, Тезей не знал, но Прокруст захрипел и схватился за голову.

Он плотно прижал ладони к вискам. Впору было поверить, что у него прорастают рога, причиняя доктору невыносимые мучения, и надо силой остановить их рост. Сила не помогла: рога росли внутрь, загибались, заострялись, и когда острия сошлись, через рога пропустили ток. Мозг Прокруста усадили на электрический стул, но смерть медлила прийти за осуждённым. Содрогаясь от животного ужаса, Тезей следил, как доктора бросает то в жар, то в холод. Биение вздувшихся жил на шее, ясно видимое со стороны, напоминало авангардистскую ораторию: пульс частил, замедлялся, возвращался к норме, срывался в тахикардию, делался ровным и редким, как у йога в глубокой медитации. Белки глаз налились кровью, в следующий миг кровь рассосалась, белки пожелтели, желтизна сменилась перламутровым блеском. С телом творились изуверские чудеса: мышцы напрягались и расслаблялись в самых невообразимых сочетаниях, каменели в судорогах, текли киселем, причиняя Прокрусту мучения, которые доктор мог выразить лишь хрипом, еле слышным хрипом, не прекращающимся с первой минуты явления Неистового.

— Не надо, — вдруг произнес доктор. — Хватит.

И опять захрипел.

— Хватит, — повторил Тезей. — Не надо.

Он плохо понимал, к кому обращается. И не удивился, увидев, что доктор мертв. Мертв, не меняя позы, по-прежнему стоя на коленях перед безмолвной, спокойной как статуя Ариадной.

Оратория пришла к финалу.

ЭПИЛОГ

— Ешь, это вкусно.

— Я сыт.

— Тебе надо хорошо питаться и много спать.

— У меня уже пролежни. Я сплю, как сурок.

— Ешь, не спорь со мной. Иначе я отправлю тебя в постель.

— Я провалил задание.

— Ерунда.

— Доктор мертв. Его наработки…

— Наши специалисты разбираются с ними, — Питфей набрал внуку полную тарелку рагу. Это была добавка. Первую порцию он, преодолев яростное сопротивление, уже затолкал в Тезея. — За неимением гениев я натравил на Прокрустово наследство бульдогов. У них мертвая хватка, что-нибудь да выгрызут.

— Думаешь?

— Уверен.

— Я восхищаюсь тобой, деда. Умей я врать так, как ты, я был бы совершенством. Соври мне еще, порадуй внука. Скажи, что они уже кое-что выгрызли. Например, причины смерти доктора.

Питфей откинулся на спинку кресла. Удача, подумал он. Это большая удача. Из тьмы вопросов, на которые у Питфея Пелопида не было ответов, Тезей задал единственный, на который ответ был.

— Причины? — взяв кусок ржаного хлеба, старик начал крошить его на пустое блюдце. — Статистика. Доктор Прокруст умер от статистики. Ты удивлен?

— Брехло, — ласково сказал Тезей. — Трепач.

— Щенок. Как ты разговариваешь с любимым дедушкой?

— Как с брехлом и трепачом. От статистики не умирают.

— Скажи это Неистовому. Он подключил доктора к среднестатистическим значениям жизненно важных показателей организма. Наставил Прокрусту рога — кстати, точную копию Прокрустовых! — и создал подключение. Статистику Неистовый брал по разным выборкам с случайном порядке. Слушатели в филармонии. Болельщики на стадионе. Спортсмены на беговой дорожке. Выпивохи в кабаке. Больные в онкологической клинике. Наркоманы в притоне…

— Роженицы в роддоме.

— Вот-вот. Выборку Неистовый менял раз в две секунды. Странно, что доктор продержался так долго. Я бы не выдержал и трех перемен. Как думаешь, его смерть доставила Неистовому удовольствие?

— Вряд ли. Были еще смерти?

— Подобные Прокрустовой?

— Да.

Питфей молчал, выстраивая на блюдце пирамиду крошек.

— Значит, были, — кивнул Тезей. — Твои бульдоги нашли способ дезактивировать рога у рогоносцев?

— Нашли, но не сразу. Сперва умерли три человека. Полагаю, к ним собирался зайти Минотавр, но Неистовый успел раньше. Бедняги скончались от той же статистики, что и Прокруст. Дезактивация спасла остальных. Аналитики (О)ДНБ предполагают, что в случае новой массовой активации рогов Неистовый убьет всех рогоносцев без разбору, не дожидаясь явления Минотавра. Новую активацию он воспримет как демонстративное продолжение эксперимента, вернее, как объявление войны — и не станет церемониться.

— А сейчас он церемонится?

— Да.

— Славные у него церемонии. Доброжелательные.

— Три смерти вместо массовых убийств? Да он просто филантроп!

Четыре смерти, подумал Питфей. Четыре. Я тоже филантроп, но всему есть предел.

Минос

В парилке было жарко.

Смолистый аромат хорошо высушенной сосны, которой были отделаны стены и поло́к, смешивался с запахом эфирных масел. Минутой раньше Аглая щедро плеснула из пузырька на каменку, и Минос чуть не задохнулся от душистого счастья.

Банный клуб «Дочери Кокала» был его слабостью.

— Расслабьтесь, — велела Талия.

Стопы ее изящных ног гуляли по Миносу, распростертому ничком. Пятка, носок, ребро. Одной рукой Талия придерживалась за поло́к, другой, если можно так сказать, рулила, бороздя Миносовы скудные просторы из края в край. На пояснице Талия задерживалась, опускалась на колени и давала себе волю.

— Новенькие? — спросил Минос. — Кокал всегда посылает ко мне новеньких.

— Ага, — хихикнула Ефросина. — Девственницы.

Самая мелкая из троицы, Ефросина напоминала школьницу тринадцати лет. Она же была самой бойкой — во всех отношениях. Минос успел оценить ее бойкость в полной мере. Воспоминания вызывали у него приятную тяжесть в паху.

— Больно? — спросила Талия.

— Нет.

— А так?

— Нет.

— А так?

Нет, хотел ответить Минос и не смог. Он не успел заметить, что именно сделала Талия с его телом, но тело куда-то исчезло. Вместе с телом исчезли речь и зрение. Остались слух и обоняние.

— Очень хорошо, — сказала Талия.

Кажется, она спрыгнула с Миноса.

— Это пройдет, — заметила Аглая. — Все проходит, знаете ли.

— Никто не заметит, — уточнила Ефросина. — Паралич временный, будь уверен, зайчик.

Талия присела рядом с Миносом на корточки:

— Привет от Паучка. Сперва он хотел, чтобы мы сломали вам колени, но передумал. В конце концов, колени его внука остались целы, это было бы несправедливо. Вы уйдёте достойно, без переломов. Человек в годах, переусердствовал с девочками в бане. Три девочки, явный перебор. Сердце подгуляло, бывает.

— Ага, — хихикнула Ефросина. — После того, что зайчик мне тут устроил…

Она спрыгнула с полка́ — это Минос видел. Зрение начало восстанавливаться. Жар усилился, дышать стало труднее. От эфирных масел началось головокружение.

— Терморегулятор, — велела Талия. — Ставь на максимум.

Аглая открыла дверь:

— Пошли, девчата. Подождем в бассейне.

х х х

— Ешь, это вкусно.

— Я сыт.

— Чепуха, — сказала Эфра. При каждом взгляде, украдкой брошенном на сына, ее глаза начинали подозрительно блестеть. — Тебе надо хорошо питаться и много спать.

— У меня живот растет. Я всю задницу отлежал.

— Не знаю, как живот, а щеки у тебя впалые.

— У меня щеки, как у хомяка.

— Ты в курсе, что такое принудительное кормление? Зонд вводится через нос в желудок или двенадцатиперстную кишку…

— Мама!

— Я уже много лет твоя мама. Почему ты ешь дедово отвратительное рагу и не ешь мой суп? Мой чудесный суп с куриными тефтельками?!

— Всё, ем. Ты же не отстанешь…

— До конца.

— До конца. До моего бесславного конца. Тут поблизости не бегает кабан-мутант? Я бы с удовольствием отдохнул от вас с дедом.

— Не выйдет. Я пойду с тобой на охоту.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что ты съел этого кабана. Печенку, голяшку, окорок. Съел целиком. И лег спать в палатке не позже десяти часов вечера.

— Прекрасные тефтельки. Кабан отменяется, ты превзошла саму себя. Мама, я хотел тебя спросить…

— Он его вывез.

— Кто? Кого?

— Твой дед. Вывез Дедала Эвпаламида из Кекрополя, вместе с женой. Обвинения сняты, Дедал в Кимах, заведует кафедрой аэродинамики в Кимском федеральном университете. Он сам напросился на преподавательскую работу. Твой дед сказал, что в долгу у детектива Эвпаламида, а значит, надо позаботиться о его родителях. Как минимум, обеспечить программу защиты свидетелей.

— В долгу?

— Ну, он так сказал. Ты же знаешь, деда иногда трудно понять.

— А сам детектив?

Эфра долго молчала.

— С ним сложнее, — наконец произнесла она. — Я хотела тебе рассказать, но забыла. А ты не спрашивал…

Икар

— К нему нельзя, — объяснила медсестра за стойкой.

Мужчина улыбнулся:

— Я — его близкий друг. Я волнуюсь за него.

— К нему нельзя. Он еще не пришел в сознание.

— Сделайте для меня исключение.

— Вы из полиции? Сослуживец?

— Можно сказать, что да. В определенной степени.

— Я должна позвонить заведующей отделением.

Медсестра потянулась к телефону, но мужчина перехватил ее руку. Он держал аккуратно, но крепко — не вырваться.

— Не нужно, — посоветовал он. — Стойте, как стоите, и все будет хорошо.

В стеклянную дверь вошел другой мужчина, повыше ростом.

— В какой палате лежит детектив Эвпаламид? — спросил высокий у медсестры.

— В третьей.

Из глаз медсестры потекли слезы. Мелкая, как школьница, она была насмерть перепугана. Ее цыплячье запястье по-прежнему оставалось в кулаке первого мужчины. Косточки еле слышно похрустывали.

— Хорошо. Спасибо, вы нам очень помогли.

Высокий прошел по коридору, открыл дверь палаты и исчез внутри. Некоторое время было тихо. Потом из палаты вышли две санитарки в комбинезонах оливкового цвета. Одна потирала локоть, другая с неудовольствием глядела на пятно крови, украсившее ее рукав.

— Кончай с этим, — велела Аглая. — Он сексист, я вижу.

— Ага, — хихикнула Ефросина.

Свободной рукой она выхватила безыгольный инъектор. Тончайшая струйка раствора под давлением пронизала кожу мужчины на шее, чуть пониже челюсти. Мужчина глубоко вздохнул, приоткрыл рот и грудой тряпья сполз под стойку. Изо рта на грудь потянулась липкая слюна.

— Звони эвакуаторам, — бросила Талия. — Будем вывозить мальчика. Хорошенький, жаль, если умрет в пути.

— А если в твоей постели? — заинтересовалась Аглая.

— Если в моей постели, тогда не жаль.

х х х

— Звонила Ариадна, — уведомил Питфей. — Ты спал, я решил тебя не будить. Сказал, что ты перезвонишь утром. Она передала, что утром не надо, утром она спит. До полудня так точно. Перезвони ближе к вечеру.

— Кушай, — напомнила Эфра. — Это вкусно.

— Да, — согласился Питфей. — Кушай, тебе надо хорошо питаться. Ты на ней женишься? Если женишься, тогда ешь за троих. Это такая женщина, с ней нужны силы.

— Еще не знаю, — возразил Тезей.

— Ничего. Кушай на всякий случай, пригодится.

— Дед, я хотел тебя спросить… Мама, извини, это личное.

— Твое личное?

— Нет, мама. Твое личное.

— Мне выйти?

— Как хочешь. Дед, почему ты больше не ставишь ту запись? Ну, ты понял, какую. Я уже столько времени дома, и ни разу не видел, чтобы ты ее ставил.

Питфей отошел к окну. Долго смотрел на сад, на пруд с карпами.

— Не требует, — наконец объяснил старик. — Он больше не требует, чтобы я крутил запись твоего зачатия. Как отрезало. По моим расчетам, это началось сразу после смерти Прокруста. Вернее, закончилось.

— Почему?

— Откуда я знаю, почему! Если честно, я даже беспокоюсь. Столько времени мечтал, чтобы ему надоело, а когда ему надоело, хожу весь на нервах. Боюсь, что ему не просто надоело, что тут другая причина. Не спрашивай, какая, я понятия не имею.

— Зачем ты извинялся? — вдруг поинтересовалась Эфра. — Что тут такого личного? Если хочешь, я могу сама поставить эту запись для тебя. Или ты поставь. Тыщу раз видели, в зубах навязло. Я смотрю, как не про себя. Ни стыда, ни интереса.

Питфей уставился на дочь. Тезей уставился на мать.

— И нечего пялиться, — добавила Эфра. — Я вам не запись, я уже старая.

— Прокруст сказал, что это война, — Тезей вертел в пальцах вилку. — Контакт двух разумов, сказал он. Контакт, когда один разум отказывает другому в разумности. Это война, сказал Прокруст, и мы проигрываем. Дед, тебе не кажется, что за нами признали право на разумность? Мы уже не просто скафандры, которые позволяют выйти в плотский мир. Мы… А кто, собственно, мы? Кто мы теперь?

— Никаких «мы», — ворчливо перебил внука Питфей. — К тебе это вообще не относится. Полубоги не бывают аватарами. Но в целом ты, наверное, прав. Нас признали разумными. Понадобилась всего-то малость: они без спросу пользовались нами, мы продемонстрировали, что способны без спросу воспользоваться ими. Если не сегодня, не в полном объеме, то завтра — наверняка. Собственные интересы и клыки, чтобы их отстаивать. Что еще надо двум разумам, чтобы признать разумность друг друга?

Слепая, сказал он себе. За то время, пока мальчик дома, Слепая трижды приходила ко мне. Два раза на людях. Ни внук, ни дочь, ни прислуга ничего не заметили. Я сидел, стоял, разговаривал, кормил карпов, отвечал на звонки. Что это было? Как приходила Слепая? Как домовладелец, не интересующийся мнением дома, взятого в аренду, как разведчик, выясняющий позиции противника перед атакой — или как гость, который не мешает хозяину заниматься своими делами? Я боюсь поверить, еще больше я боюсь обмануться…

— Интересы и клыки, — повторил Питфей. — Какие же мы, разумные, в сущности, тупые… Да, чуть не забыл! Ты как насчет собак? Я собираюсь обзавестись щенком.

— Шпиц? Карликовый?

— Доберман. Эврисфей пишет, у них в микенском питомнике намечается исключительный помет. Так и написал: исключительный. Могу заказать двух кобельков, одного для тебя.

Вилка согнулась в пальцах Тезея.

— Не люблю доберманов, — он встал. — Закажи мне бульдога.

— Почему бульдога? — удивился старик.

— Ими быков травят. Закажи бульдога, пригодится.

— Ну вас, — Эфра пошла к дверям. Весь ее вид выражал презрение к мужскому полу в целом, а к мужчинам, собравшимся в столовой — в особенности. — Какие еще собаки? Они мне всю мебель погрызут. Заведите черепаху, с ней проще.

Сноски

1

Слово «аватара» (от санскр. «нисхождение») означающее человека, временно ставшего воплощением божества, в Кекрополе используют как в мужском («аватар»), так и в женском («аватара») роде. Род зависит от того, о ком в данном случае идет речь.

2

Текст песни «Улететь отсюда» группы «YES».

Content

Генри Лайон Олди
.
БЫК ИЗ МАШИНЫ

...

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1 Питфей

2 Тезей

3 Икар

4 Питфей

5 Тезей

6 Икар

ГЛАВА ВТОРАЯ

1 Тезей

2 Ариадна

3 Тезей

4 Икар

5 Питфей

6 Питфей (продолжение)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1 Тезей

2 Антиопа

3 Тезей

4 Икар

5 Тезей

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1 Икар

2 Тезей

3 Питфей

4 Тезей

5 Икар

6 Тезей

7 Тезей (продолжение)

ГЛАВА ПЯТАЯ

1 Питфей

2 Икар

3 Тезей

4 Питфей

5 Синид

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1 Икар

2 Тезей

3 Икар

4 Тезей

5 Тезей (продолжение)

6 Минос

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1 Антиопа

2 Питфей

3 Тезей

4 Икар

5 Тезей

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1 Икар

2 Тезей

3 Эфра

4 Тезей

5 Питфей

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1 Тезей

2 Тезей (продолжение)

3 Тезей (завершение)

4 Ипполита

5 Тезей

6 Питфей

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1 Ариадна

2 Ариадна (продолжение)

3 Тезей

4 Тезей (продолжение)

5 Тезей (финал)

ЭПИЛОГ

Минос

Икар

Сноски