Маргарет Макхейзер

ПОЧТИ ЧТО СЛОМАННАЯ ЖИЗНЬ

Любое копирование без ссылки на переводчиков и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Препролог

Чудовища

— Ну так чем же, парни, мы полакомимся на этой неделе? — мы сидим в местном стейк-хаусе, и я поглядываю через плечо, чтобы убедиться, что нас никто не слышит.

— Мне нравятся брюнетки, — говорит один из нас, раскалывая при этом орех и закидывая ядрышко себе в рот.

— За последние две недели у нас было три брюнетки. Как насчет чего-то более экзотического? Мне бы хотелось сладкую азиатскую дырку, — говорит наш бесстрашный лидер.

Я захохотал. Он большой любитель азиаток. Однажды он рассказал нам, что наблюдение за их лицами, пока их плоть рвется, для него сродни очищению. Якобы воспоминание о том, как он рассекает их плоть после того как трахнул, успокаивает его на несколько дней, и он в состоянии лучше работать.

— Что? — спрашивает он, глядя на меня.

— Ты и азиатки, — смеюсь я. — Всегда азиатки.

— Отвали, уебок. Тебе они тоже нравятся, так что я бы много не говорил на твоем месте.

Я снова хихикаю, покачивая головой. Хотя, он прав. Мне нравятся киски азиаток, эти девушки так чертовски жестко сосут. Они любят это, кричат, требуя еще и еще. Я знаю, они становятся совсем дикими, когда я достаю свой ножик и начинаю поигрывать им.

Ммммм, даа. На эти выходные, я согласен на азиатскую киску.

— Возьмем на вынос? — спрашиваю я, незаметно поглаживая себя под столом. Не хочу, чтобы парни узнали, каким твердым я становлюсь, только от одной мысли о том, как на этих выходных я буду резать девчонку, при этом имея ее в зад.

— Давненько у нас блондиночки не было.

Мммм, я вспоминаю последнюю партию девчонок, среди них была одна старшеклассница. Ох, она была горячей, и к тому же девственницей. А как красиво истекала кровью.

— Эй, — окликает один из парней, вырывая меня из собственных фантазий. — Мы решили, что хотим блондинку, но не с такими, знаешь, осветленными волосами. Она должна быть маленькой, с тугой-тугой попкой.

Я киваю.

Я знаю, чего им хочется, и найду им подходящую девочку. Впрочем, как всегда.

Вытаскиваю из кармана пузырек и, зажав его в кулаке, поднимаюсь.

— Через минуту вернусь, у меня, знаете ли, свидание с моим носом, — говорю я, дотрагиваясь до кончика, как бы затягиваясь.

— Это дерьмо когда-нибудь убьет тебя, — говорит один из парней.

— Не в этой жизни, чувак.

Иду в туалет и начинаю соображать, где мне найти для них вожделенную рыженькую киску.

Уверен, рядом с торговым центром, я смогу кое-кого найти. Мне надо всего лишь хорошенько оглядеться по сторонам и немного подождать.

Пролог

Почему я такая, какая есть

«Полиция идентифицировала личность жертвы, найденной закопанной в неглубокой могиле, как Тришу Маккензи. Триша пропала шесть дней назад по дороге из школы домой. Коронер еще не определил причину смерти, однако из неофициальных источников стало известно, что Триша скончалась в результате продолжительных и жестоких насильственных действий».

Зазвенел мой мобильник, и я уменьшила громкость радио, чтобы ответить.

— Алло? — я заметила, что это частный номер.

— Айлин, я не смогу сегодня прийти.

— Что значит «не сможешь прийти»? — спрашиваю я Жолин, которая кашляет и хрипит на другом конце провода.

— Ты разве не слышишь как мне плохо, Айлин? Все, я должна идти, — говорит она, и я слышу, как ее начинает тошнить.

Она вешает трубку, а я все еще таращусь на свой мобильник. Блин, по четвергам в нашем магазине одежды всегда полно посетителей, и я знаю, что сегодня меня можно будет вперед ногами выносить от усталости.

Звоню Джейсону, хозяину магазина, узнать, сможет ли он найти замену Жолин. Может мне удастся заполучить кого-то из другого его магазина. На этой неделе у меня заболело три девочки, из-за этого сегодня мне придется отработать обе смены.

Ненавижу разговаривать с Джейсоном. Кажется, будто он все время злится. Раздается гудок, и я втайне надеюсь, что он не ответит, и мой звонок будут переведен на автоответчик. Но на четвертом гудке он берет трубку, злой как черт.

— Только не говори мне, что ты тоже заболела? — выплевывает он в телефон, даже злее обычного.

— Нет, не я. Заболела Жолин, а это означает, что мне придется работать сегодня одной. Не мог бы ты прислать кого-нибудь мне на помощь? По четвергам у нас обычно очень много работы.

— Я посмотрю, что смогу сделать, этот вирус выкосил все мои магазины. Иди, открывай магазин и если у меня ничего не получится организовать, я около полудня подъеду сам.

— Ладно, несколько часов я смогу продержаться. Пока, Джейсон. Увидимся, — он ничего не сказал в ответ, просто положив трубку, а я продолжила свои приготовления к началу смены.

Восьмичасовой автобус останавливается прямо напротив магазина, который находится с внешней стороны местного торгового центра. И хотя магазин расположен немного дальше от входа, тут немало посетителей.

Подойдя к магазину, я приседаю на корточки и открываю переднюю дверь-роллер, за ней стеклянную и отключаю сигнализацию. После этого ненадолго прикрываю входную дверь с внутренней стороны, чтобы включить компьютер и отправить утреннюю отчетность. Магазин открывается в 9 утра.

Снова проверяя компьютер, выглядываю из-за прилавка и замечаю собирающиеся тучи и темнеющее небо. Выглядит это сегодня как-то угрожающе.

Внутри образуется какое-то неприятное чувство. Я спиной чувствую поток мурашек, будто кто-то наблюдает за мной, и оглядываюсь, чтобы проверить.

Сегодня что-то не так, что-то идет не по плану. Словно какое-то шестое чувство все время нашептывает мне быть начеку и поглядывать через плечо.

Я пристегиваю к кармашку своих джинсов маленькую персональную сигнализацию, так что при необходимости мне нужно будет только нажать на нее, и сигнал о помощи тут же поступит в охранную компанию, контролирующую наш магазин.

Открывая двери для посетителей, я осторожно оглядываюсь вокруг, в попытке увидеть что-то, что привлекло бы мое внимание. Но я не замечаю ничего необычного, все тот же поток прогуливающихся людей, погруженных в свои собственные мысли.

Ближе к обеду магазин полон покупателей. Несколько стоек с новой одеждой стоят в подсобке, дожидаясь пока у меня появится свободное время, чтобы разложить все по местам.

В половину первого зазвонил телефон, и хотя я была занята с клиенткой, понимала, что должна ответить.

— Прошу прощения, — вежливо говорю ей и спешу к настойчиво звонящему телефону.

— О, конечно, — она улыбается мне, и я говорю в трубку:

— Роуз Фейшнс. Говорит Айлин. Чем я могу быть Вам полезна?

— Айлин, похоже, я не смогу выбраться к тебе раньше четырех. У нас здесь полно народу, и я никак не могу приехать раньше, — грубо говорит Джейсон.

Твою мать. Придется одной работать до конца дня.

— Ладно, подъезжай, как только освободишься.

— Сделаю, что в моих силах, но не рассчитывай, что у меня получится добраться до тебя раньше четырех.

— Увидимся.

Я повесила трубку и вернулась к покупательнице. Насыщенный денек. С самого утра у меня не было ни одной свободной минуты. Покупатель за покупателем, доставка за доставкой и непрекращающиеся телефонные звонки.

К трем часам магазин наконец-то пустеет, и у меня появляется возможность перевести дух и на минуту присесть. Достав из холодильника свой сэндвич и сок, я устраиваюсь за прилавком перекусить.

Пока я ем, мое внимание привлекают быстро собирающиеся облака, и появляется ощущение, что утренняя темнота только усиливается. Еще не начался дождь, и не было сильных порывов ветра, но это определенно мрачный и тоскливый день. Я словно жду, что какая-то все меняющая, опасная сила вот-вот даст о себе знать.

Тревожное предчувствие, появившееся у меня ранее, снова начинает переполнять меня и все больше усиливается.

Будто миллионы крошечных искорок, на затылке бегут мурашки, пролетая, касаются каждого нервного окончания.

Во рту вдруг пересохло и стало трудно глотать.

Сердце начинает биться с такой скоростью, что может соперничать с сердцебиением колибри.

Что-то определенно не так, но я не знаю что. Проверяю время на компьютере и вижу, что сейчас только 3:30. Еще сорок минут, и Джейсон будет здесь. Я буду чувствовать себя гораздо увереннее, когда он появится здесь, но пока кажется, что должно произойти нечто ужасное.

Звук открывающейся двери вырывает меня из состояния беспокойства и страха, и в помещение входит действительно симпатичный парень.

— Привет, я Айлин. Могу я чем-то помочь Вам? — спрашиваю я. Блин, а он действительно симпатичный. Ему должно быть двадцать три-двадцать четыре года. Он высокий, его темные волосы слегка взъерошены, у него сильный, точеный подбородок и почти черные глаза. Они настолько темные, что это завораживает. Не думаю, что когда-либо встречала такой напряженный взгляд. Глаза чуть-чуть налиты кровью, но несмотря на это, он достаточно красив.

— Моя девушка послала меня купить для нее платье, которое она видела в одном из ваших магазинов. Очевидно, оно из новой коллекции и только сегодня поступило в продажу. Но в том магазине, в котором она его видела, ее размера не оказалось.

— Я только сегодня получила новые вещи. Если вы знаете, о каком платье идет речь, и какой размер нужен вашей девушке, я могу пойти проверить.

— Это поможет мне заработать у нее дополнительные очки. Так, она сказала, что платье было голубое с драпировкой вокруг талии, которая поднимается на одно плечо. Десятый размер. — Он смотрит на меня так, будто понятия не имеет о чем речь.

Я усмехаюсь сама себе и качаю головой.

— Я пойду, проверю, дайте мне пару минут. У меня еще не было возможности оценить цвета и стиль новой доставки.

— Да, конечно, не торопитесь.

Я отхожу от него и перед тем как пойти в кладовку, которая рядом с кухней для персонала, проверяю, закрыта ли касса. Открываю дверь и просматриваю стойки с одеждой, но не вижу никакого голубого платья, подходящего под его описание.

Но я не могу выйти из кладовой.

Я слышу их.

Я не вижу, но слышу их.

Меня охватывают холод и жуткая паника. Я никогда в жизни не чувствовала ничего подобного.

Раннее чувство страха усиливается.

Я пытаюсь закричать, но что-то закрывает мое лицо.

И я теряю сознание.

— Переверни сучку, — говорит глубокий хриплый голос.

Мое тело болит. Моя голова болит. Я чувствую себя больной.

Пытаюсь открыть глаза и понять где нахожусь, но мне едва ли это удается. Меня несколько раз бьют по лицу. Я чувствую, как что-то ломается, и когда пытаюсь закричать, мне затыкают чем-то рот, и мой крик затихает.

Я не могу увидеть их, потому что у меня не получается сфокусировать зрение. Они безлики. Нет ни одной детали, на которой я могу сфокусироваться. Я словно пьяная, все двоится, и у меня не получается рассмотреть их лица.

Один из них раздвигает и удерживает мои ягодицы.

Другой же беспощадно врывается в меня.

Кровь течет из моего глаза, застилая то немногое, что я могу видеть.

Я пытаюсь бороться, но мои привязанные ноги широко раскрыты, как и руки, прикованные к столбикам над моей головой.

Они смеются, пока по очереди много-много раз насилуют меня.

Из меня вырывается только приглушенный звук отчаяния, когда я снова пытаюсь кричать.

— Заткни уже, нахрен, эту пизду, Мик, — говорит первый голос. Я замечаю отчетливый протяжный звук, почти как у кантри-певца. Говоря, он растягивает букву «Н», словно его язык слишком долго остается прижатым к небу.

Я сражаюсь за каждое движение, пока очередной удар по голове не отправляет меня в пустоту.

Темнота.

Пытаюсь моргнуть, но ничего не могу увидеть. ВСЁ болит, даже мои веки. Я не могу их разлепить больше, чем на малюсенькую щелочку.

Я лежу лицом вниз, и мне очень холодно.

Пытаюсь пошевелить головой, но ее что-то сдерживает. Как и мои руки. Я ощущаю себя полностью прижатой, обездвиженной. Беззащитной.

Я не могу видеть. Я не могу двигаться.

Я не в состоянии.

Где я?

Все черное.

Я пытаюсь моргать.

Почему я лежу на траве? Почему я вся мокрая? Откуда вокруг меня вода?

— Помогите, — мой голос такой слабый, хриплый. Я едва могу услышать саму себя.

Я пытаюсь подвинуться, но безрезультатно. Я даже чувствовать больше не могу.

— Помогите. — Из моих губ вырывается лишь маленький вздох.

Я умерла? Это ад?

— Твою мать, это девушка! Звони 911!

Темнота.

Глава 1

Три года спустя

Я заперла дверь?

А окна закрыты и заперты?

Где моя тревожная кнопка? Блин, где моя тревожная кнопка? Твою душу Бога мать, где моя тревожная кнопка?!

Проверяю свои карманы, и ее там нет. Может, на шее висит? Нет.

Неожиданно образовавшийся комок в горле не дает мне глотнуть. Руки начинают трястись и все мое тело незамедлительно, словно одеялом, покрывается мурашками. Где моя тревожная кнопка? Почему я не могу найти ее? Она НУЖНА мне. Кто мог ее взять?

Внутри меня все замерзает.

Они вернулись за мной?

Что, если это они забрали мою тревожную кнопку?

Они здесь?

Я не могу дышать. Черные пятна застилают мне глаза. Судорожно пытаюсь вдохнуть, пальцы сжимаются на моем горле. Я застываю.

Господи, они здесь!

Где, эта чертова тревожная кнопка?

Я облокачиваюсь на стену, чтобы не упасть, и наконец, вижу ее.

Вот она, моя тревожная кнопка. На столе, в холле.

Я иду туда, где, как ни в чем не бывало, лежит моя тревожная кнопка.

В ту минуту, когда мои пальцы прикасаются к ней, все мое тело тут же успокаивается, и я позволяю себе расслабиться. Все хорошо. Я в порядке.

Их здесь нет. Они не пришли за мной, завершить начатое.

Я жива.

Но как бы я хотела, чтобы это было не так.

Я пережила их, и то, что они со мной сотворили. Хотя, без шрамов не обошлось. Они уничтожили меня. Они сломали меня и морально, и физически. Голоса в моей голове все время твердят мне, что я сумасшедшая. И я слушаю их, потому что они правы.

С тех пор как они разрушили меня и мою прежнюю жизнь, прошла одна тысяча девятнадцать дней. Они похитили меня, по очереди насиловали меня и почти убили. Они изуродовали меня изнутри и снаружи. С тех пор не проходило и дня, чтобы я не хотела умереть.

У меня никогда не будет своих детей. Единственное, что я могу видеть своим левым глазом, это размытые очертания и стертые пятна. Верхняя часть моего правого уха откушена. Все мое тело покрыто следами укусов — они везде и их много.

Они отвезли меня к пруду и бросили в воду, надеясь, что я захлебнусь. Они решили, что я утонула.

Но я не утонула. Каким-то образом меня прибило к берегу, и я пролежала там не знаю сколько. Гуляющая в парке пара наткнулась на меня, они и позвонили в 911.

Следующие десять месяцев, я провела в больнице.

Кости моего таза были полностью раздроблены. Врачам пришлось удалить мне селезенку. Мои ключицы были разбиты. Обе мои ноги были сломаны в четырех разных местах. Руки были выбиты из плечевых суставов и вывернуты. Сломан нос. Моя левая глазница была полностью разрушена. Все мое тело покрыто следами укусов и шрамами, оставленными их ножами, когда они разрезали и выворачивали мою кожу.

В моем доме нет зеркал. Я попросила вынести их перед моим возвращением домой. Также на всех окнах в доме установлены решетки. Я заменила обычную входную дверь на обшитую деревом стальную дверь, с двойным слоем стали внутри. Сигнализация, установленная перед моим приездом, являет собой произведение искусства охранной техники.

Теперь это мое убежище… и моя тюрьма.

Мой собственный Рай и мой личный Ад.

В попытке вернуть самоконтроль, или хотя бы то, что от него осталось, я делаю несколько глубоких вдохов. Теперь можно вернуться к моей обычной проверке — окна, дверь, сигнализация.

Гляжу на свою ладошку, сжимающую мою тревожную кнопку — можно подумать это мой спасательный круг посреди ужасного шторма.

Проверила ли я окна?

Дверь заперта, не так ли?

Я может уже и проверяла их до этой моей мини-панической атаки, но я проверю все заново. Мне просто необходимо быть уверенной, что все заперто и закрыто.

У меня ноги трясутся, и сердце бьется с какой-то немыслимой скоростью, но шаг за шагом, я потихоньку успокаиваюсь.

Делаю маленький шажок, потом еще один маленький шажок, и медленно спускаюсь на первый этаж моего небольшого двухэтажного домика.

Двери — заперты.

Окна — закрыты.

Сигнализация — включена.

Оглядываю свою большую гостиную с непонятной мебелью и полным отсутствием какого-либо декора.

Бежевый. Все что у меня есть, все в бежевых тонах. Диван — бежевый, стулья в столовой обиты бежевой тканью, стены и потолок — бежевые. Здесь нет других цветов. Вообще, нет никаких других цветов.

Вот, собственно, это и есть моя жизнь. Никаких цветов, все краски стерты.

Это еще одна вещь, которую они украли у меня, бросив меня умирать. Они лишили меня способности жить жизнью, полной радости и любви. Теперь все, что я вижу вокруг себя — это бежевый, цвет высохшей на солнце, жухлой травы.

Жизнь — страшна. Мир — жесток. Люди — отвратительны. Я ненавижу людей. Я ненавижу себя. Я больше не могу любить. ОНИ выбили это из меня.

Первое время, после того, как меня нашли, мои друзья еще старались поддерживать меня. Но время шло, все менялось, менялись мои друзья. Но не я.

— Да ладно тебе, Айлин, уже год прошел.

— Твой психотерапевт уже должен был помочь тебе.

— Ты застряла в прошлом.

— Пора двигаться вперед, Айлин!

Кабинетная психотерапия — это такая банальность. Друзья не знают, какого это было. Они даже не догадываются.

Один за другим они перестали звонить. Один за другим они перестали пытаться. Потом они ушли.

Мои родители хотели, чтобы я вернулась обратно к ним домой, но я не могла. Я и так достаточно ненавидела себя и без них, глядящих на меня глазами полными жалости. Я не хотела, чтобы они видели меня другой, понимая, какой я теперь стала, потому что так я бы узнала точно — я стала другой. Безнадежной.

Переехать сюда, чтобы жить своими силами, было не самой лучшей моей идеей. Но я научилась справляться, по мере своих сил, конечно.

Вдох за вдохом, минуты переходили в часы. Часы становились днями, в конечном итоге перетекающими в месяцы.

Зазвенел телефон, и я посмотрела на номер.

— Здравствуйте, Доктор Монро, — приветствую я, увидев номер моего психотерапевта.

— Привет, Айлин. Как самочувствие?

— Уф, я в порядке. — Вру я.

— Ты сегодня сделала попытку выйти на заднее крылечко? — спрашивает она.

— Нет, сегодня, нет. Но завтра сделаю точно. — Нет, не сделаю.

— Пока ты пытаешься, все нормально.

— Да, я подошла к двери, и даже отперла ее. — Ничего подобного.

— Ладно, я бы хотела, чтобы завтра ты открыла дверь и просто подышала свежим воздухом.

— Обязательно. — Ни за что.

— Ну что ж, до завтра, Айлин. Когда мы завтра встретимся, я хотела бы услышать от тебя, что ты отперла дверь и вышла наружу.

— Хорошо. — Нет.

— Пока.

— До свидания, доктор Монро.

Вешаю трубку и безучастно смотрю на телефон. Она хочет, чтобы я вышла наружу, но она не понимает. С тех пор как я вернулась из больницы домой, я ни разу не выходила на улицу. Я в состоянии открыть дверь моим родителям и ей, но больше никому.

Маленькими шагами я иду в свою спальню. Ложусь на спину и смотрю в потолок.

Чудовища под моей кроватью кричат на меня. Они питаются моими страхами. Они держат меня здесь, взаперти, и не дают мне двигаться дальше.

Но чудовища не только у меня под кроватью.

Они прочно обосновались в моей голове.

Глава 2

«Заткни уже эту соску, Мик».

Это больно. Хватит. Это больно. Достаточно. Остановитесь. Вы делаете мне больно.

Помогите!

Я не могу дышать, я не могу кричать. Я задыхаюсь. Я умираю. Пожалуйста, остановитесь.

Нет, не надо, пожалуйста.

Пожалуйста.

Я начинаю плакать, я не могу…

Я не могу…

Не надо.

Я резко сажусь на кровати и сжимаю горло. Вокруг меня тихая темнота.

Сердце громко стучит. Дыхание сбивается, а мой целый глаз все не привыкает к темноте.

Двигаясь медленно, я сую руку под подушку и берусь за рукоятку ножа, который специально храню там. Я сжимаю нож с такой неистовой силой, что, кажется, вряд ли смогу выпустить его из рук.

Другой рукой я берусь за тревожную кнопку, спокойно висящую на моей шее. Все, что мне нужно сделать, это нажать на нее, чтобы вызвать службу безопасности.

Но я прислушиваюсь.

Я слышу треск цикад на большом, старом дереве, царственно застывшем на страже окна моей спальни.

Четвертая и седьмая ступеньки лестницы слабо поскрипывают, когда кто-то поднимается по лестнице на второй этаж и, прислушиваясь, я убеждаюсь, что сейчас они не скрипят.

Ничто не нарушает окружающих меня, привычных звуков.

Я в безопасности.

В моем доме никого нет.

Никто не вернулся забрать меня.

Никто больше не сделает мне больно.

Мои пальцы сводит судорога, и я ослабляю хватку на рукоятке ножа, возвращая его обратно под подушку. Дотягиваюсь до бутылки воды, которую я обычно держу около кровати и, открутив крышку, делаю глоток. Закрыв бутылку, ставлю ее на тумбочку и снова ложусь в кровать.

Окна заперты?

Сигнализация включена?

Да, я знаю, я проверяла.

Я проверила их, и перепроверила их снова.

Я точно перепроверила их?

Я закрываю глаза и пытаюсь снова уснуть, потому что рациональная часть моего мозга говорит мне, что все заперто.

Но мой страх кричит на меня, требуя пойти и проверить все заново.

Это случается каждую ночь.

Каждую чертову ночь.

Спускаю ноги с кровати и включаю ночник. Перед тем, как спуститься вниз и проверить окна и двери, я даю своему зрению привыкнуть к свету.

Алгоритм моих действий всегда один и тот же: проверить наверху, спуститься вниз, и потом перед тем, как уснуть опять, проверить наверху еще раз.

Полчаса спустя страх отступает, и я могу попробовать заснуть.

Оставив ночник включенным, я лежу в кровати и смотрю на свой бежевый потолок.

Как бы все сложилось, заболей я в тот день, а на работу вышла бы Жолин?

Что было бы, если бы Джейсон приехал вовремя, как и обещал?

Что, если бы я сильнее сопротивлялась?

Почему я только не умерла?

Что если?

Мои глаза понемногу закрываются. Я чувствую, как замедляется и становится глубоким мое дыхание, и я возвращаюсь в свой кошмарный сон.

Звонок.

Звонок.

Звонок.

Открываю глаза и тянусь к радиотелефону, стоящему на тумбочке.

— Да, — спросонья голос у меня хриплый.

— Эйлин, ты не могла бы открыть мне входную дверь? — Спрашивает доктор Монро.

Который час? Смотрю на часы и вижу, что уже 9:05 утра. Я уже даже вспомнить не могу, когда в последний раз я спала так долго.

— Конечно, сейчас, — отвечаю я.

Одна тысяча двадцатый день начался не так плохо. Хоть я и спала чуть больше, чем пару часов, я чувствую себя вполне нормально.

Может сегодняшний день станет, наконец, тем днем, когда я перестану себя ненавидеть.

Быстренько натягиваю на себя джинсы и футболку и бегу по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, открывать дверь.

Смотрю в глазок, чтобы убедиться, что мой посетитель в действительности не кто иной, как доктор Монро. Отключаю сигнализацию и открываю доктору дверь.

— Доброе утро, доктор Монро. Простите, я проспала, — говорю я ей, как только она ступает на порог моей личной тюрьмы.

Оглянувшись на меня через плечо, доктор улыбается мне.

— Эйлин, все нормально, — Она проходит в бежевую гостиную и садится на место, которое она занимает каждый вторник и иногда по четвергам.

Закрываю дверь и включаю сигнализацию и перед тем, как вернуться в гостиную, проверяю сигнализацию еще раз. — Я собираюсь приготовить себе кофе. Вам приготовить? — Спрашиваю я.

— Нет, нет, спасибо. Иди, приготовь себе завтрак, я подожду.

Иду в кухню и включаю чайник, и пока вода кипятится, я смешиваю свой кофе. Смотрю в окно, и мое тело напрягается, как только я узнаю то же самое темное, серое небо, которое нависало надо мной в ТОТ день.

В тот день оно предупреждало меня, что моя жизнь вот-вот изменится. Я вижу, как злобные облака проплывают над моим домом, будто опять предостерегая меня о том же.

Мурашки покрывают все мое тело, вихрем проносясь до пят.

Я чувствую их.

Перемены.

Что-то надвигается, и это что- то разорвет меня на части. Заставит встретиться лицом к лицу со своими страхами.

— Эйлин, — Доктор Монро притрагивается к моей руке, вырывая меня из моих мыслей. Закипевший чайник уже свистит.

— Да?

— Ты где, в облаках витаешь?

— Ага.

— Тебе было там хорошо?

— Настолько, насколько мне может быть хорошо, — отвечаю ей я.

Правда? Неужели это лучшее, что может быть в моей жизни?

Переполненная ненавистью к себе, жизнь в бежевом цвете, где разум и дух окованы страхом?

Этого ли я хочу для себя?

— Я рада это слышать, Эйлин. Ты уже открывала одну из своих дверей, чтобы впустить немного свежего воздуха?

Наливаю кипяток в кружку с растворимым кофе и молочным порошком.

— Нет. Может завтра. — Никогда.

— Давай посидим в гостиной и поговорим, — предлагает доктор Монро.

Я сажусь и потягиваю обжигающе-горячий кофе.

— Расскажи мне, как тебе сегодня спалось?

— Я заснула и утром проснулась.

— В течение ночи ты просыпалась?

— Да.

— Почему?

— У меня был кошмар.

— Этот кошмар, о чем он был? — Спрашивает она, что- то записывая в своей записной книжке.

— О том же, что и всегда. Они всегда одинаковы; никогда не меняются. — Они никогда не будут другими. Я не могу изменить произошедшего.

— Как ты справилась этой ночью?

— Я запаниковала, а потом начала прислушиваться. И после того, как я проверила двери и окна, мне удалось убедить себя, что их там не было, а потом я, наконец-то, смогла уснуть. — Я опускаю кружку на кофейный столик перед собой и поднимаюсь. Мне надоели эти расспросы. Наши разговоры всегда одинаковы.

— Я смогу когда-нибудь преодолеть все это?

— Эйлин, я не могу ответить на этот вопрос. Тебе необходимо помочь себе. — Она всегда так отвечает мне.

— Вы считаете, я не хочу вылечиться?

— Неважно, что думаю я. Важно то, что ты прогрессируешь. — Я чувствую, что начинаю раздражаться.

— И в чем же я прогрессирую? — Спрашиваю я, начиная ходить из угла в угол.

— А ты сама как думаешь?

Твою мать.

Как же сильно она меня раздражает. Меня тошнит от этого. Не хочу больше вопросов, мне нужны ответы, мать вашу.

Все, не могу терпеть это дерьмо.

Чудовищам в моей голове пора исчезнуть. Я больше не в состоянии быть сумасшедшей. Больше не могу. И доктор Монро мне в этом не помогает.

— Пошла вон, — не поворачиваясь к ней, говорю я.

— Но твой сеанс еще не окончен.

— Теперь, закончен. Пошла вон.

Идя в кухню, я жду, пока доктор Монро соберёт свои вещи.

Зловещие серые облака взирают на меня, отравляя меня своей чернотой. У меня такое ощущение, будто еще немного и я полечу к ним. Темнота сосредотачивается на мне, затягивает мою сломанную душу и измученный разум глубже в свой черный туман.

Я не чувствую ничего, кроме постоянного страдания и неумолимого отчаяния.

Меня мучают воспоминания, поглощающие мою душу каждую минуту каждого дня последних трех лет.

Серые облака засасывают меня внутрь, чернота в моей душе удерживает меня там и темнота поглощает меня.

Мой мир уже не исправить.

Я едва существую. Я уже никогда не буду снова живой.

Глава 3

Заперев дверь за доктором Монро, я снова включила сигнализацию, и вернулась на кухню. Запрыгнув на кухонную столешницу и устроившись поудобнее, я просто смотрю.

Небо пытается что-то сказать мне.

Злобные темные облака, нависающие над моим домом, дуэтом с моим страхом, кричат мне о том, что они никуда не денутся, никуда не уйдут, не забрав с собой мою разорванную душу.

Но пока, внутри моего убежища, я в безопасности — только я и мой личный кошмар.

Я наблюдаю за тем, как пасмурное небо, наконец, разрождается дождем, и серые тучи, словно слезы, роняют большие капли. Дождь не просто льет, он с ожесточением, словно покрывалом, укутывает всю землю. Он хочет, чтобы я знала, что мне никогда не будут покоя.

Я навечно заперта в мире стыда, унижения и горя. Вся вселенная говорит мне, что мне никогда не будет позволено излечиться.

Минуты, которые я провожу сидя на кухонной столешнице, соединяются в часы. Дождь льет не переставая. Серый цвет неба становится все темнее.

Казалось, впустую было потрачено несколько часов, прежде чем я встала и пошла в гостиную.

Что за идиотское название.

Гостиная.

Здесь никогда не будет гостей…

У меня никогда не будет своей собственной семьи. Меня жестоким образом лишили этой возможности. Я никогда не смогу испытать радости материнства, выносив дитя в собственном чреве.

Никогда не смогу я ощутить пинания моего малыша, когда он переворачивается и потягивается внутри меня.

Надежда подержать этого драгоценного, крошечного человечка в своих руках исчезла.

Растить мою плоть и кровь, воспитывая человека, не знающего ничего, кроме безусловной любви.

Все это было украдено у меня. Эгоистично растоптано, словно ничего не значащий муравей.

Означает ли это, что моя жизнь бесцельна?

Имею ли я хоть какое-то значение?

Было ли мне предназначено прожить сломанную жизнь? Изуродованную и разрушенную.

Быть ничем?

Безграничные возможности, данные мне при рождении, были беспощадно отобраны у меня в тот день, когда они убили мою волю к борьбе.

Я подхожу к телевизору и снимаю простыню, закрывающую телевизионную панель, успевая отвернуться до того, как мои глаза заметят отражение изуродованного лица.

Усевшись на диван, я беру в руки пульт. В голове сейчас бардак и мне необходимо отвлечься, пока я не сделаю того, о чем потом пожалею.

Или не пожалею.

Включив телевизор, я переключаю канал за каналом. Нет ничего интересного, ничего, что могло бы стереть ужас, заполняющий мой разум.

— Я никогда не забуду потрясающую историю освобождения трех храбрейших женщин. Четыре месяца назад, Эми, Лорен и Шеннон удалось спастись бегством после восьми лет нахождения в плену у насильника и педофила, ныне осужденного Кори Трейпси. Дамы, добро пожаловать к нам в студию и, от имени наших зрителей, позвольте сказать, что проявленная вами тремя сила вызывает восторг и восхищение.

Я смотрю, как ведущая шоу расспрашивает их вместе и по отдельности. Каждую из них похитили прямо рядом с их домами, и использовали для извращенного и ужасного удовлетворения их похитителя.

— Расскажите нам, как вы справились с жизнью после заточения в течении последних четырех месяцев? Наверно, это очень трудно, возвращаться к обычной жизни? — Спрашивает ведущая с преувеличенным сочувствием.

Сидящие вместе женщины крепко держатся за руки, их тела плотно прижаты друг к дружке. Они жили в Аду дни, месяцы, годы. Я вижу это по их глазам.

— Ну, мы все проходим интенсивную психотерапию с потрясающим человеком, доктором Домиником Шрайвером, и конечно, наши семьи и друзья оказывают нам неоценимую поддержку. Но для нас, самым главным является наша дружба, связывающая нас. Мы вместе видели вещи, которые никому не пожелаем увидеть, и вместе страдали, находясь в руках дьявола.

— Расскажите нам о докторе Шрайвере и о том, как он помог вам? — Задает вопрос ведущая.

— Помощь доктора Шрайвера — это единственное, благодаря чему мы в состоянии жить дальше и не двинуться рассудком.

Камера оператора снимает крупным планом мужчину, сидящего среди публики. У него широкие плечи пловца и очень темные, прямые, чистые волосы. Он просто улыбается и кивает, после чего камера опять возвращается к женщинам.

Они сидят на диване, рассказывают свою историю, но я больше не слушаю их.

Спустя почти три года наполненных ненавистью к себе и движимых страхом, я не могу даже увидеть свет.

Поделившись историей своих страданий и агоний, этим женщинам удалось обрести свою силу.

Выключив телевизор, я, как и всегда, занавесила экран тканью.

Возвратившись обратно на кухню, я залезаю на столешницу и, глядя в окно, замечаю мелкий моросящий дождик.

Взяв телефон, я набираю номер справочной службы, 411.

— Справочное бюро, — произносит скучающий голос.

— Телефон доктора Доминика Шрайвера, пожалуйста.

Записываю в блокнот номер, продиктованный оператором. Заполучить номер врача, оказывается гораздо проще, чем я думала.

Не отрываясь, смотрю на номер.

Тем трем женщинам он помог.

Сможет ли он помочь и мне? Неожиданно воодушевившись, я набираю номер.

— Офис доктора Шрайвера, — отвечает приятный женский голос.

— О, здравствуйте. Меня зовут Эйлин, я хотела бы увидеться с доктором Шрайвером, пожалуйста.

— Ближайшая свободная дата у доктора Шрайвера только через восемь недель. Вы знаете, где он ведет прием пациентов?

— Я не могу приехать в клинику. Ему самому придется приехать ко мне.

— Простите, мисс, но доктор Шрайвер не посещает пациентов на дому.

Мои ладошки начинают потеть, и я чувствую, как быстро бьется мое сердце.

— Ээ, я ээ, я действительно ээ…

Дрожь охватывает меня, и мои руки начинают трястись.

Я не могу сделать этого. Я не могу оставить свой бежевый дом. Что, если они ждут меня снаружи?

— Я эээ, — начинаю я, заикаясь. В ушах у меня гудит, перед глазами все расплывается, покрываясь густым, черным туманом. — Я не могу, — пытаюсь произнести я. Дыхание затрудняется, превращаясь в короткие, быстрые вдохи.

Я слажу со столешницы и опускаюсь на пол, прислонившись спиной к дверце кухонного шкафчика.

— Я не могу, — говорю я, сжимая рукой свое горло. Чувствую, как все ближе подбираются слезы, и черные точки начинают плавать перед глазами.

— Алло. Вы меня слышите? — раздается в трубке глубокий мужской голос.

— Я… они везде…я не могу… — Моя грудь поднимается и быстро опадает.

«Да заткни уже эту суку, Мик».

— Сосредоточьтесь на моем голосе. Вы могли бы сейчас лечь?

— Они внутри…

— Просто слушайте мой голос. Я хочу, чтобы вы сейчас прилегли на спину, где бы вы ни были. Лягте для меня, я здесь, рядом. Я не оставлю вас. Прилягте и закройте глаза. — Его голос ровный, и разговаривает он со мной расслабляюще-успокаивающим тоном. — Вы уже легли на спину?

— Да-а-а-а, — с трудом дыша, бормочу я.

— Отлично, теперь закройте глаза.

Я закрываю глаза, со всей силой сжимая телефонную трубку.

— Один, два, три, четыре, пять. — С каждой произносимой им цифрой, паузы между ними становятся все длиннее, а тон его голоса ниже. — Семь, восемь. Теперь, ради меня, глубоко вдохните носом и задержите дыхание.

Я делаю огромный вдох, глубоко наполняя свои легкие.

— Теперь выдыхайте.

Я выдыхаю через рот.

— Восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Сделайте еще один вдох через нос и снова задержите дыхание. — Его голос настолько безмятежный. Я не могу устоять перед этим баритоном, успокаивающим меня. — Выдох.

Я выдыхаю.

— Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Как вас зовут, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, теперь глубоко вдохните носом.

Дрожь прекратилась, вместе с ней ушли и слезы.

— Как только вы полностью выдохнете, я хочу, чтобы вы назвали мне свое имя.

— Эйлин, — говорю я на выдохе.

— Приятно познакомиться, Эйлин. Меня зовут Доминик. Двадцать один, двадцать два, двадцать три. Сделайте вдох, Эйлин.

Теперь я гораздо спокойнее. Паника отступает.

— С-спасибо, Доминик.

— Чем могу вам помочь?

— Вы мне нужны.

— Я думаю, что вы, возможно, правы.

— Но, я не могу выйти из дома.

— Вы не можете или не хотите?

— Я…я имею в виду, я…

— Я понимаю, Эйлин. Как на счет завтрашнего дня? Я сейчас передам трубку Лорен, моему секретарю, чтобы она записала все необходимые данные. А завтра я вас навещу. Хорошо?

— Э, да. Спасибо.

— На здоровье. До встречи завтра.

Он возвращает трубку Лорен, и та записывает все мои данные. Клиника доктора Шрайвера всего в пятнадцати минутах ходьбы от моего дома. Лорен говорит мне, что он будет у меня в 10 часов утра.

Закончив разговаривать, я поднимаюсь и снова усаживаюсь на столешницу рассматривать послеполуденное небо.

Дождик уже почти закончился. Робкие солнечные лучи пробиваются сквозь темные облака.

Неожиданно, я замечаю вдали, чего не видела уже много лет. Тоненькие, но все равно видимые, мягкие счастливые оттенки захватывающей дух радуги.

Глава 4

«Завтра» уже наступило.

Доктор Доминик Шрайвер приедет к 10 утра помочь мне начать исправлять мою разрушенную жизнь.

Может быть, боль, накопившаяся в течение одной тысячи двадцати одного дня, перестанет, наконец, сжимать мое горло.

Стоя в кухне, облокотившись на столешницу, я делаю то же, что и каждое утро.

И каждый день.

И каждую ночь.

Я смотрю, но не вижу.

Я слушаю, но не слышу.

Я дышу. Но мое сердце не бьется.

Я живу, но остаюсь мертвой.

Поднеся кружку с кофе ко рту, я делаю глоток обжигающей жидкости, ничуть не заботясь о том, что она обжигает мой язык. Я пристально смотрю на небо.

Вчерашние монстры, подталкивающие меня к могиле, сегодня не появлялись. Мягкие, пушистые комочки белого, безмятежно плывущие на голубом ясном небе, заменили собой вчерашние серые тучи.

Звонят в дверь, и я знаю, что Доктор Шрайвер находится всего в нескольких шагах от меня.

Поставив чашку кофе на столешницу, я делаю первые значительные шаги за три последних года.

Подойдя к двери и отключив сигнализацию, я кладу одну руку на замок, а другую на дверную ручку.

Но…

Я смотрю в глазок и мужчина, которого я видела по телевизору, находится прямо за моей крепкой, укрепленной сталью, деревянной дверью и внешней прозрачной дверью, с незаметными стальными петлями.

Но…

Мое сердце бьется с бешеной скоростью, посылая дрожь вверх и вниз по позвоночнику, сотрясая все мое тело неконтролируемыми спазмами.

Опять раздается звонок.

— Привет, Эйлин, — говорит он из-за двери.

Но…

Я не могу…

Мы не знакомы с ним, я не могу пустить его ни в свою голову, ни к себе домой.

О чем я только думала? Я никогда не буду нормальной. Я никогда не буду вести себя как обычный человек.

— Ты наверно в ужасе, Эйлин.

Все мое тело покрыто мурашками, во рту все время пересыхает. Закрыв глаза, я прислоняюсь спиной к двери, и моя голова падает назад. Я могу почувствовать его с той стороны двери.

Он думает, что я сумасшедшая.

Я и есть сумасшедшая.

— Я сейчас присяду здесь, и мы поговорим. Я не собираюсь никуда, я тебя не оставлю.

Они все уходят.

— Как ты знаешь, меня зовут Доминик Шрайвер. Я начал изучать медицину, потому что мне хотелось помогать больным, но очень скоро я выяснил, что когда дело доходило до крови и других жидкостей человеческого организма, я был очень брезглив, — говорит он, глухо хихикая.

Улыбка трогает мои губы.

— Поэтому, видя, что мой желудок не желает мириться с таким положением вещей, я решил податься в психиатрию.

Я поворачиваюсь посмотреть на него в глазок. Но я не вижу его.

— Мои родители были не сильно впечатлены, они по-прежнему называют меня шарлатаном. Родители видели меня или обычным практикующим врачом, или юристом. Мой брат поступил в юридическую школу через три года после того, как я начал учиться на медицинском. Они были счастливы, что хотя бы один из сыновей добьётся успеха. — Снова ухмыляется он.

Я становлюсь на цыпочки в надежде увидеть доктора Шрайвера, но его не видно в глазок.

— Теперь, я полностью сертифицированный, практикующий психотерапевт с девятилетним стажем работы. Поначалу, я работал с людьми с пагубными пристрастиями, но в скором времени полностью посвятил себя пациентам, страдающим посттравматическим синдромом.

— Почему? — спрашиваю я, отперев верхний засов.

— Потому что это у меня хорошо получается и доставляет мне удовольствие. Знаешь, есть один не блещущий оригинальностью вопрос, который я слышу, по крайней мере, один раз в день. Хочешь узнать какой?

— Да, пожалуйста, — говорю я, поворачивая дверную ручку и открывая тяжелую деревянную дверь.

— Если бы мне давали доллар за каждый такой вопрос, у меня бы был автомобиль полностью покрытый золотом. — Он усмехается своим собственным словам. — Нас всегда спрашивают: «Вы же не будете копаться у меня в голове, правда?». Должен заметить, Эйлин, я слышу это, как минимум, раз в день.

— Люди думают, что вы в состоянии «включать и выключать» это по собственному желанию?

— Ха, вижу, ты понимаешь, о чем речь. Конечно, я анализирую почти каждого с кем встречаюсь, даже не находясь в клинике. Я делаю это не потому, что хочу, это получается само собой, это то, кто я есть.

Я распахиваю деревянную дверь. Доктор Шрайвер сидит на пороге спиной к прозрачной двери. Он не пытается повернуться или даже сделать малейшее движение. Он сидит, замерев, вытянув свои длинные, скрещенные в лодыжках, ноги, его затылок упирается в дверь. Он одет в красивый темный костюм.

— Так как вы тогда отключаете эту штуку? — я сажусь на пол в такой же позе, глядя в спину доктора Шрайвера, по другую сторону прозрачной двери.

— Никак. Я пытался сначала, но от беспокойства начались проблемы со сном. Поэтому, я научился просто отпускать это. Если мне необходимо высказаться о чем-либо, я делаю это. Если я могу что-то посоветовать, тогда я делаю и это тоже. Я могу производить впечатление напыщенной задницы, но мне удается иногда помогать людям.

— А кто тогда помогает вам самому? Вы принимаете боль стольких людей, невозможно хранить все это в себе, так ведь?

— Эйлин, вы затронули очень интересный вопрос, мне его не часто задают. Но со мной все в порядке. А теперь, расскажите, почему вы позвонили мне?

— Я, правда, не знаю. Вчера я видела вас по телевизору. Видела этих женщин, насколько они сильные. И я подумала, что может быть, вы могли бы помочь и мне вернуть назад мою силу.

— Когда вы лишились ее?

Потупив взгляд, я складываю на груди руки.

— Почти три года назад, доктор Шрайвер.

— О, пожалуйста, не называйте меня так. «Доктор Шрайвер» звучит как напыщенная задница, о которой мы говорили ранее. «Доминик» будет вполне достаточно.

— Ладно, — говорю я шепотом.

— Три года назад вас лишили свободы. С тех пор вы выходили наружу?

— Только когда меня привезли из больницы, я дошла от машины до дома.

— Как вы делаете покупки? — не поворачиваясь, спрашивает он.

— Мои родители делают это за меня.

— Как много людей имеют доступ в ваш дом?

— Мои родители и врач, с которым я работала до этого.

— А что происходит, когда что-то из оборудования выходит из строя, и вам необходимо новое?

— Такого еще не случалось. Но когда это произойдет, тогда буду разбираться, каким образом доставить его домой.

— Расскажите-ка мне вот еще что. Вы улыбались в течение последних трех лет?

Улыбалась ли я? Зачем ему об этом спрашивать?

— Первый и последний раз я улыбалась пятнадцать минут назад, когда вы описывали свои чувства к определенным жидкостям человеческого организма, — отвечаю я искренне.

— Могли бы вы поделиться со мной своим самым счастливым воспоминанием? Неважно когда это произошло, но предупреждаю, я люблю подробности. Чем больше вы мне рассказываете, тем счастливее становится мой мозг.

Я смотрю за спину Доминку, на противоположную сторону улицы. Счастливое воспоминание. Целых три года я не думала ни о чем приятном.

— Эйлин, вы еще здесь? Спрашивает он, сгибая одну ногу в колене, а другую вытягивает перед собой.

— Я тут. Пытаюсь что-нибудь вспомнить.

Закрываю глаза, и все вокруг исчезает. Я не вижу и не слышу ничего кроме воспоминания о том дне, когда я и мои родители поехали кататься на лошади.

— Это был мой десятый день рождения, — начинаю я свои рассказ. — Помню, как я стояла рядом с большой красивой коричневой лошадью. Ко мне должны были прийти гости, но все отменили, потому что я заболела ветрянкой. Великолепная лошадь заржала, когда я протянула руку погладить ее длинную морду.

— Продолжайте.

— Это произошло спустя три недели после того, как я почувствовала себя достаточно хорошо для праздника, но было уже слишком поздно. Я любила лошадей и очень хотела поехать покататься.

В моих воспоминаниях конский хвост хлопает по мне, когда я поглаживаю жесткую короткую шерсть на животе. Вспомнив, как смешно это было, я захихикала.

— Что смешного?

— Коня звали Мистер Босс. Я помню, он задевал меня своим хвостом, и было щекотно. Мне пришлось забраться на рампу, чтобы сесть в седло.

— И каково это было, оказаться так высоко?

— Мне казалось, что я вижу вещи, которых до этого никогда не видела. Я чувствовала себя у руля, такой всемогущей.

Закрывая глаза, я глубоко вздыхаю и, кажется, будто я могу уловить отчетливый запах сена, доносящийся от мистера Босса.

— Покатавшись немного на мистере Боссе, мне захотелось большего. К концу дня я скакала на нем галопом и была полностью увлечена этим.

— Почему вам захотелось большего?

— Сидя верхом на мистере Боссе я ощущала себя в безопасности, он понимал меня. И я чувствовала себя такой свободной.

— А сейчас?

Эти два слова возвращают меня обратно в настоящее. Я открываю глаза и даже своим нечетким зрением я вижу, что Доминик повернулся и сейчас сидит лицом ко мне. Я не слышала, чтобы он двигался, и когда я осознаю это, крошечная волна страха побегает сквозь меня.

— Сейчас я скована страхом. Я ощущаю себя беспомощной, беспомощной перед чернотой своей жизни.

— Эйлин, мы разговариваем уже достаточно долго, сейчас мне пора идти. Но я вернусь завтра к 10 часам утра. И тогда, вы откроете деревянную дверь, сразу как я постучу.

— Правда? — спрашиваю я.

— Да, потому что вы хотите вернуть своей жизни краски.

— Хочу?

— Вы позвонили мне, Эйлин, потому что не желаете больше жить во тьме.

— Не желаю, — шепчу я, осознавая, что он прав. Я не желаю. Я хочу ту радугу, раскрасившую вчера мой мир.

— Увидимся завтра, — вставая, говорит он и поднимает свой рюкзак.

Я наблюдаю, как он садится в свою машину и отъезжает от моего дома.

Поднимаясь с холодного пола, я шокирована неожиданным откровением.

Я открыла дверь.

Глава 5

Доминик

Покидая дом Эйлин и направляясь к себе в офис, я был уверен в том, что смогу работать с ней и обеспечить всю необходимую помощь.

Она об этом даже не догадывается, но всю нашу беседу она плотно прижимала ладонь своей руки к прозрачной двери. Она так жаждет найти спасение, которое ее собственный разум уже даже замечает.

Эйлин больше, чем просто сломанная. Она настолько абстрагировалась от себя самой и от окружающей жизни, что ей пришлось бороться даже с самой собой, чтобы просто открыть мне дверь. Когда я услышал ее легкие шаги за дверью и почувствовал ее сомнение, открывать мне дверь или нет, я понял, что в будущем проведу много дней, сидя на этом крыльце.

Хотя, это в порядке вещей. Когда она, наконец, открыла мне дверь, я знал, что одно из ее препятствий преодолено.

Уверен, Эйлин в тот момент даже не осознала этого, и возможно ей понадобиться несколько часов, чтобы принять тот факт, что, открыв дверь и поговорив со мной, она вернула себе крошечный кусочек свободы.

Мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы не обернуться и посмотреть, как выглядит женщина, скрывающаяся за этим красивым, мягким, мучительным голосом.

Когда я спросил о ее самом счастливом воспоминании, и она начала хихикать, рассказывая о том, как лошадиный хвост хлестал ее, когда ей было десять, я практически мог почувствовать, что она потерялась в том счастливом времени. Эйлин хочет быть счастливой. Ей только необходимы храбрость и сила достигнуть этого.

Она сбежала от горя, уйдя в мир любви и счастья, вернувшись во времена, когда она улыбалась. Надеюсь, я могу помочь ей находить эти моменты чистоты чаще, чтобы она начала преодолевать свою боль.

Когда я оказался с ней лицом к лицу, мои глаза тот час сфокусировались на ее мягких, тонких чертах. Ее светлые волосы каскадом спадали на ссутулившиеся плечи.

Ее губы были полными, совершенного розового оттенка. Бледная кожа была следствием недостатка витамина D, и бледность эта еще больше подчеркивала каждый шрам на ее лице.

Самая захватывающая часть на лице — это ее серые глаза. Глубокие темные круги под глазами говорят мне о том, что каждый божий день она борется со своей болью, ночные кошмары лишают ее сна. Левый глаз в сравнении с ее правым, немного скошен вниз.

Я спрашиваю себя, что же видели эти печальные, штормовые глаза.

Потерявшись в своих впечатлениях от Эйлин, я понимаю, что пропустил подъездную дорожку к своему офису. Развернув свой BMW, паркую машину на закрепленном за мной месте на стоянке и выхожу из машины.

Остаток времени я думаю об Эйлин. Ее смех завораживает меня. То, как она описывала Мистера Босса и то чувство независимости, пока каталась на нем. Надеюсь, в скором времени я смогу вернуть ей место, где ее разум не будут мучить видения прошлого.

— Привет, Лорен. Погугли-ка для меня Эйлин Соммерс и получи также ее медицинское досье, пожалуйста, — прошу я секретаря.

Лорен около пятидесяти, и последние шесть лет она работает на меня.

— Непременно, Дом. — Она единственный человек в целом мире, кроме моих родителей, кому я разрешаю называть себя Домом, потому что, по правде говоря, она для меня словно родная мать.

Войдя в свой кабинет и включив свет, я сажусь в своё кресло за большим дубовым столом.

Пока я был у Эйлин, я не делал никаких заметок. Я полностью положился на свою память, чтобы она не ощутила себя запуганной очевидным исследованием. Она и так уже чувствовала себя скованно моим пребыванием там. То, сколько времени ей понадобилось, чтобы открыть мне дверь, доказывало это.

— Вот, это то, что удалось найти в Гугл, — сказала Лорен, входя в кабинет.

— Благодарю.

— Я только что сделала запрос в больницу. Но должна сказать, я помню этот случай. Ее несколько дней не могли найти. Это как раз совпало по времени с другими случаями об исчезнувших и изнасилованных девушках, найденных потом мертвыми. Двое, Эйлин и еще одна, выжили. Но в скором времени одна из выживших девушек покончила с собой.

— Значит, Эйлин — одна из тех девушек, — говорю я, не ожидая ответа Лорен.

— Как видно, да, — вздыхает Лорен. — Она была такой красавицей до этого.

— Спасибо, Лорен, — говорю я, начав пролистывать отпечатанные ею страницы.

Я полностью погружаюсь в найденную информацию об Эйлин Соммерс. На момент исчезновения ей было двадцать лет, через три дня после похищения ее нашли в местном пруду. Молодая пара обнаружила ее, едва дышащую, израненную, абсолютно голую, с ужасными травмами.

Эту пару интервьюировала местная газета. Обнаружив ее и позвонив в Службу Спасения, женщина побежала в машину и принесла одеяло для пикников, накрыть Эйлин, пока они ждали прибытия парамедиков. Мужчина оставался с Эйлин, разговаривая и успокаивая ее, в то время как она то приходила в себя, то снова теряла сознание.

Газетные вырезки предполагали разные версии нанесенных ей травм, но я лучше дождусь досье из больницы, чтобы понять насколько все серьезно.

Насильников не поймали, и это собственно объясняет, почему Эйлин живет в состоянии постоянного удушающего страха.

Лорен также удалось накопать то, что Эйлин единственный ребенок. Когда дедушка с бабушкой по материнской линии погибли в автомобильной аварии, Эйлин получила в наследство достаточно денег, чтобы купить дом и безбедно, хотя и скромно, жить до конца своих дней.

Сложив бумаги на стол, я переплел пальцы, уперев в них подбородок.

Эйлин понадобилась вся ее храбрость, чтобы обратиться ко мне за помощью. Запертая в своем доме, она едва ли живет, правильнее сказать, выживает.

Она с трудом держится за жизнь, ее все ближе и ближе толкает к краю забвения.

В полном одиночестве, полная отвращения к себе, раскаяния, преследуемая призраками того, что было у нее отобрано, Эйлин изолирует себя от этого мира, имея все основания бояться быть раненой снова.

Прятаться от мира — это не только ее спасение, но еще и ее болезнь. Чем сильнее она укрепляет барьеры вокруг себя, тем больше эти стены будут давить на нее.

Однажды эти стены, которые Эйлин возвела вокруг себя, сомкнуться над ней и раздавят, хороня под собой еще одну невинную, сломанную жизнь, которая могла бы быть теплой и красивой, если бы только она позволила мне помочь себе.

Телефон в моем кабинете звонит, возвращая меня из размышлений о том, как помочь Эйлин. Я знаю, что на другом конце провода Лорен ждет, когда я отвечу ей.

— Лорен, — говорю я.

— Дом, Челси на телефоне, говорит это важно. — Я закатываю глаза при упоминании ее имени.

— Ладно, соедини нас.

Раздается щелчок, и я понимаю, что на линии с Челси.

— Челси, — твердым голосом начинаю этот неловкий разговор.

— Доминик, нам надо поговорить.

— Нет, не надо, но если тебе кажется, что тебе есть, что сказать, могу дать тебе тридцать секунд, — говорю я, в то время как под большим дубовым столом, мое колено начинает трястись от раздражения.

— Я хочу вернуться домой, — скулит она противным голосом.

— Нет.

— Ну же, детка. Я усвоила свой урок. Я хочу вернуться и помириться с тобой.

— Челси, после того, что ты сделала, мы не сможем помириться. Я уже сказал тебе, все кончено.

— Но это же смешно. Одна маленькая ошибка, и ты собираешься выбросить на помойку десять лет брака?

— Маленькая? — я ощущаю, как под моей собственной кожей, все мое тело начинает трястись. — Маленькая ошибка? — Мое сердце бьется как сумасшедшее, и я пытаюсь сдержать все те злые слова, которые хочу выкрикнуть ей.

— Ну, давай же, рано или поздно тебе придется простить меня, — умасливает она.

— Я уже простил тебя. Но я не забыл и никогда не забуду. Мы закончили.

— Ты думаешь, прислав мне бумаги на развод, ты закончишь все это? Мой адвокат тебя живьем съест, — ее голос становится злым. По тому, как она пыхтит, я могу сказать, что она расхаживает туда-сюда, как она обычно делает, когда бесится.

— Мы позволим адвокатам самим разобраться с этим. До свидания, Челси, — говорю я до того, как она начнет следующую тираду.

Мой разум незамедлительно возвращается к двадцатитрехлетней молодой женщине, с которой я познакомился этим утром.

Ее сила ослепляет меня. Но ее душа так сильно страшится угроз и боли.

Эйлин может и сломана, но и мне самому нужно спасение.

Глава 6

Одна тысяча двадцать второй день и мне все еще больно.

Моя душа продолжает кровоточить, а сердце все так же погружено в лед, боясь что-либо почувствовать.

Но сегодня я собираюсь открыть дверь. Сегодня я действительно собираюсь попытаться.

Попытаться увидеть мир не только в бежевом цвете.

Попробовать вернуть краски в мою сломанную жизнь.

Попробовать дышать, не позволяя постоянному вихрю безнадежности толкать меня все дальше в темноту.

Я собираюсь попытаться.

Выглядывая из окна кухни, замечаю ярко-голубое небо. Частично спрятавшееся солнце ярко сияет, освещая все вокруг.

Быть может однажды эти золотые лучи света дотянутся и до меня. Возможно, солнечный свет растопит лед в моем сердце и заполнит пустоту в нем так, что я снова буду цельной.

Раздается звонок в дверь, и я знаю, что доктор Шрайвер уже приехал. Еще только 9:50. Он приехал раньше. Подхожу к двери и смотрю в глазок. Я не могу его видеть.

Это не он?

А если это они, и они вернулись, чтобы убить меня?

— Эйлин, вы сказали, что откроете дверь, — говорит из-за двери доктор Шрайвер. Он должно быть уже присел, ожидая меня.

Я ввожу код, чтобы отключить сигнализацию, отпираю дверной замок, а затем опускаю свою руку на ручку и второй замок.

Сердце бьется быстро, и я ощущаю, как струйка пота стекает по моей шее вниз.

Я могу сделать это.

Я могу открыть дверь.

Это всего лишь гребаная дверь, Эйлин. Открой ее.

Я открываю маленькую щелочку и выглядываю наружу.

Положа ногу на ногу, Доктор Шрайвер сидит на крыльце и смотрит на меня.

— Как мило с вашей стороны присоединиться ко мне сегодня, Эйлин. Не хотите ли присесть? — Смеясь, говорит он и рукой указывает мне на пол с моей стороны прозрачной дверь.

— Спасибо, что снова пришли увидеться со мной, доктор Шрайвер. — Я присаживаюсь на пол, принимая такую же позу, что и он.

— Вы точно собрались сделать из меня либо старика, либо напыщенного осла с перьями в заднице. Пожалуйста, зовите меня Домиником.

Из меня вырывается маленький смешок, и я киваю ему головой.

— Расскажите мне о своей ночи? Что вчера было у вас на ужин? — Спрашивает он.

На ужин? Он хочет знать, что я ела? Это немного… странно.

— Умм, я ела спагетти.

— Сами готовили?

— Да, сама. Я немного умею готовить. Конечно, я не великий повар, но накормить себя могу. Я люблю свежеприготовленную пасту, а не магазинную, поэтому я заготавливаю сразу большую партию, которую можно растянуть на какое-то время. Я не большой едок. — Я смотрю на улицу, позади Доминика.

— Какое у вас самое любимое время года? Сам я люблю весну, она словно обещание новых и восхитительных вещей в будущем. Недвижимые, спящие зимой вещи, будто обретают вторую молодость. Единственное, чего я не люблю, это пчелы. У меня аллергия на пчелиный яд. На самом деле, я даже ношу с собой шприц с антидотом, на всякий случай. Думаю, мои шансы стать пчеловодом вылетели в трубу в тот самый первый раз, когда меня везли в больницу из-за того, что опухшая трахея перекрывала доступ воздуха. — Он смеется своей собственной шутке, и я понимаю, что улыбаюсь вместе с ним.

— А мне нравится осень, — отвечаю я, опустив глаза и смотря в пол.

— Что же так привлекает вас в осени?

— Мне нравится наблюдать, как листья меняют цвет. Я сижу на столешнице кухонного стола и каждый день смотрю, как ярко-зеленые листья становятся желтыми, а потом и темно-оранжевыми.

— Вам нравится оранжевый цвет?

— Да, думаю, да. Моя жизнь бесцветна. Мне нравится притворяться, что я погружена в яркость. Но в большинстве случаев это происходит только на несколько секунд, до того момента, как я напоминаю себе насколько черная у меня жизнь. — Я опускаю подбородок на грудь под весом правды в моих собственных печальных словах.

— А какой у вас самый любимый цвет? Я люблю зеленый. Я нахожу его очень успокаивающим и жизнеутверждающим.

Посмотрев на Доминика, я замечаю, что на нем надеты темно-синие джинсы и зеленая рубашка на пуговицах с длинными рукавами.

— Фиолетовый. Когда я была маленькой девочкой, мне хотелось фиолетовую комнату. Мои папа с мамой любили меня так сильно, что они покрасили мою спальню в четыре оттенка фиолетового. Они сделали это, пока я была в школе, и когда я вернулась домой, они притворились, что это самый обычный день. Войдя в свою комнату, я кричала и плакала от восторга.

— Сколько вам было тогда лет?

— Мне было двенадцать. Я все еще помню тот день, как будто это было вчера. Мне не разрешали спать в моей комнате несколько ночей, пока запах не выветрится. Этот цвет остался до сих пор. Ну, я предполагаю, что это все еще четыре оттенка фиолетового. Я не была в доме у родителей в течении… — я замолкаю, не желая заканчивать предложение.

— Расскажите мне о своих друзьях.

— У меня их нет.

Доминик глядит мне в глаза и, хмуря брови, склоняет голову набок.

— С трудом могу в это поверить, Эйлин. Вы обладаете очень приятной и легкой индивидуальностью. Почему у вас нет близких друзей?

— У меня вообще никаких друзей нет.

— Ну, это определенно не может быть правдой, — говорит он, разводя и снова кладя ногу на ногу.

— Я не могу быть среди людей. Они пугают меня. И те друзья, которые у меня были, оставили меня, когда я…

— Когда вы что?

— Когда я уже не могла быть той, какой они хотели бы, чтобы я была.

— И что же они хотели? — Спрашивает Доминик, снова передвигаясь.

— Они хотели, чтобы я была нормальной.

— Что заставляет вас думать, что вы не нормальная?

— Мне следует оставить позади то, что со мной произошло.

— Кто сказал?

— Ну, с тех пор прошло столько времени. И по телевизору я видела тех девушек, которые только спустя четыре месяца были в состоянии рассказать свою историю. Прошло уже три года, а я до сих пор не могу забыть то, что произошло. — Я встаю и начинаю расхаживать туда-сюда прямо за дверью.

— Эйлин, — зовет меня Доминик. Я оборачиваюсь и вижу, что он тоже встал. — Эйлин, — снова говорит он, пока я расхаживаю туда-сюда в напрасной попытке облегчить свое разочарование.

Три чертовых года и мой разум до сих пор не может справиться с этим.

Почему?

— Эйлин! — С нажимом говорит Доминик, возвращая к себе мое внимание.

— Да?

— В этом нет правильного или неправильного. Нет жестких и быстрых правил о том, как долго будет проходить восстановление. Сравнивать себя с другими, не беря в расчет ситуацию, бесполезное и неправильное занятие. Каждая ситуация уникальна. Но подозреваю, что вы уже и сами знаете это. И еще я думаю, что ваше окружение — это то единственное, что вы можете контролировать. Поэтому, желая сохранить спокойствие, вы отгородили себя от мира.

Перестаю метаться и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Доминика.

Это правда?

Неужели я настолько сломлена, что единственная возможность продолжать существовать — запереть себя в своем доме?

Могу ли я выбрать преодоление боли и научиться встречаться лицом к лицу с катастрофическим событием, произошедшим тем пасмурным днем.

— Хочу, чтобы в моей жизни снова были краски, — еле слышно шепчу я.

— Я не расслышал вас, — говорит Доминик, делая шаг к прозрачной двери, поворачивая и наклоняя свою голову так, чтобы лучше слышать меня.

— Я хочу снова видеть много разных красок, а не только бежевый, Доминик. Я хочу вернуть себе фиолетовый. И ярко-оранжевый для вдохновения. Я не желаю иметь внутри себя черный. Мне нужны краски. — Я делаю шаг к двери, и когда подхожу к ней, опуская свой лоб на сетку, и закрываю глаза.

— Я могу помочь вам.

— Пожалуйста, дайте мне надежду, — тихо говорю я.

— Эйлин?

— Да, — я не поднимаю голову, чтобы взглянуть на него.

— На сегодня мы закончили, но завтра…

— Да, — прерываю его я.

— Завтра вы откроете обе двери.

Подняв голову, я смотрю на его мягкое лицо. Черты его лица теплые и в них видно приятие.

— Завтра я открою обе двери, — соглашаюсь я, удивляя саму себя.

Глава 7

День одна тысяча двадцать третий, 10 утра. В дверь еще не звонили.

Что, если Доминик сегодня не придет?

Что, если он больше не хочет помогать мне?

А вдруг он решил оставить меня?

Они всегда уходят.

Стоя в своей гостиной с кружкой дымящегося кофе в руках, я с нетерпением смотрю на дверь.

Он сказал, что будет здесь. Где же он?

Полагаю, это не имеет значения, вероятно я вообще не открыла бы двери.

Я еще к этому не готова.

Я определенно не готова. Я сошла с ума, раз думаю, что могла бы впустить его внутрь, нет ни малейшего шанса, что я смогла бы открыть эти двери.

Еще не время открывать их, моя душа еще не желает принимать это.

Я отворачиваюсь от входной двери и в тот момент, когда я уже направляюсь в кухню, раздается дверной звонок.

Он здесь и все еще хочет помочь мне.

Я оставляю свой кофе и иду к двери. Смотрю в глазок и вижу Доминика, который стоит в полный рост по другую сторону двери.

Глубоко вдохнув носом, я закрываю глаза и опускаю лоб на тяжелую дверь из коричневого дерева.

— Эйлин, я бы хотел чашку кофе, пожалуйста, — говорит он, ничуть не повышая голоса.

Он знает, что я уже стою с другой стороны.

— Я… — Я не уверена, что собираюсь сказать. Я убедила себя, что не могу открыть ему дверь. Страх грызет меня, и голоса монстров звучат все громче.

Неужели я навсегда застряла в мире бежевого цвета?

— Эйлин, который час? — Спрашивает Доминик.

Я гляжу на огромные настенные часы, висящие над обеденным столом в гостиной с тех самых пор, как я сюда переехала.

— Десять минут одиннадцатого, — отвечаю я.

— Вы уже пили кофе?

— Перед тем, как вы постучали.

— Хорошо, значит, теперь мы можем выпить кофе вместе. Мне со сливками и сахаром, пожалуйста, Эйлин, — говорит он уверенным тоном.

Он хочет войти внутрь. Он сказал вчера, что я открою двери и впущу его внутрь.

И думаю, я могу сделать это.

Это только две двери.

Я берусь за тревожную кнопку, висящую у меня на шее, и крепко стискиваю ее в руке.

Ладно.

Я могу сделать это.

Я выключаю сигнализацию и открываю деревянную дверь. Доминик стоит немного в стороне от прозрачной двери, явно ожидая, что я открою ее ему. Он мило улыбается мне, пока я нервно пытаюсь отпереть защелку.

У меня так сильно дрожат руки, что я никак не могу справиться с защелкой.

— У вас обычный кофе или то декафеинизированное дерьмо, которое все еще в моде? — Спрашивает Доминик, пока я концентрируюсь на том, чтобы вставить ключ в замок.

— Ммм, я пью только натуральный кофе. У меня есть кофемашина, так что я смогу сварить вам настоящий кофе.

— Ооо, так вы настоящий бариста? Ну что ж, тогда мне латте, пожалуйста. Я не часто его пью, ведь это не круто — парню заказывать такое на публике, но принимая в расчет то, насколько вы искусны в приготовлении кофе, можете угостить меня латте, — говорит он, смеясь.

Он часто это делает: смеется над своими собственными шутками. Каким-то образом улыбка находит свою дорогу и к моим губам тоже.

Могу сказать, что за последние три дня я улыбалась больше, чем за прошедшие три года.

Я даже не заметила, как защелка повернулась, и прозрачная дверь была отперта.

Дерьмо.

Больше меня ничего не защищает. Я совсем беззащитна, уязвима перед высоким мужчиной по другую сторону двери.

Мои пальцы снова сжимают тревожную кнопку. Я могу ощутить, как предплечье начинает болеть, потому что хватка невероятно сильная.

Мое сердце несется с уже хорошо знакомой скоростью. Пот бисером стекает по моей спине, пропитывая мою футболку.

Маленькие черные бабочки танцуют перед глазами, и я почти ощущаю, как соскальзываю в неизвестное.

— Один, два, три, четыре, — начинает считать Доминик. Я хватаюсь за дверной косяк, чтобы сохранить равновесие. — Пять, шесть, семь, — его голос приобретает тот самый глубокий, более спокойный тон. — Вдохните через нос и задержите дыхание, — инструктирует меня он.

Я вдыхаю и задерживаю воздух до тех пор, пока Доминик не говорит мне выдохнуть.

— Теперь выдыхайте, Эйлин, — говорит он, и я слушаюсь его. Мое тело успокаивается, хотя я все еще не отпустила тревожную кнопку. Но я немного ослабила хватку, и черные бабочки больше не кружатся у меня перед глазами. — Теперь, можно ли мне войти, чтобы вы приготовили для меня тот кофе?

С огромным комом и полностью пересохшим ртом, я поворачиваю ручку.

Я открываю дверь.

Я, блин, открываю дверь.

Я открываю эту гребанную дверь.

Широко распахнув ее, я смотрю на мужчину с огромной улыбкой на его лице.

Мы стоим, рассматривая друг друга. Он не пытается войти, и я тоже не двигаюсь в сторону, чтобы пропустить его.

Он ждет меня, и я собираю всю свою храбрость, чтобы сделать этот последний решительный шаг. Разрешить ему доступ в мой дом, и в мою голову.

Я смотрю на Доминика, его подбадривающая улыбка даже не дрогнула. Он не нависает надо мной, не пытается запугать меня. Он стоит достаточно далеко, чтобы я могла закрыть дверь, если бы захотела.

Мы просто стоим глядя друг на друга, и словно неслышный разговор ведется между нами.

Он дает мне время и пространство уйти, если мне понадобится, и я очень стараюсь отодвинуться в сторону и дать ему войти в дом.

Он позволяет мне самой принять решение.

Проходит, может быть, мгновение.

А возможно и час.

Мы будто кружим по кругу. Я, пытаясь собрать свою сломанную жизнь, и он, давая мне время привыкнуть к его присутствию в моем уединении.

Дыра в моем сердце затягивается и становится чуть-чуть меньше.

Я отхожу в сторону, молча приглашая Доминика войти в мой дом и мою жизнь.

— Теперь, Эйлин, я еще и голоден. Слава Богу, я принес нам банановый хлеб. Можно мне, наконец, тот кофе? — Он переступает через порог и становится меньше, чем в двух метрах от меня.

Как только он вошел внутрь, я быстро заперла двери и включила заново сигнализацию.

— Сюда, пожалуйста, — говорю я, идя впереди Доминика, и провожая его в кухню.

— Могу я присесть? — Спрашивает он, указывая на бежевый стул около кухонного стола.

— Конечно, пожалуйста. Я сейчас приготовлю ваш латте.

Я беру уже молотый кофе и начинаю готовить ему латте. Я могу почувствовать на себе его взгляд. Даже несмотря на то, что я стою к нему боком, я чувствую его пронизывающий, проникающий взгляд. Себе я тоже варю свежий кофе, и когда все готово я отношу чашки на кухонный стол.

Выдвинув себе стул, я присаживаюсь, подтягивая колени к груди, в защитном жесте обхватывая себя руками.

Я жду, когда Доминик задаст свои вопросы, которые, как я уверена, у него есть.

Он подносит кружку с кофе к губам и тихонько дует на бежевую жидкость, перед тем как сделать глоток и попробовать ее.

— За что вы так любите кофе? — Он спрашивает о кофе? — Для меня хороший кофе всегда рассказывает историю. Он говорит со мной и описывает свое путешествие со времен кофейной зрелой ягоды на рубиновом дереве. О руках, срывающих ее с дерева, о человеке, которому эти руки принадлежат и о том, что он должен сделать для того чтобы каждый день добираться до работы. Потом следует метод сушки, где кофейные ягоды выкладываются на солнце и несколько раз в день переворачиваются для того, чтобы предотвратить разложение. Процесс сушки занимает недели. Вы знали об этом, Эйлин? Недели ягоды по несколько раз в день переворачивают. Представляете, до чего скучная это работа?

— Но если это то, ради чего его наняли на работу, тогда, вероятно, ему это не наскучивает. В особенности, если зарабатываемые этим деньги идут на то, чтобы прокормить семью, — говорю я, отпивая глоток вновь оцененного кофе.

— Вы правильно подметили, это заставит меня еще больше ценить эту чашку кофе. Перемалывание бобов — это другой трехступенчатый процесс, и это еще до того, как мы можем протестировать или оценить кофе.

— Похоже, вы многое знаете об этом, — комментирую я, все еще попивая свой кофе.

— Я многое знаю об этом потому, что я нахожу очень занятным то, что скромная кофейная ягода насыщенного красного цвета в сочетании с водой, жизненно необходимой многим из нас, создает коричневую жидкость. Мне приятно знать, как и почему происходят вещи.

— И какие выводы вы сделали о кофейном бобе?

Доминик улыбается мне, расслабляясь в своем кресле.

— Правду?

— И ничего кроме правды, — отвечаю я.

— Без этой насыщенной, полнотелой, темно-коричневой жидкости я бы не смог нормально думать по утрам. И я снимаю шляпу перед теми мужчинами и женщинами, которые собирают, сушат и переворачивают эти бобы ради того, чтобы у меня был мой кофе.

— Это я приготовила кофе, который вы пьете, поэтому вам следует благодарить меня тоже.

— Ха! — Доминик опирается на спину и у него вырывается грохочущий смешок, исходящий из глубин его груди, и я чувствую, что тоже улыбаюсь. — До чего же грубо с моей стороны! Спасибо, Эйлин, мне очень нравится ваш кофе!

Вместе мы допиваем наш кофе, и вдруг до меня доходит, что сегодня это уже третий день общения с Домиником, а он еще не спросил меня о причине моего состояния.

— Доминик, — говорю я, делая последний глоток.

— Да.

— Почему вы не спрашиваете меня о то, что случилось?

— Потому что, когда вы будете готовы, вы сами расскажите мне.

— А что, если я никогда не буду готова рассказать вам?

— Все эти «что, если» не существуют в моем мире. Нет никаких «что, если», есть только прошлое, настоящее, и то, что нам надо сделать, чтобы избежать чего-то плохого, что может случиться в будущем.

Я смотрю в сторону и чувствую, как хмурю брови, пока обдумываю слова Доминика.

— Я могу избежать чего-то плохого в будущем никогда не покидая свой дом, — говорю я, смотря на Доминика.

— Да, но вряд ли это называется «жить». Это черное существование. А мы все заслуживает жить жизнью полной красок.

— Гм, — хмыкаю я себе, раздумывая.

— Ну, что ж, сегодня у вас был мини-урок из жизни кофейного зернышка. Завтра я припозднюсь, но обязательно буду здесь. — Доминик поднимается и подбирает с пола свой рюкзак. — О, я забыл банановый хлеб. Вот, держите, — говорит он, открывая свою сумку, и выкладывает на стол два куска бананового хлеба, завернутых в целлофан. — Банановый хлеб лучше всего подавать теплым намазанным маслом. Если не хотите съесть немного сегодня, оставьте нам к кофе на завтра.

Я встаю и иду к двери. Выключаю сигнализацию, отпираю обе двери и открываю их для того, чтобы Доминик мог уйти.

— Увидимся завтра, — говорит он, выходя наружу, и идет к своей машине.

Закрыв двери, я вновь включаю сигнализацию.

Я останавливаюсь около кухонного стола и смотрю на два невинных куска бананового хлеба, принесенных Домиником.

И тут до меня доходит.

Произошли две значительные вещи. Они настолько большие, что я не могу отрицать их или выкинуть из головы.

Я открыла сегодня обе двери, и я впустила внутрь нового человека.

И… чернота в моей жизни только что приобрела другой оттенок.

Глава 8

— Меня выкрали, — начинаю я. Доминик сидит в том же кресле, что и всю неделю, и смотрит на меня по своему обыкновению очень спокойно.

Не осуждая.

— Когда?

— Три года назад. Этот день изменил всю мою жизнь. Он также стал днем, когда моя жизнь перестала быть нормальной.

— Норма — понятие субъективное, Эйлин. Для всех оно разное, — говорит он, продолжая смотреть на меня.

— Хотите начать записывать? — Спрашиваю я, медля, пытаясь избежать перечисления полных ужаса подробностей, которые, как я знаю, мне придется рассказать ему.

— Если вы хотите, чтобы я вел записи, я могу, но сам я на данном этапе предпочитаю слушать.

Я просто киваю и ставлю свою чашку кофе на кухонный стол. Не говоря ни слова, я поднимаюсь и пересаживаюсь на место, где я провожу большинство своих дней. Я залажу на кухонную столешницу, смотрю на улицу, на мир, быть частью которого я не могу.

Облака сегодня опять темные, глубоко серые, будто обещают пролиться сильным дождем. Они собираются вместе и зловеще нависают над моим домом, предрекая свою власть.

Неужели эти тяжелые штормовые облака означают предзнаменование о том, что моя жизнь измениться после сегодняшнего дня? Или они предупреждают меня о том, чтобы я держала свой рот на замке? Говорят мне, чтобы я даже не пыталась прорваться сквозь это существование и попробовать новую жизнь? Я не могу думать об этом сейчас. Доминик ждет.

— Тот день был другой. Когда я проснулась и включила радио, в новостях говорили о Трише Маккензи, молоденькой девочке-старшекласснице, пропавшей по дороге из школы домой, и о том, как было обнаружено ее тело, — я продолжаю смотреть на мрачные темные облака за окном.

— Я работала в магазине в торговом центре. В тот день девушка, которая обычно со мной работала, позвонила и сказала, что заболела и не может прийти. Это было как раз в то время, когда весь город был за двадцать четыре часа сражен повальным вирусом.

Если бы я только заболела в тот день.

— Я позвонила своему боссу сказать ему о том, что придется работать одной и попросить помощь, но в других его магазинах было то же самое. — Делаю глоток своего кофе, и мои глаза наполняются слезами.

— Я была так занята, но меня все время преследовало досадное чувство, что вот-вот случится что-то плохое. Оно было там весь день, сосало под ложечкой. Я просто знала, грядет что-то ужасное. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало запереть магазин и никого не пускать внутрь.

Не уверена, что Доминик слушает. Я не смотрю на него. Я настолько сосредоточена на воспоминаниях и попытке найти слова о случившемся, что даже не могу посмотреть.

— Я была очень занята прибывшими стеллажами с новой одеждой, магазин все время был полон посетителей. Поэтому, когда в середине дня мне позвонил директор, чтобы сказать, что он очень занят и не сможет приехать в магазин раньше четырех, я подумала, что раз я уже проработала одна половину рабочего дня, то оставшиеся несколько часов меня не убьют.

Первые большущие капли дождя по пути к земле ударяют в окно, пугая меня, и тихо скатываются вниз к подоконнику.

— Около половины четвертого в магазин зашел парень, спрашивая о платье, которое его девушка видела в другом нашем магазине, но там не оказалось ее размера. Теперь я знаю, что это была всего лишь уловка, чтобы заманить меня внутрь, подальше от входной двери в магазин, чтобы никто не заметил меня сопротивляющуюся или не услышал мои крики. Какой же я была дурой? Почему я поверила, что его девушка послала его за платьем? Почему она сама не захотела прийти примерить платье? Вероятно, потому что вообще никакой девушки не было, и все это было придумано, чтобы подобраться ко мне.

Я запускаю дрожащие руки в свои длинные, безжизненные волосы, и вытираю слезу катящуюся по вниз щеке.

— Я пошла в подсобку поискать то платье на стеллажах с новой одеждой. Видимо, остальные поджидали поблизости, потому что я не была… — Слезы уже ручьем падают вниз, и мое тело вспоминает. Каждый звук, запах, каждую маленькую деталь.

Свист воздуха, когда рука быстро закрыла мне рот.

Сладкий запах, пропитанной хлороформом тряпки, которую они крепко прижали мне к лицу.

Большое, твердое тело, крепко прижимающее меня к себе, его руки полностью обездвижили меня.

Глубокий смех другого мужчины, стоящего на расстоянии в несколько футах, смотрящего на других и радостно подбадривающего их.

Помню, как всем своим существом знала, что мне не выжить.

То, как мой мозг отключился и сдался.

То, как мой рассудок отключился, потому что знал, что меня несут умирать.

— Я была недостаточно умна, чтобы распознать, что это была уловка. Они хотели меня, и они знали, что делали.

Глядя на грозные облака, я вижу их сквозь кричащие на меня голоса. Они не желают, чтобы я рассказывала Доминику свою историю. Они свирепо ревут, и вспышки молний, словно предупреждают меня закрыть рот и держать правду спрятанной внутри.

— Очнулась я с привязанными над моей головой руками и широко расставленными ногами, которые тоже были к чему-то привязаны. Мои глаза были такими опухшими, почти полностью закрывшимися, поэтому я не могла их видеть, но могла слышать их. Могла чувствовать все, что они со мной делали.

Вспышки молний яростно рассекают небо.

— Они трахали меня, разрывая.

Яростный раскат грома проносится по всему дому.

— Мое тело отключалось.

Хлопок — еще одно громовое предупреждение.

— Они по очереди менялись, трахая меня и испражняясь на меня.

Треск — яркая, чистая молния.

— Они резали меня.

Мои слезы не кончаются.

— Использовали всю.

Все мое тело непроизвольно дрожит.

— Они смеялись.

«Заткни уже эту суку, Мик».

— Они сломали меня.

Сердце колотится.

— Им следовало убить меня.

Я чувствую, как мой кофе просится наружу.

— Жаль, что я не умерла.

Хлопок.

Треск.

Бум.

Треск.

Теперь дождь льет как из ведра, тучи кричат на меня. Раскаты грома грохочут теперь чаще, и небо освещается электричеством. Жестокость снаружи напоминает мне об их насилии надо мной.

— К черту все! — ору я бушующему дню.

— К черту!

Спрыгнув со столешницы, я бегу к черному ходу.

Отключаю сигнализацию и уверенно отпираю дверь.

Я, черт возьми, не мешкаю. Не могу остановиться. Этот шторм хочет моей смерти.

Я выбегаю на задний двор и стою с широко раскинутыми руками.

— Идите к черту! — Ору я тучам. Им нужна я? Они меня получат. — Я здесь! Берите меня. Забирайте. Убейте меня, как в тот день вы и хотели.

Я чувствую приближающегося Доминика.

— Я вас ненавижу, — кричу я. — Возьмите меня, к чертовой матери. — Мои слезы смешались с холодным, злым дождем, колотящим мое тело.

— Я больше не могу выносить это. Меня уже достаточно наказали. — Я падаю на колени и, вцепившись в свои волосы, тяну их, пытаясь почувствовать хоть что-то помимо горя.

— Мне следовало умереть! — Кричу я монстрам на небе.

— Заберите меня, пожалуйста. Я больше не могу дышать. Просто заберите меня. — Моя голова опускается вниз, и подбородок упирается мне в грудь.

Позволь мне умереть.

Мне уже все равно.

— Помогите мне жить, дав мне умереть. — Мои плечи опускаются, и я делаю вдох, надеясь, что он будет последним.

Я в темноте, постоянной, вечной темноте. Глубокая рана, бездонное горе, и вечная безнадежность. Я больше не выдержу. Дыра в моем сердце настолько велика, что засасывает меня все глубже и глубже в темноту, в подавляющий, бушующий океан.

Подняв вверх руки, я открываю глаза посмотреть сквозь слезы и дождь, полностью уничтоженная и совсем разрушенная.

— Меня не спасти. Заверните меня в саван смерти. Просто убейте меня.

И потом я начинаю рыдать. Неподвластные слезы текут по моим щекам.

Я борюсь за вздох, сама того не желая.

Я не хочу делать следующий вдох.

Доминик обнимает меня, и мы вместе падаем в мокрую траву.

— Вот-вот выглянет солнце, Эйлин.

Глава 9

Доминик

Я укачиваю Эйлин в своих руках и просто даю ей выплакаться. Она дрожит, но не думаю, что это из-за холодного, неустанно льющего дождя.

Она рыдает в мою грудь. Ее руки вцепились в меня, и я делаю то единственное, что можно сделать для человека, взывающего к Богу унять его боль.

Я просто держу ее в своих объятиях, позволяя ей выплеснуть это наружу.

Последние десять дней я посвятил тому, чтобы добиться доверия Эйлин. Не посягая на ее личное пространство и позволив ей самой выбрать время рассказать мне то, что она захочет, чтобы я знал. Я давил на нее, в то время как она даже не замечала этого.

День за днем и ее стены начали рушиться, пуленепробиваемые барьеры, которые она возвела вокруг себя, наконец-то исчезли.

— Смогу ли я когда-нибудь свободно дышать? — Спрашивает она, глядя на меня своими серыми, полными слез, глазами.

— Да, сможешь и, в конце концов, начнешь жить. — Я глажу ее спутанные волосы, пока она прячет свое лицо на моей полностью намокшей груди.

Мы сидим на мокрой земле, не двигаясь. Ни на чертову йоту.

И мне все равно, что мы промокли до нитки.

Тучи все продолжают обрушивать на нас потоки такого сильного дождя, что я инстинктивно пытаюсь закрыть трепещущее тело Эйлин своим, чтобы ей не было больно.

В моих руках она в полной безопасности, и ее тело все еще крепко прижато ко мне.

У Эйлин может быть разрушенная душа, темный разум, наполненный ужасными воспоминаниями, преследующими ее каждую минуту с момента пробуждения. Но нельзя отрицать тепло, исходящее от ее тела.

У нее самые красивые, потрясающе выразительные глаза, которые я когда-либо видел. В них столько тоски о будущем, которое находится вне ее досягаемости.

Улыбаясь, она вся излучает свет, как маленькая гирлянда; свет, льющийся откуда-то из глубины нее. Может ее тело и держится за прошлое, но душа жаждет солнечного и теплого будущего.

С Эйлин в моих руках, я смотрю в небо, чье нападение на нас начинает ослабевать. Медленно, дождь отступает, успокаиваясь до мелкой мороси.

— Доминик, мне жаль, — говорит Эйлин, не поднимая головы с моей груди.

— У тебя нет никакой причины извиняться.

Она крепче обнимает меня.

Я крепче обнимаю ее.

— Ты насквозь промок и сидишь здесь под дождем из-за меня, — бормочет она.

— Я вижу это по-другому.

Ее милое лицо глядит на меня.

— А как ты это видишь?

— Я не под дождем сижу, я поддерживаю тебя.

— Мне бы хотелось зайти внутрь и обсохнуть, — говоря это, она выскальзывает из моих рук, защищающих ее.

Я позволяю ей уйти, но…

Мне тут же не хватает ее тепла.

Полностью промокшая, Эйлин встает и направляется к дому. Она останавливается и через плечо смотрит на меня.

Я поднимаюсь, и впервые вижу ее — по-настоящему вижу ее как женщину.

Ее мягкое, ангельское лицо лучится красотой, зажигающей ее серые глаза.

Пережитые испытания и каждодневная борьба делают ее исключительной. Я вижу это за ее шрамами на лице и шее, за опущенным краешком левого глаза, или даже за тем, как она старается спрятать свое правое ухо, кончик которого был откушен.

Она — вдохновение, и по-настоящему исключительная. Каждый день она воюет с темнотой, не позволяя той захватить себя. И сегодня она, наконец, сломала оковы своего собственного заключенного разума, выбравшись на свободу.

Она замечательно красива и даже не догадывается об этом.

Она отворачивается и делает оставшиеся несколько шагов к дому.

— Эйлин, — зову ее я.

Она снова останавливается и поворачивается ко мне.

— Ты, возможно, вышла сюда, чтобы кричать на этот мир, но это ты сделала эти несколько шагов. Ты решила встретиться лицом к лицу со своей болью и не позволить ей победить тебя. Никто не заставлял тебя делать это. — И руками я показываю ей на то, что мы снаружи.

Эйлин идет обратно, пока не останавливается передо мной.

— Пришло время отпустить сломанное, — говорит она, глядя на вырез моей футболки.

Ее слова оглушили меня.

Она кричала и плакала.

И теперь она знает, что пришло ее время излечиться.

— Я собираюсь принести тебе полотенце, а потом пойду переодеться. — Эйлин слабо улыбается и направляется обратно внутрь своего теплого дома.

Я поднимаюсь на заднее крыльцо и снимаю промокшие ботинки и носки. Подняв их, я отношу их к главному входу и оставляю около двери. Эйлин спускается вниз, неся большое полотенце, вручает его мне, и вновь исчезает наверху.

Я вытираюсь, насколько это возможно, в гостевой ванне рядом с прихожей. Снимаю с себя мокрую одежду и, насколько могу, выжимаю ее в раковину, перед тем как снова надеть, и направляюсь в кухню.

— Эйлин, я ухожу, — говорю я, когда замечаю ее, стоящую в кухне в ожидании греющегося чайника. Я не хочу оставлять ее, но я также не был готов к сегодняшнему дню. Возможно, она нуждается сейчас во мне, но я должен дать ей немного личного пространства, чтобы принять происшедшее с ней сегодня.

— Доминик, — зовет меня она, когда я наклоняюсь взять свой рюкзак.

— Да? — Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

— Спасибо. То, что ты сделал для меня, это… — Она не заканчивает предложение, и по тому, как она кусает свою губу и хмурит брови, я могу сказать, она просто не знает, как выразить то, что чувствует.

— Ты сделала все сама, Эйлин, — я поднимаю свою сумку и иду к входной двери.

Эйлин сразу позади меня. Я могу расслышать ее легчайшие шаги, следующие за мной.

— Завтра, если не будет дождя, мне бы хотелось посидеть на заднем дворе и выпить кофе, — говорю я ей, поднимая свои носки и ботинки.

— Думаю, теперь я могу это сделать, — говорит она, кивая головой.

— Увидимся завтра. Позвони, если захочешь поговорить. — Я уже оставил ей свои прямые номера телефонов, на случай если понадоблюсь ей.

— Доминик?

— Что такое? — Спрашиваю я, выходя на крыльцо.

— Ты вселил в меня храбрость открыть дверь.

Удовлетворение — и что-то еще — переполняет меня.

Глава 10

Я запираю дверь за Домиником и смотрю, как он садится в свой темно-красный BMW и уезжает. Мне кажется, я вижу, как он оглядывается на дом, перед тем, как уехать, а возможно и нет. Может, это только плод моего воображения. Мне действительно нужен кто-то, кому я смогу доверять. Может ли Доминик быть этим «кем-то»? Или это всего лишь игры моего разума?

Пока мы сидели под проливным дождем, и руки Доминика крепко обнимали меня, это казалось правильным. Будто там мне самое место, в безопасности его объятий. У его груди я чувствовала себя спокойной, защищенной. Но я знаю, он мой доктор и ничего более. Все это, вероятно, только в моей голове.

Я также полностью осознаю то, что, наконец-то, открыв эту чертову дверь и выйдя наружу, я все еще очень далека от исцеления.

У меня, может быть, ничего никогда не получится. Мое сердце, возможно, никогда не сможет вновь обрести доверие, которое должно присутствовать в любых интимных отношениях, которые мне, скорее всего, хотелось бы испытать.

Но с Домиником…

Его руки обнимающие меня.

То, как его крепкие, мужественные руки гладили мои волосы. Руки Доминика успокаивали меня, а не причиняли мне боль, как их руки.

Или тот его легкий поцелуй, которым он поцеловал мои волосы, когда я всхлипывала, плача на его груди. Все эти вещи мужчина будет делать только для того, о ком по-настоящему заботится.

Но я всего лишь его пациент, а он только мой доктор.

К тому же есть еще разница в возрасте. Мне двадцать три, тогда как Доминику, как мне кажется, ближе к сорока, если не все сорок.

Уже одной разницы в возрасте достаточно, чтобы развести нас.

Но так ли она существенна?

Важна ли была бы для меня разница в возрасте, заметь я на улице взрослого мужчину и молодую женщину, держащихся за руки? Не думаю.

Что меня действительно беспокоит, так это то, что я знаю о Доминике совсем немного, и даже если воображаемое мною притяжение действительно существует, мой разум и мое тело слишком сломаны, для того, чтобы дать ему то, что он хочет и в чем нуждается.

Отойдя от двери, я иду в ванную, раздеваюсь и включаю горячую воду в душе.

Нигде в моем доме нет зеркал, чтобы я не могла увидеть отвратительную, бесформенную личность, глядящую на меня в зеркальном отражении.

Я бы не смогла смотреть на эту женщину и чувствовать к ней что-либо, помимо жалости.

Но, глядя на свое тело, я вижу ужасающие напоминания о том дне, когда меня забрали.

Отметины от зубов по всему моему животу уже почти незаметны, но я все еще могу видеть их очертания.

Вот шрам на правой груди, где они отрезали мне сосок и оставили дырку. В том месте, где должна быть ареола, теперь, хирургическим путем сшитая вместе, шишка.

Если бы я, идя по улице, увидела девушку со шрамом от левого уха до самой ключицы, то испытала бы к ней жалость. Это еще одно напоминание о том, что они пытались меня убить, пусть и безуспешно.

И огромный укус на моем правом плече все еще настолько заметный, что я могу различить отпечатки зубов.

Мое тело — ходячий памятный подарок, хранящий воспоминания, от которых я никогда не смогу избавиться.

Шрамы, рассказывающие историю, которую я предпочла бы не вспоминать.

Историю, которая все еще заполняет мои ночные кошмары. Историю, настолько отчаянно трагичную, что, не поверь вы в нее, я бы на вас не обиделась.

Но для меня она настоящая, мое тело лучшее доказательство тому, что это действительно произошло.

В душе начинаю намыливать руки и провожу по каждому шраму и отметине, оставленными на моей коже.

То приходя в сознание, то опять теряя его, я не помню, как получила каждый из этих шрамов. В больнице медсестры описали мне их.

Я плакала.

И желала себе смерти.

Мне просто хотелось уснуть и, перестав дышать во сне, не проснуться.

Теперь, стоя в душе и позволяя горячей воду стекать по мне, я думаю о важности происшедшего сегодня. Я дала бой своим демонам. Я встала и показала им, что могу бороться.

Я показала самой себе, что могу бороться.

Может я смогу оставить позади свою сломанную жизнь, и потихоньку позволить разбитым черепкам меня соединиться.

Я никогда не стану цельной снова. Эти обломки будут всегда, но все же…

Может, у меня еще все получится.

Выключив воду, я выхожу из душа и заворачиваю свое отвратительное тело в большое банное полотенце. Зайдя в спальню, и прежде чем вытереться, достаю пижаму. Открывая ящик для белья, мой взгляд устремляется наружу. Там летает что-то ярко-синее. Когда я поворачиваюсь и подхожу к окну моей спальни, блестящая ярко-кобальтовая сойка сидит на подоконнике.

Я стою внутри, восхищаясь чистой красотой ее оперения. Этот цвет такой яркий и захватывающий, что все, что я могу только стоять и восхищаться ее блеском.

Через несколько секунд голубая сойка улетает прочь, а я остаюсь с воодушевляющим образом великолепной птицы, расправляющей свои крылья и свободно улетающей в небо.

Не могу заставить свои ноги двигаться или свой мозг думать о чем-то другом, кроме этой синей сойки. Даже не знаю, как долго я стою перед окном своей спальни просто глядя на то место, где сидела эта птаха.

Не могу вспомнить, видела ли я хоть одну синюю сойку за последние три года.

Или они были здесь все время, в ожидании того момента, когда я замечу и оценю их красоту?

Синяя сойка одарила меня одним мгновением своей утонченности перед тем, как вспомнить о своей свободе и улететь.

Просила ли меня сойка взглянуть на себя и оценить значимость того, что сегодня произошло?

Или это я, расправляющая свои крылья?

Было ли это сегодня моим первым шагом к обретению своей собственной независимости?

Глава 11

Лежа в кровати и пялясь в потолок, позволяю своим мыслям вернуться во вчерашний день. Впервые с того момента, как вернулась из больницы, я открыла дверь и вышла наружу.

И не только вышла, я выбежала наружу.

Я так злилась на шторм и в его лице на весь мир, что не могла еще быстрее отпереть дверь, чтобы выйти на улицу и просто орать на него. Но выйти наружу еще раз, уже не испытывая гнева, смогу ли я сделать это?

Доминик сказал, что хотел бы выпить свой кофе на улице, если конечно, не будет дождя, и прямо сейчас я молюсь, чтобы этот дождь пошел. Но солнце счастливо светит в окно моей спальни, не заботясь о моих желаниях.

Не думаю, что легко смогу выйти на улицу сегодня. Вчера я была без ума от гнева, что сломало мои собственные барьеры, но сегодня… Я не уверена.

Вылезая из постели, я задаюсь вопросом, прилетит ли вчерашняя синяя сойка навестить меня. Я подхожу к подоконнику и просто смотрю в окно. Величественное дерево мягко раскачивается, пока легкий ветерок играет его ветвями.

Я могу сделать это. Я могу разорвать поработившие меня оковы страха и потом двигаться дальше. С помощью Доминика, думаю, у меня получится освободиться.

Надеваю джинсы и кардиган с длинным рукавом, и спускаюсь вниз готовить кофе. Уже почти десять, и я знаю, что скоро появится Доминик. Пока я стою в кухне и смотрю в окно, в горле появляется неприятное ощущение при глотании.

Вчерашний злой дождь закончился. Сегодня небо синее и полно мягких, пушистых, белых облаков, которые свободно плывут на голубом фоне. Они так легко движутся в синеве, позволяя мне свободнее дышать в первый раз за долгий период времени.

Я не совсем уверена, что чувствую при мысли о еще одном выходе на улицу. Это требует какого-то особо сильного вида свободы, чего-то, чего я не испытывала с того дня, как меня выкрали. Это как зажечь свет, и сейчас пришло время дать этой иллюминации вести меня в лучшее, полное надежды, место.

Потягивая свой кофе, я полностью поглощена волшебной тайной облаков. Они говорят со мной; они вопят на меня; они кричат на меня; они успокаивают меня.

Но, когда они злятся на меня, они не дают мне забыть.

Дзынь.

Дзынь, дзынь.

Звонок моего телефона отрывает меня от моего занятия, возвращая в реальность.

— Алло, — говорю я.

— Меня сегодня впустят? — спрашивает Доминик.

— Ты уже здесь? — я иду к входной двери.

Выключаю сигнализацию, отпираю тяжелую деревянную дверь и открываю сетчатую дверь. Мы одновременно вешаем трубку.

— Мне было интересно, впустишь ли ты меня. Я стучал несколько минут.

— Прости, глядя в окно, я задумалась, — смотрю вниз и замечаю, что в руках он держит два матерчатых мешочка. — Что это? — спрашиваю я, указывая на пакетики.

— Ну, для ланча рановато, но я подумал, что мы могли бы устроить пикник.

Сердце тут же быстрее застучало, желчь поднялась к горлу, и желудок завязался в огромный узел.

— Я…я…я… — едва могу сказать.

Бегом несусь в ванную и вырываю мой утренний кофе. Я сажусь рядом с унитазом, пока сухие спазмы заставляют мой живот сокращаться, причиняя боль.

— Эйлин, — Доминик входит в ванну.

Я гляжу на него и трясу головой «нет», мой уже пустой желудок все еще продолжает сокращаться.

Опустившись на колени, Доминик придерживает мне волосы, а мой живот продолжает свое безжалостное восстание.

— Что случилось, Эйлин? — спрашивает он, слезы набегают на глаза, но я не позволяю им пролиться.

— Я не могу пойти с тобой на пикник.

— Почему нет?

— Я никуда не могу пойти, Доминик. Я не готова, я слишком, слишком, я… — делаю паузу, чтобы собраться с мыслями. — Я слишком напугана.

— Я думал, просто пикник у тебя на заднем дворе. Сегодня такой хороший день, и я хотел, чтобы мы посидели на солнышке.

Мой желудок успокаивается, сердцебиение замедляется.

— То есть, мы никуда отсюда не пойдем?

— Нет, Эйлин, — машет головой Доминик. — Ты еще не готова к этому. Однажды мы обязательно куда-нибудь пойдем, но сегодня я просто хочу, чтобы мы насладились свежим воздухом и ощущением легкого ветерка на нашей коже. И я приготовил сэндвичи, у меня есть и клубника с черникой, и, конечно же, сыр и крекеры, — говорит он, убирая на сторону мои волосы.

— Ты сам все приготовил? — спрашиваю я, поднимаясь с пола.

Подхожу к раковине и беру запасную зубную щетку, которую храню здесь на всякий случай.

— Не только это, но еще я приготовил лимонад по моему секретному рецепту. Это такой секретный рецепт, его знают только три миллиона людей… Ладно, я соврал. Как приготовить лимонад, я погуглил, — говорит он и смеется. — Я подожду тебя на кухне.

Он выходит, позволяя мне почистить зубы без свидетелей.

Закончив, я слышу Доминика, напевающего какую-то песенку. Я иду на глубокий, гипнотизирующий звук, и нахожу его, сидящем на своем стуле в ожидании меня.

— Что ты напеваешь?

— «All Of Me» Джона Ледженда. Слышала когда-нибудь? Я как-нибудь поставлю ее тебе, это действительно великолепная песня. Так, вся помощь, которая от тебя требуется — это дать мне два стакана для моего секретного лимонада и открыть заднюю дверь, чтобы мы вышли наружу.

Достаю из шкафчика два высоких стакана и медленно, осторожно иду к задней двери. Выключаю сигнализацию и несколько минут просто смотрю на замок.

В моей голове разворачивается сражение. Часть меня хочет открыть эту дверь так же легко как вчера. Но другая часть твердит мне, что чудовища не смогут попасть в мой дом, если я останусь внутри и буду держать дверь на замке.

Открой ее.

Оставь ее закрытой.

Открой эту чертову дверь, Эйлин.

Они вернутся за тобой.

Открой проклятую дверь.

Никогда не отпирай ее.

Доминик снова начинает напевать ту же песенку, и глубокий звук его голоса возвращает меня в настоящее.

— Ты любишь цыплёнка? — спрашивает он беспечно. — Надеюсь, что «да», потому что я приготовил нам сэндвичи с цыпленком, авокадо и салатом. Хлеб я, конечно, не сам пёк, я его купил. Но я сложил все вместе, чтобы приготовить нам сэндвичи.

Я оборачиваюсь посмотреть на него, стоящего в паре метров от меня, ухмыляющегося милой улыбкой, и ждущего, когда я наконец-то открою дверь.

— Я еще и одеяло для пикников привез, чтобы нам не сидеть на влажной траве.

Я опускаю руку на дверную ручку и закрываю глаза, приказывая себе открыть эту чертову дверь.

— Если хочешь, я могу вынести подушки, чтобы ты могла полежать на солнце и впитать в себя его тепло.

— Когда-то я любила солнце, — говорю я, опираясь лбом о дверь. Прохлада древесины мгновенно проходит через все мое тело, успокаивая пульсирующий в каждой частичке меня жар.

— И очень скоро ты снова научишься любить его. Начиная прямо с сегодняшнего дня. Мы можем сидеть здесь и есть наш ланч, а когда закончим, соберем все, и ты сможешь вернуться внутрь. Но сейчас мы должны накормить свои тела с тем, чтобы мы смогли подпитать наш разум.

Я отпираю мой первый замок.

— Я собирался сделать это, — кашляет он. — Ну, знаешь, купить для нас пирог с фундуком, но я не знал, есть у тебя аллергия на орехи или нет. У тебя есть на что-нибудь аллергия?

— Нет, по крайней мере, мне об этом ничего неизвестно, но я не большой фанат мяса, предпочитаю цыпленка и индейку. А еще я не люблю цветную капусту, это просто отрава.

— Ага, я тоже ее не люблю, — говорит Доминик.

Отпираю второй замок и на несколько сантиметров открываю дверь.

— Я принес клубнику и чернику тоже. Надеюсь, ягоды в сумке еще не превратились в месиво. Если «да» то мы можем положить их в стаканы с лимонадом и назвать все это пуншем.

Я широко открываю дверь.

— У тебя есть какой-нибудь любимый сорт сыра? Мне нравится бри… Подожди, или это камамбер? Они выглядят похоже и для меня на вкус одинаковые, я имею в виду, они оба покрыты этой белой субстанцией и оба потрясающие на вкус. Но знаешь, чего я терпеть не могу? Голубой сыр. Сама посуди, они заражают сыр этими бактериями, чтобы сделать его таким жилистым. Пахнет он при этом носками, не то чтобы я засовываю свой нос в вонючие носки или еще что, но так, мне кажется, могли бы пахнуть грязные носки.

Дверь полностью открыта теперь, и я стою всего в шаге от того, чтобы оказаться на улице.

Поворачиваюсь и смотрю на Доминика, он подбадривающе улыбается мне в попытке успокоить.

— Ты близко, Эйлин, — его голос нежен. — Шагни вперед и дыши.

Я поднимаю свою ногу и ставлю ее уже по другую сторону дверного проема.

— Сегодня прекрасный день, чтобы жить, — говорит он, даже не двигаясь в мою сторону.

Он делает то же, что и всегда, даря мне необходимое пространство, и позволяя мне делать это на своих условиях.

— Сегодня прекрасный день, чтобы наконец начать видеть, Доминик, — и я полностью выхожу наружу.

Солнце омывает меня своими яркими, теплыми лучами.

— Думаю, вот здесь замечательное местечко, как по-твоему, Эйлин? — Доминик зовет меня на полпути во двор.

— Конечно, — говорю я, идя ему навстречу.

Он встряхивает свое одеяло для пикников и расстилает его, потом стягивает свои ботинки и садится. Он начинает вытаскивать из полотняных мешочков еду, выкладывает ее на одеяло.

— Знаешь, еда гораздо вкуснее, когда ты сидишь и ведешь приятную беседу с другим человеком, — говорит Доминик, жестом приглашая меня сесть напротив него.

Я тоже снимаю туфли и, переплетя ноги, опускаюсь на одеяло.

— Так, теперь неважно, насколько невкусной окажется моя стряпня, тебе разрешается только хвалить меня.

Я понимаю, что улыбаюсь его глупой шутке.

— Доминик, это фантастически вкусно, я никогда не пробовала ничего вкуснее, — с сарказмом дразню его я.

— Может, перед тем, как заявлять такое, тебе стоит отведать кусочек? Тогда, знаешь ли, это прозвучит более правдоподобно.

— Ты хочешь иметь детей? — спрашиваю я, полностью меняя тему разговора.

Доминик слегка покашливает, но потом быстро восстанавливает свое самообладание.

— В общем-то, это не то, о чем я когда-нибудь серьезно задумывался. Были такие мысли, конечно, но я никогда не был на сто процентов готов для детей.

— Ты женат?

— Был и, полагаю, фактически все еще женат, по крайней мере, пока бракоразводный процесс не завершен.

— И вам с женой никогда не хотелось иметь детей?

— Такая абстрактная мысль посещала меня, но, как я уже сказал, я никогда не рассматривал ее по-настоящему. Да и моя жена не хотела ребенка, поэтому мы и не обсуждали это серьезно.

— Я никогда не задумывалась, хотела ли я ребенка, а теперь я даже забеременеть не могу, — я поднимаю голову к солнцу и закрываю глаза.

— Почему?

— Из-за того, что они сделали. Они лишили меня этого, как и всего того, что они сломали во мне.

— Если и когда ты будешь готова, всегда можно найти другие подходящие варианты, если ты захочешь стать матерью. У тебя еще есть шансы.

Я смотрю на Доминика, который сейчас наливает для нас свой лимонад. Он протягивает мне стакан, и я отпиваю глоток. До чего же кисло! Ничего не могу поделать и зажмуриваю глаза, но, должно быть, у меня получилась какая-то смешная физиономия, потому что Доминик начинает хохотать.

Он делает глоток и морщится сам.

— Блин, должно быть, я забыл положить сахар.

— Ага, я тоже так думаю.

— Ладно, похоже, придется воду пить. Пойду, принесу, — он встает, обувается и заходит в дом, принести нам воды.

Я смотрю на дом, а когда перевожу взгляд снова на одеяло для пикников, я ошеломлена и теряю дар речи при виде того, что находится рядом с моей коленкой.

Блестящее голубое перо.

Глава 12

Проснуться сегодня — пытка. Все мое тело болит; горло саднит так, будто я проглотила кучу острых лезвий, и еще, кажется, у меня озноб.

Даже пошевелиться не могу, не ощутив при этом острую боль во всем теле.

Слышу, как Доминик внизу стучит в дверь, но я не могу себя заставить вылезти из постели и впустить его. Дотягиваюсь до телефона, но в тот момент, как моя рука показывается из-под одеяла, холодный озноб охватывает все мое тело.

Зубы стучат так сильно, что я могу слышать их, и сама я вся трясусь от холода.

Как только я беру телефон, мне звонит Доминик.

— А-а-алло, — сквозь дрожь заикаюсь я.

— Эйлин, открой эту чертову дверь. Что случилось? — Его голос звучит так взволнованно и напряженно.

— Бо-ле-ю, ухо-ди, — с трудом говорю я.

— Не думаю, встань и сейчас же открой мне дверь.

— Н-н-ет, очень плохо. — Я совсем не могу согреться, как бы не старалась укутаться.

— Открой эту треклятую дверь, Эйлин, или я вызову полицию, чтобы они вынесли ее к чертовой матери.

— Лад-лад-но.

Я заставляю себя спуститься и впускаю Доминика. Как только он переступает порог, то кладет свою ладонь мне на лоб и заглядывает мне в глаза.

— У тебя Тайленол есть?

— К-к-кухня, — говорю я, крепко обнимая себя руками.

— Хочешь, я отнесу тебя обратно в постель?

Я трясу головой, поднимаясь по лестнице в свою комнату.

— Я сейчас принесу тебе Тайленол.

Медленно, я иду к себе и залезаю в кровать, до самого подбородка натягивая все одеяла.

Я слышу его тяжелые шаги на лестнице.

— Вот, держи, — говорит Доминик, протягивая мне две таблетки и стакан воды.

Доминик

Она вся дрожит и такая бледная.

Сажусь на край кровати, пока она глотает и протягивает мне обратно почти полный стакан воды.

— Я приготовлю тебе немного супа, и если озноб не пройдет, я отвезу тебя в больницу.

Она распахивает глаза и, гневно глядя на меня, трясет головой.

— Я не-не-могу…

— Если от этого зависит твое здоровье, то можешь и будешь.

— Н-н-н-нееет, — сквозь сжатые зубы шепчет она.

— Эйлин, я не могу оставить тебя в таком состоянии.

— Я по-по-по-позвоню м-м-моей ма-мее.

— Сейчас я здесь и присмотрю за тобой. Но в случае необходимости, я сам отвезу тебя в больницу.

Она все еще качает головой, но если ей действительно не станет легче, я сделаю все, чтобы обеспечить ее безопасность.

— Я спущусь вниз, приготовить тебе что-нибудь поесть. Я хочу, чтобы ты попыталась заснуть, хорошо?

Она кивает и сворачивается клубочком.

— Эйлин, нельзя так сильно укутываться. Я должен снять с тебя пару одеял, чтобы твой организм мог остыть. У тебя очень высокая температура. — Она издает болезненный утробный звук, но позволяет мне снять с нее несколько одеял.

Она одета в маленькие пижамные шортики, носки и майку. Все ее ноги покрыты шрамами, майка задралась кверху так, что мне виден ее плоский живот. Там тоже везде шрамы и следы от укусов. Я стягиваю с нее носки, ее ноги огнем горят.

— Не укрывайся, хорошо? Тебе надо остыть.

— Уугуу, — стонет она, переворачиваясь.

Меня больше всего беспокоит пневмония. Я останусь и понаблюдаю за ней, и если улучшения не будет, я определенно отвезу ее в приемный покой. В профессии врача есть свои преимущества.

Спускаюсь вниз и звоню Лорен.

— Привет, Дом. Все в порядке? — спрашивает Лорен.

— Нет, Эйлин заболела. Мне надо, чтобы ты позвонила в аптеку, пусть приготовят для меня шприц антибиотика и упаковку пенициллина. Скажи им, что как только я получу лекарства, я передам тебе рецепт. Мне также нужно, чтобы ты принесла мой стетоскоп и мою медицинскую сумку.

— Я позвоню Чарли в аптеку, этот старый кобель мне задолжал услугу, — смеется она. — Я скоро тебе перезвоню.

— Спасибо, Лорен.

Я иду в кухню и начинаю открывать все шкафчики. Здесь не так уж много всего. Может, ее родители как раз должны были привезти ей продукты, но так или иначе на суп для Эйлин здесь не хватит.

Я ищу в ее холодильнике — там и того меньше. Но в морозилке мне улыбается удача. Там есть несколько домашних блюд, два из которых с наклейками «куриный бульон».

Вытаскиваю одно из них и ставлю в микроволновку размораживаться.

Пока я жду, сверху доносится жуткий грохот.

Перепрыгивая через две ступеньки, несусь наверх, пока не оказываюсь у Эйлин в комнате. Она, должно быть, перевернулась на другой бок и упала с кровати, потому что лежит на полу, свернувшись калачиком.

— Эйлин, — пытаюсь разбудить ее я.

— Угу, — шепчет она.

— Ты можешь подняться?

— Уугуу.

Я легко сгребаю ее в охапку и кладу обратно на кровать. Она вся потная, влажные волосы липнут к лицу, а зубы стучать от температуры.

Я убираю волосы с ее лица, и когда снимаю мокрую прядку с ее щеки, она льнет к моей ладони. Это еле заметное движение, но она определенно прижимается к моей руке. Она слегка урчит у моей руки, впитывая мое тепло.

Твою мать.

Что происходит?

Что все это значит?

Твою мать.

Я отодвигаюсь от нее и отхожу к двери и, уперевшись на косяк, наблюдаю за ней.

Через несколько минут раздается звонок микроволновки, указывая на то, что разморозка закончена, и я спускаюсь вниз проверить, приготовился ли суп для Эйлин. Помешиваю его, но там еще попадаются льдинки, поэтому ставлю его обратно в микро.

Слышу кого-то у двери, полагаю, что это Лорен. Я открываю дверь, и Лорен приветствует меня большущей улыбкой и белым бумажным пакетом со шприцом с антибиотиками и таблетками пенициллина.

— Чарли просил передать, что ты можешь не торопиться, но я принесла твои рецептурные бланки, чтобы ты мог выписать рецепт, а я буду возвращаться на работу и занесу ему.

— Спасибо тебе большое за это, Лорен. Ей довольно плохо, но если мне удастся влить в нее немного бульона и лекарств, может, и не нужно будет везти ее в больницу. Тебе нужно будет отменить оставшихся на сегодня пациентов.

Лорен входит в дом и осматривается в холле.

— Не переживай, Дом. Я отменила всех сразу, как ты позвонил мне.

Микроволновка опять пищит, и я гляжу в сторону кухни.

— А вот и куриный бульон; ей нужно поесть, — отвечаю я на вопросительно поднятые брови Лорен.

Пока я иду в кухню, налить Эйлин суп, Лорен следует за мной.

— Я знаю, что это не мое дело, Дом, но что происходит?

— Я помогаю пациенту.

— Это то, что ты сам себе говоришь?

— Да. — Не так ли?

— Вы с Челси еще не до конца расстались. Я думаю, тебе стоит немного развеяться и повеселиться, прежде чем очертя голову снова пускаться во что-то серьезное. Я имею в виду, ты не трахаешься направо-налево, не «метишь территорию» как говорит нынешняя молодежь, ты не пьешь, не куришь, единственное, чем ты занимаешься — это ходишь на работу и изредка ужинаешь со своим душкой-братом.

— Лорен, мне в этом году тридцать девять. Я не хочу вечеринок, не хочу выходить в свет, и не хочу просто траха на одну ночь.

— Не хочу показаться грубой, но сомневаюсь, это она сможет дать тебе что-то большее, — говорит Лорен, указывая наверх, где по ее мнению, находилась Эйлин. — Она сломлена, Дом.

— Я ничего не жду от нее. Я всего лишь ее психиатр.

— Ладно, Дом. Я позволю тебе так думать до тех пор, пока ты не образумишься и не поймешь, что ты делаешь.

Я смотрю на нее, наклонив голову набок.

— Здесь нечего понимать.

— Ладно. — Она отступает и поднимает вверх руки, показывая мне ладони. — Тогда, не мог бы ты выписать рецепт, чтобы я смогла пойти помучить Чарли? Это довольно смешно морочить ему голову. Может, если он будет хорошим мальчиком, я даже позволю ему пригласить меня на ужин, — говорит она, смеясь злым, дьявольским смехом.

Я выписываю рецепт и, забрав его, Лорен радостно направляется к двери.

— Хорошенько позаботься о ней, Дом.

— Обязательно, — честно говорю ей я.

Я провожаю Лорен и закрываю за ней дверь, потом взяв стетоскоп и шприц с антибиотиком, поднимаюсь наверх, проведать Эйлин. Мне надо осмотреть ее, чтобы определить, нужны ли ей антибиотики или это всего лишь простуда, от долгого нахождения под дождем.

— Эйлин, — говорю я нежно, в попытке разбудить ее.

— Хмм, — отвечает она, поворачиваясь ко мне.

— Я должен послушать твои легкие, поэтому мне нужно дотронуться до тебя стетоскопом.

— Окей, — шепчет она, поворачивая мне свою спину.

Мне следовало бы дотрагиваться стетоскопом прямо к ее коже, но не думаю, что она готова к такому. Вместо этого, я слушаю ее легкие через материал футболки. Есть легкие хрипы, а это значит, что если я не вмешаюсь, очень скоро это перерастет в пневмонию.

— Эйлин, я должен прослушать и твою грудь тоже. Ты могла бы перевернуться, пожалуйста?

— Хорошо, — бормочет она, ложась на спину.

Я опускаю стетоскоп на ее грудь, и она замирает в оцепенении.

— Это всего лишь я, Эйлин. Я слушаю твои легкие. Я собираюсь передвинуть стетоскоп на другое место, — говорю, снова гладя ее волосы, в попытке уверить ее в том, что не сделаю ей больно.

— Хорошо, я устала. — Пока я слушаю ее, она погружается в легкую дрему.

С этой стороны есть определенные шумы, и мне надо дать ей антибиотики, чтобы дело не дошло до пневмонии, таблеток пока будет достаточно.

Я спускаюсь вниз проверить куриный суп. Когда возвращаюсь, я захватываю с собой пенициллин. Она все еще лежит в той же позе, как и когда я оставил ее.

— Эйлин, — мягко зову ее я.

— Даа.

— Ты можешь сесть? Я принес тебе кое-что поесть, чтобы ты могла принять лекарства.

— У меня нет лекарств, — говорит она, заплетаясь.

— Нет, эти я принес. Можешь сесть или тебе помочь?

— Я в порядке. — Она, чуть-чуть подвинувшись, садится на постели. Ее глаза красные, а кожа одутловатая и почти прозрачная.

Я сажусь на кровать, и она пытается взять суп.

— Неа, это приказ доктора.. — Я подмигиваю ей и подношу ложку, чтобы покормить ее.

— Я могу сама, — слабо протестует Эйлин.

— Я и не говорил, что ты не можешь. Я сказал, что позабочусь о тебе «как доктор прописал». — Я подношу следующую ложку супа к ее губам и перед тем как принять мою помощь, она слегка улыбается.

— Мне так жаль, что ты застрял здесь со мной. Я попрошу маму помочь мне, — бормочет она.

— Эйлин, я здесь, потому что хочу этого. Теперь, ты могла бы поесть еще немного супа, надо принять антибиотики? Их не стоит принимать на пустой желудок.

Она съедает еще три столовых ложки супа, и зевает. Я подношу руку к ее лбу и понимаю, температура понемногу снижается.

— Я больше не хочу. — Она начала устраиваться на кровати, чтобы снова заснуть.

— Прости, но ты не можешь сейчас уснуть. Тебе надо принять эти таблетки. — Я вынимаю из упаковки две таблетки пенициллина и даю ей. Когда она берет таблетки, я беру бутылку воды, стоящую на тумбочке около кровати, и, открутив крышку, протягиваю ей.

Она запивает таблетки и опять ложится.

— Доминик, спасибо за то, что остался со мной, — перед тем как закрыть глаза, шепчет она и мгновенно засыпает.

Я сажусь в кресло около окна и смотрю на улицу.

Доверие Эйлин больше, чем я мог ожидать на этом этапе. Она впустила меня в свой дом, оставаясь в постели, полностью уязвимая. Она позволила мне кормить себя с ложечки и, даже не спросив, взяла лекарство из моих рук.

Может быть, еще сама не осознавая того, что делает, она полностью открылась лечению.

Мои глаза поднимаются на нежно-голубое небо, и я задумываюсь, не обещание ли это счастливого будущего Эйлин.

И тут, синяя сойка садится на подоконник и заглядывает внутрь.

До чего же насыщенный и невероятный цвет.

Глава 13

Поток солнечного света проникает в окно, прямо мне в лицо, отчего мне становится слишком тепло, и я просыпаюсь.

Открыв глаза, вижу Доминика, спящего в кресле напротив кровати. Его голова запрокинута, рот открыт, и он слегка похрапывает. Одну ногу он перекинул через подлокотник кресла, а руки обнимают грудь.

Я не испугалась, увидев его в своей комнате. Знание того, что он здесь, на самом деле довольно успокаивает.

Я пытаюсь вылезти из кровати, не разбудив его, и сходить в ванную, но как только мои ноги достигают холодного пола, Доминик шевелится и вскакивает с кресла.

— Эйлин, ты в порядке? Куда ты собралась? — говорит он, моргая усталыми глазами.

— Мне надо сходить в ванную. Прости, я не хотела тебя будить.

— Я не спал. Ждал, пока ты проснешься, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь.

Я встаю и кладу руку на спинку кровати, чтобы не потерять равновесие, голова немного кружится.

— Доминик, ты храпел.

Он трет глаза, потягивается и поднимая руки над головой, почти достает до потолка.

— Будешь насмехаться надо мной? Я же сказал, я не спал.

— Ну, конечно. — Шатаясь, иду в ванную, — тогда ты, наверно, захочешь стереть слюну. — Я жестом показываю на его рот и усмехаюсь.

Доминик вытирает рот, но ничего там не обнаружив, качает головой и улыбается этой своей милой ухмылкой. Я захожу в ванную, замечая, что сегодня чувствую себя гораздо лучше, чем вчера.

Закончив, я спускаюсь вниз и прогреваю кофемашину, сварить себе и Доминику кофе.

Через пару минут он заходит в кухню и садится на облюбованный им стул.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спрашивает он.

— Нет, это всего лишь тосты и кофе.

— Учитывая то, что ничего другого у тебя нет, сойдет и это. Ну, так как ты сегодня себя чувствуешь? — Он подходит ко мне, пощупать лоб, что как я помню, делал вчера очень часто. Даже ночью он постоянно проверял меня.

Сначала было странно, что это не мама заботится обо мне. Но Доминик очень нежен, и за то очень недолгое время, что он приходит сюда, я уже научилась доверять ему. Это кажется таким естественным.

— Уже лучше. Горло не так саднит, да и тело не болит так, как вчера.

— На ощупь ты все еще горячая, так что сегодня никаких нагрузок.

— Хорошо, — говорю я, смотря вниз на чашки, которые я достала для нас.

— Что такое? — спрашивает Доминик.

— Мне вчера сон приснился, просто думаю об этом.

— О чем был сон?

— До того как все это произошло, у меня была лучшая подруга, которую я оттолкнула, вернувшись из больницы. Она пыталась помочь мне, но я просто не могла дружить с ней так, как она того заслуживала, поэтому я избегала ее до тех пор, пока она не перестала и вовсе звонить мне.

— И что бы ты хотела сделать с этим?

— Я не знаю, — начинаю говорить я, продолжая варить кофе, — думаю, я хотела бы позвонить ей.

— Тогда почему не позвонишь?

— Что, если она уже забыла меня? — я протягиваю Доминику его латте. Он смотрит сначала на кофе, потом снова на меня, затем берет чашку и делает глоток.

— Тогда напомни ей.

— Что, если наша дружба уже давно позади? — Беру свой кофе и сажусь напротив Доминика.

— Ты пытаешься найти отговорку, чтобы не звонить ей? Потому что то, что ты говоришь, не имеет никакого смысла. Звучит так, будто ты предпочла бы не знать, вместо того, чтобы рискнуть и позвонить ей.

— Гммм, — я глубоко задумываюсь над словами Доминика. Я действительно ищу отговорки?

— Я сам приготовлю нам завтрак, Эйлин. Почему бы тебе не попробовать позвонить ей? — Он встает достать хлеб из хлебницы. — Как ее зовут?

— Фейт. Мы всю школу были лучшими подругами и даже после школы были довольно близки. До… — Мне не нужно заканчивать предложение, Доминик в курсе, что значит «до».

— Ладно, — я кладу хлеб в тостер. — Почему бы тебе пока не попробовать позвонить Фейт? Думаю, ее реакция может удивить тебя. И я все еще здесь, — говорит он, поворачиваясь ко мне спиной, продолжая готовить завтрак.

— Хорошо. Думаю, я позвоню ей.

— Тут нет никаких «я думаю». Или звонишь или нет. Что выбираешь? — говорит он обычным тоном, глядя на меня через плечо.

— Ладно, я могу это сделать. — Я иду в гостиную, сажусь на диван и беру телефонную трубку. Набираю единственный известный мне номер Фейт. Мысль о том, чтобы снова говорить с ней, посылает по всему моему телу мурашки. А вдруг ее номер поменялся? Я так чертовски нервничаю, что мои ладони начинают потеть.

— Алло, — отвечает Фейт.

— Фейт? — Я сразу же узнаю ее голос.

— Даа. Кто это?

— Это Эйлин. — Мой голос срывается, и на глаза наворачиваются слезы. Сердце колотится как бешеное.

— ЭЙЛИН! — кричит она в телефонную трубку. Я немного отодвигаю ее от своего уха, но от того, как счастливо звучит голос Фейт, я улыбаюсь.

— Да, я скучала по тебе, — произношу я, не совсем понимая, с чего начать разговор.

— О Господи! Эйлин, я так скучаю по тебе. Как ты? Чем занимаешься? Где ты? Я могу приехать, повидаться с тобой? — Она с такой скоростью забрасывает меня вопросами, что от такого энтузиазма у меня начинает кружиться голова, и я начинаю смеяться.

— Я все еще живу в своем доме, и думаю у меня все нормально.

— Как дела? Ты все еще проходишь курс лечения? А твои встречи с психологом? Ты уже выходила из дому? Расскажи мне все. — Она умолкает, позволяя мне заговорить.

— Ну, у меня новый доктор, и он по-настоящему очень хороший. Он уже так здорово мне помог, и я звоню… знаешь, я тут подумала, может ты хотела бы зайти? Если хочешь, конечно.

— Ааааааа! — снова кричит она в телефон. — Ты чокнулась? Конечно же я хочу прийти, но не смогу до воскресенья. Можно я приду в воскресенье и принесу с собой ланч? Я дождаться не могу. Эйлин, я в таком восторге. — Фейт всегда болтала больше, чем я. Я так счастлива, что она собирается прийти повидать меня.

— Хорошо, значит в воскресенье. Спасибо, Фейт. Не могу дождаться, чтобы повидаться.

— Мне пора бежать, иначе я опоздаю на работу. Но в воскресенье, около одиннадцати, я буду у тебя.

Мы закончили разговаривать, и я все еще сижу на диване с огромной, будто приклеившейся ко мне, улыбкой. Конечно, я этого не вижу, но ощущаю ее на своем лице. Такое ощущение, что я очень долго не пользовалась этими мышцами. Господи, я чувствую себя просто невероятно.

— Завтрак, — зовет меня Доминик. Я весело иду на кухню.

Даже не подумав, я поднимаю руки, и крепко обнимаю его.

И он тоже обнимает меня.

Что-то происходит между нами.

Я чувствую это.

И я уверена, что и Доминик тоже это чувствует.

Его руки крепче сжимают меня, и я автоматически ближе прижимаюсь к нему, кладя щеку на его грудь.

Одной рукой он зарывается в мои волосы на затылке. Его большой палец нежно гладит кожу, и я закрываю глаза. Носом глубоко втягиваю воздух, вдыхая его мужской запах.

Другая его рука опускается мне на поясницу. Мои собственные руки путешествуют по его крепкой спине, ощущая как его мускулы то напрягаются, то расслабляются, пока я продолжаю медленно исследовать их.

— Уууум, — чуть-чуть постанываю я. Стоять рядом с Домиником кажется так правильнр.

— Эйлин. — Его голос хриплый и очевидно, что он напряжен. Но он не отпускает меня, и я наслаждаюсь силой и откровенностью этого момента вместе с ним.

— Даа, — шепчу я.

— Я не могу сделать это, — говорит он, отпуская меня и отступая на шаг назад.

— Я прошу прощения, — бормочу я, отворачиваясь в попытке скрыть свой стыд.

Я бегу в ванную, успев закрыть дверь до того, как он остановит меня.

— Эйлин, впусти меня. Мы должны обсудить это.

— Нет, не должны. Просто притворись, что ничего не произошло.

С чего бы ему смотреть на меня? Мое откушенное ухо, покрытое шрамами тело, невидящий левый глаз. Какой же дурой надо быть, чтобы думать, что такой мужчина как Доминик когда-нибудь увидит во мне кого-то, помимо пациента. Я ощущаю стыд и унижение.

Как я могла быть такой глупой?

Что за идиотка. Он красивый мужчина и, по крайней мере, на пятнадцать лет старше меня. Я не могу ему предложить ничего, кроме своего искореженного тела и больного разума.

— Эйлин, пожалуйста, открой дверь. Я не уйду, пока ты не откроешь дверь.

— Это было глупо, Доминик. Ничего не произошло и не могло произойти, пожалуйста… — Пожалуйста, что? Пожалуйста, уходи, или, пожалуйста, останься со мной? — Пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя еще более пристыженной, чем я уже есть, — говорю я, сквозь запертую дверь.

— Здесь нечего стыдиться. Я тоже хотел этого. Но я не могу. Я твой врач.

И ты отвратительна.

— Я знаю. Прости меня. Мне не надо было обнимать тебя, — говорю я еле слышно.

— Пожалуйста, открой дверь. — Его голос такой низкий и спокойный, что трудно не поддаться ему.

Я сломлена. У меня никогда не будет отношений с мужчиной. В особенности таким, как Доминик.

Я глубоко вдыхаю и, отперев, открываю дверь. Он стоит облокотившись на противоположную от ванны стену.

Он делает шаг мне навстречу, но я машу головой, выставляя вперед руку.

— Я сожалею, что не остановился, Эйлин. Это я виноват, — говорит он, засовывая руки в карманы своих джинс.

— Давай пойдем позавтракаем и просто забудем об этом.

— Тебе все еще надо принимать твои антибиотики, чтобы окончательно поправиться.

— Конечно, — говорю я тихо, заходя в кухню и садясь за стол.

Мы с Домиником едим в полнейшей тишине, я ни разу не смотрю на него.

Я так боюсь того, что могу увидеть в его глазах, что не могу позволить себе поднять взгляд.

Он, скорее всего, унижен тем, что такая отвратительная, травмированная женщина навязывает себя ему. Я, наверняка, отталкиваю его.

С чего бы ему хотеть меня? С чего бы вообще кому-нибудь хотеть меня?

Меня уже не починить.

Если даже я не могу смотреть на себя, каково ему выносить мое уродство?

Глава 14

Доминик

Твою мать.

Я сижу в своем кабинете и пялюсь в горящий экран своего ноутбука.

Черт возьми, как я мог быть таким дураком?

Она обняла меня, и в тот момент как взял ее теплое тело в свои руки, я больше не хотел ее отпускать.

Твою мать.

Я такой идиот. У меня никогда не было ничего подобного с пациентками. Что делает Эйлин такой особенной?

Я беру ручку и кручу ее между пальцами, все еще думая об этом чертовом объятии. Ее мягкое, маленькое тело, прижавшееся ко мне, то, как ее груди терлись о мою грудь и эти маленькие сексуальные стоны, вырывающиеся из нее, пока руки Эйлин путешествовали по моей спине.

Я закрываю свои глаза, вспоминая те несколько драгоценных моментов, когда мы стояли там, не обращая внимания на правила, предубеждения, и все это дерьмо «доктор — пациент».

Ее мягкие, женственные изгибы, цитрусовый запах шампуня, исходящий от ее волос, и гладкая кожа ее затылка.

Мое сердце ускоряет свой бег при воспоминании о том, как все это ощущалось: запутываться в шелковых прядях ее волос, как она отвечала, прижимаясь ближе ко мне.

Чувствую, как мой член твердеет при воспоминании о призывающих тихих звуках, которые она издавала, и желании поцеловать ее полные, упругие губы. Не грубо, но деликатно, нежно. Я хотел бы наклониться к ее губам, в ожидании разрешающего знака, отметить ее своей. Я думаю о том, как мой язык легонько трется об ее, говоря своим поцелуем, что я дам ей все, о чем она попросит.

Тук, тук.

Блядь.

Я открываю глаза и замечаю, что потираю свой член через джинсы. Теперь у меня огромный чертов стояк. Блядь.

— Да, — говорю я, подвигая кресло ближе под стол так, чтобы Лорен не увидела выпуклость на моих штанах.

Она открывает дверь, заходит внутрь и присаживается на кресло напротив меня.

— Да, Лорен, чем могу тебе помочь? — ставлю локти на стол, дабы прикрыть еще больше свою эрекцию.

— Я хочу поговорить с тобой об Эйлин, — начинает она.

— Тут не о чем говорить.

— Ты уделяешь ей очень много времени, что, я уверена, очень здорово. Видимо, она делает успехи. Но со стороны кажется, что между вами происходит что-то большее.

— Это не… — начинаю я, но она вытягивает руку в останавливающем мою речь жесте.

— А теперь послушай, я уже давно работаю на тебя, и ты никогда не смотрел на свою пациентку подобным образом. Но эта, я знаю, с ней все по-другому. Ты сияешь, когда возвращаешься от нее. Ты даже ночевал у нее в доме. Да, я знаю, что она была больна, и ты оставался присмотреть за ней, но здесь определенно что-то большее. Я знаю это.

— Лорен, тут правда…

— Не надо, Дом. Не надо мне лапшу вешать на уши, — говорит она, наставляя на меня свой тоненький пальчик. — Я не идиотка. Я вижу, как ты изменился. Ты не нервничаешь, как раньше, особенно после того, как возвращаешься от нее. — Лорен перестает говорить и садится в кресло, кладя ногу на ногу, смотря на меня и ожидая ответа.

Что тут скажешь?

Я сам даже не знаю, что происходит. Как я должен объяснить это Лорен?

— После Челси и того, что она мне сделала, — начал я, не глядя на Лорен. Мне не хочется видеть ее глаза, потому что я не хочу увидеть там исходящее от нее осуждение. Она никогда раньше не критиковала меня, мне было бы больно, начни она думать обо мне хуже. — Измена Челси разрушила меня, Лорен. Притворяясь беременной, пойдя на крайности, чтобы имитировать растущий живот, не разрешая мне прикасаться к себе или сходить с ней на ультразвук… — я прерываюсь, чтобы как-то сохранить самообладание. — Каким же чертовым идиотом я был, веря в то, что моя жена, будучи на третьем месяце беременности, не желает, чтобы я ходил с ней на ультразвук, потому что она не хочет, чтобы я был с ней в кабинете? Я ее муж и врач, черт побери. Ради бога, я психиатр. А ведь даже и не предполагал, что она обманывает меня.

— Ты просто любил ее, — тихо говорит Лорен.

— Как я мог быть настолько глуп? Знаешь, когда Эйлин спросила меня, хотел ли я детей, я, твою мать, соврал ей, сказав, что я никогда серьезно не задумывался об этом. Как мне рассказать ей, что врач, которому она доверяет преодолеть свои страхи, законченный идиот? Как мне сказать ей, что все, чего я хотел — иметь ребенка? Как рассказать, что моя жена обвела меня вокруг пальца, притворившись беременной, с одной лишь целью — продолжить жить на мои деньги?

— Ты не знал, что задумала Челси. Она никогда до этого не давала тебе повода усомниться в себе. Любовь наделяет всех нас шорами[1], Дом.

Мне так стыдно. Милая материнская улыбка Лорен говорит о том, что она умает, что я был не дураком, а просто мужчиной, любящим свою жену.

— Эйлин так чиста, так красива и доверчива, она слишком хороша для меня.

— Между вами огромная разница в возрасте. Это само по себе может иметь последствия, если вы согласитесь продолжать отношения. — Лорен указывает на одно из общественных табу. — Уже не говоря о том, что ты ее врач, а она твоя пациентка. — А это еще одно из основных табу.

— Я знаю, и чесно говоря, я не знаю, сможет ли Эйлин когда-нибудь иметь нормальные отношения.

— Нуу, это вовсе не тебе решать. Ты не можешь решать за нее или говорить ей, что по-твоему мнению нужно ей.

— Нет, не могу, но она еще не готова столкнуться с тем, что я чувствую к ней.

— И что же ты к ней чувствуешь? — невинно спрашивает Лорен, но я знаю, что она делает. Она заставляет меня увидеть и признать мои чувства к Эйлин. Я полностью отдаю себе отчет в том, что она сейчас манипулирует мной, я и сам занимаюсь тем же.

— Еще слишком рано говорить об этом.

— Правда? — спрашивает она с притворным удивлением, почти смеясь надо мной. — Потому что, как я думаю, ты совершенно точно знаешь, чего хочешь, Дом.

— Ей еще предстоит через многое пройти. — Качаю я головой, запуская пальцы в волосы.

— Вам обоим предстоит пройти долгий путь, но разве оно того не стоит? Тех чувств между вами?

— Хммм, — это все что, я могу сказать и, соглашаясь, качаю головой.

Она встает из кресла.

— Сегодня я ухожу домой раньше обычного; Чарли ведет меня на свидание. И принимая во внимание то, что сегодня пятница, какие у тебя планы на вечер?

— Мы с Оскаром идем на ужин, выпьем что-нибудь. Ничего интересного, — говорю ей я.

— Черт, этот твой братец что-то с чем-то. Была бы я лет так на двадцать пять помоложе. Как у него дела?

— У него все отлично. На износ работает над каким-то крутым делом, поэтому, собственно, мы и идем сегодня ужинать.

— Просто помни, что я уйду через часа два для того, чтобы приготовиться к свиданию с Чарли. — Лорен идет к двери. Не доходя до нее, она поворачивается и смотрит на меня. — Все получится. Все вещи находят свой путь к общему знаменателю, — говорит она, оставляя меня наедине со своей мудростью.

Я тру руками лицо, расчесываю пальцами волосы и возвращаюсь глазами к пустому экрану своего компьютера.

Стояк пропал, но после нашего разговора с Лорен, я смущен даже больше, чем был до этого.

Что останется в моей жизни, если я продолжу врать сам себе.

Но…

Я также знаю, что я хочу удержать то, что есть между мной и Эйлин, каким бы хрупким оно не было.

Пока я оставлю свои чувства при себе.

Глава 15

«Заткни уже эту дырку, Мик».

Больно. Прекратите. Это больно. Не надо больше. Прекратите. Вы делаете мне больно.

Помогите!

Моя голова под водой. Меня все глубже и глубже засасывает в черную, темную пустоту. Утопая и падая, я задыхаюсь в попытке проложить себе путь из зловещего, полного демонами, туннеля.

Мои глаза широко распахиваются, и я делаю огромный вдох.

Сердце колотится с опасной скоростью.

Глаза ничего не видят от слез из-за этого ошеломляющего кошмара.

Эти ужасные моменты снова и снова проигрываются в моей голове, будто я только что пережила их впервые. Пытка, продолжающаяся часами, днями, годами.

Садясь на кровати, я смотрю на пляшущие вокруг меня бесплотные тени.

Я подтягиваю колени к груди, обхватив их руками. Впиваясь зубами в плоть своего колена, я изо всех сил пытаюсь удержать вместе оставшиеся части себя.

Но я не могу бороться со страхом.

Те злобные чудовища под моей кроватью останутся там навсегда.

Эти кровожадные чудовища в моей голове кричат, что мне не выбраться; мне не спастись.

Зачем я пытаюсь бороться с ними?

Телефон рядом с моей постелью словно насмехается надо мной, призывая позвонить Доминику и поговорить с ним. Рассказать ему, что прямо сейчас мне очень плохо.

Я знаю, что я не в порядке.

Но вдруг я смогла бы уйти, убежать от чудовищ и ночных кошмаров?

Я задаюсь вопросом, смогла бы я летать, как синяя сойка?

Если расправить в стороны руки, как синяя сойка расправляет свои крылья, и спрыгнуть из окна, спасут ли меня мои руки-крылья, унесут ли они меня?

Устремится ли синяя сойка рядом со мной, указывая мне дорогу в другую вселенную?

Положит ли полет конец моим мучениям, принесет ли мне счастье?

Если бы хоть на мгновение, это было правдой, я рискнула бы принести своему телу освобождение от страданий.

Я дарю своему разуму видение свободы. Может мне достаточно повезет найти окончательное облегчение ото всех преследующих меня несчастий.

Наконец-то, после трех тяжелых лет, я принимаю решение освободить себя от ужаса прошлого.

Беру телефон, намереваясь попрощаться с теми, кто мне дорог. Сказать им, что я нашла свою независимость и собираюсь куда-то, где мне больше не будет больно.

Первому я звоню Доминику.

— Эйлин, — он отвечает на пятом гудке. Его голос хриплый от сна. — Все нормально?

— Более чем, Доминик. Я знаю, что мне надо сделать, чтобы преодолеть то, что они со мной сделали. Я только хочу, чтобы ты знал, что теперь со мной все в порядке. Тебе не нужно больше приходить сюда.

— Что ты сделала? — Тон его голоса понижается, становясь более напряженным, сна в нем как не бывало.

— Ничего я не сделала, — говорю я счастливо. — Я собираюсь сегодня полетать. Синяя сойка укажет мне дорогу.

— Эйлин, мне бы хотелось по-настоящему попрощаться с тобой. Я сажусь в машину и еду к тебе. Свари мне кофе, пожалуйста? Мне, правда, хотелось бы выпить свой последний латте, приготовленный самым лучшим бариста, которого я знаю.

До меня доносится писк его брелока, и потом машина заводится.

— Я могла бы это сделать для тебя, но мне не терпится увидеть как выглядит мой новый дом. Поторопись, хорошо? Знаешь, я буду по-настоящему скучать по тебе, Доминик. Но я уверена, мой новый дом подойдет мне.

— Ты разве не встречаешься с Фейт через несколько часов? Ты же не хочешь пропустить встречу, правда?

Я вылезаю из кровати, включаю свет, ища свои джинсы и свитер.

— Я бы с радостью увиделась Фейт, но думаю, она будет рада узнать, что я счастлива. Она поймет.

— А родители, ты уже позвонила своим родителям?

— Нет, еще нет. Я позвоню папе с мамой, после того как поговорю с тобой.

Наконец-то, после почти трех лет, я ощущаю, словно огромный камень свалился с моих плеч. Я в состоянии снова легко дышать, зная, что голубая сойка укажет мне путь.

— Что ты ела сегодня на обед?

Обед? Он спрашивает о еде? Своеобразно, но если подумать, он и в свои лучшие дни немного странный.

— Ничего особенного, сегодня это был горячий сэндвич с сыром. Что ел ты? — спрашиваю я, спускаясь по лестнице, чтобы включить кофемашину.

— Я ходил ужинать со своим братом, Оскаром. Мы были в том маленьком итальянском ресторанчике. Его держит Нонна, которая готовит вкуснейшую лазанью из тех, что я когда-либо ел. А еще, у нее просто фантастический чесночный хлеб. Я подумал, что мог бы сводить тебя туда как-нибудь. Это очень маленький и тихий ресторанчик, тебе бы понравилось там.

Мысли покинуть этот дом больше не пугает меня. Как же так? Как только мы с Домиником выпьем кофе, и я позвоню родителям, я пойду туда, куда голубая сойка укажет мне.

— Может быть, если я когда-нибудь вернусь из Утопии.

— Как ты думаешь, когда ты вернешься, Эйлин?

— Ну, если там так же хорошо, как обещают, может быть я останусь там насовсем.

— Можешь открыть мне дверь?

Я слышу стук в дверь и знаю, что это Доминик. Я с удовольствием иду к двери и включаю свет на крыльце. Глядя в глазок, я вижу Доминика, стоящего по другую сторону сетчатой двери. Я вешаю трубку и кладу ее на тумбочку в прихожей.

Выключаю сигнализацию и открываю тяжелую деревянную дверь. Доминик выглядит просто великолепно в своих черных джинсах и обтягивающей серой футболке. Я отпираю сетчатую дверь и, отступив в сторону, жду, пока он зайдет внутрь.

— Я только что включила кофеварку, пойду сварю нам кофе, — говорю я, как только он ступает внутрь. Запираю дверь и включаю сигнализацию.

— О, никакой спешки. Просто свари мне свой лучший кофе, раз уж мне придется ждать Бог знает сколько, чтобы попробовать его снова. — Доминик идет в кухню и садится на свой стул.

Я подхожу к кофеварке и начинаю готовить наши напитки.

— Думаю, для меня так будет лучше, Доминик, — улыбаясь ему через плечо, говорю я.

— Ты еще только в предвкушении поездки, а я уже вижу, какая ты беззаботная сейчас, так что может быть, это действительно то, что тебе нужно.

— Правда? — Спрашиваю я, поворачиваясь и глядя на него. — Ты, правда, думаешь, что так будет лучше для меня?

— Конечно, но сначала я хотел бы поговорить с тобой о том, почему ты так стремишься уехать?

Я приношу ему его латте и отворачиваюсь приготовить кофе для себя.

— Ммм, Эйлин, чертовски вкусный кофе, ты сама себя переплюнула.

Ощущаю прилив гордости от того, что сделала Доминика счастливым.

По-другому я никогда не смогу этого сделать.

Беру свой латте, сажусь в бежевое кресло, в котором сижу всегда, и делаю глоток своего кофе.

Он прав, это лучший кофе, какой я когда-либо варила.

— Что заставило тебя решиться искать Утопию? — делая еще один глоток, спрашивает он.

— У меня снова был кошмар ночью, и когда я наконец-то проснулась, то поняла, что это не та жизнь, которую я должна была прожить. Большая часть меня умерла в тот день, а сейчас ничего кроме уродства не осталось, — говорю я с легкостью. — Мне следовало двигаться дальше, но я не смогла.

— О чем был этот сон?

— Тот же, что и всегда. Он говорит Мику «заткнуть уже эту суку» и продолжает все с той же жестокостью, словно я ничто, никто, не человек вовсе, будто у меня нет сердца, нет крови, которая течет по венам. — Я уставилась в одну точку на столе и просто концентрируюсь на ней. Я, правда, больше не желаю вспоминать тот кошмар.

— И что случилось после того, как ты проснулась?

— Я решила, что собираюсь улететь отсюда. Мой друг, голубая сойка, покажет мне путь. Смотри, у меня тут есть ее перышко. — Я лезу в карман, но перышка там нет. Блин, я должно быть, забыла его рядом с кроватью. — Подожди, оно наверху. — Я подскакиваю и несусь принести мое перо.

Волна горя захватывает меня, как только мои пальцы касаются почти невесомого пера на моей прикроватной тумбочке.

Не уверена, как долго я стояла, зачарованная пером цвета индиго.

Должно быть долго, потому что Доминик входит в мою комнату.

Я не вижу его. Я чувствую его.

Тепло его тела манит меня.

Не говоря ни слова, он становится позади меня и кладет руку мне на плечо.

Слезы бегут из глаз и с каждым новым вдохом, мое дыхание становится все более поверхностным.

— Эйлин, — его глубокий баритон умоляет меня, но я качаю головой. Я не готова повернуться и встретиться с ним лицо к лицу.

— Я здесь, я рядом. Я не оставлю тебя, — говорит он низким, уверенным голосом.

— Я только хочу, чтобы все это закончилось, — сквозь слезы шепчу я, мой голос надломился.

— Это не закончится. Нам только нужно найти для тебя способ справляться с этим. Видеть красивые сны по ночам, и чтобы дни были наполнены солнцем, не позволять мрачным сумеречным кошмарам причинять тебе боль.

Позволив перу упасть на пол, от отчаяния и стыда, я закрываю лицо руками.

— Что я могу сделать? — спрашиваю я Доминика, наконец повернувшись к нему лицом.

— Для начала, ты снова ляжешь спать, а я собираюсь устроиться на ночь в этом вот кресле. — Он указывает на то же кресло, в котором спал, когда я болела. — Утром, ты представишь меня своей лучшей подруге Фейт. — Он идет к моей кровати и расправляет покрывала. — А в понедельник, мы вместе пойдем туда, где тебя нашли.

Холодок пробегает по всему моему телу. Плечи напрягаются, и мой желудок сжимается от одной только мысли, что я выйду наружу. Даже думать не хочу о том, что он собирается отвезти меня туда, где меня нашла та пара, где я должна была умереть, но выжила.

Не говоря ни слова, я долго трясу головой.

— Это необходимо сделать, чтобы открыть в себе способность находить выход, Эйлин.

Доминик возвышается надо мной, его напряженный взгляд проходит сквозь барьеры, которыми я окружила себя. Он глядит не с унижением или жалостью, а с беспокойством и заботой. Он хочет помочь мне, хочет, чтобы я доверяла ему, и я ему доверяю.

Безусловно.

Но пойти туда, где я была брошена умирать, наверняка подтолкнет меня за грань. Разве он не понимает этого?

Может это как раз то, что мне необходимо.

Посмотреть прошлому в лицо, для того, чтобы двигаться дальше.

Но…

Смогу ли я?

Глава 16

Открыв глаза, первое что я вижу — это кресло в котором спал Доминик.

Но его там нет.

Сложенное одеяло и подушка заменяют собой мужчину, который должен быть там.

Я глубже зарываюсь в одеяла, зная, что он где-то поблизости. Он не может быть далеко; он всегда рядом.

— Ты еще спишь или притворяешься, что спишь? Как по мне, оба варианта хороши, потому что, если ты еще спишь, я съем за тебя твой завтрак, — говорит Доминик, входя в комнату.

Я поворачиваю голову и вижу, как он несет серебряный поднос моей бабушки с чашкой и тарелкой.

— Что это? — садясь на постели и облокачиваясь на спинку кровати, спрашиваю я.

— Не радуйся так сильно, это всего лишь тост с медом и чашка чая. Я не мог разобраться, как работает эта твоя навороченная кофемашина, поэтому нашел пакетики с чаем. — Он делает несколько шагов и ставит поднос мне на колени.

— Спасибо большое. Никто и никогда не приносил мне еду в постель. — Я беру чашку и делаю глоток чая.

Слабый, слишком слабый чай. Но я совсем не хочу ранить его чувства, поэтому пью.

— Фейт будет здесь через пару часов. Мне бы хотелось заскочить домой, принять душ и переодеться, потом я вернусь. Договорились?

— Да, конечно, — говорю я, откусывая по кусочкам тост.

— Хочешь поехать вместе со мной?

Я перестаю жевать и смотрю на Доминика, сидящего в своем кресле. Во мне загорается маленький огонек страха.

— Нет, не думаю, что смогу.

— Завтра мы едем на пруд, где тебя нашли, ты же помнишь? Это важно.

— Я знаю. — Я не хочу ехать, но понимаю, мне необходимо самой увидеть, что место, где меня обнаружили, не несет в себе зла. Оно не навредит мне; это просто место, где меня бросили. Я не могу винить географию за такие обстоятельства. Это так же глупо как ненавидеть любимого автора за то, что в своей последней книге, он убил любимого тобой персонажа.

Просто это так.

— Я знаю, — снова подтверждаю я. — Я знаю, — говорю в последний раз, больше для себя, чем для Доминика.

— Когда позавтракаешь, не хочешь спуститься вниз и запереть за мной дверь?

Я ставлю поднос на прикроватную тумбочку и встаю с кровати.

— Я сделаю это сейчас, у тебя будет больше времени и тогда не придется торопиться.

Доминик спускается следом за мной по лестнице и, открыв дверь, я выпускаю его наружу.

— Я вернусь до того как приедет Фейт, — выходя на крыльцо, говорит он.

— Доминик, спасибо.

— Не стоит меня благодарить, всегда пожалуйста. — Он делает шаг навстречу, но останавливает себя. Трясет головой, запустив руки в волосы, и тихо вздыхая, уходит.

Еще до того, как он подходит к машине, я закрываю и запираю сетчатую дверь. Перед тем как выехать на улицу, Доминик медлит и оглядывается на мой дом, а я не могу отвести от него глаз до тех пор, пока он не скрывается из виду.

* * *

В дверь звонят, и я слетаю вниз, зная, что это или Доминик или Фейт.

Доминик еще не вернулся, но это нормально, и поэтому последние пару часов я провела убирая и подготавливая себя к встречи с Фейт.

Она плакала, когда увидела меня в первый раз после нападения. Она плакала за меня, по тому, что я потеряла, и по тому, что я пережила, пока они издевались надо мной.

Я не желаю, чтобы это повторилось, потому что не хочу помнить больше, чем уже помню.

Нет, сегодня счастливый день; день, в который злым, темным тучам не разрешается показываться.

Сегодня я хочу видеть только мягкие, пушистые белые облачка и чудесных, кобальтово-синих соек.

Глядя в глазок, я вижу стоящего Доминика, держащего охапку ярких цветов. Я отключаю сигнализацию, открываю дверь, и ничего не могу поделать с собой — расплываюсь в широченной улыбке.

Я отпираю сетчатую дверь и распахиваю ее, впуская Доминика внутрь.

— Это тебе, — говорит он, протягивая мне букет. Я подношу его к носу и еще до того, как успеваю вдохнуть, до меня доносится его нежный аромат.

— Спасибо большое, — говорю я, закрывая за ним дверь, и заперев прозрачную и деревянную двери, включаю сигнализацию. — Они прекрасны.

— Я не знал, какие цветы ты любишь, поэтому купил те, которые, как мне показалось, тебе понравятся.

Мы идем на кухню, я достаю хрустальную вазу и, наполнив ее наполовину водой, начинаю расставлять в ней цветы.

— Они, правда, прекрасны, Доминик.

— Эйлин, что ты ждешь от сегодняшнего дня? — спрашивает Доминик.

— Я просто хочу увидеться с Фейт, узнать как у нее дела, — отвечаю я, аранжируя тонко пахнущие цветы.

— И все?

— Я знаю, что настало время начать выздоравливать. Я не уверена, стану ли когда-нибудь снова такой же, как была раньше, но мне надо перестать чувствовать себя мертвой внутри. Мне необходимо чувствовать, и я не могу сделать это, если продолжу прятаться от мира. Я одинока, и я скучаю по Фейт. Я устала ощущать стыд и бояться. Устала ненавидеть себя. — Я иду в сторону Доминика и ставлю вазу на середине стола. Садясь напротив, я смотрю на него, пытаясь представить себе мир, в котором я не ограничена своим укромным убежищем.

— Для начала, мне надо научиться жить без страха и стыда, — я ставлю локти на стол, и положив голову на руки, закрываю глаза.

— Вдвоем мы сможем починить твою сломанную жизнь, чтобы ты смогла снова дышать.

Я поворачиваю голову, и открыв глаза, вижу Доминика, смотрящего на меня. — Именно это я и имею в виду, Эйлин. Скоро ты сможешь дышать свободнее. — Он поднимает руку и тыльной стороной гладит мою щеку, и в нетерпении, я прижимаюсь к его ладони, как только он дотрагивается до меня теплой рукой.

Доминик отступает прочь и, отведя взгляд, прочищает горло. Я снова сделала это.

— Я знаю, — говорю в попытке скрыть неловкость от неправильно истолкованных знаков внимания, которые как мне кажется, я видела. Он не хочет меня. Я не готова принять это. Возможно, никогда не смогу. Я выдумала это, дабы поддерживать свою надежду. Я обманываю саму себя.

Слышится дверной звонок, и я тороплюсь ответить на него. Мне надо оставить все это дерьмо на потом. Сейчас время восстановить мою дружбу с Фейт, а не того, что происходит между мной и Домиником.

Я иду к двери, делая еще один, очищающий вдох. Доминик стоит рядом со мной, даря мне поощрительную улыбку:

— Ты можешь сделать это. Я буду рядом.

Отключив сигнализацию, открываю первую дверь. Я поражена красотой Фейт. Ее длинные, темные волосы распущены, они длиннее, чем я помню, и ее большие карие глаза улыбаются мне с такой любовью. У меня не получается достаточно быстро открыть эту чертову прозрачную дверь, а мне так не терпится поскорее впустить Фейт и просто обнять.

В ожидании она подпрыгивает на крыльце. Мои руки возятся с замком, и я никак не могу заставить их правильно двигаться.

— Позволь мне, — говорит Доминик, отодвигая мои руки, подбадривая меня своим спокойным поведением и милой улыбкой.

Я отступаю назад, и Доминик с легкостью открывает дверь. Фейт, не дожидаясь пока дверь полностью откроется, влетает внутрь и, крепко обняв меня, долго не отпускает.

Моя радость зашкаливает. Слезы свободно текут по щекам, и я держусь за Фейт так, будто она может исчезнуть, как только я ее отпущу.

— Я так соскучилась по тебе, Элли, — говорит Фейт. Она всегда звала меня Элли; это было мое прозвище.

— Мне тоже тебя не хватало.

Мы стоим в дверях, держась друг за друга, неизвестно как долго. Глубокий голос Доминика возвращает нас обратно к реальности:

— Дамы, я делаю себе отстойный быстрорастворимый кофе, присоединитесь?

Смотрю на него и закатываю глаза.

— Вы новый доктор Элли? — спрашивает Фейт, обнимая меня за талию, пока мы идем в кухню.

— Определенно, это я. Доминик Шрайвер, рад познакомиться с вами. — Он протягивает Фейт свою руку, но она, отпустив меня, обнимает его.

— Вам удалось заставить ее позвонить мне, и за это я должна вам больше, чем рукопожатие.

— Она сделала все сама, — говорит он, неловко похлопывая ее по спине, и отодвигается.

— Я приготовлю нам настоящий кофе, — подхожу к своей кофемашине и включаю ее. — Чем ты занимаешься, Фейт?

— Уф, с чего начать? Во-первых, я работаю секретарем в адвокатской конторе в городе. Начала встречаться с милым парнем, Майклом Грином. Мы вместе уже полтора года. Он полицейский и вечно на работе. На прошлой неделе он предложил переехать к нему, но я не уверена насчет этого. Знаешь, мне нравится приходить и уходить, когда захочется.

— Я так рада за тебя, Фейт. Похоже, у тебя все хорошо.

— О, это точно. А теперь, когда моя лучшая подруга, наконец-то, появилась снова на горизонте, все стало еще лучше. Может быть, мы с Майклом придем поужинать вместе с тобой. Мне бы хотелось, чтобы ты познакомилась с ним.

Я поворачиваюсь и ищу Доминика. Он сидит за столом, дав нам с Фейт спокойно поговорить. Но я еще не могу ответить на предложение Фейт согласием.

Доминик поднимается и встает рядом со мной. Он берет у меня из неожиданно трясущихся рук чашку кофе и ставит ее на столешницу.

— Наш кофе готов?

Я качаю головой.

— Тебе нужно молоко?

Снова качаю головой. Фейт с любопытством смотрит на меня, пытаясь понять, что случилось.

Я не могу впустить к себе в жизнь ее парня. Я не готова позволить другому мужчине прийти ко мне домой. В особенности, незнакомому мужчине.

Что если он плохой и только лишь хочет навредить мне?

Все мое тело начинает трястись, и я ощущаю, как потеют мои ладони.

— Посмотри на меня, Эйлин.

Я гляжу в его спокойные карие глаза, которые вглядываются в мои.

— Речь только о тебе и Фейт. Ни о ком больше.

Я киваю на слова Доминика.

— Это твой дом. Ты можешь контролировать, кто приходит к тебе. — Голос Доминика понижается, и он кладет руки мне на плечи. — Твой дом, — повторяет он.

— Даа, это мой дом. — Я делаю глубокий вдох и неотрывно смотрю на него. — Здесь я в безопасности.

— Ты в безопасности.

— Я в безопасности. — Снова говорю я.

— Ты в порядке? — спрашивает он, продолжая смотреть на меня.

С Домиником, стоящим рядом со мной, мне не так страшно, и я не так нервничаю. Я снова киваю.

— Я в порядке. Спасибо тебе. — Я оборачиваюсь к Фейт и улыбаюсь ей, — Извини меня. Но я не могу принять здесь Майкла. Я еще к такому не готова.

— Прости меня, Элли, я даже не подумала, прежде чем сказать.

— У меня есть некоторые болевые точки. Это не твоя вина, Фейт. Откуда тебе было знать?

Доминик берет свой кофе и отходит в сторону, давая мне и Фейт поговорить.

Следующие четыре часа проходят за разговорами с моей лучшей подругой, в попытке наверстать упущенное за три года. Доминик почти не разговаривает, только иногда, с присущим ему странным чувством юмора, вставляет свои комментарии, тем самым заставляя нас с Фейт смеяться.

Когда Фейт уходит, я запираю дверь и смотрю на Доминика, сидящего в гостиной и листающего что-то в своем планшете.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, не поднимая на меня глаз.

— Ну, сначала было немного трудновато, но я так рада, что она пришла. Мне ее очень не хватало.

— Ты хорошо справилась.

Я медленно иду в гостиную и сажусь на противоположный от Доминика край дивана.

— Не знаю, насколько хорошо справлюсь завтра, — признаюсь я. Говоря начистоту, я в ужасе. Не уверена, смогу ли сделать несколько шагов от входной двери.

— Я не дам тебе оступиться, Эйлин.

Я не так уж боюсь упасть самой, сколько утянуть за собой Доминика, пока он пытается спасти меня.

Глава 17

К 9 вечера я уже в ужасе.

Целый день я пыталась контролировать свои страхи по поводу завтрашнего дня, чтобы не тревожить Доминика, но больше терпеть не могу.

Я нервно хожу туда-сюда. Мое тело дрожит, сердце бешено бьется, пот катится градом.

Мои штанишки почти намокают от страха при мысли пойти туда, вернуться на то место, где меня нашли.

Но также я знаю, что если смогу сделать это, то со мной все будет хорошо. С Домиником рядом, мне будет легче справиться.

— Ты не находишь себе места с самого обеда, — говорит Доминик, откинувшись на диван и широко расправив руки на спинке.

— Мне по-настоящему страшно, — отвечаю я со всей искренностью.

— Чего конкретно ты боишься?

Я останавливаюсь и чувствую, что хмурю брови, пока раздумываю над его вопросом.

— Всего. Вдруг я еще что-нибудь вспомню, когда мы приедем туда? Что, если это вернет меня обратно? Или наоборот, ничем не поможет? Единственное, что я знаю наверняка, так это то, что я нервничаю и до чертиков напугана.

— Чувствовать себя так — нормальная реакция. То, что мы собираемся сделать пугает. Но думаю, это поможет тебе двигаться дальше.

Я запускаю пальцы в волосы и тяну со всей силы, только бы почувствовать что-либо помимо этого ужаса.

— Твою мать! — кричу я расстроенно и снова начинаю ходить туда-сюда.

— Не делай этого, Эйлин. Причинять себе боль — это не ответ. — Он встает и идет мне навстречу и, подойдя ко мне, нежно берет за плечи и приседает, чтобы заглянуть в глаза. — В тебе столько силы, а ты ее не видишь. Меня просто поражает твоя храбрость.

— Ты думаешь, я храбрая? — спрашиваю я, сбитая с толку. Как он может так думать обо мне?

Он проводит своими руками вдоль моих.

— Самый храбрый человек из всех, кого я знаю.

Я опускаю глаза и делаю еще один маленький шаг, подходя ближе.

— Как? Я отвратительная, я плачу…

Его руки опускаются мне на талию, и инстинктивно я кладу свои на его плечи.

Он ощущается так правильно.

Таким теплым.

Мне видно, как быстро его грудь вздымается и опадает.

Он так приятно пахнет, так по-мужски.

— Твой разум прекрасен, твоя душа восхитительна, и вся ты просто замечательная.

По моей щеке катится слеза. Я не поднимаю головы, чтобы заглянуть в его глаза, потому что боюсь того, что могу в них увидеть.

Доминик прижимает меня к своему телу и крепко обнимает, пока я кладу свою голову ему на грудь.

Я могу слышать сильный стук его сердца, бьющегося в быстром темпе.

Так же как и мое собственное.

Его руки не двигаются на моей пояснице. Я так крепко держу его, не желая отпускать.

Доминик прячет лицо в моих волосах, и я слышу, как он делает глубокий вдох..

— Ммм, — испускает он еле слышный хриплый стон.

Потерянная в этом моменте близости, с закрытыми глазами, я поворачиваю голову и трусь губами о его грудь. Это мгновения слабости, минуты, которые я хотела бы, чтобы длились вечно, однако у себя в голове, я знаю, что это никогда не должно было случиться.

— Эйлин, — выдыхает он мое имя.

— Да, — мечтательно отвечаю я.

— Господи, ээ… — Он перестает говорить. — Не думаю, что это хорошая идея. — Он прочищает свое горло и выпускает меня из своих теплых объятий. Я не хочу, чтобы он отпускал меня.

— Я снова сделала это, не так ли? — отступаю назад и смотрю на его красивое лицо. Взгляд Доминика мягок и в нем кроется что-то, чего я не видела раньше. Желание.

— Пожалуйста, не извиняйся. Это я должен был остановиться и дать тебе время прийти в себя.

Что?

Только благодаря ему я возвращаюсь к жизни, наконец-то начав двигаться вперед. Но я понимаю, он — мой врач, и неважно, что я хочу, чтобы он был больше, чем врач, это все, что у меня есть.

— Мне надо ложиться спать.

— Сегодня я сплю здесь, Эйлин. Наверху у тебя есть гостевая комната, в ней кровать, поэтому я остаюсь.

— Почему? — спрашиваю я, отодвигаясь к спинке дивана.

— Потому что завтра утром я понадоблюсь тебе.

Раньше Доминик уже дважды оставался у меня, и с самого начала это ощущалось правильным. Я никогда не думала о нем, как о вторгающемся или пытающемся посягнуть на мое пространство.

Он совершенен такой, какой есть.

— Ну, тогда я иду спать. Спокойной ночи, — говорю я, собираясь проверить все двери, окна и систему безопасности.

— Спокойной ночи.

Я поднимаюсь наверх и после быстрого душа, падаю в постель, измученная этим днем.

Но голова не отключается.

Завтра. Я собираюсь столкнуться лицом к лицу со своими самыми большими страхами. С двумя из них, вообще-то. Я собираюсь выйти из дома впервые за последние три года. И собираюсь вернуться в свой личный ад.

Я кручусь и верчусь, в надежде, что мой мозг перестанет, наконец, думать. Но куда там — мчится на полном газу.

Проходят секунды.

Я поднимаюсь и начинаю тихонько расхаживать по комнате.

Минуты незаметно сливаются воедино.

Я пытаюсь успокоить свой разум, смотря в окно в темную, безлунную ночь.

Ничего не помогает; ничего не в состоянии унять мой страх.

— Эйлин, — тихо зовет меня Доминик из-за двери.

— Входи, — отвечаю я.

Он открывает дверь и стоит там в своих пижамных штанах и футболке. Он, должно быть, принес одежду с собой. Его волосы взъерошены и выглядит он уставшим.

— Я тебя разбудила? Прости, — говорю ему я.

— Ты не разбудила меня. Я не мог заснуть. И я услышал, как ты тут расхаживаешь. Тебе надо хоть немного поспать.

Я молча гляжу на чернеющее небо.

— Эйлин, что происходит?

Он подходит ближе, останавливаясь позади меня. Закрыв глаза, я в тайне надеюсь, что он обнимет меня.

Мне до чертиков хочется, чтобы он успокоил меня, сказав, что я буду в порядке.

Мне необходимо его тепло сильнее, чем что-либо, желаемое мной раньше. Я хочу, чтобы он смог принять меня и никогда не отпускать.

— Доминик, — шепчу я, зная, что он услышит меня.

— Чем я могу помочь? — я ощущаю, как он стоит прямо позади меня.

— Мне необходимо почувствовать что-то большее, чем боль.

Его рука опускается мне на бедро. Я кладу свою руку на его и переплетаю вместе наши пальцы.

Так хорошо.

Его вторая рука ложится на мой живот, чуть повыше пупка.

Он делает ко мне шаг, и я могу чувствовать весь его торс, уютно прижимающийся к моей спине, когда я прислоняюсь головой к его груди, а Доминик кладет свой подбородок мне на макушку.

Совершенство.

Ночь идет своим чередом, и мы стоим, удивительным образом переплетясь.

— Мне надо поспать, но я не хочу быть одна, — говорю я тихо.

— Я буду спать в кресле.

— Доминик, — начинаю я, поворачиваясь в его руках, — можно я попробую поспать с тобой? В моей постели.

Доминик закрывает глаза, и по его лицу пробегает боль.

— Пойдем, милая. — Он ведет меня к кровати, забирается внутрь, и открывает мне свои объятия. Медленно, с колотящимся сердцем, я следую за ним, устраиваясь на месте, которое он для меня приготовил.

Он обнимает меня руками, и мы лежим, лицом друг к другу, грудь к груди.

Я прижимаюсь ближе, и он усиливает свои защитные объятия.

Мои рот оказывается прямо у основания его горла, и ничего не могу с собой поделать, я дарю ему маленький, легкий поцелуй в его мягкую шею.

— Эйлин, — говорит он приглушенно.

Ничего не отвечая ему, я представляю себе, что он чувствует то же, что и я, иначе он не был бы в моей кровати прямо сейчас. Просто такая милая фантазия.

Минуты проходят, пока мы лежим вместе.

— До изнасилования, я не была сексуально активна, — говорю я сразу по делу, все равно очень скоро я должна буду сказать ему об этом. Я занималась сексом только с одним партнером до того дня.

— Не имеет значения, какой ты была раньше, важно только то, кто ты сейчас.

Доминик гладит рукой мои волосы.

— Тебе нужно знать. — Я отодвигаюсь, чтобы посмотреть на него.

— Нет, не нужно, Эйлин. Женщина, которую я сейчас обнимаю — единственная, кто важна для меня, а не ее прошлая версия.

— Но когда-нибудь, — Доминик прерывает меня.

— Тогда и поговорим об этом, а пока я хочу тебя такой, какая ты есть, здесь, в моих руках. — Он наклоняется, нежно целует меня в лоб и тихо шепчет. — Спокойной ночи, Эйлин.

— Спасибо.

Я закрываю глаза и, ощутив наполняющее меня спокойствие, засыпаю.

Глава 18

Доминик

Когда я просыпаюсь, нога Эйлин лежит у меня на бедре, рука на животе, а ее пах в опасной близости от моего утреннего стояка.

Черт бы его побрал!

Пока тело Эйлин так близко ко мне, моя эрекция никуда не денется. Я пытаюсь вылезти из кровати, но Эйлин издает такой милый стон и еще крепче прижимается ко мне.

Блядь.

Как бы сильно я ее не хотел — а я хочу — я не могу получить ее.

Пока.

Сегодняшний день будет очень трудным для нее, и я нужен ей как психотерапевт, а не возбужденный парень, думающий только о том, что он хочет с ней сделать.

— Эй, — говорит она, отодвигая ногу, но еще ближе прижимаясь ко мне.

Член чертов, опускайся уже! — в голове кричу я.

Эйлин лежит так, что без труда может почувствовать под ногой мой член. Господи, рядом с ней так хорошо. Она чуть-чуть сдвигает ногу, и на секунду я прикрываю глаза, представляя, как ее маленькая мягкая ручка трогает мой член. Может, она даже посильнее сожмет его, проводя рукой вверх-вниз, пока ее язычок оближет головку, собирая скопившуюся на кончике влагу.

Блядь, она ощущается так хорошо.

— Доминик, — говорит она, вырывая меня из гребаной фантазии.

— Ааа, — я натягиваю одеяло и щипаю себя за живот, концентрируясь на этой боли, а не на своем твердом члене.

— Спасибо за прошедшую ночь. Мне это было нужно. — Она подтягивается и целует меня в щеку, потом встает с кровати.

— Не за что, — это не те слова, которые я хочу сказать ей. Я хочу сказать: «Господи, Эйлин, я так давно хочу обнимать тебя, целовать, заниматься с тобой любовью», но я не могу сказать ей этого, потому что она еще не готова все это услышать.

Она выходит из спальни и идет вниз, полагаю, чтобы приготовить кофе. Ну, а я буду вразумлять свой член.

* * *

— Готова? — спрашиваю Эйлин, нервно расхаживающую в прихожей.

— Не думаю, что когда-нибудь буду готова к этому, Доминик.

— Ты можешь. Просто сделай первый шаг. — Я держу открытой сетчатую дверь, пока она пытается выйти наружу, но она быстро отступает назад.

— Не могу, — расстроено говорит она. Эйлин мертвенно бледная, я вижу, как дрожат ее руки.

— Расскажи мне о мистере Босс. Какого он цвета? — спрашиваю ее я. Вижу как от упоминания о лошади, на которой она каталась в свой день рождения, той самой, для которой сказала ее мать посчитала Эйлин слишком маленькой, она моментально отвлекается.

— Он темно-коричневый, но уши у него черные, — говорит она, стоя прямо перед открытыми дверями, глядя на улицу.

— Хотела бы на нем еще раз прокатиться?

Ее глаза блестят, уголки губ приподнимаются вверх, когда мысли о Мистере Боссе вытесняют собой ее страх.

— Ооо, да, с удовольствием покаталась бы, — говорит она, подходя к порогу.

Я протягиваю ей руку и она, не задумываясь, берет ее.

— Как насчет того, чтобы я однажды отвез тебя туда? Я бы хотел познакомиться с Мистером Боссом. — Я закрываю за нами двери и беру ключи из ее скрюченных ручек, чтобы запереть дверь.

— Ты хотел бы покататься со мной? — Мы отходим на два шага от ее крыльца.

— Ну, разумеется, Эйлин. Я бы многое хотел сделать вместе с тобой. — Мы идем к моей машине.

— Я на улице, Доминик. Со мной все нормально, ты не должен продолжать отвлекать меня, — изумленно говорит она, когда мы подходим к моей машине.

Открыв ей дверь, я жду, пока она садится и пристегивается ремнем безопасности, и потом бегу на свою сторону.

Сев в машину, я гляжу на Эйлин, сжавшую губы и изо всех сил пытающуюся не потерять над собой контроль. Ее руки все еще сплетены вместе, брови нахмурены, а глаза словно щелочки. Она еле держится, и боюсь, это только вопрос времени, когда она потеряет над собой власть и полностью развалится.

Но я хочу — нет, мне нужно — быть тем, кто вытрет ее слезы, кто будет держать ее за руку, тем, кто проведет ее через все это.

Никто, кроме меня. Только я.

Я беру ее руку в свою и переплетаю наши пальцы, пока веду машину по направлению к пруду, где ее обнаружили.

Мы добираемся туда спустя двадцать минут.

Кроме нашей, на парковке нет других машин, полагаю, мы здесь одни.

Пальцы Эйлин сжимаются вокруг моих, и я ощущаю, как ее ладошка становится липкой. Должно быть, она сильно борется. Волна гордости разливается во мне при виде ее храбрости.

Ее дыхание частое-частое, и она так сильно кусает нижнюю губу, что, боюсь, скоро кровь пойдет.

— Ты в порядке?

Ни слова не говоря, не отпуская моей руки, она просто кивает.

Я терпеливо жду в машине, пока она будет готова. Эйлин одета в серый с длинными рукавами пуловер, сползший с одного плеча, открывая ее совершенную, измученную кожу. Я отпускаю ее руку, выхожу из машины и, обойдя вокруг, подхожу к ее стороне, открываю дверь и протягиваю ей руку.

Эйлин глядит на мою руку, и в ее неспокойных серых глазах собираются слезы. Она не слишком хорошо справляется с этим, но я не могу позволить ей вернуться обратно к той жизни.

Она очень много значит для меня, чтобы позволить ей сделать это.

— Эйлин, ты можешь сделать это, — говорю я низким, нежным тоном.

— Я могу, не так ли? — она ждет моего одобрения. На ее лице явственно читается страх.

— Возьми меня за руку, и мы пройдем через это вместе.

Рука Эйлин тянется к моей, но она все же кладет ее на свое бедро. Закрывает глаза и делает глубокий вдох через нос.

Когда она делает второй вдох, я замечаю маленькое изменение в ее внешнем виде. Она выпрямляет спину и расправляет плечи, подняв голову, чтобы посмотреть в лобовое стекло.

— Мне необходимо увидеть его. — Говорит она с восстановленной уверенностью, вкладывая свою руку в мою.

Я помогаю ей выйти из машины и закрываю дверь. Положив свою руку на ее талию, притягиваю ее ближе к себе, и мы медленно идем к месту, где ее нашли.

— Здесь действительно спокойно. Кроме нас нет ни одной живой души, — говорит она.

Земля устлана высокими, зелеными растениями с потрясающими фиолетовыми и желтыми цветами. Они укрывают собой все вокруг, и мы идем по ним, протаптывая тропинку, ведущую от маленького паркинга до пруда.

Это место было спрятано от глаз, высокие с пышной кроной деревья охраняли уединение тех, кто приходил сюда.

Мы все еще были совсем одни, когда подошли к пруду.

Не дойдя тридцати шагов до воды, Эйлин останавливается. Все ее тело дрожит, и она очень тяжело дышит.

Отпускает мою руку и закрывает глаза, поднимая голову вверх, протягивая руки горячему солнцу.

— Я могла бы умереть здесь, но выжила, — ее руки опускаются, и она поворачивается посмотреть на меня.

— Ты такая сильная.

— Я…я… — Эйлин неожиданно хватается за грудь. Я вижу, как быстро она дышит. — Почему? — кричит она мне. — Почему? — снова кричит она, на этот раз уже всему миру.

Я двигаюсь к ней, но она поднимает руку, жестом останавливая меня.

Она начинает стягивать с себя футболку, так будто та соткана из огня и обжигает ей кожу.

— Почему я? Зачем ломать меня?

Она снимает свои туфли и бросает их на землю.

— Я хочу понять, просто скажи мне, почему была выбрана я, — кричит она небу.

Слезы градом катятся по ее щекам, и не думаю, что она вообще замечает их.

— Я не отдавала тебе свою душу, чтобы ты мог ее разрушить, ты взял ее сам и сломал меня. — Она расстегивает свои джинсы и стягивает их вниз по ногам.

— Ты забрал мои мечты, — кричит она сквозь мучительные рыдания.

Я даже не пытаюсь остановить ее. На этом этапе исцеления ей необходимо дать выход своему гневу.

— Ты лишил меня выбора! — выкрикивает она солнцу. — Я умерла тысячи раз, но ты так и не ответил мне.

Стянув с себя майку, она теперь стоит в одних трусиках и бра.

— Просто дай мне понять, зачем ты сделал это со мной.

Она расстегивает бюстгальтер и отбрасывает его на землю.

— Из-за того, что ты сделал со мной, у меня никогда не будет детей. — И снимает свои трусики.

Она становится ко мне лицом, и я вижу, какой по-настоящему замечательной женщиной она является.

— Я сломана и мне страшно. У меня нет ничего, что бы я могла дать тебе. — Она падает на колени и прячет в ладонях свое лицо, замерев в настоящем очищении.

Эйлин наконец-то сломалась, и хотя она сама этого еще не понимает, она готова двигаться дальше.

И неожиданно я осознаю, что она — мое все. Пугающая красота Эйлин затмила собой все, что я знал до этого.

Я срываю полевые цветы и медленно иду к ней.

Опускаюсь перед ней на колени и пальцами поднимаю ее подбородок. Целую ее в лоб и без слов протягиваю ей цветы.

— Они прекрасны, — говорит она, поднося их к носу, потираясь о них своими мокрыми от слез щеками.

— Нет, Эйлин. Они ошеломительные, так же как и женщина, держащая их.

Солнце сияет в ее светлых волосах, она словно окружена ореолом света. Господь смотрит на нее и улыбается всем своим теплом.

Эйлин поправится, и я буду рядом с ней, держать ее за руку весь остаток этого пути. Я не могу оставить ее теперь.

— Я покрыта шрамами. — Она смотрит вниз на свое оголенное тело, потом снова на меня. Я не отвожу взгляд, а продолжаю смотреть в ее затуманенные болью глаза.

— Я не вижу шрамов. Я вижу красивую, сильную, храбрую женщину, прошедшую через ад, но которая предпочла дать сдачи.

— Посмотри на мое тело, Доминик. Оно отталкивающее. — Ее голова падает на грудь, и плечи опускаются.

— Милая, посмотри на меня, — мягко приказываю ей я, поднимая ее подбородок. Ее глаза находят мои, и я улыбаюсь, удерживая ее взгляд. — У тебя блестящий ум. Твоя душа чиста и это то, что меня привлекло в тебе. Мне наплевать на твои шрамы, я хочу всю тебя, каждую твою частичку, — я глажу ее по щеке, и она наклоняет голову поцеловать мою ладонь.

— Я нужна тебе? Такая, как есть? Но я не могу дать тебе того, что ты хочешь.

— Я подожду. Еще есть время. Мы будем работать над этим вместе, Эйлин, потому что ты — часть меня, также как я — часть тебя.

— Ты хочешь меня… и ты готов ждать? — Говорит она с такой надеждой в голосе.

Я киваю и целую ее в лоб.

— Ты мог бы отвезти меня домой, пожалуйста?

— Конечно. — Я собираю ее белье, джинсы, футболку и протягиваю ей. Поворачиваюсь к ней спиной, чтобы не смущать, пока она одевается.

Мы идем к моей машине, и Эйлин берет меня за руку.

— Я чувствую себя лучше, — говорит она, слегка улыбаясь, когда я открываю для нее дверь. Она садится и пристегивает ремень безопасности.

Закрыв за ней дверь, я сажусь на водительское сидение. Пока веду машину, Эйлин, положа руку мне на бедро, смотрит в окно.

— Думаю, я хотела бы сходить в тот маленький итальянский ресторанчик, о котором ты мне рассказывал.

Я едва не теряю контроль над машиной. Сегодня для нас обоих был большой день.

— Я был бы счастлив, пригласить тебя на ужин.

Блядь. Мои чувства к ней ударяют с такой силой, что я хочу тут же остановить машину и во всем ей признаться прямо сейчас.

Сегодняшний день был очень насыщенным для нее, таким освобождающим, что я не хочу сейчас еще больше давить на нее.

Но в эту самую секунду, я точно знаю: я люблю ее.

Всеми фибрами своего существа, всем, что я есть, я люблю ее.

Мы подъезжаем к ее дому, и она, идя по дорожке к двери, продолжает держать меня за руку.

Открывает двери, выключает сигнализацию, и мы входим в дом.

Но в первый раз за все время, что мы знакомы, Эйлин делает то, что просто оглашает меня.

Она запирает прозрачную дверь, но пройдя внутрь, оставляет открытой тяжелую деревянную дверь.

Она открыла чертову дверь… и на этот раз, она оставила ее открытой.

Глава 19

— Ты останешься со мной сегодня? — спрашиваю я Доминика, когда мы обедаем.

— Если ты хочешь, конечно, останусь. — Он откусывает кусочек пиццы, которую он заказал для нас.

— Сегодняшний день был вызовом для меня. Я не знала, как отреагирую, когда приду на пруд, да еще и ты, — говорю я, стесняясь, не желая оставлять эту тему, но и не понимая, как подобраться к ней.

— Что я? — Доминик откладывает свою пиццу и делает глоток содовой.

— Я нравлюсь тебе такой, какая есть, даже если во мне столько всего неправильного. Я некрасива; мое тело все в отметинах. Я никогда не смогу родить тебе детей, если бы ты захотел, и я даже не знаю, как много времени уйдет, прежде чем я смогу попробовать быть с тобой вместе… в этом смысле.

Он садится прямо и делает глубокий вдох. Может, я заговорила об этом слишком рано.

— Эйлин, мне необходимо рассказать тебе о Челси. Она моя в ближайшем будущем бывшая жена, — говорит Доминик, откидываясь на спинку своего кресла. — Челси обманула меня. Между нами все было не совсем хорошо, и она знала, как сильно я хочу ребенка. Поэтому притворилась беременной. Она даже купила накладной живот, что само по себе просто смешно. Она не позволяла мне пойти вместе с ней на первый ультразвук. Чуть позже я случайно узнал, что она обманула меня.

Я в ужасе задохнулась при мысли, что кто-то способен поступить так жестоко. Если она не хотела иметь ребенка, то могла бы просто сказать ему об этом. Но я не могу осуждать Челси, ведь знаю только то, что Доминик рассказал мне.

— Зачем ей так делать? — спрашиваю его я.

— Потому что у меня есть деньги, которые она хочет, поэтому и притворялась.

— А как она, собственно, планировала притворяться беременной девять месяцев? Настало бы время отправляться в роддом, рожать ребенка.

— Я никогда не спрашивал ее и даже не хочу знать. Для меня человек, способный на такую вопиющую манипуляцию своего партнера, способен и на другие бесчестные поступки. Поэтому я не желаю знать, как и почему она думала, что сможет провернуть такое. Я чувствую себя таким дураком из-за того, что доверял ей и так заблуждался.

— У тебя не было причин не доверять ей, не так ли? — я встаю из-за стола и отношу свою тарелку в мойку.

— Оглядываясь назад, я не могу сказать наверняка, насколько наши отношения были правдивыми. Я просто не знаю. — Встав, говорит он, закрывая коробку с пиццей, и тоже относит свою тарелку в мойку.

— Я не могу врать тебе, Доминик. И что еще более важно, я не буду врать тебе.

— Я знаю. — Он встает рядом со мной, и я ничего не могу с собой поделать — поражаюсь тому, какие у него широкие плечи, сильная грудь, к которой меня всегда так тянет. Он вытягивает свои руки с длинными пальцами, раскрыв для меня свои защищающие объятия.

Дыхание ускоряется, когда крепкие руки обхватывают мою попку. Глаза Доминика темнеют, он подходит ближе, и его рука поглаживает мою поясницу.

— Ты самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел. Внутри и снаружи, — мягко говорит он, наклоняясь и целуя меня в правую щеку. Его губы остаются на моей воспаленной коже, и я льну к его руке.

— Доминик, ты мог бы поцеловать меня, пожалуйста?

— Да, Эйлин, — голос у Доминика напряженный, хриплый, но тем не менее, странно сексуальный.

Кладя свои руки ему на шею, я нежно притягиваю его к своим губам.

— Я не делала этого уже очень давно, — робко шепчу, когда он приближается.

Уголки рта Доминика приподнимаются, а небольшая улыбка украшает его губы, отражаясь в глазах.

— Никто никуда не торопится. Просто отстранись, если захочешь остановиться.

Прямо сейчас, я только хочу почувствовать его. Ощутить идеальные, робкие поцелуи и, находясь в его руках, полностью передать контроль над собой, убеждаясь, насколько все это сейчас правильно.

Положа одну руку мне на поясницу, пальцами второй он аккуратно проводит вниз по моей скуле, уговаривая расслабиться и просто наслаждаться. Его губы умело двигаются по моей шее вниз, и наклонив голову в сторону, я вытягиваю шею, оставляя ему больше места для поцелуев.

— Ты прекрасна, — бормочет Доминик, боготворя мою шею. Плавно отодвигая волосы за спину, его ладонь медленно ложится мне на шею.

Медленно склоняя голову, Доминик целует меня в ложбинку у основания шеи.

— Ммм. — Вырывается у меня первобытный звук удовольствия.

Теперь язык Доминика ласкает чувствительную ямку под моим ушком.

— О Господи, — желая большего, шепчу я.

Его рука запутывается в моих волосах.

— У тебя самые дразнящие губы, и я не могу дождаться, чтобы попробовать их. Но невозможно пренебречь этой сочной аппетитной кожей на твоей шейке, — бормочет он в мое ухо.

Я захвачена восхитительными, незнакомыми ощущениями. Чувствами, которые, я думала, навсегда будут мне недоступны.

Каждое нервное окончание в моем теле горит огнем, и внизу живота ощущается трепет. С каждым ударом сердца в груди, меня охватывает счастье.

Доминик нюхает мочку моего уха.

— Просто прекрасно, — жадно говорит он.

Оставляет маленькие, нежные поцелуи вдоль скулы, едва касаясь кожи, дразня, заставляя меня желать большего.

Я провожу руками по его густым, темным волосам, направляя его рот туда, где хочу его ощутить. На моих губах.

Его губы смыкаются на моих.

На несколько секунд он замирает, как будто спрашивая моего разрешения, убеждаясь, что я полностью готова к его ласке.

— Да, — глядя ему в глаза, стону я.

— Ты уверена? — спрашивает, сдерживая собственное вожделение.

— Да. Покажи мне.

И его рот наклоняется к моему.

Он нежно, но требовательно указывает мне путь сквозь наш первый поцелуй. С нетерпением засасывает мою нижнюю губу и осторожно, слегка сжимая, покусывает ее зубами.

Своим умелым языком он кружит у меня во рту и нежно пробует меня на вкус. Я открываю рот, безмолвно прося его вести. Он гладит мой язык своим, обводит кончиком языка мои губы.

— Ммм. — Я хочу быть к нему ближе.

Когда он притягивает меня ближе к себе, наш поцелуй становится более отчаянным. Его возбуждение очевидно, и я жажду большего.

— Эйлин, — стонет он, когда огонь между нами усиливается.

Его руки движутся вниз, Доминик сжимает руками мою попку и сильнее прижимает меня к себе.

Сама того не осознавая, я подпрыгиваю и обхватываю его ногами, пока он сажает меня на столешницу.

Наш поцелуй уже не такой медленный, он мощный.

Все это выходит из-под контроля, слишком быстро, я еще не готова к такому.

— Остановись, — еле говорю я, отстраняясь.

Доминик убирает руки с моих бедер и тяжело дыша, отступает назад.

— Мне очень жаль. Я не хотел заходить так далеко. Я так сожалею. Пожалуйста, прости меня. — Он отходит от меня, пробегая руками по волосам, а потом сильно трет ладонями лицо. Его желание налицо. — Я такой идиот, — проклинает он себя, ударяя спинку стула.

— Эй, не говори так. Я сама хотела этого, но нас немного занесло. Слишком быстро для меня. — Теперь я все разрушила между нами?

— Это не твоя вина, мне стоило прекратить. — Доминик становится передо мной и, беря меня за руки, касается моего лба своим.

— Я хорошо целуюсь? — нервно спрашиваю я.

— Это был самый лучший поцелуй в моей жизни. Ты такая соблазнительная, что меня всего до сих пор трясет при мысли, что я только что поцеловал тебя, — он говорит об этом так уверенно. — Но что наиболее важно, как ты себя чувствуешь?

И как мне, черт побери, на это ответить?

Единственным возможным для меня способом.

Абсолютной честностью.

— Это было настолько невероятно, что я захотела большего. Ты показал мне место, где я уже не надеялась оказаться. С тобой я чувствую себя в безопасности, и я хочу попробовать это снова, если конечно, ты не против?

Запрокинув голову, Доминик смеется. По-настоящему хохочет.

— Я не только не против, я уже с нетерпением жду этого. — Он наклоняется и целует меня в губы, но не углубляет поцелуй.

— Я буду ложиться спать. Я устала и морально и физически, — говорю Доминику, пока он помогает мне спрыгнуть со столешницы. — Только запру все сначала.

Я совершаю свой обычный ритуал, проверяя все окна и двери; удостоверяюсь, что сигнализация включена. Потом поднимаюсь наверх, принимаю душ и переодеваюсь в пижаму.

Выйдя из душа, слышу, что Доминик тоже принимает душ в гостевой ванне.

Падая в кровать, всячески пытаюсь не заснуть, но усталость быстро берет верх.

Я ощущаю, как кровать прогибается, и сильные руки Доминика притягивают меня ближе к твердому, теплому телу, от которого исходит вкусный чистый аромат кедра. Чувствую, как он плотно прижимается ко мне, и глубоко вдыхаю.

Засыпая, мне кажется, что я слышу, как мужчина, крепко обнимающий меня, напевает.

— Ты полностью владеешь мной, Эйлин. — Он целует меня в макушку.

А может, мне это только послышалось.

Или может быть, они все же были сказаны. Эти слова.

Но все неважно, потому что за прошедшие три года, сегодня будет лучшая ночь.

И все потому, что я открыла ту чертову дверь.

Глава 20

Не раз я просыпалась этой ночью. Не раз я удивлялась, чьи это сильные руки обнимают меня. Ни разу я не испугалась.

Доминик всю ночь был словно приклеен ко мне. Я хоть и спала, но лежа в безопасности его рук, я могла чувствовать сквозь сон исходящее от него тепло.

Время от времени я ощущала нежное касание влажных губ, дарящих мне поцелуй то в щеку, то в затылок.

Когда теплые солнечные лучи касаются моего лица, я широко распахиваю глаза.

Немного отодвигаюсь назад и прижимаюсь к телу идеального мужчины, тихонько сопящего позади меня. В ту секунду, когда мое тело соприкасается с его, он усиливает хватку на моей талии и сильнее прижимает руку к моему животу.

— Доброе утро, милая, — бормочет он мне в ухо. Тепло его дыхания обжигает мою и без того чувствительную кожу и посылает по всему телу приятную дрожь.

— Доброе, — отвечаю я, закрывая глаза и наслаждаясь всеобъемлющим присутствием Доминика.

— Мне нравится просыпаться, обнимая тебя. Я запросто могу привыкнуть к этому, Эйлин. — Он легонько целует меня в шею. — Ммм, да. Это очень просто. — Он сдвигает в сторону лямку моей пижамы и нежными губами целует мое плечо.

— Думаю, мне это тоже понравится. — Наклонив голову в сторону, опускаю руку ему на бедро. Доминик самым очевидным образом возбужден; я могу чувствовать его прижимающуюся ко мне эрекцию. Он не придвигает ко мне свои бедра и не толкается в меня, чтобы дать знать, что хочет меня, но я могу чувствовать его желание.

И очень скоро, открыв в себе любящую часть меня, над которой они надругались, я надеюсь, смогу дать ему то, что ему нужно.

Но пока я уверена, что Доминик не будет принуждать меня к чему я еще не готова.

Его рука движется к верхней части моего бедра, затем он медленно проводит ею до моего колена.

Из его груди вырывается едва слышный стон, пока он оставляет поцелуи на местах своих прикосновений.

Этот звук проносится через меня, и с каждым разом я ощущаю себя все более возбужденной.

Вдруг то, что они сделали со мной, яркой вспышкой всплывает у меня в памяти, и все, что я только что чувствовала, тонет в ведре ледяной воды.

— Хватит, — говорю я Доминику.

Он убирает свои руки и отодвигается от меня так, что больше его тело не касается меня.

— Ты в порядке, Эйлин?

Я трясу головой и сворачиваюсь в комок.

— Детка, не делай этого, пожалуйста. Поговори со мной. Расскажи мне, что случилось. Я слишком надавил на тебя? — говорит он, беря меня за руку.

— Это не ты, Доминик. Я вспомнила о них. Я просто еще не готова к тому, чтобы мы делали следующий шаг. — Какая же я дура? Самый совершенный мужчина в мире кладет свое сердце к моим ногам, а я не могу ответить ему взаимностью в той мере, в которой он заслуживает.

— Все нормально. Я не спешу и никуда не собираюсь. — Он еще раз целует меня в щеку, и поднявшись, расправляет простыню и одеяло и выходит из моей спальни.

— Я приготовлю кофе, — говорит он на полпути вниз по лестнице. Эй, это мои слова. Я знаю, он не сможет включить мою кофеварку, а значит он приготовит нам чай.

Я улыбаюсь его тонкому намеку, вылезаю из кровати и спускаюсь вниз, в кухню.

— Я тут кое о чем подумал, Эйлин, — Доминик обнимает меня сзади, пока я включаю кофеварку и жду, когда вода нагреется.

— И о чем же ты подумал?

— Я хотел бы, чтобы мы купили зеркало.

Я застываю в его руках. Когда я смогу видеть себя, мне будет стыдно даже больше, чем, если бы я просто рассматривала свое отвратительное тело.

— Зачем? — спрашиваю, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно более безразлично.

— Это еще один шаг в твоей реабилитации. Как насчет того, чтобы после завтрака мы сняли ту простыню, которая закрывает твой телевизор? И я имею в виду, снять насовсем? — Он обнимает меня и целует в щеку. — Начнем с этого.

— Ммм, думаю, с этим я справлюсь. — Сосредотачиваюсь на кофе и стараюсь не позволить страху увидеть себя в отражении телевизора полностью захватить меня.

— Я очень горжусь тобой, — шепчет он и оставляет еще один поцелуй на моей щеке. — Я подумываю о гренках или бутерброде с тобой в кровати, если вдруг ты готова побезобразничать, или о тосте на завтрак. Чего бы тебе хотелось? — Он отпускает меня и облокачивается на столешницу рядом, наши бедра касаются друг друга. Дразнящая улыбка озаряет его лицо.

— Мммм, дай-ка подумать, — Я стучу пальчиком по губам и хмурю брови, делая вид, что это ооочень трудное решение. — Думаю, я выберу первый вариант. Люблю гренки.

Пока Доминик накрывает на стол, его игривая улыбка теперь достает почти до ушей.

* * *

Мы стоим перед телевизором, и я гляжу на кусок красной материи на экране, скрывающую отвратительные шрамы от моих глаз.

— Готова? — спрашивает Доминик, переплетая вместе наши пальцы.

Я качаю головой. Мне нужно еще пару минут.

Смотрю на вуаль и пытаюсь приказать себе убрать ее.

— А в твою спальню, Эйлин, я хочу зеркало в полный рост.

Что он сказал?

— А? — озадаченно поворачиваюсь к нему я.

— Зеркало. Мне хотелось бы поставить в твою спальню зеркало в полный рост. Может быть, нам стоит поискать старое антикварное зеркало на блошином рынке, или мы могли бы купить зеркало, сделанное на заказ, специально для твоей спальни. Возможно, в красивой толстой дубовой раме.

Я снова поворачиваюсь к скрывающей отражения ткани.

Делаю шаг вперед.

— Или ты предпочитаешь металлическую раму? Я лично не очень люблю металлические рамы. Для меня это слишком современно. Сам бы я предпочел деревянную. Но речь о твоей спальне, поэтому думаю выбирать тебе.

Знаю, что он делает. Снова пытается отвлечь меня, чтобы мне было легче справиться с этим. Я крепко сжимаю в кулаке край ткани.

— Или может, ты захочешь зеркало вообще без рамы. Я мог бы повесить его на стену, может быть, рядом с окном, выходящим на то огромное дерево. Знаешь, я видел, как синяя сойка сидела на подоконнике и заглядывала в твою комнату.

Синяя сойка расправляет свои крылья и беззаботно летает, ничего в мире не боясь. Она не смотрит на свое тело, задумываясь, насколько отвратительно и отталкивающе оно. Она просто летает.

Наперекор стихиям, ветру, дождю, граду, или зною, синяя сойка грациозно парит.

Я срываю полотно с телевизора и комкаю его в руках. Поворачиваюсь к Доминику, чьи улыбающиеся глаза полны тепла и гордости и отдаю занавеску ему.

— Не мог бы ты выбросить это в помойку, пожалуйста? Мне это больше не нужно. — И я оборачиваюсь к черной отражающей поверхности.

Отступаю на шаг назад и вглядываюсь в очертания моего лица.

Мое зрение размыто, частично из-за травмы левого глаза, частично потому, что экран очень темный, поэтому тяжело составить правильное представление о себе.

— С удовольствием, — говорит Доминик с чистым удовлетворением, выбрасывая ткань в мусорную корзину в кухне.

Я смотрю на себя.

Дотрагиваюсь до лица и вижу, что женщина в экране телевизора, делает то же самое.

Мой левый глаз провисает сильнее, чем я помню, и моя кожа невероятно одутловатая, отсвечивает белизной. Я помню, как я смотрела на себя до того, как меня похитили, думая, что я хорошенькая. Но теперь, даже в черном цвете, я не могу видеть ничего хотя бы отдаленно напоминающее красоту.

— Ты чудовищна, — бормочу я себе, пробегая пальцами по губам. — Такая уродина. — Дотрагиваюсь до левого века.

— Ты самая невероятная женщина, которую я когда-либо встречал. — Я оборачиваюсь к Доминику, облокотившемуся на стену.

— Ты слеп, — выплевываю я.

— Мои глаза широко открыты, и я вижу красоту, которая выходит далеко за рамки твоей внешности. — Он отходит от стены и идет сесть на диван.

Я снова гляжу на себя, но решаю, что не хочу видеть сломленную женщину, которую вижу. Она расстраивает меня.

— Завтра мы идем покупать зеркало, а вечером я поведу тебя ужинать в тот итальянский ресторан, про который рассказывал тебе.

Я сажусь рядом с Домиником, и он обнимает меня за плечи. Льну к сильному, мужскому телу, страстно желая его тепла.

Мои мысли уносятся к синей сойке и ее непоколебимой силе.

Преследуемая хищниками, она остается свободной от вреда и боли, продолжая взмывать в высоту.

Если синяя сойка может делать это, я, по крайней мере, могу попытаться.

— Я хочу овальное зеркало, в крепкой деревянной раме, которое можно ставить на пол. Сможем ли мы поужинать пораньше, потому что на следующий день я хочу навестить родителей и свою сиреневую комнату.

Пришло время попытаться прожить свою жизнь в цвете.

Глава 21

— Если хочешь рано поужинать, нам надо выйти уже сейчас, чтобы сначала успеть в мебельный магазин, поискать тебе зеркало, — сообщает мне Доминик у входной двери.

У меня скрутило живот, и я заперлась в ванной. Бабочки в животе летают как сумасшедшие.

— Хорошо, — кричу в ответ, не понимая, где, черт возьми, наберусь храбрости, чтобы выйти из этой ванной.

— Эйлин, — говорит Доминик из-за двери. — Ты меня слышишь?

— Даа, я тебя слышу.

— Знаешь, чего я жду с нетерпением? — Он пробует свой фирменный прием отвлечения, но прямо сейчас, это не работает.

Я переплетаю пальцы рук, нервничая из-за того, что собираюсь в первый раз после того дня, появиться среди людей.

— Чего?

— Хочу заказать тортеллини сегодня вечером. Нонна, повар, готовит их в густом, сливочном соусом. Все подается с сыром и маслом, беконом и грибами. А тортеллини они делают сами. Но фишка этого ресторана в том, что ты на самом деле не знаешь, чем тебя сегодня будут кормить, пока не придешь туда. Все, что она готовит очень вкусно.

— Правда? — подаю голос я из-за двери.

— Ага, однажды я пришел туда и единственное, что она мне предложила — суп и чесночный хлеб. И все. И знаешь, что? Такого вкусного тыквенного супа я в жизни не пробовал. Ты ела когда-нибудь тыквенный суп?

Открываю дверь и смотрю на Доминика. Едва могу представить выражение недоумения на своем лице, потому что… тыквенный суп? Серьезно?

— Нет, я никогда не пробовала раньше тыквенного супа. И как?

— Чертовски вкусно, я попросил добавки. Посему, понятия не имею, чем нас там будут сегодня кормить. Надеюсь, будет лазанья, но если честно, она готовит, что ей в голову взбредет. — Он пожимает плечами и потом протягивает мне свою руку.

— Не уверена, что тогда там заказать.

Держась за руки, мы идем к двери. Сигнализация уже отключена, потому что я оставила деревянную дверь открытой с запертой прозрачной дверью. Доминик отпирает ее и широко открывает для меня.

Делаю глубокий вдох и выхожу на крыльцо.

Доминик включает сигнализацию и, взяв мои ключи, запирает дом. Он стоит рядом со мной и кладет свою руку мне на талию.

— Готова?

Я засовываю свою ладошку в задний карман его джинсов, и мы идем к его машине, как любая нормальная пара.

— Ты должна попробовать ее чай со льдом. Она готовит лучший чай со льдом из того, что я пробовал. Хотя, не факт, что сегодня Нонна в настроении для чая со льдом. У нее все по настроению, знаешь ли. — Он открывает для меня дверь, и я с легкостью скольжу внутрь.

После того как Доминик садится в машину, между нами повисает уютная тишина. Он что-то нажимает на руле, и приятная музыка наполняет машину.

— Я никогда не буду водить.

— Я знаю. — Доминик продолжает вести машину и концентрируется на дороге.

— Если мне захочется пойти куда-нибудь, придется брать такси или пользоваться общественным транспортом.

— Или мной. Я с удовольствием отвезу тебя, куда бы тебе не понадобилось.

— Но тебе же нужно работать, — говорю я, поворачивая голову посмотреть на него.

— Нет, не нужно, это лишь для удовольствия.

— Что это значит?

— Это значит, что я наследник старых денег, и заработал немало собственных, тоже. Это значит, что мы можем безбедно жить до конца наших дней и даже дольше. Это означает, что ты и я можем никогда не беспокоиться о деньгах, никогда.

— Почему ты включаешь меня в это заявление? — спрашиваю, находясь в замешательстве от его необычных слов.

— Потому что я вижу тебя в своем будущем, и пока ты со мной, тебе не придется переживать о деньгах.

— Этому не бывать. Мне не нужны твои деньги, Доминик.

— Сожалею, если у тебя создалось впечатление, будто я думал, что тебе нужны мои деньги, потому что ты сама прекрасно справлялась финансово. Я говорю о том, что собираюсь заботиться о тебе. Потому что ты небезразлична мне.

Я полностью ошеломлена. Похоже, у Доминика серьезные намерения насчет меня. Я понимаю это, пока смотрю в окно, задумавшись о его оберегающем поведении.

— Доминик, а что ты делаешь с чеками, которые я даю тебе в конце каждой недели?

Его челюсть напрягается, и он не отвечает. Я могу сказать наверняка, что он скрывает от меня правду.

— Доминик? — снова спрашиваю его я.

— Ничего. — Его взгляд сфокусирован на дороге, и он не смотрит на меня.

Я нажимаю кнопку, чтобы включить музыку.

— Что ты имеешь в виду, говоря «ничего»? — Я показываю в воздухе кавычки, когда произношу «ничего».

— В точности то, что означает это слово. Я ничего с ними не делаю.

— Ты обналичиваешь их?

Доминик немного морщит лицо и трясет головой.

— Хотя бы один из них?

— Нет. Не пойми меня неправильно, сначала я забыл отдать их Лорен, чтобы она вложила их в банк. А потом, ну, понимаешь, — застенчиво произносит он.

— Нет, я не понимаю, поэтому и спрашиваю тебя.

— Потом случились мы. А до того, как случились мы, я знал, что хотел именно этого, поэтому в твоих чеках не было необходимости.

— Что? В этом даже нет никакого смысла.

— У меня в мозгах это имеет значение. Все сходится… Мне не нужны твои деньги, Эйлин. Я не хочу их. Вообще-то, я хочу быть тем мужчиной, который позаботится о тебе и исполнит все твои желания. Неважно, какие. Я выполню все требования. Я хочу быть тем самым, кто будет рядом и сделает это для тебя.

Я замираю. Не знаю, что ему ответить, поэтому просто молча сижу всю оставшуюся дорогу до мебельного магазина, где мы купим мне зеркало.

Или может быть, наше зеркало.

Когда мы подъезжаем к местному магазину Арт Ван Ферниче, Доминик паркует машину и выходит открыть мне дверь.

Но глядя вокруг на стоянку, я замечаю, насколько она занята. Люди приезжают и уезжают, некоторые несут в руках пакеты, кто-то выходит с пустыми руками.

— Я не могу пойти туда, — указывая на магазин, говорю я.

— Почему нет?

— Тут полно людей.

Чувствую, как начинаю дрожать, и мои глаза бегают туда-сюда, оглядывая все вокруг. Рассматривая. Чтобы убедиться, что никого подозрительного нет.

— Да, тут много народу. Но зеркало находится внутри магазина. И пока ты не открыла в себе способности к телекинезу, ну знаешь, просвечивание рентгеновскими лучами и все такое, единственная возможность купить зеркало в твою комнату — войти в магазин и купить его. Я хочу, чтобы ты взяла меня за руку и знала, что я иду рядом с тобой. Я не позволю тебе упасть.

— Тут так много людей, — шепчу я Доминику.

Он приседает на корточки рядом с машиной и берет меня за руку.

— Куда бы ты ни пошла, всюду будут люди. Запомни, я рядом, и я переверну вверх тормашками небо и землю, чтобы обеспечить твою безопасность. Тебе необходимо снова поверить в себя, иначе ты никогда не сможешь нормально жить. Я хочу, чтобы ты была по возможности здорова, потому что мы оба заслуживаем нашего собственного совместного счастья.

Я проглатываю огромный, тяжелый ком в горле.

Доминик встает и протягивает мне свою руку.

Дрожа, я дотягиваюсь до теплых пальцев этого доброго, щедрого человека, стоящего передо мной.

Медленно, я выхожу из машины и держусь за Доминика так крепко, как будто он мой буй в бушующем море.

— Ты можешь сделать это, — говорит он и целует меня в щеку.

Шаг за шагом, несколько раз останавливаясь, чтобы успокоить скачущее галопом сердце, мы наконец-то входим в магазин «Арт Ван Ферниче».

Мое горло начинает сжиматься, пот собирается на затылке, и я чувствую, как он стекает вниз по моей спине. Живот стягивает узлом, и как только мы оказываемся внутри, я чувствую, будто множество ножей безжалостно вонзается мне в живот. Мои колени начинают подкашиваться, и я цепляюсь обеими руками за талию Доминика.

— Я не могу, — мой голос стал пронзительным от нервов.

Меня всю трясет в ознобе, и я едва ли могу четко видеть. Начинаю моргать часто-часто и чувствую, что проваливаясь в темноту, становлюсь липкой.

— Хорошо, пойдем. — Доминик разворачивает нас по направлению к выходу, и вдруг я вижу понравившееся мне зеркало.

— Погоди, я хочу то зеркало. — Доминик останавливается прямо напротив зеркала. Я не могу видеть свое отражение, потому что под таким углом, в нем отражается только лишь Доминик.

— Хочешь, чтобы мы сейчас же его купили, или предпочитаешь, чтобы завтра с утра я приехал за ним сам?

— Ты не мог бы вернуться за ним завтра? — спрашиваю я. Даже несмотря на то, что мое тело успокаивается, я не могу рисковать, оставаясь здесь и дальше.

— Разумеется. — Он наклоняется и нежно целует меня.

Мгновенно с его прикосновениями, меня оставляют все страхи. Плечи покидает сжимающее их напряжение, и я чувствую себя лучше.

— Давай-ка, отвезем тебя поужинать, — бормочет он у моих губ.

Его тепло освещает мою темноту, даря надежду на то, что однажды со мной будет все хорошо.

Когда мы возвращаемся в машину, в течение некоторого времени, я тихонько сижу, раздумывая над своими реакциями.

— Прости меня за то, что там произошло. — Я чувствую, что подвела Доминика.

— Не за что извиняться. Ты очень хорошо справилась. Ты вышла из машины, и хотя окружающие тебя посторонние люди — это спусковой механизмом для твоей паники, ты все равно вошла в магазин. И даже выбрала для себя зеркало. Серьезно, тебе не за что просить прощение.

Уммм. Я кусаю губу и позволяю себе рассматривать мелькающие улицы.

— Кажется, я действительно все это сделала, не так ли? — И вдруг до меня доходит, что я не ощущала этого ужасного, постоянного предчувствия, что должно случиться что-то плохое. Может, мне становится лучше.

Я смотрю, как солнце движется над холмами, быстро исчезая в надвигающихся на нас сумерках.

* * *

Он прав. Это крошечный ресторанчик. Здесь не больше, чем десяток столиков снаружи и еще четыре столика внутри, на необычайно уютной террасе.

— Оо, Доминик. — Пожилая женщина с седыми убранными наверх волосами приветствует нас. Она берет его лицо в ладони и смачно целует в обе щеки.

Я улыбаюсь, глядя как его лицо краснеет, когда эта экстравагантная старая женщина щиплет его щеки.

— Кто эта bella ma travagliata? — спрашивает она, целуя меня в щеки до того, как я успеваю остановить ее.

— Простите, что вы сказали? — спрашиваю я.

— Я говорю, вы очень красивая, но с вами случалось много неприятностей, — говорит она с сильным акцентом. — Но с вами все будет в порядке. Я вижу вас счастливой, красавица.

Ее слова немного отталкивают меня, и я не знаю, смеяться или плакать. Неужели мое плачевное состояние настолько заметно окружающим?

Или же возможно, эта пожилая женщина видит то, что доступно только избранным?

— Sedersi, sedersi. — Она указывает на кабинку в глубине ресторана.

— Она говорит, чтобы мы садились. — Переводит Доминик.

— Ты знаешь итальянский?

— Да нет, но я бывал здесь бессчетное количество раз и понимаю несколько слов, которые она говорит; например, садитесь.

Мы садимся друг напротив друга, и старая женщина рассматривает нас с Домиником с огромной улыбкой.

— Я приготовлю вам insalata e lasagna. Пить будете ваше любимое chinotto. — Она отходит от нас, а мы так ничего сами и не заказали. Я не совсем уверена, что же сейчас произошло.

— Видишь? Она спуску не даст. Нонна принесет нам салат и лазанью, а пить будем chinotto. Эта традиционная для Италии сода с апельсинами. Но не совсем сладкая, а с горчинкой. Определенно, это приобретенный вкус.

— Ладно, попробую ее, и если мне не понравится, попрошу воды.

Я оглядываю ресторан и замечаю только еще одну пару, сидящую внутри. Они держатся за руки и разговаривают.

— Здесь всегда так тихо? — спрашиваю я Доминика.

— Нет, не совсем.

Я смотрю ему в глаза, и он выглядит, как кошка проглотившая канарейку, однако на лице пробегает неуверенность, когда пытается сдержать улыбку.

— Чего ты мне не договариваешь?

— Я в некотором роде предвидел твою необходимость в небольшом количестве людей, поэтому забронировал ресторан на следующую пару часов, и остался только лишь один столик внутри. Все столики снаружи, конечно, свободны. Таким образом, тебе будет легче снова находиться в присутствии людей вокруг тебя.

— Ты сделал все это для меня?

— Конечно.

О мой Бог.

Все, что он сделал, он сделал для меня. Без колебаний и ограничений, Доминик поставил свою жизнь на паузу, чтобы помочь мне.

Я смотрю в его карие глаза.

Он само совершенство.

Он мое совершенство.

Слышу шум пульса в ушах.

На этот раз это не нервы, хотя я все еще в ужасе от того, что могло бы случиться, выйдя я одна на улицу.

Но я нервничаю, побаиваясь, что может произойти, если я скажу Доминику, как сильно люблю его.

Глава 22

— Ты нервничаешь? — спрашиваю я Доминика, пока он расхаживает туда-сюда по моей гостиной.

— Конечно нет, не смеши меня. — Хмурится он.

— Нет? Ты уверен? — откидываюсь на спинку дивана, глядя как он все еще продолжает расхаживать туда и обратно. Один раз он останавливается, запускает свои длинные пальцы в густые, темные волосы и потом продолжает ходить. — По-моему, ты выглядишь встревоженным. Я никогда не видела тебя таким взволнованным и на грани.

— Это не так. — Твердость в его голосе немного успокаивает меня, когда он подходит и заключает меня в свои теплые объятия. — Прости, мне уже давненько не приходилось знакомиться с родителями. И я не ожидал, что это произойдет так скоро. Но я знаю, лучше, чтобы это произошло сейчас, чтобы твои родители поняли, что я никуда не собираюсь уходить. — Он наклоняется ко мне и целует в губы. Легонько касаясь своим языком моей нижней губы, всасывает ее в свой рот, нежно покусывая.

— Ладно, ты прощен, — говорю я у его губ. — Не переживай из-за родителей, Доминик. Они будут рады уже тому, что мы там. Когда я позвонила им, они были так счастливы, что мы придем повидаться. Мама даже плакать начала. — Я крепко держу его за талию, когда Доминик целует меня в макушку.

— Я так горжусь твоей силой, детка. — Доминик берет в ладони мое лицо, большими пальцами поглаживая мои щеки. Он наклоняется, и его губы нежно встречаются с моими. Я ощущаю, как его тело расслабляется, когда его руки обрамляют мое лицо, и его теплые влажные губы прижимаются к моим.

Мы теряемся в поцелуе. Проходит вечность, пока мы упиваемся интимностью и близостью мягких прикосновений друг к другу.

— Нам пора идти, — я с грустью разрываю наши объятия.

— Минуты, когда я держу тебя в своих объятиях — мои самые любимые моменты дня, — шепчет Доминик мне в ухо. — Ты же знаешь это?

По телу прокатывается приятная дрожь. Я счастливее, чем была за очень долгое время.

— Готова идти? — спрашивает Доминик, переплетая вместе наши пальцы, и нежно подталкивает меня к двери.

— Да, пойдем. — Деревянная дверь была уже открыта, и я отпираю прозрачную дверь и жду пока Доминик закроет ее за собой, чтобы мы могли направились к дому моих родителей.

— Моя мама ждет не дождется познакомиться с тобой. Отец же, с другой стороны… ну, убедить его будет несколько труднее.

— Твою маму зовут Сандра, а отца Джордж, правильно?

— Ты запомнил. — Я улыбаюсь ему, когда Доминик выезжает на улицу.

Доминик поднимает мою руку, чтобы поцеловать кончики пальцев, и маленькая, нервная улыбка играет у него на губах.

Оставшиеся десять минут пути мы едем в тишине. Как настоящий джентльмен, каким он и является, Доминик обходит машину, чтобы открыть для меня дверь, и крепко держит за руку, пока я выхожу.

На этот раз, я должна быть его силой.

Могу сказать, что он немного паникует. Доминик все время проводит свободной рукой по волосам, потом поправляет рубашку, а глаза мечутся вокруг, всматриваясь в окружающее.

Пока мы идем по дорожке к входной двери моих родителей, я прислоняюсь к нему и говорю:

— Расслабься. Все будет нормально. Они знают, что ты важен для меня, и не будут с тобой суровы.

Его губы растягиваются в напряженной улыбке, и парень кивает, признавая, что слышал мои слова, но не отвечает. Я сжимаю пальцами его руку, и мы делаем последние несколько шагов к входной двери.

Я осматриваю фасад одноэтажного дома и замечаю, что не так много всего изменилось. Хотя палисадник выглядит немного заросшим сорняками, все остальное выглядит точь-в-точь, как и три года назад.

Я дотягиваюсь и нажимаю кнопку звонка, слыша небольшой всхлип изнутри.

Мама распахивает дверь и без промедления обнимает меня, пока слезы свободно катятся по ее лицу.

— Я так счастлива, дорогая. Так счастлива. — Она продолжает повторять это, все сильнее сжимая меня, пока ее объятия не становятся удушающими.

— Мам, ты меня задушишь, — говорю я, хихикая.

— Я просто не могу. Ты здесь, ты действительно здесь. Я так счастлива.

— Посторонись-ка, Сэнди, и позволь нашей маленькой девочке обнять своего старика, — говорит отец из-за плеча мамы.

Мама не отпускает меня, но подвинувшись немного в сторону, притягивает к нам отца. Я, наконец-то, стою на крыльце родительского дома, в кольце рук двух обожаемых мною людей.

— Я так горжусь тобой, — хрипло шепчет мне папа, продолжая обнимать меня.

— Ладно, давайте зайдем в дом. — Мама делает шаг в сторону и пропускает нас внутрь. — Ох, простите меня, я Сандра, а вы, должно быть, Доминик. — Мама протягивает руку Доминику, и он мягко пожимает ее.

— Рад познакомится, мэм.

— О, пожалуйста, просто Сандра. Проходите, прошу вас.

Отец не отпускает меня. Он продолжает крепко прижимать меня к своей груди. Я чувствую, как плечи его дрожат, и слышу, как он судорожно вдыхает. — Это все, о чем я просил. Просто чтобы ты могла выйти из своего дома.

— Я знаю, пап. И у меня, наконец, получилось. Все благодаря Доминику, — выдыхаю я, все еще обнимая отца.

— Давай зайдем и поговорим. — Папина рука держит мою, когда мы входим в дом.

Внутри все выглядит в точности как раньше. Ничегошеньки не изменилось.

— Вот, садись. — Папа указывает на диван.

Доминик сидит в кресле, а я оказываюсь зажатой между мамой и папой.

— О, кто-нибудь хочет кофе? — спрашивает мама.

— Мне просто немного воды, Сандра. Спасибо, — отвечает Доминик.

— Мне тоже, мам.

Мама направляется в кухню, оставляя меня, папу и Доминика. Папа смотрит на Доминика, и я вижу, как рассматривая его, отец хмурит брови.

— Сколько вам лет, Доминик?

— Мне тридцать восемь, сэр.

— Хммм, — отец снова хмурится.

— Пап, — шепчу я. — Не надо, пожалуйста.

Пока я наблюдаю, как мой отец и Доминик ведут немой разговор, с огромной улыбкой на лице из кухни возвращается мама, неся четыре стакана воды со льдом.

Отец встает в ту минуту, как мама садится и вытирает руки о свои джинсы на бедрах.

— На пару слов, Доминик, — говорит он, направляясь к черному ходу, даже не оглянувшись посмотреть, идет за ним Доминик или нет.

— Я тоже пойду, — говорю я, вставая и направляясь за ними.

Доминик опускает руку мне на плечо и тянет меня назад. Он передвигается так, что теперь стоит напротив, чтобы я могла лучше видеть его.

— В этом нет никакой необходимости. Твоему отцу и мне надо обсудить пару вещей. Оставайся здесь и поболтай с мамой, — низким голосом произносит он. И добавляет с улыбкой: — Пойди проверь, твоя комната все еще в четырех оттенках фиолетового?

— Доминик, думаю, мне стоит пойти с тобой, — говорю я, расстроенная тем, что он пытается остановить меня.

— Милая, — начинает он, потирая мои руки вверх и вниз, и от этого прикосновения по моей коже бегут мурашки. — Со мной все будет в порядке. — Он наклоняется вниз и, прежде чем отпустить мои руки, целомудренно целует в губы. Потом, еще раз целует меня в лоб и выходит за моим отцом на улицу.

Доминик

— Вам тридцать восемь? — говорит отец Эйлин, начиная этот довольно странный разговор.

— Да, сэр. Через три недели мне исполнится тридцать девять.

Джордж ходит туда-сюда на заднем крыльце и останавливается посмотреть на меня, а затем снова начинает расхаживать.

— И вы также ее врач.

— Да, сэр, совершенно верно.

Джордж делает несколько шагов ко мне, и я выпрямляю спину, показывая, что вовсе не напуган его защищающей свою дочь натурой.

— Не доставляет ли это неудобство вашим отношениям «доктор — пациент»? Неужели вы не должны действовать в рамках профессиональной этики? — Он складывает руки на груди и широко расставляет ноги. Могу сказать, он совсем не рад тому, что Эйлин и я вместе.

— Формально, да. Но мы не выбирает в кого влюбляться, сэр. Она потрясающая девушка.

— Она многое пережила. Я не хочу, чтобы она страдала и из-за вас тоже. Вы существенно старше Эйлин, и когда вы, наигравшись, решите, что она для вас слишком молода, вы бросите ее, и ей придется вернуться к тому, с чего она начала, если не станет еще хуже.

— Я разделяю ваши переживания, но этого не случится. Эйлин очень мудра для своего возраста и прекрасна такая, как она есть.

Джордж делает ко мне еще один шаг.

— Вы отдаете себе отчет в том, что она никогда не будет работать? Никогда не сможет сама куда-либо пойти и будет до конца жизни жить в страхе?

— Сэр, при всем моем уважении, но я думаю Эйлин гораздо сильнее, чем вы думаете, и она определенно будет в состоянии делать все вышеперечисленное вами и даже больше.

— Она не может родить вам детей.

— Я знаю все, что сделали с ней эти монстры.

— Почему, позвольте узнать, тридцатидевятилетний мужчина, который кажется достаточно умным, финансово независимым, не женат и не имеет своей собственной семьи?

Вот дерьмо. Придется рассказать ему что-то о Челси.

— По правде сказать, я женат. — Вижу, как бледнеет лицо Джорджа, и его руки сжимаются в кулаки. — Со дня на день бумаги о моем разводе будет подписаны. Мой брат, который также мой адвокат, усердно работал над тем, чтобы закончить все как можно скорее, и мне все еще нужно подождать, чтобы дело вышло на стадию завершения, но даже такой влиятельный адвокат как он, не может ускорить это.

Джордж отступает на шаг назад, расслабляя кулаки. Он отворачивается и глядит на маленький, яркий садик и опирается на забор, делая большой вдох.

— Сэр, я могу быть с вами откровенен? — Я делаю шаг в его сторону и повторяю его позу.

— Разумеется.

— Эйлин, самый важный человек в моей жизни. Не могу даже представить свою жизнь без нее. Я буду защищать ее, содержать и помогу излечиться. Я знаю, что никогда не найду кого-то, кто тронет мое сердце так же, как это делает Эйлин.

— Но ее шрамы… — начинает ее отец.

— Несущественны. Я их даже не замечаю, никогда не замечал, — отвечаю я.

— А разница в возрасте…

— Она будет иметь значение только для завистников. Но, к сожалению, они повсюду. Я не обращаю на них внимание, их мнение ничего не значит для меня. Для меня важно только мнение Эйлин. Если она позволит, я останусь с ней до последнего вздоха.

Долгая тишина повисает между нами. Джордж, вероятно, обдумывает сказанное мною. От напряжения происходящего, биение моего сердца эхом разносится у меня в ушах, пока отец женщины, которую я люблю, раздумывает над искренностью моих слов.

— Знаешь что, Доминик? — он ждет, пока я отвечу.

— Нет, сэр, что?

— Думаю, тебе стоит называть меня Джорджем.

Глава 23

— Угадай, что? — говорит Доминик, после разговора со своим братом.

— Что?

— Вообще-то, мне надо рассказать тебе даже пару вещей. Во-первых, зеркало доставят сегодня после полудня. — Он глядит на часы, висящие над телевизором и потом опять на меня. — Уже через час оно будет здесь.

Блин. Я замираю и чувствую, как в меня медленно проникает страх, а в животе поднимается волна тошноты.

— Окей, это хорошо. Наверно. — Я не обманываю Доминика. Он знает, как я нервничаю.

— И только что произошла вторая вещь. — Он перестает говорить и через четыре большущих шага заключает меня в медвежьи объятия. — Мой бракоразводный процесс завершен, — бормочет он, целуя меня в лоб.

— Доминик, я так рада за тебя. — Я прижимаюсь к нему поближе, пытаясь в этой близости найти силы.

Тело Доминика вибрирует от восторга, и я чувствую, как его хорошее настроение проникает в мою душу. У нас столько всего впереди. У меня теперь будет зеркало, его развод улажен.

Несмотря на страх, ничего не могу с собой поделать, ощущая ликование от всего происходящего. С нами. Со мной.

Каких-то два месяца назад, я спала с ножом под подушкой и не могла пройти дальше, чем три ступени вниз по лестнице, не держась за свою тревожную кнопку. Я была полностью окутана облаком ужаса и страха.

Сегодня тот нож лежит в кухонном ящике. Тревожная кнопка валяется в столе в коридоре, и я даже оставляю деревянную дверь открытой, чтобы свежий воздух наполнял мой дом.

Стоя в объятиях Доминика, я думаю, что все это стало возможным только благодаря усилиям удивительного мужчины, которого я люблю.

— Доминик?

— Ум, — мычит он, пока его руки мягко скользят вверх-вниз вдоль моего позвоночника.

— Я люблю тебя, — шепчу я, чуть слышно. И становлюсь пунцовой, когда понимаю, в чем сейчас призналась.

Руки Доминика прекращают свое чувственное движение. Он немного отодвигается так, что может поцеловать мой нос, а потом прикасается лбом к моему.

— Скажи это снова, — требует он, — но ты должна сказать это громче.

— Я люблю тебя. — Желудок все еще вкручивает в узелок, и я не знаю, правильно ли выбрала момент, чтобы все это ему сказать. Но мне все равно. Я повидала на своем веку много всякого дерьма, поэтому мне необходимо, чтобы он знал, что я чувствую. Он единственный для меня — мне наплевать правильное время или нет.

Доминик берет мое лицо в ладони и поднимает его вверх, я смотрю в его завораживающие глаза — пылающие орбиты.

— Мое сердце — твое. Моя душа принадлежит тебе, потому что я люблю тебя всем своим существом, — шепчет он.

Любовь в моем сердце растет с каждым произнесенным губами Доминика словом, и слезы свободно льются из глаз.

Он любит меня.

— Это слезы счастья? — Доминик вытирает мои щеки подушечками больших пальцев. — Даже в слезах, ты остаешься красивейшей женщиной, которую я когда-либо встречал.

С каждым произносимым Домиником звуком мои эмоции зашкаливают.

— Детка? — Я смотрю вверх на Доминика. Он хмурится в беспокойстве, вероятнее всего потому, что я не в состоянии ничего сказать.

Улыбка играет у меня на губах, пока я ищу правильные слова для Доминика. Но я не знаю, что это должны быть за слова.

— Спасибо за то, что ты любишь меня. Я не думала, что кто-то когда-нибудь сможет меня полюбить.

Уголки его губ поднимаются, и взгляд становится мягче. Его руки лежат у меня на пояснице.

— Я люблю тебя, — повторяет Доминик.

Мы стоим вместе, довольно сдержанно обнимая друг друга.

Не проходит много времени, как раздается стук в дверь, и мы оба знаем, что это привезли зеркало.

Я моментально застываю и инстинктивно сопротивляюсь позволению постороннему войти в мой дом. Доминик, должно быть, чувствует мой трепет, ближе прижимая меня к себе.

— Хочешь подождать в кухне? — спрашивает он.

Не говоря ни слова, я просто киваю.

— Ладно, тогда, может быть, ты приготовишь нам обоим кофе? Как только они уйдут, я тут же приду.

Мое сердце бьется так быстро, что я чувствую, как вот-вот начнется паническая атака.

Ты справишься, Эйлин.

Я иду в кухню и включаю кофеварку. Жду, пока загорится зеленый огонек, указывающий на готовность к использованию. Но все, о чем я могу думать, это шаги незнакомца на лестнице.

— Извините, дамочка. Мне бы в ванну, с вашего разрешения?

Резко развернувшись, я вижу дородного мужика в возрасте, одетого в голубую униформу, стоящего в дверях кухни.

Мое сердце останавливается.

Дыхание сбивается.

Черные точки танцуют перед глазами.

Все мое тело покрывают мурашки.

Желудок завязывается узлом.

— Ты в порядке, милочка? Выглядишь не очень-то хорошо, — говорит толстяк, направляясь ко мне и протягивая руку.

Мои глаза опускаются на его ноги, пока он делает еще один шаг.

Чувствую, как всю трясет, а рот широко открывается в попытке глотнуть воздух.

Я хватаюсь за край столешницы, и мои ноги отказываются держать меня. Я оседаю на пол.

— Уходите! Немедленно уходите! — слышу я, как Доминик орет на мужчину.

— Да я ничего не сделал. Мне жаль, мне так жаль, — говорит толстяк, выставляя в защитном жесте свои руки, и пятится назад.

— Пошел вон! — все еще орет ему Доминик.

— Мне так жаль, дамочка, — говорит он снова и уходит.

Я слышу, как входная дверь со стуком закрывается и быстрые тяжелые шаги Доминика, бегом возвращающегося обратно, после того, как он закрыл дверь.

— Они ушли. Мне жаль. Один внес зеркало наверх, и я не видел второго. Мне так жаль, Эйлин. — Он помогает мне подняться с пола и крепко прижимает к себе.

— С-с-сигнализация, — я пытаюсь произнести, но больше похоже на неслышное бормотание.

— Что тебе надо?

— Сигнализация, включи ее, — умоляю я, глядя на Доминика. Проходит минута, прежде чем он понимает, о чем идет речь.

Он отпускает меня и делает несколько шагов. Набрав код на панели, немедленно возвращается обнять меня.

— Давай-ка, пойдем приляжем. — Он аккуратно ведет меня по лестнице, и я следую за ним.

Дойдя до спальни, я вижу зеркало, стоящее во всю стену в углу моей спальни; часть его прикрыта бежевой бумагой, поэтому мне не видно мое отражение.

Доминик подтягивает назад бумагу и усаживает меня на кровать. Я ложусь, и он наклоняется снять с меня туфли, а потом укладывается рядом со мной.

Он протягивает руку, и я прижимаюсь ближе к нему. Его рука скользит по моим волосам, пока я слушаю сильный стук его сердца. Доминик вдыхает и выдыхает. Я считаю его вдохи и выдохи и синхронизирую его дыхание с моим. Его дыхание успокаивается, и я начинаю осознавать ту тревогу, за которую так сильно держусь.

— Что произошло? — спокойно спрашивает он.

Я закрываю глаза и сокращаю то небольшое расстояние между нами, прижимаясь к нему плотнее. Становлюсь с Домиником одним целым.

— Он спросил разрешения воспользоваться ванной, — Мое лицо горит от стыда, от того, насколько глупо происшедшее.

— Что-нибудь еще?

— Нет, больше ничего. Он был очень вежлив, спросил, в порядке ли я. Но в ту минуту, как он сделал шаг ко мне, мои мозги будто покрылись коркой льда от страха, и все тело замерло.

И мы снова погружаемся в тишину. Я замечаю изменение в дыхании Доминика. Оно становится более быстрым, заставляя мое тело соответствовать тому же ритму.

— Ты не рассказал, что же вчера все-таки произошло с моим отцом.

— Мы теперь понимаем друг друга. Он беспокоился, что все закончится тем, что я причиню тебе боль. Мы долго обсуждали несколько вещей, и теперь он знает, что я никуда не собираюсь уходить.

Я двигаюсь и кладу свою ногу на бедро Доминика.

Доминик пытается сдержать рычание, но я чувствую вибрации его груди и от этого хихикаю.

— Я заметила, что ты называл моего отца по имени, после того вы вернулись в дом. Для папы это довольно большой шаг. Обычно он позволяет людям называть его Сэр или Мистер Соммерс, ты, должно быть, сказал что-то правильное.

— Он спросил, почему я все еще не обзавелся семьей с детьми. — Я замираю. Знаю, дети — это то, чего хочет Доминик, но я не могу ему этого дать. — И я ему сказал, что мой развод завершен, но не рассказал почему. Его это не касается. Это только между мной, Челси, и теперь тобой.

Это слово все еще давит на меня. Дети.

— Насколько сильно тебя волнует то, что я не могу дать тебе, чего ты хочешь?

— Что ты имеешь в виду?

— Детей.

— Эйлин, присядь, пожалуйста.

Мы оба сидим на кровати и смотрим друг другу в глаза. Я не в состоянии отвести от него взгляда. Он выглядит разозленным или, может быть, расстроенным.

— Я люблю тебя сильнее, чем кого-либо в своей жизни. Если бы я знал, что ты существуешь где-то в этой Вселенной, то уже давно искал бы тебя. Да, мне хотелось бы иметь ребенка, а ребенок от тебя — это было бы совсем замечательно. Но я предпочел бы знать, что ты любишь меня, чем иметь полный дом детей.

— Мне жаль, что я не могу дать тебе и то и другое, — говорю я, опуская взгляд и нервно теребя подол своей футболки.

— Ты подарила мне свое сердце, а это больше, чем я надеялся получить.

Его губы находят мой рот, и он проводит ладонью по моей голой руке, побуждая успокоиться и перестать зацикливаться на негативе.

Язык Доминика медленно проникает внутрь, осторожно исследует мою верхнюю губу, перед тем как все меняется на поцелуй с закрытым ртом.

В нетерпении, я наклоняюсь вперед в попытке опять соединить наши губы. И я вознаграждена за старания, когда он притягивает меня к себе для обжигающего поцелуя. Я запускаю пальцы в его волосы и тяну их на затылке, пока залажу ему на колени.

— О, Господи, — выдыхает Доминик у моих губ.

Я трусь губами о теплый рот Доминика, пробуя его на вкус и позволяя себе смело исследовать его. Боготворя своим языком линиям его рта, я останавливаюсь и покусываю его нижнюю губу, прежде чем продолжить двигаться по его коже.

— Тебе надо остановиться, Эйлин. — Но в противовес сказанному, он крепко сжимает руками мои бедра, удерживая на месте.

Доминик откидывает назад голову, и теперь его шея полностью открыта для меня. Ее покрывает легкий налет щетины, и его адамово яблоко тяжело движется, пока он пытается сглотнуть.

Медленно провожу кончиками пальцев по линии его челюсти к подбородку. Дыхание Доминика сбивается, и его пальцы сильнее впиваются в мои бедра.

Я следую по идеальной линии от его подбородка, вниз по шее, к вырезу его футболки. Я провожу рукой по груди Доминика и останавливаюсь на его сердце.

— Эйлин, твои прикосновения как рай. Но я хочу, чтобы ты остановилась, пожалуйста, прямо сейчас. — Он отпускает мои ноги и пересаживает меня с колен.

Я ложусь спиной к Доминику, свернувшись в клубок, стыдясь того, что пыталась зайти дальше, и он отверг меня.

— Детка, у меня внутри все огнем горит, я очень сильно хочу тебя. — Он поворачивается ко мне и кладет руку на мое бедро, но больше нигде меня ничем не касаясь. — Но когда мы займемся с тобой любовью, я хочу, чтобы это было потому, что мы хотим насладиться телами и душами друг друга. Я не хочу, чтобы это было механизмом совладания каждый раз, когда кто-то из нас сталкивается с раздражителем.

Это то, что я сейчас делала?

У меня почти началась паническая атака, и закончилось все попыткой вывести наши отношения на другой уровень.

Блин, он прав. Я пыталась использовать занятие любовью с Домиником, чтобы преодолеть трудности.

— Я понимаю, — вздыхаю я, поворачиваясь взглянуть Доминику в лицо.

— Я знал, что ты поймешь. — Он встает с постели и протягивает мне руку. Чувствую, что, задаваясь значением его предложенной руки, я хмурюсь. — Давай спустимся вниз и приготовим ужин. И, когда ты будешь готова, мы распакуем это зеркало.

— Не сегодня, — говорю я, глядя на закрытое зеркало. — Но очень-очень скоро.

Скоро я соберусь со всеми силами, чтобы заглянуть в зеркало, и надеюсь, что смогу удержаться от ненависти к той ужасной части себя.

Глава 24

— Детка, последние десять дней ты приходишь сюда, садишься на кровать и только и делаешь, что глядишь на зеркало. Тебе не кажется, что пришло время снять бумагу и передвинуть его к окну? — говорит Доминик позади меня, пока я все еще смотрю на завернутое в бумагу зеркало, будто это злокачественная опухоль, которую необходимо удалить, чтобы болезнь не прогрессировала.

— Я все еще не уверена, — вздыхаю я, поворачиваясь посмотреть на Доминика, стоящего в дверях.

— Чем дольше ты будешь тянуть с этим, тем труднее будет становиться ситуация. Ты проделала уже такой длинный путь, Эйлин. Думаю, для тебя будет правильнее снять бумагу и взглянуть на свое отражение. Зеркало покажет тебе прекраснейшую из всех женщин, которых я знал. — Его лицо расплывается в широкой, ободряющей улыбке.

— А если мне не понравится то, что я увижу?

— Ну, тогда придется поработать и над этим. Я хочу, чтобы тебе не просто нравилось твое отражение. Я хочу, чтобы ты полюбила его.

Я отворачиваюсь взглянуть на невинный кусок стекла и дерева и могу представить, что однажды увижу в нем себя.

Мне необходимо это сделать. Но задумываясь о подобном, я разрываюсь на части оттого, насколько это трудно — увидеть свое отражение. При мысли встретиться лицом к лицу с моим увечным, отвратительным телом, мой страх зашкаливает, и теперь я понятия не имею, как вернуть прежнее самообладание.

— Мы сделаем это вместе, после обеда. — Говорю я, поворачиваясь к Доминику, и молча уговаривая себя.

— Замечательно, потому что обед уже готов, — говорит Доминик счастливым голосом. — Пойдем, я как раз собирался накрывать на стол. — Он направляется вниз, оставляя меня нахмуриться на зеркало, обвиняя его в моих смешанных чувствах.

— К черту это, — ору я на зеркало.

Дурацкое зеркало, стоящее в углу, насмехается надо мной, подначивает открыть его и наконец-то посмотреть на себя.

Дурацкое зеркало.

Дурацкая я.

— Эйлин, — кричит снизу Доминик.

— Спускаюсь. — Пока встаю с кровати, продолжаю пялиться на зеркало, не отрывая глаз от этой чертовой штуковины. Чувствую небольшой прилив храбрости.

Я могу сделать это.

Я уже через многое прошла. Это всего лишь еще одно препятствие, с которым мне надо справиться.

Плевать на него.

Ничтожная преграда.

Я выпрямляю спину и отворачиваюсь, не давая зеркалу разрушить мою жизнь. Я не позволю, чтобы оно управляло мной.

Десять дней я смотрела на него с ужасом, но теперь оно меня больше не беспокоит.

Я в восторге спускаюсь вниз, веселым шагом направляясь к Доминику. Он стоит перед духовкой, надев рукавицы, и достает противень.

Я иду прямо к нему, и как только он ставит противень на столешницу, я не задумываясь, целую его.

— Как только пообедаем, та бежевая тряпка будет в помойке. — Говорю я, прежде чем опять поцеловать его. — Могу я помочь тебе с ужином?

— Я уже все закончил, тебе нужно только сесть и наслаждаться. — Доминик подбородком указывает мне на место за кухонным столом.

— Так, что тут у нас?

— Жаркое и домашний лимонад.

Я тут же вспомнила его последнюю попытку приготовления лимонада и, похоже, это отразилось у меня на лице, потому что он глядит на меня ошеломленным взглядом. — На этот раз я не забыл про сахар. Незачем корчить такую физиономию, — дразнит меня он, усмехаясь.

Я хихикаю в ответ на его игривый тон. Доминик ставит блюдо передо мной и достает из холодильника кувшин с лимонадом. Осторожно разливает по стаканам.

— Спасибо, — говорю я. — Выглядит вкусно. — Делаю глоток лимонада. — Пикантный и ароматный, с правильным количеством сахара.

Доминик выдыхает и сам пробует лимонад.

— Ууммм, действительно неплохо, — говорит он, довольный результатом своего труда.

Он садится, и мы оба пребывая в отличном настроении, начинаем есть.

— Ты готова в воскресенье встретиться с моей семьей?

— В общем-то, да. Но я в гораздо большем восторге оттого, что смогу отпраздновать с тобой твой День Рождения.

— Уф, даже не напоминай мне. — Весело отвечает он мне и берет еще один кусочек жаркого.

— Хм, тридцать девять. Что же мне тебе подарить?

— Мне ничего кроме тебя не надо.

На моих губах маленькая улыбка, но я молчу, пока мы продолжаем есть наш вкусный ужин.

* * *

— Пришло время сделать это, — тихо настаивает Доминик, когда я стою перед зеркалом. Он стоит рядом со мной.

Дрожащими руками, отрываю клейкую ленту в верхнем правом углу, приклеивающую бежевую бумагу к деревянной раме.

Мое дыхание сбивается, и досадные бабочки, порхающие в животе, пытаются вырваться на свободу.

Я покусываю внутреннюю поверхность щеки, споря сама с собой о том, снимать или не снимать бумагу.

Выбросить ее раз и навсегда.

Избавиться от бежевого в своей жизни.

Доминик скользит своей рукой по моему бедру.

— Ты хотя бы представляешь насколько ты красивая?

— Мне страшно, Доминик.

— Я люблю твою улыбку. — Он проводит губами на стыке моего плеча и шеи.

— У меня тонкие губы.

— Я обожаю твои выразительные, волнующие глаза. — Его губы движутся все дальше по моей шее.

— Веко моего левого глаза провисает, и я толком не могу им видеть.

Рука Доминика перемещается на мой живот, и он широко расставляет пальцы, привлекая меня на свою крепкую грудь.

— Каждый раз, когда ты целуешь меня, я знаю, что благословлен свыше. — Его губы задерживаются прямо под моим ухом, не дотрагиваясь до меня. Его теплое дыхание, словно электрический ток, опаляет кожу, заставляя сильнее разгораться огоньки похоти.

— Благодаря тебе я вижу все больше разных цветов, — выдыхаю я, когда моя голова покоится у него на груди.

— Срывай этот бежевый и посмотри на прекрасную женщину, стоящую передо мной.

Открыв глаза, я берусь на скотч. Без промедления, одним плавным движением руки, отдираю треть бумаги.

Мельком вижу сломленную девушку, делающую то же, что и я. Я тут же останавливаюсь посмотреть на нее.

— Не останавливайся, Эйлин, снимай остаток бумаги, — подбадривает меня Доминик.

Делаю глубокий вдох, и со стоящим позади меня Домиником, широко распахнув глаза, отрываю последний, чертовый бежевый кусок бумаги.

Доминик убирает бумагу подальше. Я стою перед зеркалом, изучая бледную, печальную девочку, смотрящую на меня.

Все остальное в комнате исчезает в пустоте, в то время, как я гляжу на девушку со светлыми волосами.

Похоже, мое сердце перестает биться. Кровь в венах леденеет.

— Я даже не представляла, насколько я мерзкая. — Дотрагиваюсь до губ, смотря на отражение бедного глаза.

— Я вижу тут красоту. — Рука Доминика ложится мне на сердце. — И смелость. — Он поглаживает мои волосы свободной рукой. — Ты излучаешь силу, Эйлин. — Он целует мою щеку и продолжает смотреть на меня.

— Я столько лет вообще не смотрела на себя, что сейчас в ужасе оттого, как выгляжу.

— Ты видишь пугающую женщину, я — женщину, которую люблю.

Я поворачиваюсь взглянуть на Доминика.

— Как ты можешь такое говорить. Что любишь меня? Я даже близко не привлекательная.

— Твое тело может быть пугающим, твоя душа настрадавшейся, но я вижу блестящий свет, идущий из глубины. Неужели ты не видишь? Это не потому, что я люблю тебя, а потому, что ты любишь меня. Ты вернула меня к жизни, Эйлин. Ты подарила мне дыхание тогда, когда я уже и не надеялся найти снова эту искру. Но я нашел ее, с тобой.

Я обернулась и теперь стою лицом к лицу с Домиником.

Он слегка качает головой и поворачивает меня опять к зеркалу.

— Тебе необходимо увидеть себя, Эйлин. Тебе нужно разглядеть ту потрясающую женщину, которую вижу я.

Доминик отходит от зеркала. Может, он ушел вниз, может быть, ждет в холле, за дверью спальни. Я не знаю. Все, что я знаю: сейчас я одна на один со своим отражением.

Мои глаза снова находят мое отражение в зеркале. Монстры в голове смеются надо мной. Они рассказывают, как я уродлива.

Орут, кричат злыми голосами, как я вульгарна и отвратительна. Говорят, как они видят меня, как мир воспринимает меня. Как я смотрю на себя.

Мои плечи сутулые и голова немного опущена. Я выгляжу побежденной, мне нечем гордиться в себе. Мое лицо такое измученное. Потрепанное и в ранах, с провисшим глазом и шрамами, на которых автоматически фокусируется мой взгляд. Я поднимаю свои волосы и наклоняю голову, глядя туда, где откушена верхушка моего правого уха.

Я выгляжу искалеченной.

— Ты шокирующе помечена, — кричат они мне. — Никто тебя не захочет, — подначивают меня они. — Твое тело уродливо. Посмотри на свою шею.

Я наклоняю голову и гляжу на шрам от ножа, пересекающий горло. Поднимаю руку и легонько провожу пальцами по всей его длине. Зловещий красный знак ощущается грубым, но вместе с тем таким мягким.

— Почему ты так злишься на меня? — спрашиваю я женщину, смотрящую на меня, говорящую с чудовищами, которые пришли с ней. — Я не выбирала такую жизнь. Я не просила, чтобы меня похищали, насиловали и резали ножом. Так почему же ты глядишь на меня с такой ненавистью?

Женщина ничего не говорит в ответ. Я слышу, как чудовища смеются.

— Почему ты злишься? Ты не можешь смотреть на меня без этого адского огня, горящего в глазах. Они сделали это, они похитили меня и причинили боль. Я не вызывалась добровольцем, чтобы надо мной надругались и унижали, они сделали это. — Я указываю на дверь.

— Это не я! — ору я, ударяя себя в грудь. — Это все они! — кричу я женщине в зеркале. — Не надо ненавидеть меня за то, что они сделали со мной.

Вот только глаза женщины, смотрящей на меня, полны жалости и злобы.

— Они сотворили это. Не я, — шепчу я ей. Слезы катятся по щекам, и она утирает их своими пальцами, но ее печальные глаза не отрываются от меня.

Я знаю, она пытается мне что-то сказать, но я пока не понимаю ее.

— Расскажи мне, — говорю я, садясь на пол. Женщина в зеркале делает то же самое.

— Мне надо знать, почему ты так сильно ненавидишь меня.

Она продолжает смотреть на меня с таким всепоглощающим горем, и это разбивает мне сердце.

— Пожалуйста, мне надо понять, что тебя так возмущает во мне. Разве я относилась к чему-то, как само собой разумеющемуся, и не понимала этого? Я каким-то образом предала тебя?

Она не двигается. Она просто выглядит полностью потерянной.

Я зарываю лицо в ладони и пытаюсь через боль дышать.

Обняв коленки руками, опять смотрю на женщину. Она копирует меня, так же обхватив руками свои колени. Опускаю подбородок на колени и смотрю на своего двойника.

— Моя жизнь не будет стоить ничего, если ты не объяснишь, почему ты так держишься за свою ненависть ко мне. Мне необходимо знать почему, чтобы продолжать жить. — Я отвожу взгляд от ее измученных глаз.

— Я обижена на тебя, — отвечает она тихо, почти неслышно.

Наши глаза встречаются и неотрывно следят друг за другом.

— Почему ты обижена на меня? — спрашиваю я, чистое отчаяние сквозит в моем голосе. Но она продолжает смотреть на меня все с тем же горестным выражением, с того самого момента как я сняла бумагу с зеркала.

Она продолжает молчать.

Закрыв глаза, позволяю голове упасть на колени.

— Я обижена на тебя, потому что ты выбрала остаться сломленной, — говорит она немного громче. Я не смею поднять голову, боясь, что она снова перестанет говорить. — Когда это случилось, ты так отчаянно боролась, чтобы остаться в живых, но потом так же сильно боролась, чтобы больше не жить. И я зла на тебя за то, что ты не позволяешь жить нам обеим.

Это то, что я делаю?

Не живу?

Я поднимаю голову и вижу, что она смотрит на меня с надеждой в глазах. Она сделала очень важное замечание, которое заставило меня заново переоценить себя.

— Ты хочешь, чтобы я забыла, что они сделали? Притворилась, что ничего не произошло? Вела себя так, что это не произойдет снова? — спрашиваю я. Но она молчит. — Я не могу забыть. Я никогда не смогу. — Я смотрю в окно и вижу синюю сойку, сидящую на подоконнике.

— Нет, не забывай. Не притворяйся. Просто живи. Ради себя, ради меня и ради тех, кто любит тебя, — тихо шепчет она.

И в эту самую минуту, синяя сойка расправляет свои крылья и, совершив прыжок на доверие, доверяет своим крыльям нести себя.

— Эйлин, — нежно окликает меня Доминик.

Я встаю и поворачиваюсь посмотреть на него. Впервые за три года, чувствую себя почти свободной.

— Ты в порядке? Ты сидишь здесь уже больше часа.

Почти беззаботно, я шагаю в его объятия и прижимаюсь к его груди, пока он крепко держит меня в своем тепле.

— Я лучше, чем просто в порядке, — говорю я, улыбаясь у него на груди.

Я освободила свой разум, и надеюсь, что тоже смогу прыгнуть на доверие, позволив своим крыльям нести меня к свободе.

Глава 25

Мы с Домиником сидим на диване, и он переключается с канала на канал в поисках фильма для совместного просмотра.

Я закатываю глаза, когда он останавливается на «Вольной борьбе». Мужчина и борьба — да что с вами такое?

Глядя в сторону, прячу ухмылку, а когда Доминик поворачивается ко мне, изображаю зевок и отвожу глаза.

— Тебе это неинтересно? — спрашивает он.

— Хмм, похоже, ты становишься Шерлоком Холмсом, — улыбаясь, дразню его я.

— Ты только что на меня наехала? — он придвигается ко мне ближе.

— Не совсем. Я не наезжала, а только лишь закатила глаза и зевнула. Это две совершенно разные вещи, доктор Шрайвер.

Я рискнула посмотреть на него и увидела, что Доминик глядел на меня с поднятой бровью, хотя совершенно точно понимал, что это была шутка, потому что уголки его губ приподнимались в улыбке.

— А еще ты только что назвала меня Доктор Шрайвер, хотя помнится, я говорил тебе, что от этого похож на занудную, старую задницу.

— Ну, тебе и правда через три дня исполнится тридцать девять. Единственное, что я пыталась сказать, так это то, что на воре и шапка… — я не смотрю на него, изо всех сил пытаясь подавить хихиканье, которое так и вырывается наружу.

Доминик быстро пересаживается ко мне и теперь сидит гораздо ближе. Глаза грозно поблескивают. Что-то глубоко внутри подсказывает мне, что он собирается меня щекотать.

Со скоростью нападающей змеи, он выбрасывает руку, хватает меня за предплечье и тянет на себя. Единственное место, где мне действительно щекотно — стопы ног. Если мне удастся держать их крепко прижатыми к полу, ему ни за что не догадаться об этом.

В попытке пощекотать меня, Доминик впивается мне в талию пальцами.

— Правда? Думаешь, мне щекотно? — я пытаюсь отрицать правду, молясь, чтобы он не добрался до моих ног.

— Что, нет? Тогда, попробуем под мышками.

Я вытягиваю руки над головой, смотря на него с вызовом.

— Хм, под подбородком? — спрашивает он, пытаясь пощекотать меня там.

Я хихикаю, пытаясь отбить атаку, но его глаза сужаются, а лицо озаряет огромная улыбка.

О нет, доигралась.

Он хватает мою голень и одним плавным движением подняв мою ногу от пола, легчайшими касаниями, начинает щекотать мою ступню.

В тщетной попытке вырваться из его захвата, я извиваюсь на диване и в то же время безудержно хохочу, да так сильно, что у меня сбивается дыхание.

— Хв… — пытаюсь сказать я, но теперь в его большущей руке обе мои ноги, и он очень сосредоточенно щекочет их.

— Хв… — я вдыхаю между приступами хохота.

Доминик опускается передо мной на колени и наклонившись, покусывает ребро стопы, несильно, но надавливая достаточно, чтобы заставить меня вдохнуть и перестать смеяться.

Поднимает глаза и его веселое, беззаботное настроение испарилось. Теперь в глубине его глаз тлеет пламя.

Он подносит мою ногу к лицу и целует свод стопы, потом делает то же самое с другой ногой.

Внутри растекается тепло, потребность, которую я не знала долгих три года.

Приятно надавливая, Доминик проводит руками по моим голеням. Он усиливает свою хватку, будто делает массаж. И тихонько возбуждающе покусывает от щиколотки до колена.

Добравшись до колена, мягко кусает, омывая место укуса своим влажным, шершавым языком, перед тем как втянуть ртом кожу, нежно потягивая ее зубами.

Закрыв глаза, опускаю голову на огромную, пушистую подушку и позволяю себе почувствовать красоту этого момента.

Руки Доминика и его рот движутся все дальше, на середину моего бедра и еще немного ниже.

Мое тело каменеет под его прикосновениями, и Доминик поднимает голову, но оставляет руки на моих бедрах.

— Если ты не готова, все нормально, — подбадривает он меня.

Я сажусь так, чтобы видеть его, слегка улыбаюсь.

— Я хочу попытаться, но не уверена, как далеко смогу зайти. Не хочу снова тебя разочаровывать.

— Мы будем продвигаться настолько, насколько тебе будет удобно. Скажи мне остановиться, и я остановлюсь, — говорит он, продолжая пристально смотреть мне в глаза и поглаживать бедра.

Его красивое лицо, квадратная челюсть, кривоватый нос и эти глубокие темные карие глаза завораживают меня. Я хочу его. Хочу принять его тело и завершить наше соединение.

Но я не могу довести себя до той точки, которая вернет меня к прежнему состоянию отшельницы.

И все же, я хочу попробовать.

Неугомонный рот Доминика медленно опускается на мое бедро. Я вижу, как он оставляет один поцелуй за другим, продвигаясь вверх по моей ноге. Мои ноги широко расставлены, чтобы принять его тело, и он поднимает мне юбку на бедра.

— Так нормально, детка? — в его голосе слышится что-то сексуальное, и я чувствую обжигающее тепло, исходящее от его рук, медленно движущихся к моим трусикам.

— Да, — вздыхаю я, стараясь дышать сквозь непристойную потребность.

Его пальцы нежно поглаживают меня через трусики. Мое тело цепенеет, но когда смотрю в глаза Доминику, снова расслабляется. Он просовывает руку под материю и осторожно скользит в меня пальцем, проверяя, чтобы убедиться, что я не возражаю, давая мне время привыкнуть.

Он ни на минуту не отводит от меня своих глаз: пристальный взгляд неотрывно следит за мной. Он вводит палец чуть глубже и медленно добавляет второй, растягивая меня, не спеша двигая ими туда-сюда, потом чуть-чуть быстрее. Он раздвигает пальцы, и от этого я вздрагиваю, но боль не длится долго — лишь несколько секунд — после чего перетекает в удовольствие, захватывающее все мое тело.

Во мне просыпается голод, бедра начинают подрагивать, пока Доминик продолжает двигать своими пальцами туда-сюда, вверх-вниз, глубже и все ближе подводя меня к краю. Его большой палец кружит вокруг клитора и, вдруг, я уже совсем близко.

Дыхание становится затрудненным, глаза закрываются, и я могу сконцентрироваться на этом исключительном, бурлящем ощущении, которое захватывает все мое тело в заложники.

Не предупреждая, Доминик ускоряется и меня подбрасывает над диваном, а из горла вырывается хриплый стон моего наслаждения.

Сердце несется вскачь, пока в каждую частичку моего существа проникает невиданное удовольствие. Когда Доминик садится рядом со мной и притягивает меня к себе, его рот заглушает мое срывающееся дыхание.

— Спасибо, — шепчу я, усаживаясь между его ног. Берусь за подол его футболки и стягиваю ее через голову, не в состоянии удержаться и не провести руками по его крепкой груди.

Его возбуждение упирается мне между ног, и я двигаю бедрами, чтобы прижать его поближе к себе. Несмотря на то, что я сейчас кончила, трение возбуждает. Протягиваю руку к пуговице его брюк.

— Ты не должна, — говорит он, беря меня за руки, останавливая.

— Я хочу. Я хочу попробовать и подарить тебе наслаждение.

Он шумно выдыхает и слегка кивает мне, убирая свои руки. Я слажу с него, и одним движением он снимает с себя брюки и боксеры.

Ух ты, как он красив. Везде.

Я нежно беру в руку его ствол, но мои пальцы не могут до конца обхватить его. Веду рукой вверх до кончика его члена и пальцем поглаживаю уздечку.

Непередаваемый стон вырывается из уст Доминика.

— Сожми посильнее, — говорит он, обхватывая своей рукой мои пальцы, надавливая так, как ему нравится.

Двигая вверх вниз по всей его длине, сжимаю его так, как он показал.

— Я все правильно делаю? Я делала такое только однажды. Прости, если что-то так.

— Детка, твои прикосновения просто чудо. Возьми мои яйца другой рукой и слегка сожми их и потяни.

Я смотрю Доминику в лицо, чтобы убедиться, что не причиняю ему боли, но он не выглядит так, будто ему больно. Ну, вроде, это не неприятная боль.

— Двигай рукой немного быстрее и чуть сильнее потяни за яйца, — тяжело дышит он.

Следуя инструкциям, смотрю на его лицо, охваченное удовольствием. Мне знакомо это чувство. Доминик только недавно подарил его мне.

— Мне нужно, чтобы ты поцеловала меня, но не переставай делать, то, что делаешь руками. — Его челюсть напрягается, и он слегка торопит мою руку. Наклонившись, целую его.

И еще раз.

Это так чертовски хорошо.

Его прикосновения становятся лихорадочными. Пальцами Доминик зарывается в мои волосы, прижимая мои губы к своим. Его бедра сильно подрагивают в моих руках.

— Бесконечно, — бормочет у моих губ Доминик, тяжело дыша. — Вот, как долго я буду любить тебя.

Доминик испускает низкий стон, и я чувствую, как теплая, липкая жидкость ударяет мне в руку.

— Мне так жаль, — говорит он, прерывая наш поцелуй и смотря при этом вниз между нами, на молочного вида субстанцию, покрывшую мою руку и его живот.

Я прячу улыбку, чтобы не смущать его.

— Все в порядке.

Он подскакивает и дает мне свою футболку.

— Вот, вытри этим, — говорит он, выглядя немного смущенным.

— Не глупи. — Я встаю с дивана и иду в ванную вымыть руки.

Когда возвращаюсь, Доминик уже оделся и сидит в гостиной с включенным телевизором и кажется раскаивающимся.

— Я сделала что-то не так? — спрашиваю я. — Потому что я могу лучше, тебе только надо научить меня.

Он берет мои руки, поднимает их и целует все мои пальчики.

— Нет, ты сделала все прекрасно. Я только надеюсь, что не слишком надавил на тебя.

— Я хотела попробовать это, хотела подарить тебе наслаждение. Но я не думаю, что уже готова для большего, чем это.

Черт побери, почему ощущение такое, будто я отказываю ему в основной его потребности? Хмурюсь, чувствуя себя неудачницей.

— Эй, почему ты расстроилась? — спрашивает он, гладя меня по волосам, пальцами разделяя прядки.

— Потому что я пока не могу дать тебе того, в чем ты нуждаешься. Мне так жаль. Я пойму, если ты захочешь… — я замолкаю, потому что не могу вынести даже мысль о нем, уходящем к другой женщине, несмотря на то, что действительно понимаю: как у любого здорового мужчины, у него есть определенные желания.

Он пальцем поднимает мой подбородок и смотрит мне прямо в глаза.

— За кого ты меня принимаешь? Есть только одна женщина, которую я хочу, и она сидит рядом со мной. Я никогда не давал тебе повода усомниться во мне, или моих к тебе чувствах, разве не так? Выбрось, пожалуйста, эти негативные мысли из своей хорошенькой головки. Я только тебя хочу. — Он целует меня. — Только. — Целует. — Тебя. — Целует, и еще раз.

— Прости меня.

— Прекрати извиняться. То, чем мы сейчас занимались, была любовь в ее совершенной форме. Поэтому, пожалуйста, никогда не извиняйся за то, что мы вместе с тобой сейчас разделили. Неважно, где это было: внутри или снаружи спальни.

Я улыбаюсь, слыша его слова.

Мы переплетаем вместе наши тела, когда он включает телевизор, и смотрим очередной побег героев Хогана.

Оглядывая свою бежевую комнату, задумываюсь. Мои ноги лежат на бежевом диване, рука Доминика лежит на бежевой подушке.

— Доминик.

— Хммм. — Он смеется над каким-то эпизодом по ТВ.

— Думаю, мне бы хотелось сиреневую гостиную. — Я смотрю по сторонам и точно представляю необходимый оттенок, искусно покрывающий мои стены.

— Я найму женщину-маляра, — говорит он, целуя меня в макушку.

Я улыбаюсь и закрываю глаза.

Синяя сойка расправила свои крылья.

Глава 26

— Как далеко живут твои родители? — спрашиваю я Доминика, ведущего машину.

— Чуть меньше получаса езды. Брат — в пятнадцати минутах от них.

Он держит меня за руку, пока ведет машину. Я смотрю в окно и впитываю красоту окружающей природы.

Уже почти конец лета, и хотя дни все еще полны тепла, ночи стали прохладными. Сегодня в полдень на небе появилось несколько серых облаков, но они вроде бы безобидные и не собираются докучать нам.

— Ты прекрасно выглядишь сегодня, Эйлин.

Я гляжу на свою черную юбку длиной до колена и бледно-желтую блузку, и делаю себе заметку, что хочу разбавить свой гардероб цветными вещами. Яркими, счастливыми оттенками, чтобы они отражали, насколько я расцвела и стала счастливее.

Мы подъезжаем к привилегированному, огороженному забором комплексу, и Доминик подъезжает к домику охраны. Охранник улыбается и, не говоря ни слова, открывает Доминику ворота.

Я озадаченно смотрю на Доминика. Он улыбается мне.

— Это Фил. Он работает здесь дольше, чем я могу вспомнить. К тому же, он хороший парень.

Дома в этом поместье богатые, захватывающие дух, по-королевски красивые. Большие особняки в Викторианском стиле, построенные на приличных участках.

Доминик медленно едет по широким, усаженным деревьями аллеям. Солнце заходит, но света вполне достаточно, чтобы рассмотреть другие дома, расположенные с искусной точностью. Он останавливается у одного из самых величественных особняков. Гладкий, синий кабриолет припаркован у дверей, и я улыбаюсь при мысли, что родители Доминика разъезжают на такой машинке.

Я еще не встречалась с ними. Доминик охарактеризовал их как правильных и изысканных, поэтому представляя его родителей рассекающими на трассе в машине с открытым верхом и развивающимися от ветра волосами, я хихикаю.

— Что смешного? — открывая свою дверь, спрашивает Доминик.

— Спортивная машина твоих родителей, — указываю на красивый экземпляр.

— Действительно смешно, потому что это не их машина. У мамы и отца по последней модели Range Rover, а не что-то подобное. Наверно, Оскара. Хммм… странно, он ничего не говорил о покупке новой машины.

Доминик хмурится, и его хватка на моей талии становится жестче. — Интересно, какую страхолюдину он привез с собой на этот раз, — бормочет он, скорее себе, чем мне.

Мы идем по подъездной дорожке, и я начинаю нервничать.

— Почему ты дрожишь? — спрашивает Доминик и снова кладет руку мне на талию.

— Что, если я им не понравлюсь? — с ужасом тяну подол своей блузки, жалея, что не надела, что-нибудь попроще.

— Ты им не просто понравишься, они полюбят тебя, детка, как и я. Ты делаешь меня счастливым, и они будут без ума от радости, что мы нашли друг друга.

Когда мы с Домиником доходим до входной двери, он поворачивает ручку, и мы входим внутрь. Тянет меня за собой, но все мое тело трепещет, что грядет-то неладное, а разум борется за то, что мне пора войти в окружающий мир, над которым я абсолютно не властна. Внезапно я останавливаюсь.

У себя дома я знаю, где у меня что: где тревожная кнопка, и где я могу спрятаться. Это место мне незнакомо.

— Эйлин, посмотри на меня.

Я поднимаю глаза на Доминика, который смотрит на меня с беспокойством, но в его чертах присутствует еще и мягкость.

— Возьми меня за руку и не отпускай. А теперь глубоко вдохни.

Я вдыхаю и задерживаю дыхание, но продолжаю смотреть в темно-карие глаза Доминика.

— Один, два, три, — его голос понижается. — Четыре, выдыхай, пять, шесть, семь..

Еще раз глубоко вдыхаю, и мои губы складываются в маленькую улыбку.

— Я в порядке. Со мной все будет хорошо. Спасибо тебе, — шепчу я.

Доминик наклоняется вниз, мягко целует меня и нежно проводит костяшками пальцев по щеке.

— Теперь ты готова познакомится с моей семьей? — спрашивает он, когда его губы приближаются к моим.

Я просто киваю в ответ и вытягиваю шею для еще одного поцелуя.

— Мам, пап, мы здесь, — зовет Доминик.

— Мы в гостиной, — отвечают они.

— Пойдем, сюда, — уговаривает Доминик, не отпуская моей руки. Мы проходим мимо большой лестницы, ведущей наверх, и проходим по яркому, широкому коридору, ведущему в другое крыло дома.

Входим в великолепную, красивую комнату. Пожилая пара стоит около камина, а потрясающая блондинка грациозно устроилась на диване, обитом парчой.

Его родители кажутся невероятно обеспокоенными. Блондинистая красотка встает и элегантно устремляется к Доминику.

Я замечаю, как меняется его поза. Плечи выпрямляются, и он вызывающе поднимает подбородок.

— Какого черта ты тут делаешь? — зло говорит он, глядя на женщину.

— Дорогой, это же твой день рождения. В этот день мы всегда приезжали к твоим родителям. С тридцать девятым днем рождения. — Она тянется и целует его в щеку.

— Почему вы впустили ее? — он игнорирует женщину и рычит на своих родителей.

Полагаю, это Челси. Его бывшая жена.

— Нам так жаль, сынок. Она сказала, ты пригласил ее, и что у вас теперь все нормально.

— О, дорогой, я так соскучилась. — Она переводит взгляд своих пронизывающих голубых глаз на меня и осматривает с головы до ног. Ее губы изгибаются в насмешке. — Хочешь сказать, что оставил меня ради этого? — Она указывает на меня в снисходительной манере.

— Я оставил тебя потому, что ты манипулирующая лгунья. — Резкий тон Доминика едва сдерживает гнев.

Она слегка отворачивается и машет рукой.

— Ох, ладно тебе, это было небольшое недопонимание, которое ты принял слишком близко к сердцу. Да посмотри же на нее. Она что умственно отсталая? И словом не обмолвилась, просто стоит и пялится на меня.

— Хватит! — орет Доминик.

Он отпускает мою руку, и мне тут же не хватает его прикосновения и тепла.

Он берет ее руку повыше локтя и силой тянет Челси к выходу.

— Не смей заявляться сюда, в дом моих родителей, и не устраивай сцен. У тебя нет никаких прав смотреть на мою девушку и говорить о ней что-либо. Никогда. Тебе понятно?

— Ты будешь умолять меня вернуться. Она же уродина. А я красивая, — уверенно говорит Челси.

— Она потрясающая. А теперь пошла вон и никогда не возвращайся, потому что оглянуться не успеешь, как я получу на тебя запретительный ордер, проблем на свою задницу не оберешься. Ты получила мои деньги и, совершенно очевидно, судя по этой твоей машине на улице, уже начала их тратить. Больше тебе нечего тут искать, Челси.

— Но, Дом, я люблю тебя, — заученным тоном говорит она, надув при этом губы.

Я слышу, как спустя секунды после ее заявления, хлопает входная дверь, и неловко смотрю на его родителей.

Хотя, она права. Я уродина по сравнению с ней.

Из того, что мне рассказывал Доминик, как человек она и наполовину не так хороша, как я.

Внутреннее уродство может маскироваться за внешней красотой только до тех пор, пока не станет явным. И прямо сейчас, Челси вынесла на свет всю свою ужасную натуру. То, кем на самом деле является.

— Мне так жаль. — Беря за руку и уводя меня от своих родителей, шепчет мне в ухо Доминик.

Мы заходим, как я полагаю, в кабинет, и он закрывает за собой дверь.

— Я не знал, что она собирается быть здесь. Мне действительно очень жаль, Эйлин. То, что она сказала о тебе, было абсолютно неприемлемо. — Он проводит ладонью вверх и вниз по моей руке, наклоняя голову, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Это не твоя вина, поэтому просто забудь об этом. Мне не хотелось бы оставаться здесь, в то время как твои родители ждут, чтобы поздравить тебя с днем рождения.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Доминик опять притягивает меня в свои объятия.

— Я люблю тебя и только тебя. Поцелуй меня, — мягко командует он. Ничего не могу поделать с собой, поднимаю голову, чтобы встретить его теплые губы.

Его ладонь ложится мне на щеку, большой палец нежно поглаживает кожу скулы. Его тело выгибается рядом со мной.

— Ладно, — говорит Доминик, прислоняясь лбом к моему. — Я хотел бы, чтобы родители, наконец, познакомились с тобой. — Целует меня в щеку, беря за руку.

— Окей, — бормочу я, пока мы выходим из комнаты.

Как только заходим опять в гостиную, мама Доминика заключает меня в сильные объятия и шепчет извинения:

— Мне так жаль, Эйлин. Эта женщина — сама мерзость. Я впервые видела ее такой. Не могу выразить, насколько мне жаль. — Она сильнее обнимает меня, а потом отступает на шаг. Чтобы посмотреть на меня. — Пожалуйста. Прости нас. Мы действительно не знали.

— Пожалуйста, миссис Шрайвер, не извиняйтесь, в этом нет вашей вины.

— Зови нас Дорис и Джон. — Она протягивает руку своему мужу, отцу Доминика.

Джон выходит вперед и пожимает мне руку.

— Приятно познакомится, Эйлин, — говорит он, выглядя при этом немного сконфуженно.

Я быстро проверяю свои волосы и понимаю, что мое правое ухо открыто, и из-за этого Джон чувствует себя неудобно. Привожу волосы в порядок так, чтобы откушенное ухо не было видно и поворачиваюсь к Доминику.

— Оскар еще не появлялся? — спрашивает он, заполняя неловкую паузу.

— Нет, он звонил и сказал, что опаздывает, и просил начинать обед без него. Сказал, что к пирогу будет здесь, — говорит Дорис. — Пойдемте, дети, начнем обедать.

Джон знаком приглашает Доминика и меня идти вперед и тихо следует за нами.

Из всех комнат, что я видела в этом доме, столовая декорирована наиболее спокойно и красиво.

Доминик выдвигает для меня стул, я сажусь, и он садится рядом со мной. Джон и Дорис располагаются напротив нас и все еще выглядят взволнованно от того, что выяснилось этим вечером.

Чувствую себя выставленной на обозрение. Как будто мне надо произвести на них впечатление, но могу также сказать: они достаточно тихие люди.

— Расскажи нам, Эйлин, чем ты занимаешься? — невинно спрашивает Дорис.

— Хм, я больше не работаю, — мягко отвечаю я, в надежде, что она не спросит «почему».

Рука Доминика у меня на бедре напрягается и, посмотрев на него, я вижу, что он улыбается мне.

— Доминик говорил, вы живете недалеко от него, — говорит Джон, когда их дворецкий ставит передо мной белую тарелку. На ней круглая розоватая горочка.

— Да, он живет всего в нескольких минутах от меня.

Смотрю на Доминика в ожидании, пока он скажет мне, что это такое.

— Это тартан из тунца. Мой любимый, — шепчет он.

Берусь за вилку, попробовать. Довольно изысканно и вкусно. С удовольствием ем это.

— Вы когда-нибудь путешествовали, Эйлин? Мы с Дорис любим открывать для себя новые места. Не так уж много штатов в Америке, где бы мы еще не побывали. — Он поворачивается к своей жене. — Ты помнишь времена, когда мы повезли мальчишек в Гранд Каньон, и Доминик решил, что он хочет забрать ту больную лягушку с собой? — Дорис начинает смеяться и мне ничего не остается, как присоединиться к этому заразительному звуку.

— Неправда, — говорит Доминик, прерывая всеобщее веселье.

— Правда, Эйлин, правда. Доминик нашел лягушку, которую чем-то разрезало, но она еще пыталась двигаться. Он, черт возьми, поднял ее и принес своей маме со словами: — Мамочка, я могу вылечить ее. Дорис запрыгнула на крышу, а Оскар начал спорить с Домиником, призывая его положить лягушку, или же он заразится бешенством. Я смеялся до слез, — говорит Джон. Дорис и я смеёмся, а Доминик улыбается своей грустной улыбкой и доедает свое блюдо.

— Все было не так, — говорит Доминик.

— Это определенно было именно так. Сколько тогда было Доминику? Около восьми, Дорис?

— Мне было десять, а Оскару девять. И я мог спасти ту ящерицу.

Услышав его утверждение, мы захохотали еще сильнее.

— Доминик, мне нужно в ванную, — шепчу я, стараясь не привлекать внимание его родителей.

— Я тебе покажу, — говорит он и встает отодвинуть мой стул.

— Прошу прощения. — Говорю я его родителям. Они оба слишком заняты, смеясь над своим сыном, чтобы действительно заметить, что мы вышли из-за стола.

— Сюда, — указывает Доминик, беря меня за руку.

— А твои родители действительно прикольные.

— Думаю, они нервничали из-за встречи с тобой, но позволь сказать: вся эта история с ящерицей… я точно мог бы спасти ее.

Я хихикаю над ним.

Пока мы идем по коридору, я слышу, как хлопает входная дверь, и раздается глубокий голос.

— Я здесь. — И потом, тише. — Подожди, я только что вошел в дом своих родителей.

— А вот и Оскар. Не могу дождаться, чтобы вы познакомились. Похоже, он говорит с кем-то по телефону. Я представлю вас, когда ты выйдешь из ванной.

— О да, ты определенно был в ударе, — говорит Оскар глубоким хриплым голосом, разговаривая с человек на другом конце провода. — Ну, может тогда тебе лучше заткнуть эту пизду, на хрен?

Я отмечаю этот характерный звук в его голосе, почти как у кантри певца. Он растягивает «н» в своих словах, будто его язык остается прижатым к небу дольше, чем необходимо. Этот голос мне знаком; я слышу его в своих кошмарах.

Я застываю совершенно не в состоянии двигаться.

Меня охватывает озноб.

Мое горло сводит, желудок скручивает спазмом, меня вот-вот вырвет.

— Эйлин, ты дрожишь.

Мне нечем дышать.

Моя тревожная кнопка, где моя тревожная кнопка? Где, твою мать, моя тревожная кнопка?

Я ощущаю, как что-то теплое течет по моим ногам. С ужасом смотрю вниз, на растекающуюся по деревянному полу лужу у меня под ногами. Я обмочилась.

Сознание начинает отключаться.

Черные точки плывут перед глазами.

Это он.

Он нашел меня.

Он убьет меня.

Я падаю в обморок.

Глава 27

Доминик

Какого черта?

Эйлин падает в обморок. К счастью, я стою рядом с ней и инстинктивно протягиваю руки, чтобы поймать до того, как она упадет на пол.

— Эйлин, — громко говорю я, в попытке вывести ее из бессознательного состояния.

Какого черта сейчас произошло?

Взяв ее на руки, несу к дивану, проигрывая в голове последние несколько секунд. Ее юбка промокла и, глядя вниз, я понимаю, что она потеряла контроль над мочевым пузырем.

Делаю несколько шагов и останавливаюсь.

— Мам, — ору я. Она выбегает в фойе и отчаянно осматривается вокруг. — Позаботься об Эйлин.

Я знаю, что случилось. Только одно могло напугать ее настолько сильно, что она обмочилась и потеряла сознание.

Благодаря своей специальности я научился распознавать как жертва насилия реагирует на своего насильника.

Не заботясь о том, что она в мокром, я кладу Эйлин на диван. На спинке висит плед, им ее я и укрываю.

Твою мать. Теперь я знаю: мой брат принимал участие в нападении на Эйлин.

Оскар стоит в коридоре, почти в дверях гостиной. Он все еще разговаривает по телефону, когда я нападаю на него, и не замечает надвигающегося удара, пока мой кулак не врезается в его чертов подбородок.

— Какого хрена ты сделал? — ору я на него.

— Понятия не имею. Что, твою мать, с тобой не так? — говорит он, отскакивая назад. Понимание начинает зарождаться в его глазах. Он все еще держит в руке телефон. — Подожди, дай мне позвонить. — Я хватаю его телефон и бросаю его об стенку. Он разбивается, и куски разлетаются во все стороны.

Не оставляя ему возможности сказать еще хоть одно гребанное слово, я хватаю его за воротник и, больше не сдерживаясь, начинаю бить в лицо.

Он врезается в меня апперкотом, заставляя отступить назад, выпустив его из рук.

— Да за что, — выставляя руки в защитном жесте, кричит он.

— Это был ты, — снова набрасываясь на него, ору я.

Я впечатываю его в стену и продолжаю пинать, пока не чувствую, как он перестает бороться.

— О чем ты говоришь? — задыхается он между ударами в лицо и живот. Его лицо кровоточит. Глаз быстро опухает, а на костяшках моих рук трещины. Болит так, будто я сломал руку.

Плевать мне на боль. Не обращая на нее внимание, я продолжаю избивать его, пока не чувствую, как кто-то оттаскивает меня от Оскара.

Я поворачиваюсь, чтобы атаковать придурка, тянущего меня назад, и смотрю в лицо моего отца. Он шокирован, но я вижу вину и еще что-то, похожее на сожаление, мелькающее в его глазах. Потом он отпускает меня и отступает с поднятыми руками. Он напуган, но не думаю, что я тому причина.

Я ошеломлен осознанием того, что не вмешайся отец — я бы не остановился.

Гляжу через плечо на Оскара; он валяется на полу, держась за живот. После короткого мгновения тишины, комнату наполняет множество звуков. Слышу, как плача, всхлипывает моя мама. Отец продолжает повторять «Успокойся, Доминик». Скулеж моего брата.

Кровь кипит, сердце стучит как бешеное. Гнев и ярость несутся по венам, пробуждая желание разорвать Оскара на куски.

— Мы позвонили в 911, - спокойным тоном, произносит отец.

Эйлин.

Я вижу ее на диване, и мое сердце останавливается. Лежа неподвижно, она выглядит такой маленькой и беспомощной, и я иду к ней.

— Детка, — говорю я, но мой голос выходит хриплым и злым.

Мне необходимо успокоиться.

Став на колени рядом с Эйлин, глажу ее по волосам и целую в лоб.

— Детка, — повторяю, уже более спокойно. — Можешь возвращаться, я не позволю ему снова причинить тебе вред. — Она не шевелится. — Открой глазки и посмотри на меня. Мне необходимо, чтобы ты сказала, что любишь меня. — Я не отвожу глаз от ее лица. Ни один мускул не шевелится — ничего. Она не двигается. — Я хочу тебя в своей жизни, Эйлин. Ты — драгоценный камень, ты — моя редкая красавица, укравшая мое сердце, и тебе никогда не удастся вернуть его обратно, потому что я не приму его. В тот момент, когда мы встретились, мы наполнили красками жизни друг друга. И я не могу без тебя. — Наклоняясь к ней, глажу мягкую кожу ее лица и продолжаю говорить: — Ты полностью владеешь мной, Эйлин, ты должна вернуться обратно ко мне. — Я целую ее щеку.

— Доминик, скорая и полиция вот-вот будут здесь. — Мама кладет руку мне на плечо, и я киваю головой, давая знать, что слышал ее слова. — Что случилось? — спрашивает она, но я игнорирую ее, полностью фокусируясь на Эйлин.

— Я только нашел тебя, пожалуйста, не уходи. Я дышать не могу без тебя. Мне надо, чтобы ты была со мной. — Я поднимаю руку, чтобы нежно погладить ее по лицу, и замечаю на руке кровь.

Пытаюсь вытереть ее о рубашку. В своей жизни Эйлин поведала достаточно крови, не нужно, чтобы видела еще и от меня.

— Доминик, — приближаясь, говорит моя мама. Я смотрю на нее: по ее щекам текут слезы. — Что случилось, сынок?

— Он изнасиловал ее три года назад. Она узнала его голос и потеряла сознание.

— Твой брат — адвокат, Доминик. Он давал клятву соблюдать закон. Зачем ему такое делать с Эйлин? — спрашивает она.

Я вспоминаю что-то, о чем говорила мне Лорен, когда я впервые попросил ее достать все материалы по делу Эйлин. Там было так много девушек, а выжило только две — и одна из них в скором времени покончила собой.

— Она не единственная, мам. Там было много других. Хотя Эйлин единственная, кто осталась в живых. — Я смотрю вниз на Эйлин и, подняв ее руку, подношу к своей щеке, успокаиваясь от ощущения мягкой кожи.

— Подожди, если я правильно помню, это было несколько лет назад. — Мама хмурится. Пытаясь что-то вспомнить, она закусывает губу.

— Три года. — Я осматриваю комнату и не вижу отца. — Где папа? — спрашиваю я мать.

— Он помогает твоему брату.

Каждый волосок на моем теле встает дыбом, когда мама упоминает мое родство с Оскаром.

— Он больше мне не брат.

— Доминик, возможно, возникло какое-то недопонимание. Это не мог быть он. Ты не можешь прийти к такому ужасному заключению, не дав ему объясниться.

— Я ничего ему не должен. Все, что мне нужно было знать, сказало тело Эйлин. Мам, она только услышала его голос и потеряла контроль над мочевым пузырем.

— Она обмочилась? — приподнимая плед, спрашивает мама.

— Да.

— У меня есть пара новых трусиков, еще в упаковке, и пижамные штаны, которые ей подойдут. Пойду, схожу за ними.

Я поворачиваюсь к Эйлин.

— Давай же, детка. Перед нами целая жизнь, которую предстоит наполнить новыми воспоминаниями и впечатлениями, но мы не сможем все это осуществить, если ты не откроешь глаза. — Я понижаю голос и шепчу ей на ушко: — Я всегда буду защищать тебя. Пока я рядом с тобой, тебе больше никогда не будет больно.

— Доминик, — зовет меня мама, отвлекая от моей девочки.

— Я люблю тебя больше собственной жизни, — шепчу я, целуя ее в щеку и проводя вверх вниз по ее руке.

— Я обмою ее и переодену, сынок. Пойди, перевяжи руку.

— Нет, мам, я сам все сделаю.

Мама закусывает губу и разворачивается, чтобы уйти.

Я раздеваю Эйлин, вытирая ее сухой частью юбки, которую только что с нее снял. Вынимаю трусики из упаковки и натягиваю их на нее, потом просовываю ноги Эйлин в пижамные штаны и, приподняв ее, натягиваю их на бедра. Я поднимаю ее и, завернув в одеяло, перекладываю на другой диван. Не хочу, чтобы она проснулась, и ей стало неловко, когда приедут полиция и парамедики. Сейчас, в такое трудное для нее время, ей необходимо сохранить все возможное достоинство.

— Мам, — зову я.

— Тебе нужна помощь, Доминик?

— Нет, все готово. Но мне надо, чтобы ты сложила все ее одежду в мешок, на случай, если это понадобится полиции. Не думаю, что Эйлин когда-нибудь захочет снова ее надеть. Если полиции одежда не понадобится, выброси или уничтожь. Мне все равно.

— Хорошо. Подожду, пока полиция скажет, что с ней делать. Послушай. Если твой брат….

— Он мне не брат. Он это сделал.

— Если это Оскар, тогда он будет иметь дело с законом.

Я пробегаю окровавленными руками по волосам, потом растираю свое лицо. — Если только я до него раньше не доберусь.

— Доминик, — окликает меня отец, находящийся рядом с Оскаром.

Я поднимаюсь и выхожу, замечая, как отец открывает дверь четырем полицейским.

Они обводят взглядом Оскара, лежащего на полу в луже крови, потом меня. Видят мои треснутые, испачканные кровью руки. Незамедлительно один из них достает пистолет и кричит мне лечь лицом на пол, вытянуть руки в стороны, ладонями вниз.

Я выполняю их требования, и один из полицейских подходит ко мне, надевая наручники.

— Я помогу вам встать, — говорит он, подхватывая меня за руки, когда я поднимаюсь.

Другой офицер становится напротив меня.

— Я офицер Свинни. Что с ним случилось? — спрашивает он меня.

— Я выбил из него дерьмо, — отвечаю я.

— Похоже на то. Тогда зачем вы это сделали?

— Потому что он изнасиловал мою девушку. — Брови Свинни удивленно приподнимаются.

Прибывшие парамедики осматривают Оскара, стонущего от боли.

Гад. Мне стоило прикончить его.

Оскар оборачивается и слегка кивает Свинни.

— О нем не волнуйтесь, отвезите мою девушку в больницу. Она вон там. — Подбородком я указываю на гостиную. — Она потеряла сознание, и я не могу привести ее в чувство.

Один из парамедиков идет к ней, и при мысли, что теперь о Эйлин позаботятся, у меня отлегает от сердца.

— Убедись, что он в наручниках, — приказывает Свинни одному из полицейских, глядя на Оскара.

— Мам, поезжай с Эйлин. Если она проснется до того, как меня освободят, скажи, что я приеду, как только смогу.

— Разумеется, — целуя меня в щеку, говорит она.

— Ладно, давайте-ка отвезем их в отделение и там разберемся, — говорит Свинни и ведет меня к двери.

Зажатого между двумя полицейскими офицерами, меня выталкивают за дверь.

Уводя все дальше и дальше от моей красивой, храброй девочки Эйлин.

Глава 28

Доминик

— Мистер Шрайвер, с вами пришел увидеться ваш отец, — объявляет молодая женщина-офицер, за которой следует отец.

Я уже почти час сижу в этой холодной, пустой комнате. Наручники сняты, но я все равно ощущаю себя здесь как в клетке.

У меня еще не брали показаний, и я не имею ни малейшего понятия, что творится вне этой комнаты. Никто ничего не говорит мне о состоянии Эйлин или Оскара. Не то чтобы мне есть до него дело.

— Папа, — говорю я, вставая и идя к нему. — Что происходит с Эйлин?

— Спасибо. — Отец любезно благодарит офицера, и она уходит, закрывая за собой дверь.

— Пап?

— Сынок, нам нужно кое-что обсудить. — Отец садится в кресло напротив того, в котором сидел я. Поставив локти на стол, опирается подбородком на руки, как будто этот разговор ему в тягость.

Я улавливаю проблеск какой-то незнакомой эмоции в его глазах, что-то, чего я никогда не видел раньше. Неожиданно до меня доходит, что он чувствует.

Стыд.

— Что происходит? — Я сажусь и тянусь к отцу, чтобы дотронуться до его руки.

— Не надо, — говорит он, убирая свою руку. Его голос полон раскаяния и горя.

— Эйлин в порядке? С ней что-то случилось? Клянусь, если с ней что-то случилось, я клянусь, я клянусь, я прикончу его, — выплевываю я сквозь крепко сжатые зубы, поднимаясь и начиная расхаживать, просто не в состоянии усидеть на месте. — Я его убью к чертовой матери, если…если…твою мать! — Я отворачиваюсь, и от гнева и раздражения бью в стену. Блядь, до чего же больно.

— Успокойся, Доминик. Ничего подобного. Прежде чем прийти сюда, я разговаривал с ее матерью. В госпитале, мы поместили Эйлин в отдельную палату, ей там комфортно, но она еще не очнулась. Также мы с твоей матерью побеспокоились обо всех медицинских счетах.

У меня и так болела рука после того, как избил Оскара, но теперь, благодаря моей несдержанности, боль усиливается. Думаю, я сломал сустав. Но меня это не волнует; меня переполняет дикая неконтролируемая потребность причинить боль человеку, навредившему Эйлин.

Затем я обдумываю слова, сказанные отцом.

— Подожди-ка. Почему ты определил ее в отдельную палату? — с любопытством спрашиваю я. Они только вчера познакомились с Эйлин. Они не более ответственны за действия Оскара, чем я. С чего бы им так волноваться о ней?

Если только…

Отцу стыдно.

Мои родители покрыли все ее медицинские расходы.

Отцу надо мне что-то рассказать.

Их реакция на то, как я избивал Оскара, рассказ о том, что он сделал Эйлин, была, за неимением лучшего слова, спокойной. Принимающей.

Я опускаюсь назад в кресло и молюсь всем известным людям Богам, чтобы мне просто показалось, и они не знали об Оскаре. О том, что он сделал женщине, которую я привез в их дом.

Потому что если они знали, они также несут ответственность за это, как и он. Хуже. Их тоже следует арестовать. Почему, если они знали, то ничего не сделали с этим?

— Папа? — тихо спрашиваю я. Не хочу, но мне необходимо знать.

Отец смотрит на меня и быстро отводит глаза, не в состоянии выдержать мой взгляд. Это мимолетное выражение вины, которое я уже видел ранее, не сходит с его лица. Больше его уже не скроешь.

Плечи отца опущены и, делая глубокий вдох, он хмурит брови.

— Пожалуйста, скажи мне, что ты и мама не знали об этом, — умоляю его я. Пожалуйста, пусть мне все это показалось.

Отец молчит.

Ни единого чертова слова.

Он прячет свое лицо, но язык его тела источает вину и стыд.

— Отец, мне необходимо знать, — говорю с нажимом, тихо надеясь, что все это неправда.

Он один раз, еле заметно, кивает головой. Нет, этого не достаточно. Мне надо услышать слова.

— Пап, скажи мне правду, — говорю я, все еще молясь, что просто неправильно все понял.

— Когда твой брат…

— Он мне не брат, — прерываю его я.

Он вздыхает.

— Когда Оскар первый год учился в старшей школе, а ты был на первом курсе колледжа, он пришел домой и сказал, что одна девушка обвинила его в изнасиловании. Он сказал, что она собиралась пойти в полицию и рассказать им об этом, если он не сдастся.

Что? Почему она сама не пошла в полицию? Зачем она предупреждала его о том, что собирается сделать? Это же не имеет никакого смысла.

— Поэтому мы договорились о встрече с той девушкой, и я ей заплатил. Вполне прилично, кстати.

— Так она что, хотела денег? — я качаю головой, сомневаясь, чтобы кто-то был настолько черствым, что торговал болью ради денег.

— Тогда казалось так.

Мой взгляд устремляется к отцу. Он все еще не смотрит на меня. Он уставился в одному ему видимую на столе точку.

— Что это значит? — у меня дрожат колени, и я прикусываю внутреннюю сторону щеки, пытаясь подавить невыносимое желание встать и порвать отца на мелкие кусочки.

— Оскар отрицал даже то, что вообще вступал с ней в сексуальный контакт, пока она не обнаружила, что беременна. Вот тогда она и пришла за деньгами.

— Я не верю в то, что шестнадцати-семнадцатилетняя девушка имела достаточно мозгов, чтобы придумать подобное, — говорю я. По правде говоря, в это дерьмо с трудом верится.

— Ее родители узнали о беременности. Когда она рассказала им, что случилось, отец пришел к нам в дом с намерением выдать Оскара полиции. Я купил их молчание.

— Вот так просто? — качая головой, спрашиваю я.

— Да, так просто.

— Конечно, использовать презерватив во время секса, это без сомнения, дурацкая идея. Это не доказывает, что Оскар изнасиловал ее, — говорю я, пытаясь вопреки своему собственному суждению, найти оправдание чему-то, что этого оправдание и не имеет. Должно быть, что-то убедило моих родителей, что обвинения девушки — правда, и мне необходимо знать, что это было.

— Ты прав, это не доказательство. Но когда я и Оскар сели поговорить, он признался, что он обманул меня и у них был секс. И что секс этот был грубым, и что девушке нравилось, когда ее били.

Чем больше я думаю об этом, тем больше запутываюсь. Все это не имеет никакого смысла.

— Почему я об этом ничего не знал? — в отчаянии я поднимаю руки.

— Потому что ты находился в колледже, и мы хотели защитить тебя. Нам не хотелось, чтобы ты был вовлечен в нечто такое… — он замолкает в попытке найти более подходящее слово. — Несущественное.

— Девушка, утверждающая, что была изнасилована, не есть что-то, от чего можно отмахнуться. Твой сын был обвинен в чем-то не только незаконном, но также отвратительном и аморальном. Ты что совсем не придаешь этому значения?

Отец обводит глазам комнату, все еще избегая моего злого взгляда.

Дерьмо.

Здесь есть что-то еще.

По языку его телодвижений я могу сказать, что речь идет больше, чем об одном случае.

— Что еще? — холодно спрашиваю я.

— Нечто подобное случилось и в колледже.

— «Нечто подобное»? Что означает «нечто подобное»?

— Ну, Оскар уже учился в колледже третий год, когда мне позвонил офицер полиции, который хотел встретиться со мной в общественном месте, чтобы поговорить о нем. Когда в тот же день мы встретились, он рассказал мне, что записал показания девушки, которая обвиняла Оскара в изнасиловании.

— Она сказала, что они были на вечеринке, и Оскар подсыпал ей регипонол, забрал к себе на квартиру, изнасиловал и позволил своему другу сделать с ней то же самое. Она рассказала, что то приходила в сознание, то снова отключалась, но помнит Оскара и каких-то других парней, которых не могла описать. Когда проснулась, то лежала на аллее, частично одетая. Она вернулась домой, приняла душ, а спустя несколько дней ее подруга показала ей фотографии, сделанные на свой телефон. Там были снимки ее и Оскара, которых оказалось достаточно, чтобы вспомнить кое-что из происшедшего.

— Она пошла в полицию и дело было поручено этому полицейскому, Майклу, кажется, так его звали. Так или иначе, полицейскому была знакома фамилия Оскара, он знал, что у нас есть деньги и, короче говоря, за семь кусков, дело было закрыто.

Что, твою мать, я сейчас услышал?

Это что, какая-то чертова шутка?

— Что случилось с девушкой?

— Я никогда не интересовался, Доминик. Только сказал, что не желаю больше никогда об этом слышать.

Кто эти люди, которые называют себя моей семьей?

— Ты спрашивал Оскара об этом? — интересуюсь я, в полнейшем недоумении. Честно, я потрясен.

— Да. — Он кивает головой и продолжает. — И он сказал, что и ей нравился жесткий секс.

У меня челюсть отвисает, в то время как отец вытирает слезы.

— Зачем ты защищаешь его?

— Я защищаю всех нас.

— Ни хрена подобного. Мне защита не нужна, я ничего плохого не сделал. Мама знает?

Пожалуйста, скажи «нет».

— Разумеется. Твоя мама и велела мне заплатить оба раза, сколько бы те не просили.

Вот теперь это дерьмо точно стало невероятным.

— Как ты можешь сидеть и пускать слезу, если знал, на что он способен? Ты знал, что он сделал с теми девочками, и платил им за молчание. — Я встаю и сжимаю в кулаки уже ноющие от боли руки. Я так чертовски зол, что даже напряжение, которое чувствую в мышцах рук, вибрирует с чистейшей яростью.

— Мы делали это, чтобы защитить тебя.

— Чушь собачья! Вы делали это, чтобы защитить самих себя. Ты думаешь, если имя Шрайвер связано с облигациями и биржами по всему миру, это дает твоему сыну право делать с женщинами все, что он захочет? Скольких он убил из-за того, что ты пытался «защитить» нас?

— Сынок, — начинает говорить он.

— Не называй меня так. Больше я к тебе отношение не имею. Эта так называемая «семья» полностью лишена какого-либо чувства порядочности, и я не желаю ассоциироваться с кем-либо из вас. Как ты собираешься исправить это, а? Потому что, угадай что, Джон? Я намереваюсь выступить свидетелем и рассказать судье и присяжным все, что ты мне только что рассказал, все, что я знаю об этом слабом, жалком оправдании твоему сыну. И не думай, что я делаю это для Эйлин. Я сделаю это для каждой жертвы, которую он изнасиловал и сломал ради своей собственной дьявольской прихоти, прежде чем убить их. Я сделаю это, потому что это единственно правильная вещь — то, на что ты, по-видимому, не способен.

— Сначала тебе стоит хорошенько подумать, Доминик, ведь все это повлияет и на тебя. На твою репутацию будет брошена тень, начнется расследование. — Теперь он запаниковал, потому что понимает — я говорю серьезно.

Вы что издеваетесь?

Единственное слово, которым я могу описать свое состояние, это слово «ошеломлен».

Я ошеломлен смелостью отца просить меня о молчании.

Ошеломлен тем, что он предпочитает свободу своего сына-насильника причинению вреда другим женщинам.

Ошеломлен тем, как мало он раскаивается.

Но больше всего, я поражен тем, что он считает меня таким же, как он.

У меня могут быть свои недостатки, но я не буду скрываться за деньгами в боязни возмездия.

— Они могут разбираться со всем, чем хотят. Мне нечего скрывать и нечего стыдиться.

— Да неужели? Ты трахаешь свою пациентку.

Ну не могу сдержаться. Правда, не могу. Я просто делаю это.

Я тянусь над столом и пару раз ударяю его в лицо.

— Не смей говорить о ней, — ору я, пока кто-то оттаскивает меня от этого бесполезного, валяющегося куска дерьма, которого я с такой гордостью называл отцом.

— Уведите отсюда отца, — кричит Свинни какому-то офицеру.

Я сажусь обратно и пытаюсь вытянуть правую руку, но вздрагиваю от боли. Неа, я определенно что-то сломал.

— Что, черт возьми, произошло? — спрашивает Свинни.

— Я обнаружил, что моя так называемая «семья» — сплошное вранье, — сквозь зубы говорю я.

— Имеет ли это отношение к вашему брату? — он садится.

— Да. И вам необходимо записать мои показания.

Входит парамедик, чтобы осмотреть мою руку, бинтует ее и говорит о том, что мне надо поехать в больницу и сделать рентген. Несмотря на боль, я предпочитаю сначала дать показания. Свинни выходит из комнаты, а высокий, невзрачный мужчина входит.

Он представляется детективом Харрисоном. Харрисон поворачивается посмотреть в зеркало и кивает, должно быть, это сигнал к началу записи.

Первоначальные вопросы по установлению личности дают мне время успокоиться и обдумать то, что мне надо рассказать полиции.

— Расскажите мне об Оскаре, — начинает детектив Харрис.

— Я только что узнал, что все это началось, когда он был семнадцатилетним подростком.

А теперь об этом узнает весь остальной мир.

Глава 29

Я слышу гудок и людей, разговаривающих рядом со мной. Мои глаза распахиваются и тотчас закрываются, протестуя против яркости и сияния.

— Детка. — Я сразу понимаю, что это Доминик. Его рука накрывает мою и мягко сжимает ее. Я чувствую его тепло, слегка влажные губы, нежно касающиеся тыльной стороны моей ладони мягким поцелуем. — Ты меня слышишь? — спрашивает он, снова целуя мою руку.

— Угу, — это единственное, что я могу из себя выдавить. Горло пересохло и такое ощущение, что его затерли наждачкой. Глотать больно.

— Я здесь, моя красавица Эйлин. Я рядом.

Мои глаза снова распахиваются и медленно привыкают к яркости комнаты. Она маленькая и стерильная, с пустыми белыми стенами и большим окном, выходящим на стоянку. Стекло затонировано, но солнце на улице такое яркое, весело светит, освещая всех своими великолепными лучами.

Я смотрю вокруг и вижу карие глаза Доминика, изучающие меня с волнением и любовью.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он мягким, спокойным тоном, убирая волосы мне с лица.

Я снова сглатываю и жду, пока мой рот не наполняется снова влагой, прежде чем начинаю говорить:

— Со мной все хорошо, — голос слабый, с хрипотцой, но, по крайней мере, я разговариваю. — Что случилось? — спрашиваю я, хрипло.

— Мы были у моих родителей, помнишь? — начинает Доминик, наливая воды в чашку и давая ее мне.

Это все, что он сказал, и все тут же всплывает в памяти.

Мое тело цепенеет и трясется, когда я вспоминаю, как услышала его, говорящего по телефону.

Я задыхаюсь, частота моего пульса кажется нездоровой, даже для меня. Надо мной паническая атака, которая вот-вот потянет меня вниз. Доминик забирает у меня чашку, чтобы вода не разлилась. Он подносит ее к моим пересохшим губам, и я жадно пью.

— Один, два, три, четыре, вдохни через нос.

Я смотрю на Доминика и позволяю его глубокому баритону успокоить меня.

Вдыхаю через нос и закрываю глаза.

— Пять, шесть, семь, восемь, девять, выдохни через рот.

Я открываю глаза и дотягиваюсь своей свободной рукой до Доминика, не отпуская его. С того момента, как мы встретились, он мой настоящий якорь. Он все время невероятно поддерживал меня и никогда не позволял оступиться.

Сейчас ничего не изменилось.

— Какой сегодня день? — говорю я, пытаясь уяснить, как давно я здесь нахожусь.

— Сегодня вторник. Ты здесь с воскресенья. Доктора сказали, что ты была в шоке, и твой мозг просто отключился, чтобы защитить тебя.

Я отпускаю его и руками растираю лицо.

— Что случилось с твоим братом? — спрашиваю я. Вдруг я замечаю гипс на руке Доминика и осматриваю всего его. — Что с твоей рукой? — плачу, боясь, что он поранился из-за меня.

— Я избил Оскара — вот что случилось с моей рукой. И он больше мне не брат. На самом деле, я разорвал всяческие отношения со всеми ними. Я никогда туда не вернусь. Они мне больше не семья. Ты моя семья. — Доминик встает и начинает расхаживать туда-сюда по всей комнате. С каждым шагом он становится все злее.

— Что случилось? — осторожно спрашиваю я, не желая еще больше раздражать его. Я знаю, он не навредит мне; он никогда не причинит мне боль. Но могу сказать, что этот разговор будет для него не из легких. Он перестает ходить и делает глубокий вдох.

— Ладно. Во-первых, Оскара арестовали за нападение на тебя и изнасилование.

Я глубоко вдыхаю и чувствую, как колотится сердце в груди. — Отпечаток укуса на твоем плече — вот что указало на него.

Я гляжу на плечо, где остался отпечаток зубов, но, конечно, сейчас на мне больничная рубашка, которая все прикрывает, и мне ничего не видно.

— Я не понимаю. Каким образом?

Доминик подходит ко мне, присаживается на маленькую больничную койку и берет меня за руку.

— Когда тебя обнаружили и позвонили в 911, помимо остальных улик, полиция сняла отпечатки укусов. Дело было приостановлено, но улики сохранены.

— Хорошо, — мне становится ясен смысл слов Доминика.

— Когда ты потеряла сознание, по реакции твоего организма, я понял, что в этом был замешан Оскар. Дорис позаботилась о тебе, а я разбирался с Оскаром, пока он не превратился в пустое место, каким и является.

Он назвал свою маму Дорис, а не мама. Я терпеливо жду, пока он продолжает вспоминать случившееся.

— Дорис и Джон спросили меня, что случилось, и я рассказал им.

— Ладно, но я не понимаю, почему ты теперь больше не разговариваешь с родителями.

— Эйлин, — качая головой, шепчет он. — Серьезно, это очень хреново. Точнее даже больше, чем просто хреново, это совсем неправильно.

Из-за того, что он выглядит таким напряженным, я начинаю волноваться, потому что действительно не знаю, что, черт возьми, происходит.

— Просто расскажи мне, — говорю я, дотрагиваясь до его лица, и легонько провожу ладонью по щеке.

— Твои прикосновения все делают намного лучше. — Он наклоняется ко мне и нежно-нежно целует в лоб.

От него исходит слабый рокот, и я жажду его тепла, той силы, которую ощущаю, когда Доминик держит меня в своих руках. Мне просто хочется находиться в его безопасных, защищающих объятиях и никогда не покидать их.

Делая глубокий вдох, он закрывает глаза. Когда снова открывает, то выглядит таким печальным.

— Я люблю тебя, — глядя ему в глаза, говорю я. — Но, пожалуйста, расскажи мне, что произошло.

— Они знали, что он за человек, и откупались от его прошлых жертв в обмен на их молчание. Пользовались своими деньгами, чтобы он не попал в тюрьму. Они оба поверили, когда Оскар рассказал им, что его жертвам нравится быть отшлёпанными, и они наслаждались грубым сексом. После второго случая Джон и Дорис пригрозили ему отречься от него, если такое повторится снова. Вот тогда-то он и начал убивать своих жертв, с тем, чтобы те не могли вернуться и обвинить его.

Я вздрагиваю от его слов и вспоминаю жестокий, садистский способ расправы надо мной. Они вовсе не обращали на меня внимания, будто я была не более, чем просто пустое место.

Смеялись надо мной.

Писали на меня.

Запихивали в меня свои отвратительные члены.

Вставляли в меня, привязанную и находящуюся полностью на обозрении, ножи.

От воспоминаний всего это, меня охватывает озноб.

— Зачем им защищать его? — Желчь поднимается к горлу, и я прилагаю все усилия, чтобы не опустошить желудок.

— На это есть две причин и, для меня, ни одна из них не является оправданием. Их имя и их деньги. Они не желали, чтобы их имя полоскали в газетах по всей Америке, и не хотели терять свои деньги. Они думали, что если смогут откупиться от его жертв, им не придется иметь дело с последствиями. Они пытались надавить на меня, но я бы не позволил им продолжать защищать его, позволив и дальше разрушать чужие жизни.

— Но с Оскаром был, по крайней мере, еще один человек. Его звали Мик. — Я помню это, будто все было вчера.

— Когда я набросился на Оскара, он разговаривал с кем- то по телефону, но я выхватил его и разбил. Я все рассказал полиции, Эйлин, включая то, что он бы с кем-то на телефоне, и они делают то, что должны делать, чтобы найти этого Мика.

— А что случилось с Оскаром?

— Сегодня он во всем признался. Он сотрудничает с полицией, чтобы идентифицировать других женщин, которых похитил с дружками.

Чувствую, как морщу лоб — голова кипит кружащимися в ней вопросами. Но прямо сейчас, мне надо держать себя в руках и надеяться, что все со временем выяснится.

— Он рассказывает следователям о других женщинах, которых они забрали, но не рассказывает им, кто был с ним? Почему?

Доминик пожимает плечами.

— Я не знаю. Я не говорил с Оскаром. И не собираюсь. Больше ни с кем из них не хочу иметь дела.

Я наклоняюсь к Доминику и обнимаю его, когда он притягивает меня поближе.

Кажется, и минуты не проходит, как раздается стук в дверь, и она открывается.

Высокий мужчина заходит внутрь, закрывает за собой дверь и проходит в противоположный угол комнаты, держась от меня по возможности как можно дальше.

Я прячусь за Домиником и выглядываю из-за него на незнакомца, не зная, кто он и зачем здесь.

— Детектив Харрисон, как поживаете? — говорит Доминик коротко стриженому шатену. Он немного полноват, что, однако, не уменьшает его угрожающего вида.

— Хорошо, Доминик, спасибо. — Детектив смотрит на меня, и я передвигаюсь так, чтобы меня не было ему видно.

— Эйлин, это детектив, который записал мои показания. Он не причинит тебе вреда, и я не оставлю тебя. — Он гладит меня по волосам и убирает прядки мне за ухо и за спину.

— Привет, Эйлин. Меня зовут Саймон. Можно я подойду на пару шагов поближе к вам? — спрашивает он, выставив руки вперед, показывая, что он не представляет собой угрозы.

Я выглядываю из-за плеча Доминика и киваю ему. Смотрю, как он делает два небольших шага и ждет моего одобрения для следующих пары шагов.

Я киваю, и он приближается ко мне, потом останавливается в метре от изножья кровати. Я трясу головой, и он больше не подходит ближе.

— Ты такая молодец. Передать не могу, как восхищает меня твоя сила, — шепчет Доминик и чмокает меня в губы.

— Эйлин, я уверен, Доминик уже ввел вас в курс происходящего.

— Да, он только что рассказал мне.

— Оскара посадят в тюрьму, вероятнее всего, пожизненно.

— Он не тюрьмы заслуживает, а ада, — говорю я с презрением.

— Вы правы, заслуживает. Но я здесь, чтобы задать вам пару вопросов и убедиться, что мы сможем упрятать его в тюрьму. — Он осторожно поглядывает на меня, как будто я стеклянная и вот-вот разобьюсь.

Смотрю на него, в ожидании вопросов.

— Вам знаком Майкл Грин? — спрашивает он.

Майкл — это имя парня, с которым встречается Фейт, но я не припоминаю, чтобы она называла его фамилию.

— Единственный Майкл, которого я знаю, это молодой человек моей подруги Фейт, но я не знаю его фамилию, — говорю я Саймону.

— Как фамилия вашей подруги? — он достает маленький черный блокнот из кармана и пролистывает несколько страниц.

Пальцы Доминика сжимаются у меня на руке, и я гляжу на него, замечая, насколько напряжено и зло его лицо. Он хмурится, и похоже, хочет что-то сказать, но ждет пока я отвечу на вопрос Саймона.

— Ее фамилия Коллинз.

Саймон смотрит в блокнот, потом на меня.

— Где я могу найти Мисс Коллинз? Вы знаете ее адрес? — он берет ручку из кармана своей рубашки.

— Когда мы с ней разговаривали, она рассказала, что ее парень предложил ей переехать к нему, но она не была уверена на этот счет. Поэтому, возможно, она все еще живет у родителей. Лемонгроув Роуд, на другой стороне города. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к ее Майклу. Вам нужна его помощь в расследовании? Она говорила, что он полицейский.

— Не совсем, Эйлин. Нам необходимо задать ему пару вопросов, но когда мы приехали к нему домой, его там не было, а сегодня он сказался больным.

Доминик смотрит на меня, потом снова на Саймона, потом опять на меня.

— Он, что, тот продажный полицейский, вымогавший у Джона деньги? — спрашивает он Саймона, придвигаясь ближе ко мне для поддержки.

— Полагаю, что он самый, но Оскар указал лишь на то, что он один из мужчин, участвовавший в вашем изнасиловании, Эйлин. Был также еще один. Опустившийся на дно наркоман по имени Роки Адамс. Он был тем, кто выбирал жертв.

От удивления я широко открываю рот, и неожиданно меня охватывает дрожь. Цепенею, не в силах больше разбираться со всей обрушившейся на меня информацией. Я сползаю по кровати и, укрывшись с головой одеялом, отворачиваюсь к стене, полностью отгораживаясь от всего и не желая ничего слушать.

Фейт хотела привезти это чудовище ко мне домой, чтобы представить нас друг другу, а теперь выясняется, что он один из них. Их было трое: полицейский, адвокат и наркоман.

— Сколько всего? — спрашиваю я из-под одеяла. Я не хочу спрашивать, но должна. — Сколько всего девушек? — спрашиваю я чуть громче.

— Не нужно тебе этого знать, — говорит Доминик, нежно поглаживая меня по спине.

Я сбрасываю одеяло и поворачиваюсь лицом к ним обоим. Вдруг, я уже горько плачу, не в силах совладать с жалостью к себе и другим девочкам.

— Сколько? — ору я.

— Тридцать шесть девушек. И это только те, о которых нам известно, — отвечает Саймон, быстро опуская глаза в блокнот.

Тридцать шесть.

Какое ужасное и полностью сокрушительное число.

Мое сознание поглощает тьма. Глаза закрываются, и я отключаюсь.

Глава 30

— Эйлин, они тебя выписывают. Мы едем домой.

Я поворачиваюсь на другой бок и бросаю взгляд на Доминика. Он смотрит на меня и наклоняет голову набок, заглядывая мне в глаза.

— Ты останешься со мной? — умоляю его я.

— Я никуда не собираюсь, только если ты не со мной. Ни в этой жизни, ни в другой.

Улыбаюсь Доминику и сажусь на постели.

— Я так устала, Доминик. Мое тело, мой разум и моя душа — все требует отдыха.

— Пойдем. Я отвезу тебя домой, и мы сможем оставаться в постели, сколько захотим. — Он протягивает мне руку в приглашающем жесте и, глядя на нее, я думаю, не натянуть ли опять одеяло на голову, отключившись от внешнего мира. — Дома — где нам обоим комфортно — мы можем выздоравливать вместе, не то что в этой крошечной кровати, где я даже не могу обнять тебя.

Опускаю взгляд в пол и делаю глубокий вдох.

Он, конечно, прав. Больница — не то место, где я могла бы прийти в себя. Я нахожусь здесь шесть дней, и единственное мое окружение — это медсестры, докучающие своими глупыми вопросами и ненужным беспокойством. Я понимаю, это их работа, которую нужно выполнять, но также знаю, обо мне здесь не позаботятся лучше, чем дома Доминик.

— Хорошо, давай поедем домой, — отвечаю я на его сердечные слова. — Только дай мне сначала переодеться. — Откидываю в сторону простыни и иду к сумке, которую принес Доминик. У меня никогда не было дорожной сумки, но Доминик пошел и купил такую для меня, наполнив ее новой одеждой, зубной щеткой и всем остальным, что, по его мнению, могло мне понадобиться.

— Я буду снаружи. Не торопись. — Он наклоняется и, перед тем, как отвернуться и выйти из маленькой больничной палаты, целует меня в лоб.

Я быстро переодеваюсь, и когда открываю дверь, с другой стороны на страже стоит Доминик.

— Готова? — входя в комнату, спрашивает он.

— Мне надо только забрать зубную пасту и туалетные принадлежности.

— Оставь их, я уже закупил все необходимое. Давай, поехали.

Он берет мою сумку, обнимает меня за талию и, притягивая поближе к себе, открывает дверь.

— Подожди, я должна позаботиться об оплате, — говорю я, поворачивая к регистратуре.

— Все уже улажено. — Доминик тянет меня в направлении стоянки.

— Нет, они еще не заходили ко мне. Я должна отдать данные страховки и организовать выплаты.

— Я за все заплатил, — уверенно говорит Доминик.

Что?

— Тебе не обязательно это делать, — я гляжу на него, пока он ведет меня через путаницу больничных коридоров.

— Нет, не обязательно. Но я предпочитаю делать это, потому что люблю тебя и хочу, чтобы ты всегда была со мной. И я определенно собираюсь поддерживать тебя, будь то финансовая поддержка, эмоциональная или физическая.

— Спасибо, — шепчу я, окруженная его щедрой и покровительственной натурой.

Когда мы подходим к машине, Доминик, как обычно, открывает для меня дверь.

В тишине мы едем домой, и я наблюдаю, как темные злые облака, казалось бы, преследуют нас. На дождь не похоже, но угроза кажется реальной. Глубоко внутри я знаю: эти темные облака готовятся к борьбе, собираясь держать меня в старом, основанном на страхе, образе мыслей. Никогда не позволяя мне идти вперед или по-настоящему выздороветь. Так много всего изменилось, но это осталось прежним.

Они низко висят на небе, глядя на мои движения злыми глазами. Отвратительный серый жесток и бессердечен в своей попытке напомнить мне, насколько я по-настоящему сломана.

Я осматриваюсь вокруг и думаю об прошедших нескольких месяцах.

Неужели я настолько ничтожна, как пытаются заставить меня чувствовать эти облака?

Заставила ли меня эта ситуация искать убежище внутри себя и снова отгородиться от мира?

Да, но только временно.

Я гораздо сильнее, чем те пушистые облака хотят, чтобы я думала. Я не единожды была в аду, и я все еще здесь.

Дышу и, наконец-то, по-настоящему живу.

Станет ли моя жизнь когда-нибудь нормальной?

На самом деле нормальной.

Получится ли у меня полностью влиться в общество?

Вероятнее всего, нет.

Смогу ли я когда-нибудь забыть день, перевернувший всю мою жизнь?

Никогда, но я учусь справляться с этим.

Так ли важна для взаимоотношений возможность выносить и родить ребенка?

Может быть, но нам придется найти способ справиться с этим.

Я оборачиваюсь к Доминику и беру его за руку. Знакомый ток проходит между нашими руками, и я чувствую мурашки у себя на спине, бегущие от макушки до пят.

— Ты в порядке? — поворачивая голову, спрашивает он.

— Знаешь что? Думаю, я буду, — нежно сжимаю его руку и улыбаюсь, когда он переплетает наши пальцы.

Когда мы приезжаем домой, Доминик паркуется перед домом и, едва я успеваю открыть дверь, уже стоит рядом с машиной и, вытянув руку, гордо улыбается.

Рука об руку, мы идем к крыльцу, и когда Доминик отпирает двери и отключает сигнализацию, я делаю несколько шагов обратно на лужайку.

Разуваюсь и, позволив ногам почувствовать роскошную мягкую зеленую траву, я смотрю в небо.

Нас, похоже, преследуют злые облака. Они нависли над домом, будто хотят накричать на меня и напомнить о моем месте в этом мире.

Я вижу, как с неба вниз летят острые, резкие электрические капли. Улыбаюсь, потому что это предупреждение облаков мне. Хотят заставить спрятаться и никогда не забывать, что они указывают мне, как жить.

— Больше я вас не боюсь, — предупреждаю я их шепотом, сощурив глаза. — Вы можете пугать на меня сколько хотите. Вы можете пытаться сдерживать меня. Но я больше не буду вас слушать. Я забираю обратно свою силу.

Ответом мне становится глубокий раскат грома.

Я выпрямляю спину и улыбаюсь еще шире.

— Покажите мне самое страшное, потому что я уже видела дьявола и выжила. Вы же ничуть не страшнее его.

Над моим домом раздаются удары молнии.

— Вы злитесь, потому что я наконец-то все поняла? Вы не вынудите меня ненавидеть себя еще больше.

Рокот облаков громко раздается в моих ушах, а я стою гордо под их гневом.

— Я возвращаю себе свое здравомыслие и выбираю жизнь. Ваша злость меня больше не касается.

Я делаю глубокий вдох, пока небо бушует над головой, пытаясь вернуть меня в темноту.

— Я завоюю свою жизнь обратно. Прощайте, — я смеюсь, когда поворачиваюсь и иду к двери.

Доминик стоит, облокотившись на дом, руки в карманах. Он весь светиться гордостью.

— Все закончилось? — спрашивает он.

Долю секунды я раздумываю над его вопросом.

— Думаю, да. Надеюсь, они послушаются, и будут держаться подальше.

Он берется за низ моей футболки и тянет к себе, его руки обнимают меня, когда я опираюсь на его тело.

Желание, всегда прячущееся под поверхностью, разгорелось в большое, невероятно жаркое пламя. Я жажду его и хочу быть к нему как можно ближе.

Может быть, мы можем попробовать опять быть близки, чтобы полностью принадлежать друг другу.

— Пошли, я хочу пригласить тебя на ужин в наш маленький итальянский ресторан, — произносит Доминик, как только мы входим в дом.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь взглянуть на облака, которые больше не пугают меня. Я улыбаюсь им.

— Полагаю, мне будет интересно узнать, что она может нам сегодня предложить, — отвечаю я Доминику. Я больше не буду прятаться.

Войдя внутрь, я абсолютно шокирована увиденным.

Невероятно.

У меня на лице играет огромная улыбка, и я впитываю, как только могу, каждый оттенок цвета.

У меня новая, современная красивая мебель.

Здесь яркие краски на фоне дерева, поющие цвета, отделка, сияющая и радующая глаз, и огромное зеркало в прихожей.

Бежевого нет.

Моя гостиная сиреневого цвета.

Глава 31

— Доминик, — пытаясь отвлечь его от просмотра спортивного канала, говорю я.

— Да, — поворачивая ко мне голову и не отрывая глаз от экрана телевизора, отвечает он.

— Ты переехал жить ко мне? Не похоже, чтобы ты уходил спать к себе. Ты всегда здесь. Не то чтобы я была против, но думаю, я хотела бы прояснить официально. Ну, знаешь, например, услышать: «Эйлин, я хотел бы переехать к тебе» или что-то в этом роде.

Он аккуратно поднимает пульт и выключает телевизор. Не просто звук, а сам телевизор.

— Итак, ты хочешь, чтобы я спросил твоего разрешения переселиться к тебе? — в уголках его губ играет маленькая улыбка, хотя он всячески старается сохранить нейтральное выражение лица.

Засранец, теперь он дразнит меня.

— Ну, это было бы вежливо. — Я тоже могу играть в эту игру. Откидываюсь на спинку дивана и осматриваю свою ярко-фиолетовую комнату, восхищаясь ею, как делала все время последние пять дней. Уголком глаза замечаю, как Доминик, придвинувшись ко мне, ждет, чтобы задать вопрос.

— Ты собираешься попросить? — с оттенком беспокойства в голосе говорит он.

— Попросить о чем? — отвечаю я, будто не догадываюсь, чего он хочет.

— Серьезно? — Доминик наклоняет голову набок, и его брови в удивлении взлетают вверх. Но он прикалывается.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Тогда, вероятно, будет лучше, если я расскажу тебе, что вот-вот произойдет.

— Да неужели? — Ха, теперь он расскажет мне. — Жажду услышать твой маленький секрет, о, могущественный альфа.

Его лицо озаряется улыбкой, и могу сказать, ему понравилось это прозвище.

— Альфа…хм, думаю, ты могла бы почаще меня так называть, Эйлин. — Он смеется, и я присоединяюсь к нему. — Но я говорю абсолютно серьезно: мое место там, где ты. Куда бы ты ни пошла, я не пойду за тобой — я поведу тебя, самой лучшей дорогой.

— Ух ты, — опуская взгляд в пол, шепчу я.

— Да, Эйлин, я переехал жить к тебе, — мягко смеется он. — И теперь это официально, потому что я люблю тебя и хочу быть с тобой. — Он придвигается ближе и тянется, чтобы взять меня за руку. — Не смотри вниз. Я хочу видеть твои завораживающие серые глаза, потому что они часть всех моих самых удивительных воспоминаний.

Тепло растекается по всему моему телу, и я поднимаю глаза. В животе чувствуется восхитительный трепет, от шеи и вниз по ногам бегут мурашки.

— Я люблю тебя, — придвигаясь поцеловать Доминика, выдыхаю я.

Наши губы соединяются, но на этот раз все иначе.

Или, может быть, это я другая.

Пришло время похоронить тех чудовищ глубоко в земле или закатать в бетон, чтобы они навсегда остались там, где им самое место — в гребаном аду.

Я прерываю наш поцелуй и отодвигаюсь от Доминика.

— Прости, меня немного занесло, — извиняется он и отсаживается, чтобы дать мне пространство.

Но расстояние это не то, чего я жажду.

Делаю глубокий вдох, собираясь со всей храбростью, которая у меня есть. Встаю с дивана и протягиваю руку Доминику.

— Куда мы идем? — выражая беспокойство, его брови сходятся на переносице, а губы соединяются в жесткую, тонкую линию.

— Я веду тебя в кровать. — Произношу я, вкладывая долю уверенности в эти слова, но по правде, я в ужасе. Однако единственное, что знаю наверняка: Доминик никогда не сделает мне больно.

— Ты не обязана, Эйлин. Это может подождать. — Отвечает он на мои невысказанные страхи.

— Я готова попробовать.

Он берет меня за руку и останавливается. Его большое тело нависает надо мной, и я знаю, насколько мне повезло, что в моей жизни есть Доминик.

— Только, если ты уверена. — Он наклоняется и целует меня в губы.

Мягко проводит языком по моей нижней губе и нежно поглаживает скулу. Это помогает мне принять его поцелуй.

— Я уверена, — шепчу у его губ. — Я хочу тебя, Доминик.

Он отпускает меня и без слов разворачивается, ведя меня наверх в нашу спальню.

— Это будет очень медленно. Мы не будем торопиться. Между нами нет ничего неправильного, только ты и я, наши переплетающиеся тела и души.

— Ты же знаешь, я действительно хочу попробовать. Я готова.

Доминик наклоняется и целует меня.

— Я люблю тебя, Доминик, — чтобы подтолкнуть его к кровати, от меня требуется вся моя самоуверенность, до последней йоты.

— Эйлин, — переставая меня целовать, бормочет он. — Если ты хотя бы немного сомневаешься, я могу подождать. — Берет мое лицо в ладони и целует в кончик носа.

— Нет никаких сомнений. — Я нервно смотрю вверх, в его полные вожделения глаза.

— Ты должна велеть мне остановиться, если это окажется слишком для тебя.

— Я скажу.

— Если тебе это нужно, я могу использовать презерватив.

— Мы уже обсуждали это, Доминик. Пожалуйста, не раздумывай слишком долго, иначе я потеряю всю свою храбрость.

Он делает малюсенький шаг назад. Но глаза ни на миг не отпускают мои.

— Эйлин, если ты не готова, я не желаю делать этого.

Я сокращаю расстояние, которое он пытается проложить между нами, и кладу обе руки Доминику на грудь.

— Пожалуйста, позволь мне почувствовать, дай мне увидеть с тобой яркие краски.

С улыбкой на губах Доминик берет меня за руку и ведет в центр нашей — теперь безмятежной — светло зеленой спальни.

— Смотри только мне в глаза, никуда больше. Хорошо? — говорит он, вставая передо мной на колени.

— Хорошо, — дрожа от собственного возбуждения и потребности, шепчу я.

С горящим взором и нежными губами, Доминик наклоняется вперед и через одежду целует мой живот, чуть-чуть выше пупка. Руками скользит мне под попку и притягивает к себе.

Медленно передвигает руки вперед и одним легким движением расстегивает пуговицу. Он наклоняется вперед и трется своим сочным, теплым ртом о мою оголенную кожу.

Я запускаю пальца в его волосы и нежно тяну, поигрывая с густыми, темными прядями.

— Мммм, — стонет он, снова целуя меня в то же самое место, слегка засасывая кожу в рот.

Расстегивает вторую пуговицу и опускает губы немного ниже, касаясь моей тазобедренной кости.

Я сильнее тяну его за волосы и закрываю глаза, когда по телу прокатывается волна желания. Меня сотрясает дрожь желания, наполняя живот предвкушением.

— Держи глаза открытыми, Эйлин. Мне необходимо видеть тебя. — Голос Доминика полон похоти.

Мои глаза открываются, и я вижу, как Доминик глядит на меня, расстегивая третью пуговицу и глубоко вдыхая, целует меня через трусики.

Он спускает мои джинсы вниз по бедрам, и я выступаю из них. Его руки ни на миг не оставляют мое жаждущее тело.

Когда Доминик встает, мои глаза фокусируются на его груди, быстро поднимающейся и опадающей, пока его руки перемещаются на мою талию и, подняв футболку, обнаруживают под ней оголенную кожу. Я запускаю свои руки под его рубашку и провожу вверх по спине, медленно поднимая ткань.

Доминик поднимает руки, и я встаю на цыпочки, чтобы через голову стянуть с него рубашку.

Не задумываясь, бросаю ее на пол и гляжу на темную поросль на груди. Подойдя поближе, легонько целую его там, где сердце.

Провожу языком вокруг соска, пока Доминик запускает руки мне в волосы и сжимает пальцы в кулак. Он не принуждает меня, но показывает, что хочет, чтобы я продолжала ласкать языком его разгоряченную кожу.

Тепло перерастает в жар, сладость становится опьяняющей.

Когда я, дразня, нежно провожу языком вокруг его соска, слегка посасывая, слышу, как гулко стучит сердце Доминика. Его хватка в моих волосах усиливается, и он удерживает меня немного дольше там, где ему хочется. Касаясь моего подбородка, Доминик поднимает мое лицо и увлекает меня поцелуем. Его язык ласкает мой, а руки тянут вверх подол моей футболки.

Наш поцелуй ненадолго прерывается, когда он раздевает меня, бросая мою футболку рядом с его рубашкой, создавая тем самым кучу брошенной одежды.

Стою в трусиках и лифчике и гляжу вниз на свои отвратительные шрамы, светящиеся на бледной коже, которая уже окрасилась возбужденным румянцем.

— Не отводи глаз, — требует он.

Я киваю и снова смотрю ему в глаза.

Трясущимися пальцами, дотрагиваюсь до его груди, спускаясь по животу вниз, к пуговице джинсов.

Мои прикосновения не такие уверенные, как его, но мне удается расстегнуть пуговицу и молнию и стянуть с него джинсы.

Я хочу его.

Он нужен мне.

Мне нужно это.

Во мне нарастает необходимость стать ближе к нему, и я хочу большего.

— Мне надо почувствовать тебя, — говорю я срывающимся голосом.

Прикрытые глаза полны желания, плещущегося расплавленным облаком в темноте его страстного взгляда.

Доминик наклоняется, чтобы расстегнуть мой бюстгальтер и, вдруг, мне уже не хочется, чтобы он видел, какая я. Как только бюстгальтер снят, я прикрываю руками грудь и делаю шаг назад, не глядя на Доминика.

— Ты же не закрывалась от меня на пруду, и я не хочу, чтобы ты пряталась от меня теперь. То, что сейчас между нами, прекрасно, как и женщина передо мной.

Меня трясет, дыхание выходит быстрым и неровным, но по другой причине. Ему не понравится увиденное. Одна из моих грудей пострадала сильнее, она полностью покрыта шрамами. Все мое тело покрыто порезами и отметинами.

— Пожалуйста, — шепчет он. — Позволь мне увидеть тебя.

Я стою, словно корнями приросла к месту, слезы катятся, а в ушах, откуда-то из глубины, звучит эхом барабанная дробь.

Опускаю вниз руки и впервые позволяю Доминику увидеть мои шрамы и все мое уродство.

— Совершенна, — нежно бормочет он, достаточно громко, чтобы я услышала его.

Спокойными, размеренными движениями, Доминик поднимает руки, чтобы дотронуться до моей груди. Держа в каждой ладони по груди, он сжимает руки вокруг них и нежно мнет своими прохладными пальцами.

— Просто совершенна, — низким голосом повторяет он.

По моей щеке скатывается слеза.

Он действительно любит меня. Иначе он бы ушел в ту же самую минуту, когда увидел меня без защищающих доспехов. Одежды, защищающей меня, словно доспехи.

— Я люблю тебя, — заявляет Доминик и берет в теплые ладони мое лицо, пристально глядя в глаза. — Можно? — спрашивает он, скользя руками вниз, к моим трусикам.

Не смея отвести от него взгляда, киваю.

Улыбаясь, Доминик запускает большие пальцы за резинку трусиков и тянет их вниз по ногам. Потом быстро проделывает то же самое со своими боксерами. Глядя вниз, я встречаю большой, восхитительный и определенно эрегированный член.

Ух ты.

— Пойдем. — Доминик протягивает руку и ведет меня к нашей постели. Я ложусь и протягиваю ему свою.

Доминик залазит на кровать, и мои ноги бессовестно раскрываются, чтобы принять его тело.

— Держи глаза открытыми и все время смотри на меня. Не отводи взгляда и не закрывай глаз.

— Хорошо, — говорю я.

— Детка, разреши мне боготворить твоё тело. Позволь любить твою душу. — Доминик целует меня с такой нежностью, а затем проводит влажными губами и языком дорожку до подбородка, покусывая и посасывая воспаленную кожу.

Когда достигает ключицы, потирает вершины грудей, а потом спускается к соску. Щекочет его языком и посасывает, передвигаясь на другую сторону, дразня своим горячим языком изуродованную кожу.

Как только мое тело реагирует на его чувствительные прикосновения, разум отключается. Дыхание ускоряется, кожа горит, и я чувствую растущее возбуждение, пока с нетерпением жду, когда он опустится ниже.

— С тобой все в порядке? — спрашивает Доминик, нежно прикусив мою верхнюю губу и всосав ее в рот.

— Со мной все прекрасно, — стону я, пока его рот танцует страстный танец с моими губами.

— Чувствуешь меня?

Его возбужденный член у самого моего входа, готовый ворваться внутрь.

— Я чувствую тебя. — Я хочу почувствовать больше.

— Продолжай смотреть на меня, — шепчет он.

— Хорошо.

— Не отводи от меня глаз, детка, мне необходимо быть уверенным, что ты в порядке.

— Так и есть, даже лучше — уверяю его я, улыбаясь.

— Если хочешь, я могу остановиться, — говорит он, снова предоставляя мне возможность отступить.

— Пожалуйста, не останавливайся. Люби меня.

Нежно улыбнувшись, он глубоко и страстно целует меня.

Доминик проталкивает кончик своего члена внутрь и останавливается, позволяя моему влагалищу привыкнуть к его размеру. Продолжая целовать меня, толкается дальше.

Я делаю глубокий вдох у его губ. Немного щекотно и чуточку жжет. Закрыв глаза, пытаюсь сконцентрироваться на переполняющих меня ощущениях. Нет ужасных ощущений и боли, лишь слегка неудобно. Но я полностью принимаю его, и дискомфорт исчезает, оставляя чувство тепла и наполненности.

— Открой глаза, чтобы я мог понять, когда остановиться.

— Все отлично, я просто привыкаю к тебе.

Доминик толкается дальше, и мои ноги открываются шире. Он переплетает пальцы наших рук, лежащих по обе стороны от моей головы, а губы не оставляют моих. Он растягивает меня, и я обхватываю его, мы словно созданы друг для друга.

Он входит на всю длину, и я тихонько стону. Доминик продолжает целовать меня, и его рот поглощает мой всхлип. Мое дыхание становится его, его вдох сливается с моим. Прямо сейчас мы единая душа. Соединенные вместе, движущиеся в унисон, влюбленные.

Отпустив мои руки, он переносит вес на локти; лицо Доминика невероятно близко к моему.

Он начинает двигаться, и моя собственная влажность покрывает его член, который с легкостью скользит туда-сюда. Пока бедра Доминика не находят устойчивый ритм, его движения настолько медленные, похожие на пытку.

Мои ногти царапают спину Доминика сверху вниз, и я отдаюсь новым, неизведанным ощущениям.

Мое тело сдается ему. Он владеет мной. Каждой частью меня. Разум. Тело. Дух. Все принадлежит ему.

Удовольствие в моем животе усиливается. Сердце стучит в восторге. Горячая кровь неистовствует в невыносимой жажде большего.

Он восхищает меня сильными ритмичными ударами бедер. Я приподнимаю свои над кроватью, и Доминик нажимает на точку, которая невероятно увеличивает мое наслаждение.

Мое желание большего исчезает в дикой греховной необходимости.

— Больше, — стону я, подстраиваясь движениями бедер под темп Доминика.

Он крутит ими по кругу, пока я содрогаюсь под ним.

Ускоряется, и я сильнее трусь об него. Касание его лобка моего клитора подводит меня к краю.

Ни разу его темные, обжигающие глаза, не оставляют мои.

В животе развязывается тугой узел, посылая по всей коже восхитительные волны удовольствия.

Я дышу быстро и глубоко. Пальцы ног начинает покалывать, и я наконец-то чувствую себя освобожденной.

Глубокими, тягучими движениями Доминик усиливает свои толчки.

Вена на его шее набухла, и я знаю, что ожидая меня, он сдерживает свое высвобождение. Я уже близко, и чем быстрее становятся его толчки, тем сильнее мне хочется отпустить все это.

— Я так сильно люблю тебя, — голос Доминика напряжен.

Он врезается быстрее. Теперь примитивная жажда кончить поглощает все остальные эмоции.

Наши тела так близки, ведут один на двоих страстный диалог, разговаривая без слов. Поглощенные любовью.

Я широко открываю рот, чтобы глотнуть воздуха. Доминик наклоняется и целует меня. Его язык командует и подчиняет меня. Его тело требует полного обладания.

Наконец, меня накрывает, и я вскрикиваю. Мое тело дрожит под Домиником. Он сильно врывается в меня и крепко прижимает к своему сильному, потному телу.

Рычит в мой рот, останавливаясь, и я знаю, что только что он кончил внутри меня.

Доминик остается во мне, нежно подрагивая, и долго-долго целует, наполняя любовью. Я ощущаю насыщенную, всепоглощающую связь между нами. Раньше я никогда ничего подобного не чувствовала.

Выходя из меня, он ложится на спину рядом, протянув руку и притягивая меня.

— Доминик, спасибо. Я боялась снова заниматься сексом. А ты сделал для меня все это волшебным.

— Детка, это был не просто секс. Это гораздо больше. Мы стали единым целым.

Он тоже ощутил это. Любовь, которую мы разделили. Доминик теперь полностью владеет мною, как и я им. Он уже произносил эти слова раньше, но только теперь я по-настоящему прочувствовала их.

Я встаю и иду в ванную, освежиться. Доминик идет в гостевую ванную. Когда мы возвращаемся в кровать, я уверенно лежу в его руках и все время прокручиваю в уме его слова.

— Я люблю тебя, — говорю я, зевая, совершенно счастливая и удовлетворенная.

— Ты сделала мне подарок, когда впервые призналась в своих чувствах, а теперь подарила мне кое-что, что я буду беречь до самой смерти. Ты отдала мне своё сердце, свою душу и свое тело, — отвечает он.

Закрывая глаза, я улыбаюсь.

Но перед этим слышу, как Доминик тихонько похрапывает, и мое собственное дыхание выравнивается.

И вдруг меня озаряет. Вот она я, прижимаюсь к боку возлюбленного и своего прекрасного партнера. Я преодолела препятствия и, расправив крылья, лечу ввысь.

И все только потому, что …

Я нашла в себе храбрость открыть дверь.

Глава 32

«В результате расследования преступления, ставшего одним из самых больших и наиболее ужасающих уголовных дел, потрясших Америку за последний десяток лет, выдающийся адвокат Оскар Шрайвер, полицейский Майкл Грин и Рокки Адамс были приговорены в общей сложности к ста пятидесяти пяти годам тюремного заключения за жесточайшие изнасилования и убийства сорока двух женщин. У каждого из них есть право на условно-досрочное освобождение через тридцать шесть лет. Оскар Шрайвер — сын бесчестных финансистов Джона и Дорис Шрайвер, чья роль в этом очень тревожном деле также расследуется полицией. Согласно документам суда, Оскар Шрайвер играл лидирующую роль в этой банде. После того как полиция захватила личный компьютер Майкла Грина, в котором находились тысячи изображений замученных ими женщин, Грин согласился на сотрудничество. Ранее Грин являлся уважаемым своими коллегами, ценящим букву закона полицейским. Рокки Адамс, наркоман и мелкий воришка, был разведчиком банды и охотником за новыми жертвами».

Доминик выключает телевизор, а я все еще смотрю в потухший экран. Первоначально предполагалось, что было тридцать шесть девушек, похищенных и замученных ради извращенного удовольствия этих монстров, и потом убитых.

Ирония вынесенного приговора в том, что сегодня годовщина самого ужасного дня в моей жизни. Сегодня ровно четыре года как они похитили меня, полностью изменив мою жизнь. Ровно год и две недели, как арестовали Оскара. Его подельников арестовали вскоре после него.

— Ты в порядке? — кладя руку мне на колено, спрашивает Доминик.

— Ты знаешь, что сегодня годовщина моего похищения? — я все еще смотрю на черную отражающую поверхность телевизора.

— Да, знаю, — подтверждает он.

— Может, сходим куда-нибудь. Прямо сейчас? Мне просто надо выйти на улицу, на солнце. — Я поворачиваю голову и вижу удивление, промелькнувшее на лице Доминика. — Что? — спрашиваю, с любопытством ожидая ответа.

— Знаешь, ты никогда не перестаешь удивлять меня. Только я подумал, что ты можешь снова испугаться и замкнуться в себе, как ты доказываешь мне обратное. И этот случай — не исключение. Ты, моя красавица, самая сильная и храбрая из всех кого я знаю. — Он тянется, чтобы обнять меня.

Поднимаясь, Доминик протягивает мне руку. Я вкладываю свою в его ладонь, и он притягивает меня к себе.

Биение его сердца рядом с моим посылает электрический ток по всей длине моего позвоночника. Его мужественный запах успокаивает. Стройное крепкое тело вселяет в меня чувство безопасности.

— Куда бы ты хотела сходить? — спрашивает он, проводя носом по моим волосам. — Мммм, ты так приятно пахнешь. — У него из груди вырывается глубокое мужское рычание. Доминик отодвигает мои волосы в сторону, оставляя мягкие, легчайшие поцелуи за ушком, после чего опускается до линии челюсти.

У меня внутри порхают счастливые, восхищенные бабочки, а сердце бьется с удвоенной скоростью, когда его губы прижимаются к моей пламенеющей коже.

— Я… ох… ммм. — Его страстные прикосновения отвлекают меня, и если Доминик продолжит в том же духе, я точно захочу остаться дома. В кровати.

— Куда пойдем, детка? — снова спрашивает он, нежно посасывая мою кожу. Склоняю голову набок, чтобы дать ему доступ к горлу, выгибая спину так, что мои груди вжимаются в его крепкую грудь. Одна его рука лежит у меня на пояснице, другая медленно опускается вниз, на мою попку. Он с силой сжимает ее, прижимая меня к себе.

Я ощущаю его восставшую эрекцию, упирающуюся в низ моего живота, и мое тело с восторгом отвечает ему.

— Э, — мне трудно подобрать слова. Я хочу его, но не желаю использовать, чтобы избежать эмоционального раздражителя. — Отвези меня на пруд, — наконец говорю я, пока он продолжает медленно исследовать мое тело своими руками и ртом. Доминик делает маленький шаг назад, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Хорошо, я захвачу для нас жакеты. — Он отпускает меня и отходит. В тот момент, как он уходит, я тут же хочу вернуть его обратно. К себе.

— Я возьму пару бутылок воды. — Иду в кухню, пока он поднимается наверх.

— Все готово, — встречаясь у входной двери, говорим мы одновременно. Он целует меня еще один раз и отпирает двери.

Глядя на свою тревожную кнопку, я останавливаюсь. Чувствую, как хмурясь, прикусываю губу. Мигают маленькие зеленые огоньки, говоря о том, что сигнализация выключена.

— В чем дело? — спрашивает Доминик, выходя и придерживая для меня дверь.

— Я не помню, чтобы прошлой ночью включала сигнализацию перед тем, как мы пошли спать.

— Не помнишь? — усмехается он.

— Нет, а ты включал ее? — я гляжу на него и замечаю нахальную улыбку.

— Значит, ты не заметила.

— Чего? — спрашиваю я, включая сигнализацию. Переступаю порог и закрываю за собой тяжелую деревянную дверь.

— Ты не включала ее уже два дня.

По спине прокатывается ледяное покалывание, волосы на затылке встают, и я делаю глубокий вдох.

— Она была отключена целых два дня? — шепчу я, полностью потрясенная своей невнимательностью.

— Ага, а еще ты оставила незапертым окно в кухне. — Гордо улыбается он.

— Точно?

Мы одновременно тянемся руками друг к другу и переплетаем мизинцы, идя по тропинке к нашей машине.

— Да.

Доминик открывает для меня дверь, ждет, пока я пристегну ремень безопасности, закрывает ее и бегом обегает вокруг машины, садясь на место водителя. Он кладет наши жакеты на заднее сидение и заводит двигатель.

Машину наполняет приятная музыка, и теперь я чувствую себя совсем по-другому, направляясь на пруд. Когда он впервые отвез меня туда, я была полна страха и беспокойства, нервничая, гадая, как отреагирую, увидев место, где меня бросили словно кусок мусора.

Сейчас же, я с трепетом жду, когда увижу его красоту — совершенство, какой и должна быть природа, наполненное красками диких цветов, хранящих в себе прикосновение нашего Творца.

Когда мы приезжаем на пруд, я не жду, когда Доминик протянет мне свою сильную руку. На маленьком паркинге, сама открываю дверь и выхожу из машины.

Стою рядом и смотрю на совершенно голубое небо. Кожу приятно ласкают теплые солнечные лучи. Они освещают потаенные уголки моей души, когда я открыто принимаю дарованные подарки.

— Готова? — Доминик отрывает меня от приятного утешения, получаемого от солнца.

— Ага. — Рука об руку пройдя через парковку, мы направляемся через поле диких цветов к пруду. Сочный зеленый цвет стеблей и самые разные яркие оттенки цветов украшают собой все поле.

Когда мы приходим на берег пруда, Доминик расстилает одеяло для пикника. Я даже не заметила, что он принес его.

Доминик ложится на одеяло и, опираясь на локти, смотрит, как нежный бриз посылает по воде легкую рябь. Я ложусь рядом и кладу голову ему на живот. Он пробегает пальцами по моим волосам, заставляя расслабиться и закрыть глаза. Мой разум успокаивается, зная, что куда бы я ни отправилась, Доминик всегда будет защищать меня.

— Поверить не могу, насколько изменилась моя жизнь, — бормочу я, благодарная нежным, любящим прикосновениям Доминика.

— С той минуты, как мы встретились, я знал: единственное, что было необходимо тебе, чтобы расцвести, это правильный человек. И я счастлив, что им оказался я.

— Не уверена, сколько я могла бы еще продержаться, живя той жизнью, — признаю я. — Лучшее, что я когда-либо сделала, это включила тогда телевизор и посмотрела передачу, рассказывающую историю трех похищенных женщин, в течение стольких лет бывших секс-рабынями. Так я нашла тебя.

— А я бесконечно благодарен, что в тот день, когда ты позвонила, я оказался в офисе. — Доминик делает глубокий вдох. — Присядь, — говорит он, похлопывая меня рукой по голове.

Я сажусь по-турецки и смотрю как он делает то же самое. Наши колени соприкасаются, руки крепко переплетены вместе, глаза неотрывно смотрят в глаза.

— Я люблю тебя, Эйлин. Я хочу быть частью всего, что ты делаешь. Хочу быть тем мужчиной, который тебе необходим, хочу заботиться о тебе. Хочу подталкивать тебя, когда ты думаешь, что не справишься с чем-то, держать тебя за руку и убеждать в том, что ты сможешь. Хочу быть тем мужчиной, который будет держать тебя в объятиях и заниматься с тобой в ночи любовью, когда ты неотрывно смотришь в мои глаза, позволяя заглянуть глубоко в твою душу. Я хочу быть тем единственным, кто слышит звуки твоего удовольствия, маленькие вздохи, когда твое тело достигает оргазма. Хочу, чтобы это были ты и я. В этой жизни и в следующей. Хочу, чтобы мы были вместе. Любить друг друга и состариться, держа друг друга в объятиях. Эйлин, ты самая сильная и прекрасная женщина, которую я когда-либо встречал в своей жизни. Пожалуйста, скажи, что ты выйдешь за меня замуж. — Доминик отпускает мою руку и достает из кармана пиджака маленькую, голубую коробочку с белой ленточкой, завязанной в аккуратный бант.

Когда он предлагает мне коробочку, по моим щекам рекой текут слезы. Вытерев соленую водичку, бегущую из глаз, я трясущимися руками беру ее.

— Эй, не плачь, красавица. Я люблю тебя, ты любишь меня. Это единственное, что имеет значение в нашем мире.

— Я правда люблю тебя. Так сильно, что и не знала, что такое будет возможно.

Я не развязываю бант. Мне не нужно смотреть на кольцо, чтобы убедиться в том, что оно совершенно. Его выбрал Доминик, поэтому под крышкой будет исключительная красота — ярко сияющая и несущая глубокий смысл. Потому что это Доминик. Он берет посредственное и превращает его в экстраординарное.

— Да, — шепчу я, глядя ему в глаза.

— Я люблю тебя, — говорит он, сливаясь со мной в поцелуе.

Он владеет мной, принадлежит мне, и его любовь подарила мне лучшую, новую, наполненную жизнь.

Эпилог 1

Рокки Адамс

В одной из секций тюремного блока «С» 5:55 вечера.

Я здесь вот уже два дня, и ничего не происходит. Держусь сам по себе, и избили меня только один раз.

Я вычислил местного дилера и потихоньку наблюдаю за ним. Его охраняет сплоченная банда теремных головорезов.

Но мне до смерти нужна доза, чтобы продержаться в течение ближайших дней. Я слишком давно не ширялся. Конечно, в чертову тюрьму запрещено что-либо проносить. Тюрьма не должна быть приятным местечком, но тут охуеть как несладко. Мне необходима доза, прежде чем я потеряю чертов рассудок.

Я осторожно подхожу к столу, за которым сидит Кинг Джей. Его парни образуют вокруг него живой барьер, не давая мне продвинуться дальше.

— Я могу с ним повидаться, пожалуйста? — ненавижу гребанное «пожалуйста», но если это добудет мне «дорожку», я буду вежлив.

— Пропустите его, — слышу я глубокий рокот Кинг Джея из-за огромного придурка передо мной.

Парень отходит в сторону, и Кинг Джей показывает мне подойти поближе.

— Чего надо? — грубо спрашивает он.

— Слышал, ты тот, к кому приходят, когда необходимо унять ломку.

— Отвали, пока я из тебя все дерьмо не выбил, — презрительно говорит он, не смотря на меня, полностью игнорируя мое присутствие.

Один из его придурков начинает отталкивать меня назад.

— Пожалуйста, мне немного-то надо. — Я, не стыдясь, умоляю его на любой расклад.

— Погоди, — говорит он, и горилла убирает от меня свои лапы. Я отталкиваю его руки и, подходя ближе к столу, кидаю парню взгляд, словно говоря: «выкуси».

— Иди за мной, — говорит Кинг Джей, поднимаясь, и направляется в сторону камер.

Я спешу за ним, не в состоянии дождаться ощущения вкуса волшебной белой пыли, которая вернет меня к жизни.

Мы входим к нему в камеру. Став спиной к стене, его армия формирует защитный барьер вокруг нас, блокируя охранникам видимость.

Блядь, на что это я подписался?

— На что ты готов, чтобы получить дозу? — спрашивает он, скрестив руки на своей мощной груди.

— Ну, не знаю. Чего ты хочешь?

— Отсоси мне, — сухо произносит он.

Ух ты! Я не обслуживаю парней.

— Я не гей, — говорю я, отступая назад.

— Я тоже, но моему члену нужен чей-то рот. Учитывая, что ты хочешь то, что я могу тебе дать, будет лучше, если ты, наконец, станешь на колени и возьмешь мой член в свой милый маленький ротик.

— Ты что, серьезно? — с ужасом говорю я.

Он пожимает плечами.

— Выбирай: доза или побои. Мне-то, честно говоря, срать.

Я закрываю глаза и проглатываю ком в горле. Чувствую подступающую желчь, которая скоро забрызгает собой цементный пол. Но, блядь, мне будет достаточно одной маленькой затяжки.

Я медленно опускаюсь на колени, крепко зажмуриваю глаза и открываю рот. Чувствую, как его член проскальзывает внутрь, и изо всех сил стараюсь не подавиться.

Он хватает меня за голову и крепко удерживая, начинает жестко трахать мой рот.

Пока я давлюсь, он грубо продолжает толкаться своим членом. Наконец я чувствую, как мне в горло брызгает сперма. Он обеими руками держит меня за голову, крепко вжимаясь мне в рот, пока я не глотаю все до последней капли.

Какое отвратительное, соленое, мерзкое на вкус дерьмо.

Сажусь на пол, осознавая, насколько сам себе противен от того, как низко пал.

Слава Богу, все закончилось. Никогда больше не буду делать это дерьмо.

Подняв глаза, вижу, что Кинг Джей у себя на руке сделал самую маленькую дорожку из тех, что я когда-либо видел. Это даже не половина. Это четверть дорожки.

— Какого черта? Я только что отсосал у тебя, и это все, что ты мне даешь? — зло говорю я, поднимаясь, и указываю на жалкое подобие дорожки у него на руке.

— Хочешь полную дорожку — наклоняйся, — уверенно говорит он.

— Чего? — ошарашенно спрашиваю я.

— Хочешь дозу? Подставляй задницу.

Что за хрень?

— Я не гей, — снова повторяю я; тихо — так, что, похоже, хочу больше убедить себя, нежели Кинг Джея.

— Я тоже. — Его голос полностью лишен каких-либо эмоций.

Блядь. Я подхожу и втягиваю дорожку кокса с его руки. Если я собираюсь сделать подобное, мне необходимо забыться.

Спускаю штаны, поворачиваюсь и наклоняюсь перед Кинг Джеем.

Он резко вколачивается в меня, даже не плюнув на свой член, чтобы облегчить вход. Я кричу от боли, пока он жестко вколачивается мне в зад.

Кинг Джей вдалбливается в меня, и это просто варварская пытка. Он сжимает мой зад, и я вот-вот выблюю все, что есть у меня в животе.

Он кончает глубоко в мою задницу. Чувствую себя отвратительно — использованным и униженным.

Натягиваю штаны и оборачиваюсь, чтобы увидеть на его руке полную дорожку кокса.

Я вдыхаю ее всю, облизываю его руку, чтобы вобрать все полностью, до последней крупицы. Меня только что выебали за это в зад, и теперь я могу взять то, что мне причитается.

Поворачиваюсь, чтобы уйти к себе в камеру, и с каждым шагом мой задний проход горит от сильной, жгучей боли.

— Будешь ждать меня здесь. Каждый день. В это же время, — говорит Кинг Джей.

Блядь, в какое же дерьмо я вляпался?

Эпилог 2

Майкл Грин

В другой секции тюремного блока С в 5:55 вечера.

— Поглядите-ка, кто у нас здесь, — я оборачиваюсь и вижу, как меня окружают шестеро парней. Я узнаю в них тех, кто получил от меня при аресте пару-тройку крепких тумаков.

Они подкараулили меня в тихом уголке тюремного блока. Защищаясь, поднимаю руки вверх и пытаюсь протолкнуться сквозь них.

— Эй, да это же тот грязный коп, которому нравится убивать молоденьких девушек, — говорит один из них, делая угрожающий шаг мне навстречу.

— Мы все в одной обойме, ребята, — пытаясь вылезти из сужающегося крепкого кольца парней вокруг, говорю я.

— Ха, он думает, мы одного с ним поля ягода.

Первый удар — хук справа — потрясает меня, выбивая почву из-под ног.

За ним тут же следует еще один, и в туже минуту я понимаю: мне против них не выстоять.

Третий удар в живот и задняя подножка — и я падаю.

Меня продолжают пинать, на тело обрушиваются жестокие удары.

Я чувствую хруст в руке и кричу в агонии. Кто-то грубо смеется, и удары становятся еще сильнее.

Пытаюсь защитить голову, но не могу пошевелить руками. Они ощущаются такими тяжелыми, и боль просто невыносима. Один из парней переворачивает меня на спину, и поток ударов усиливается.

Наконец, меня снова переворачивают на живот. Они задирают вверх мой подбородок, заставляя вытянуть шею.

И я тут же понимаю, что они собираются сделать со мной.

— Мне так жаль девушек, которым я причинил боль, — роняя слезы на холодный бетонный пол, шепчу я.

Тяжелый ботинок наступает мне на шею.

Прощай, Фейт.

Эпилог 3

Оскар Шрайвер

В еще одной секции тюремного блока С в 5:55 вечера.

— Два куска в неделю, — глядя на меня, говорит он.

— Две куска в неделю? — в полном шоке спрашиваю я.

— За личное покровительство. Ты адвокат — большая шишка, которого мамочка и папочка холят и лелеют. Так что за две штуки баксов в неделю я буду тебя защищать. — Этот парень огромный, и говоря «огромный», я имею в виду, что он, как минимум, в два раза больше меня, весь в шрамах и пугает до чертиков.

— От кого меня надо защищать? — спрашиваю я. Я узнаю, кого мне надо остерегаться, и буду напрямую торговаться с ними.

— Для начала белые расисты. Им не нравятся люди, насилующие белых женщин. Потом азиаты. Им не нравятся люди, пытающие азиаток. Еще есть черное братство, которое не любят, когда афроамериканок терзают и режут. Ну и я. Я не терплю насильников. Точка. Поэтому два куска в неделю будут защищать тебя от них и от меня. Для начала.

— У меня нет таких денег, — признаюсь я. — Все мои счета заморожены, а родители находятся под следствием, поэтому они тоже не могут дать мне такую сумму.

— Уууу, тогда, похоже, у тебя небольшая проблемка. — Он угрожающе улыбается. — Я действительно твой единственный выбор. Но я парень благородный, поэтому дам тебе двадцать четыре часа на раздумье. Ха, если ты протянешь так долго. До меня дошли слухи, что черные ведут переговоры с белыми; похоже, теперь у них есть общая цель — убить тебя. — Он поворачивается и оставляет меня одного.

Это во сто крат хуже ада. Я в полной жопе. Если протяну так долго. Твою мать.

К кому, к чертовой матери, я могу обратиться? Единственный человек, который находится не в таком глубоком дерьме, как я, это Доминик, но он не отвечает на мои звонки.

Вчера я пытался ему дозвониться, но он сменил номер. Он сменил все свои номера.

Я, блядь, совсем один.

Эпилог 4

Шесть лет спустя

— Куда мы едем? — спрашиваю я Доминика, пытаясь подглядеть из-под шелковой повязки, которой он завязал мне глаза.

— Пытаешься сжульничать? — игриво говорит он.

— Нет. Ну ладно, да.

— Осталось не так долго. Надо только подождать и все увидишь.

Машина поворачивает, и дорога становится ухабистой, как будто мы едем по старой колее.

— Да брось, мы едем уже несколько часоооооов, — ною я, растягивая последнее слово.

— Миссис Шрайвер, официально заявляю, вы — заноза в заднице.

— Папочка сказал плохое слово, — Хлоя подает голос с заднего сидения.

— Да, папочка сказал то, что не следовало. Прости, Хлоя, — говорит Доминик нашей восьмилетней дочери.

Хлоя — наше благословение. На наш медовый месяц Доминик отвез меня в Китай, где мы посетили детский дом, предложив свою помощь. Самая красивая маленькая девочка, подойдя, залезла мне на колени. В младенчестве ей выбили правый глаз — короткая жизнь оказалась чередой ужасных пыток. Она положила свою руку на мой левый глаз и улыбнулась. Хотя возраст и язык были преградой, она без слов говорила мне то, что я уже знала — мы были похожи.

Мы с Домиником тяжело боролись за нее, преодолевая все препоны и следуя всем полученным инструкциям. Спустя три месяца мы вернулись домой вместе с Хлоей.

Она наша радуга и самая прекрасная дочь. Теперь мы единое целое. Дружная семья.

Вспоминая, каким чудом стало для нас появление Хлои, я понимаю, что мы с Домиником оказались благословлены свыше. Хоть он никогда больше и не говорил со своими родителями, мои стали неотъемлемой частью нашей семьи. Они всегда поддерживали нас и после удочерения Хлои стали самыми заботливыми дедушкой и бабушкой.

Мы с Домиником также близко общаемся с Фейт, ее мужем, Джошуа, и их мальчишками — близнецами. Мы были шафером и подружкой невесты, и были рады, когда они попросили нас стать крестными родителями их сыновей.

Жизнь действительно сильно изменилась за последние восемь лет. Раньше я была охвачена страхом, влача неприметное существование. Сейчас, благодаря тому, что нашла в себе храбрость открыть дверь, я наслаждаюсь блестящими, яркими красками.

Выключенный двигатель нашей машины выводит меня из задумчивости.

— Оставайся здесь, пока я тебя не выведу, — говорит мне Доминик. — Ты помнишь, о чем мы говорили с тобой, Хлоя?

— Помню, папочка. Я обещала, что буду держать рот на замочке.

— Умница, — Доминик выходит и захлопывает за собой дверь.

Что происходит?

Слышу как хлопает дверь Хлои, и наступившая в машине тишина говорит мне о том, что я осталась одна.

Мне не терпится снять повязку, но я знаю, что Доминик планировал это — что бы это ни было — несколько месяцев, и я не хочу испортить его сюрприз.

Он исчезал во время телефонного звонка, прятал свой планшет, и однажды, когда я собиралась поставить стирку и проверяла его карманы, он накричал на меня. Затем перебрал белье, достал что-то из кармана своей рубашки, поцеловал меня в лоб и снова убежал по делам.

— Ладно, дай мне свою руку, — произносит он, открывая мою дверь. Протягиваю ему правую руку, и Доминик переплетает наши пальцы и помогает мне выйти. — Дорога тут так себе, поэтому пойдем медленно. — Он кладет руку мне на талию.

Весенний воздух такой свежий; до нас доносятся голоса разных птиц, сливаясь в песню. Я глубоко дышу, наслаждаясь свежестью.

— Еще три шага и мы остановимся, — говорит он.

Хлоя идет рядом со мной, и я чувствую, как она держится за мою юбку, пока я делаю эти три пугающих шага.

— Так, теперь я собираюсь снять с тебя повязку. — Его руки касаются моего затылка, развязывая мягкий кусок материи.

Она скользит по моей коже, и я моргаю несколько раз, чтобы привыкнуть к яркости дневного света.

Передо мной стоит высокий, королевской красоты конь, с темной гривой и черными навостренными ушами. Он в точности такой же красивый и величественный, каким я его помню.

Мистер Босс.

По моим щекам текут слезы, и я начинаю задыхаться. Я полностью ошарашена.

— Как ты его отыскал? — спрашиваю я, медленно приближаясь к красивому животному, громко жующему сено в своем стойле.

— Было нелегко, но я справился.

Вытираю слезы, чувствуя, как в горле застрял ком от переполняющего счастья, которое не описать словами.

— Мамочка, тебе грустно?

— О, нет, милая, мне вовсе не грустно. Я по-настоящему счастлива. То, что вы с папочкой сделали для меня, просто прекрасно. Спасибо вам. — Я целую ее макушку и поворачиваюсь поцеловать Доминика. — Ты уверен, что нам можно здесь находиться? Хозяевам наше вторжение может не понравится, — говорю я Доминику.

— О, хозяева уж точно не будут против, — говорит он, игриво улыбаясь. — Потому что со вчерашнего дня, хозяевами этой земли и всего, что на ней находится, включая мистера Босса, являемся мы. — Его лицо сияет от гордости.

Мое сердце бешено стучит от всеобъемлющей радости и любви. Я никогда не испытывала подобного. Обнимаю Доминика и целую его с таким рвением, что почти сбиваю с ног.

— Расскажи ей, папочка! Расскажи ей сейчас! — вопит от восторга Хлоя, похлопывая Мистера Босса через забор.

— О чем? — спрашиваю я Доминика, отстраняясь, чтобы взглянуть на него.

— Сегодня утром звонили из агентства по усыновлению. Они нашли для нас маленькую девочку. Сегодня вечером мы встретимся с ней, — говорит он, сжимая меня в крепких объятиях.

— В нашей прекрасной семье появится еще одна совершенная дочка, — визжу я от восторга. Протянув руку к Хлое, я неожиданно вижу ее, красивую синюю сойку, свободно парящую в кристально чистом небе.

Перевод: Наталья Кузнецова, 2016

Примечания

1

Препятствие, мешающее кому-чему-нибудь правильно понимать, рассматривать что-нибудь, правильно относиться к кому-чему-нибудь.

Content

Маргарет Макхейзер
ПОЧТИ ЧТО СЛОМАННАЯ ЖИЗНЬ

Препролог Чудовища

Пролог Почему я такая, какая есть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог 1

Эпилог 2

Эпилог 3

Эпилог 4

Примечания