Чарторижский Адам Ежи

Мемуары

Князь Адам Чарторижский

Мемуары

© B. Akunin, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Мемуары князя Адама Чарторыжского являются одним из главных источников для истории царствования Александра I.

В них содержатся подробные сообщения о некоторых важных моментах из жизни Александра Павловича, свидетелем и участником которых был только один князь Адам. Уже это обстоятельство придаёт мемуарам Чарторыжского первостепенное значение. Но, кроме того, мы находим в этих мемуарах немало интересных характеристик и фактических данных, которые в своей совокупности слагаются в обширную и яркую картину правительственной политики, придворных отношений и общественной жизни верхних слоёв столичной аристократии в России первой четверти XIX столетия.

Личная судьба автора мемуаров, несомненно наложившая глубокую печать на изложение его записок, была богата знаменательными перипетиями. И семейные традиции, и непосредственные впечатления молодых лет рано сделали из князя Адама сознательного последователя польской патриотической идеи.

Род Чарторыжских издавна играл выдающуюся роль в политической жизни Речи Посполитой. В XVIII столетии Чарторыжские заняли первостепенное положение в своей стране и развернули энергичную деятельность, направленную на подготовку коренных преобразований в государственном строе Польши. Они полагали при этом, что их реформаторские усилия всего вернее достигнут цели при поддержке России, Австрии и Англии, и в этом отношении Чарторыжские резко расходились с другой партией, предводимой Потоцкими и опиравшейся на Францию, Швецию и Турцию.

Отец князя Адама, Адам Казимир Чарторыжский, являлся видным представителем фамильной политики своего рода. Влиятельность его положения обусловливалась и его происхождением, и его службой, — он занимал должность генерала Подолии, — и его колоссальным богатством: он был женат на Изабелле Флемминг, наследнице обширнейших владений. Ставилась даже его кандидатура на польский престол, но он сам снял свою кандидатуру в пользу Станислава Понятовского.

Разделы Польши разбили патриотическую мечту Чарторыжских. Польское государство перестало существовать прежде, чем удалось провести столь давно намеченные государственные реформы, которые должны были влить новые силы в государственный организм Речи Посполитой и обеспечить стране дальнейшее независимое развитие.

Эта страшная для польских патриотов пора совпала с первыми шагами князя Адама на политическом поприще. Двадцатилетним юношей он принял участие в последней борьбе за государственную самостоятельность родины.

Князь Адам родился в 1770 году. Родители усиленно заботились о его образовании, для довершения которого послали его в продолжительное путешествие по Европе, причём особенно важное для него значение получило пребывание в Англии, где он серьёзно изучал конституционные учреждения. Чарторыжский вернулся в Польшу перед самой войной, приведшей ко второму разделу. Он принял участие в военной кампании и получил в ней боевое крещение. По окончании войны князь снова уехал в Англию. Восстание Костюшки вызвало его на родину. Он спешил присоединиться к соотечественникам, чтобы во второй раз обнажить оружие против русских. Но по дороге был арестован агентами австрийского правительства.

Во время третьего раздела Польши обширные имения Чарторыжских были конфискованы Екатериной Второй, а когда затем начались переговоры о снятии секвестра, Екатерина поставила условием присылку в Петербург в качестве заложников князя Адама и его брата Константина.

Так, неожиданные повороты изменчивой судьбы привели князя Адама к берегам Невы. Там его ожидала ещё большая неожиданность. Грустная доля заложника, почти пленника, вдруг сменилась заманчивым положением интимного поверенного душевных тайн того великого князя, которому вскоре суждено было сделаться российским императором. Последовавшее затем воцарение Александра и превратило князя Адама в русского вельможу, наиболее приближенного к ступеням трона.

Начав политическую карьеру с обнажения оружия против России, князь Адам прихотливою властью судьбы был поставлен в такое положение, которое сделало из него на много лет продолжателя фамильной политики его рода. Эта политика, как известно, сводилась к стремлению использовать в интересах Польши связи с русским правительством. Предки князя Адама думали найти в этих связях опору для оздоровления и укрепления Польши при помощи своевременных реформ её внутреннего строя. При содействии России они мечтали предотвратить падение самостоятельности Польши, и жизнь разбила эту эфемерную мечту.

Теперь князь Адам ставит себе задачей использовать свои дружеские отношения с императором Александром Павловичем для восстановления уже уничтоженного самостоятельного польского королевства. Александр I подал князю Адаму серьёзный повод к подобным надеждам. Во имя этих надежд князь Чарторыжский после смерти Павла по первому же вызову Александра примчался в Петербург из Италии, где по воле Павла состоял послом при Сардинском дворе. Теперь он вошёл в состав приближенных нового императора и в этом качестве принял деятельное участие в так называемом неофициальном комитете, в котором обсуждались преобразовательные планы нового правительства.

В 1803 году Александр I назначил князя Адама попечителем виленского учебного округа. Это назначение имело, конечно, весьма важное значение для князя в связи с его польскими планами. Вскоре князь Адам был поставлен во главе министерства иностранных дел, вместо ушедшего на покой князя Воронцова. Чарторыжский откровенно указал императору на то, что он может направлять внешнюю политику России не иначе, как в согласии с интересами Польши, как он их понимает. Таким образом, Чарторыжский вёл свою линию открыто и начистоту.

Император Александр I, тем не менее, спокойно передал Чарторыжскому министерский портфель. Борьба с Наполеоном была уже решена в уме императора, и содействие Чарторыжского было ему очень важно, так как последний в это время как раз мечтал о том, что Польша может всего удобнее получить известные преимущества и выгоды именно под шум борьбы европейской коалиции с Наполеоном.

Но Александр при этом был далёк от того, чтобы поддаться влиянию Чарторыжского. Накануне борьбы с Наполеоном Александру нужно было заручиться сочувствием Польши, и потому он поставил поляка во главе русской дипломатии и ещё более подчеркнул свои симпатии к Польше демонстративным посещением Пулав — главной резиденции семьи Чарторыжских. И, однако, тотчас же вслед за тем Александр не менее демонстративно посетил прусского короля и выказал самое живое расположение к сближению с Пруссией, что совершенно уже не входило в планы Чарторыжского. Как бы то ни было, эпоха участия России в коалициях против Наполеона составила пору наиболее тесной близости Чарторыжского к русскому императору. Тильзитский мир резко нарушил эту близость.

В 1807 году Чарторыжский оставил пост министра иностранных дел, а в 1810 году навсегда покинул Петербург и сосредоточил свою деятельность исключительно на управлении виленским учебным округом. Однако Александр не упускал из виду князя Адама, ведь Александр никогда не смотрел на тильзитский договор с Наполеоном как на прочное соглашение. То была лишь временная передышка перед дальнейшей решительной борьбой, и, готовясь к этой борьбе, Александр отлично понимал, какую важную помощь может ещё оказать ему князь Адам по отношению к Польше. Польский вопрос представлял в это время одну из самых тяжёлых гирь на весах взаимных отношений России и Франции. Наполеон стал кумиром большей части польского общества. От него ждали возрождения Польши. В секретных переговорах с Наполеоном Александр усиленно настаивал, чтобы Наполеон обнародовал категорическое заявление о том, что Польша никогда не будет восстановлена. И в то же время Александр старался расположить поляков в свою пользу, давая им заманчивые обещания. Для этой-то последней цели ему и понадобился вновь князь Чарторыжский.

Из этих проектов, в обсуждении которых князь Адам не замедлил принять деятельное участие, ничего не вышло. Наполеон двинулся на Россию, и Польша восторженно встретила его армию. В эпоху Венского конгресса князь Адам снова появляется на политической сцене в качестве советника Александра по делам Польши. Дело шло о создании Царства Польского, связанного с Россией персональной унией и получающего самостоятельную конституцию. Князь Адам не мог остаться в стороне от этого важного дела, столь отвечавшего основам его программы: он все ещё верил в возможность создать самостоятельную Польшу при помощи и под эгидой России. В устроение Царства Польского он вложил много заботливого и настойчивого труда. В Польше считалось уже почти решённым, что ему будет предоставлен пост наместника в Царстве. Он сам лелеял эту надежду. Но ей не суждено было сбыться. Он получил лишь место сенатора и члена административного совета. С этого момента наступает окончательное охлаждение между Александром и князем Чарторыжским.

В 1823 году князь был освобождён от должности попечителя виленского учебного округа. Он замкнулся в своих Пулавах и предался научно-литературным занятиям. Последующие события ещё несколько раз вызывали его из кабинетного уединения на политическую арену. Но теперь он выступал на этой арене уже в иной роли: не в качестве посредника между польской нацией и русским престолом, — для такого посредничества не было более почвы, а в качестве одного из организаторов направленных против русского владычества польских движений.

В 1825 году князь Адам по званию сенатора принял участие в суде над членами польских тайных обществ, суде, который окончился полным оправданием всех подсудимых. Когда в 1830 году вспыхнуло польское восстание, князь Адам, хотя и не верил в возможность какого-либо успеха, тем не менее, принял пост президента сената и национального правительства. После подавления восстания князь Чарторыжский эмигрировал сначала в Англию, а затем поселился на весь остаток жизни в Париже. Он прожил ещё около тридцати лет. Все эти годы он посвятил заботам о польских эмигрантах: оказывал нуждающимся из их среды широкую материальную помощь, основывал школы и приюты для их детей и тому подобное. В то же время он зорко следил за ходом политических событий, подстерегая удобный момент для нового возбуждения вопроса о восстановлении самостоятельности Польши.

Особенно воспрянул он духом в 1855–1856 годах, когда в связи с восточной войной, по его мнению, создавалось политическое положение, благоприятное для видов Польши. Он мечтал о том, чтобы добиться для Польши самостоятельного представительства на парижском конгрессе, на тех же правах, на которых туда был допущен представитель Сардинии. Был момент, когда эта мечта, казалось, уже готова была осуществиться. Но, в конце концов, этот план не увенчался успехом.

Чарторыжскому было уже за девяносто, когда разразилось польское восстание 1861–1862 годов. Несмотря на глубокую старость, он снова обнаружил энергичную деятельность. Теперь она была направлена на то, чтобы подготовить вмешательство европейских держав в русско-польскую распрю. Среди этих новых тревог и забот князя Адама Чарторыжского не стало. Этот беглый очерк политической карьеры Чарторыжского достаточно указывает на то, какой богатый материал для исторических мемуаров должен был накопиться у него в течение его долгой и многосодержательной жизни.

Конечно, изложение Чарторыжского не лишено личной окраски. Кое о чем он дипломатично умалчивает. Так, например, мы не находим в этих мемуарах ни малейшего намёка на романический характер отношений Чарторыжского к великой княгине Елизавете Алексеевне, супруге Александра Павловича. Эти отношения обрисованы в некоторых других мемуарах той эпохи и отчасти в письмах самой Елизаветы Алексеевны, изданных великим князем Николаем Михайловичем. Живя при дворе Екатерины в Царском Селе, Чарторыжский был очарован молодой великой княгиней и не скрывал своего обожания, а великий князь Александр, казалось, поощрял своего друга на этом пути. Великая княгиня чрезвычайно тяготилась этим ухаживанием, не находя в нем ничего приятного для себя. Обо всем этом в мемуарах Чарторыжского нет ни слова, ни намёка.

Итак, мемуары Чарторыжского не являются полной и бесхитростной летописью его жизни. Он выбирает факты, ретуширует действительность. Его отзывы о лицах и событиях носят на себе несомненный отпечаток его политических симпатий и антипатий. При оценке его показаний необходимо учитывать тот угол зрения, под которым он наблюдал окружающую жизнь. Однако читатель его мемуаров поставлен при этом в благоприятные условия в том смысле, что Чарторыжский нисколько не старается затушевать своего личного отношения к описываемым явлениям, но, наоборот, с полной откровенностью и усиленно подчёркивает особенности своей точки зрения. При том же та оценка, которую Чарторыжский даёт событиям и лицам, сама по себе является для нас ценным историческим фактом, хотя бы мы и не всегда были с нею согласны по существу.

Мемуары Чарторыжского — не только собрание различных исторических эпизодов — это исповедь польского патриота, проведшего всю жизнь в мечтах и заботах о восстановлении политической самостоятельности своего Отечества, и мемуары, вышедшие из-под его пера, показывают нам в каких красках представлялись настроенному таким образом человеку русская жизнь и люди, стоявшие во главе ее, в конце XVIII и в начале XIX столетия. В этой книге все интересно и важно для историка, — и сообщаемые автором факты, и сам автор в его суждениях об этих фактах. Среди мемуарной литературы, относящейся к началу XIX столетия, эта книга занимает, бесспорно, видное место.

А. Кизеветтер

(1866–1933)

Глава I

1776–1787 гг.

Первые годы детства. Семейные воспоминания

Воспоминания самых ранних лет моего детства не совсем ясно встают в моей памяти; как в пейзаже, в них есть места яркие, есть и теряющиеся в туманной дали. Всего яснее вспоминаю я из этого времени Розанку на Буге, её старый каменный дом, в котором когда-то жили Потей и под которым было множество разных подземных ходов, где они устроили погреба с превосходными старыми винами.

Это было в 1776 году. Мой отец, тогда командир гвардейского литовского полка, привёл свой полк на лето в Розанку, чтобы подготовить его там к военным манёврам, которые он хотел ввести в Польше. Для этой цели он выписывал хороших солдат из Пруссии, а также посылал туда наших молодых людей на выучку.

Я помню палатки, разбитые на газоне двора, и офицеров гвардии, собиравшихся в них к обеду. Помню также полкового священника, бернардинца. Это был человек высокого роста, умевший вызывать к себе расположение офицеров, которые любили шутить с ним.

Гетман Браницкий, давнишний близкий друг моего отца, посетил Розанку. В то время гетманы снова пользовались всем своим прежним значением, и Браницкий был принят со всеми официальными почестями, не говоря уже о гостеприимстве, оказанном ему в нашем доме.

Весь полк был одет в парадную форму и казался мне целой армией, несмотря на то, что состоял всего из двух батальонов.

Ко мне был приставлен тогда камердинер моего отца, француз Буасси, уроженец города Понтуаз, близ Парижа, добрый и умный человек, который своим демократизмом с ранних лет предохранил меня от влияния довольно распространённых в то время в Польше идей и привычек величия и барства и рано пробудил во мне наклонность к независимой и полезной деятельности.

Среди разных мелких происшествий того периода моего детства мне вспоминается одна прогулка по холму, на котором стоял наш дом. Спуск с него был довольно крутой и шёл к самому городу, расположенному у подошвы холма. Буасси уговорил меня сбежать с холма, но я не мог добежать до конца, упал лицом оземь и покатился вниз. Мне было очень совестно моей неловкости, тем более, что находившиеся внизу еврейские дети начали смеяться надо мной. Это меня страшно рассердило и мне стоило большого труда успокоиться после этой неудачи.

В то время мои родители обыкновенно проводили лето на Вольчине, находившемся в нескольких милях от Розанки. С этим местом связаны мои дальнейшие воспоминания. Там был обширный дворец, в котором жил канцлер, князь Михаил Чарторыжский, дядя моего отца. В этом дворце под наблюдением княгини, супруги дяди, воспитывалась моя мать, там же вышедшая замуж за своего дядю по матери, князя Чарторыжского, сына воеводы.

Оба старых князя очень желали этого брака, но ему сильно противилась княгиня Любомирская, сестра отца. Ее противодействие возросло ещё благодаря следующему обстоятельству. Незадолго до замужества мать, зайдя в избушку какого-то крестьянина, нашла там в люльке ребёнка в оспе, в самый разгар болезни. Потрясённая виденным, так как несколько ее сестер умерли от этой болезни, она сама заболела оспой и так сильно, что отчаивались её спасти. Как только она немного оправилась, родные поспешили с этим браком. Её одели к венцу. Она вышла с лицом, покрытым струпьями и большими красными пятнами, и в парике на голове, так как у неё совершенно выпали волосы. С княгиней Любомирской сделалось дурно от отчаяния, что её брату доставалась такая уродливая жена. Но как ни велико было её влияние на отца, она не могла помешать этому браку, который считался всей семьёй очень выгодным.

Спустя некоторое время мать совершенно оправилась от этой болезни и вскоре сделалась замечательной красавицей.

Главное здание в Вольчине было деревянное, другие же постройки каменные. Я вспоминаю там портреты Карла XII, Августа II, Понятовского, отца короля. Был там и огромный сад, разделённый длинным, широким каналом, в конце которого стояла статуя Нептуна со всей его свитой, во французском стиле, столь модном в то время, в подражание версальским садам.

В Вольчине бывали блестящие собрания, играли и ставили разные пьесы. Однажды были устроены гонки на воде. Мужчины, в подходящих к этому случаю костюмах тритонов, бросались в канал; среди них особенно выделялся генерал, граф Брюль.

Мать учила меня французскому языку. Как-то раз задала она мне выучить наизусть прочитанный мною вместе с ней отрывок из Расина, в котором Митридат открывал своим детям свой замысел против римлян. О, эти стихи! Никогда я не мог забыть их, и вот почему. Мы часто предпринимали шумные, веселые и очень приятные прогулки в Рымчай. То была деревня, лежавшая в окрестностях нашего имения, с чрезвычайно живописным источником. Мать любила украшать это местечко. Так как я не выучил заданного урока, то меня оставили дома, к большому моему огорчению.

В обширных садах Вольчина водилось много ланей. Когда однажды я гулял по саду с Буасси, на меня набросился олень, повалил на землю и готовился было ударить рогами, но Буасси прибежал на помощь и палкой отогнал животное.

Мне припоминается также доктор Гольц, не разлучавшийся никогда с моим отцом, и один молодой женевец по имени Люиллье, учитель математики, дававший мне уроки беспрерывно в течение десяти лет.

В моей памяти встаёт также Немцевич, уже тогда посещавший наш дом, и мне помнится, как, танцуя с моей старшей сестрой, он поскользнулся и упал во время мазурки. Мои сестры, бывшие старше меня, казались мне тогда уже совсем взрослыми девицами; они играли на рояле и должны были принимать гостей.

Самым близким нашим соседом был Клокоцкий, живший в Сычиках, к которому мы часто ездили в гости по вечерам. У него был огромный пруд; в пруду водилось много рыбы: на звон колокольчика рыбы выплывали, и мы бросали им хлеб в воду. Княжнин упоминает об этом в своих стихах.

Войцех Клокоцкий и его жена были настоящие представители польского общества старых времён, он — с его закрученными вверх усами, она — с лицом сплошь покрытым мушками. Сын их впоследствии очень долгое время постоянно бывал и обедал в нашем доме.

Мои первые воспоминания о Варшаве представляются мне как-то смутно.

Меня сильно поразила смерть князя канцлера, повлекшая за собой траур всего Голубого дворца. Моё внимание в особенности было привлечено тем, что все во дворце оделись в чёрное.

Я помню также стыд и огорчение, которое я испытал однажды, когда, желая оправдаться в одном каком-то проступке, я свалил свою вину на прислугу, курьера, которых тогда обыкновенно держали во дворцах. Курьер этот, по имени Антон, был слишком толст и негоден для своей службы. Его привели ко мне, одетого в овечью шкуру, и он стал упрекать меня, что из-за меня его выгнали со службы. Я сознался в своей вине, и только позже мне пришла в голову мысль, что это была простая комедия. Тем не менее, случай этот был для меня очень полезен.

В это время я сильно заболел. У моего деда было несколько врачей, между ними один, по имени Барт: все они приговорили меня к смерти.

Мать бросилась перед ними на колени, умоляя их продолжать лечение, но ни один из них не хотел взять на себя ответственность за применение крайних средств. Тогда маршал Ржевуский, друг моих родителей, привёз доктора Беклэра, придворного врача короля Станислава-Августа, и он спас меня.

Новая жизнь началась для меня с этого времени. Мне дали в руководители полковника Цесельского, начали очень заботиться о моем здоровье, и я стал проводить столько же времени в Повонзках, сколько и в Варшаве. В Голубом дворце устраивались празднества, в которых участвовал и я вместе с сёстрами, ставшими уже взрослыми девицами. У нас во дворце проживало тогда несколько французов, которые принимали очень большое участие в устройстве этих удовольствий. То были: Дариньи, учитель танцев, очень способный человек, служивший раньше в Парижской опере и балетмейстером в Штутгарте, где герцог Вюртембергский разорялся на театральные представления, затем Патонар, взявший на себя заведывание музыкальной частью, и Норблэн, занимавшийся декорациями.

Как-то раз после одного из таких представлений, когда уже все разъехались, вспыхнул пожар. Огонь показался в боковом крыле дома, где жили мои сестры. Первыми бросились на помощь наши французы, ещё не успевшие снять своих театральных костюмов. На одном из них были шёлковые чулки красного цвета; в то время, как он помогал тушить огонь, один из слуг вылил на него огромный ушат воды, думая, что горят его ноги. Сестры с гувернанткой, мадемуазель Пти и их подруги, девицы Нарбут, спасаясь, должны были бежать на другой конец двора.

В ужасе смотрели мы на пламя, которое распространялось все больше и охватывало весь флигель.

Александрина, старшая из сестёр Нарбут, была в отчаянии и, думая, что мы лишаемся всего нашего состояния, хотела, чтобы мои родители переехали в деревню её родителей Sukurcze, в Лидском округе. Мои сестры поселились после того в главном здании. В это время родилась моя младшая сестра Софья. Меня, ради здоровья, нашли полезным учить верховой езде, что доставило мне огромное удовольствие. Чаще всего я совершал свои прогулки в Повонзки.

Когда я спрашиваю себя — какое время в моей жизни было самое счастливое, мне кажется, что это были минуты, проведённые мною в Повонзках. Это поместье представляло из себя нечто вроде оазиса, окружённого целым морем песков. Само же оно было все в зелени. Каждый из детей имел хижинку с садом, а посередине, на возвышении, над прудом, вода которого, стекая в маленькую речку, орошала все посадки, стоял дом матери, более обширный, окружённый лесом.

Чтобы украсить это поместье, моя мать устроила в нем искусственные развалины. Вообще там было все, что угодно. Был остров, был грот на острове, была мельница, конюшня, в виде старинного амфитеатра, и обширный двор, с множеством кур и голубей, которых мы часто кормили.

Мы редко принимали в Повонзках гостей, а жили только своим кружком, мы для матери, мать для нас; однако и эта жизнь могла дать много интересного для наблюдателя. Это была беспрерывная пастораль, картина настоящей деревенской поэзии.

Каждая из хижин повонзковской колонии имела свою особую эмблему. У сестры Марии эмблемой был зяблик с надписью «весёлость». Мне дали ветку дуба с надписью «твёрдость». Над домом матери была изображена курица с цыплятами. Над хижиной сестры Терезы — корзина с белыми розами и надписью «доброта». У управляющего имением, господина Войского, эмблемой был улей с пчёлами и с надписью «деятельность». Девицы Нарбут имели также свои домики в Повонзках. Всё это было придумано и устроено моей матерью.

Вставали все рано, завтракали у матери, а иногда у жены Войского, которая угощала нас великолепным кофе. Затем расходились, чтобы работать в саду. К обеду являлся из Варшавы один из наших слуг, по имени Мартын, с осликом, нагруженным двумя корзинами с едой. Этого ослика ожидали с нетерпением и встречали с радостью. Каждый раз стол накрывался в каком-нибудь ином месте. Китайский колокол сзывал всех к обеду.

Иногда мы совершали прогулки на ослах, а по воскресеньям отправлялись к обедне в Вавнишев, одни верхом на ослах, другие пешком.

Время от времени устраивали торжественные празднества, на которых иногда присутствовал и король. Однажды на широкой поляне, окружённой небольшим ольховым леском, выбранной нарочно для театральных представлений, изображали картину подписания Хотинского мира. Любомирский, принявший командование армией после Ходкевича, и турецкий паша подходили по очереди каждый с своей свитой поляков и турок. Эти торжественные празднества были наименее приятными.

Между тем в варшавском Голубом дворце не забывали о моем образовании, и Цесельский иногда противился моим слишком частым поездкам в Повонзки. Однако было очень трудно устоять перед обаятельностью Повонзок, а также не подчиниться желанию моей матери, да и сам Цесельский так был очарован этим уголком, что, в конце концов, устроил там и себе шатёр подле моего домика.

Эта счастливая жизнь, продолжавшаяся несколько лет, была прервана страшным несчастьем. Мы лишились старшей сестры, ставшей жертвой ужасного случая. На эту сестру мы смотрели как на взрослую и очень её любили, так как она всегда заботилась о младших сёстрах и братьях.

Однажды, когда она стояла подле камина, на ней загорелось платье. В ужасе она бросилась бежать; Констанция Нарбут хотела её остановить, чтобы затушить горящее платье, но не могла её поймать. В соседней комнате гувернантка детей, мадемуазель Пти, играла свою обычную партию в пикет с господином Норблэном. Норблэн прибежал на крик детей, схватил несчастную и кое-как потушил огонь, набросив на неё случившееся у него под руками пальто. Но сестра получила страшные ожоги. Вначале думали, что можно будет залечить её раны, и несколько дней питали эту дорогую надежду. Но, к несчастью, сестра была слишком нежна и хрупка, чтобы перенести такое потрясение, и умерла через несколько дней.

Мать была больна в это время. Она родила сестру Габриэль, которая прожила всего несколько дней.

Пришлось скрыть от неё смерть старшей дочери. Мать постоянно звала её к себе, но доктор Ион, бывший её домашним врачом, не позволял ей встать с постели. Ежедневно писала она дочери письма и настаивала, чтобы ее впустили к ней, так что, в конце концов, доктор был вынужден открыть правду. При этом известии одну половину её тела разбил паралич, и она долгое время должна была ходить на костылях. Только при помощи электричества удалось вылечить её ногу.

Я также только что оправился тогда от серьёзной болезни, причинившей много беспокойств. Долго скрывали и от меня смерть сестры, и прислуживавший нам камердинер делал вид, что ходил справляться о её здоровье и приносил ответ, что она все в том же положении. Я был очень привязан к сестре, и слезы о ней были моими первыми слезами, вызванными острым горем. И теперь ещё я думаю об этой сестре, которая была так добра, так ласкова, душа которой была так прекрасна, что и родители и мы, дети, горячо любили её.

Отец в это время находился в Вильно. Он занимал там место председателя суда.

Возвращаясь на каникулярное время в Варшаву, он ещё ничего не знал о случившемся. Переправляясь на пароме через Вислу, между Прагой и Варшавой, он спросил у паромщика, нет ли чего-нибудь нового, и тот рассказал ему о смерти сестры.

Отец не хотел верить рассказу, и уже потом воевода сообщил ему все остальные подробности этого несчастья. Он упал на пол в зале, и я видел, как слезы хлынули у него из глаз.

Домик моей сестры был перенесён в лес и сохранен как реликвия. День ее смерти, четверг, был долго для нас днём траура, и мы проводили его в религиозных размышлениях, а мать всегда посвящала этот день какому-нибудь доброму делу.

Княгиня Анна Сангушко, дочь княгини Сапеги, жены литовского канцлера, также принадлежала к числу обитателей Повонзков. Позже там поселилась и жена Северина Потоцкого.

Мать часто бывала у них в доме, где устраивались всякого рода развлечения. Между прочими у них ставили оперу под названием «Земира и Азор».

В одном из актов этой оперы на сцене появлялись и две из моих сестёр с девицей Нарбут. Сцена представляла заколдованный замок, где сестры должны были утешать горюющую Земиру.

После смерти сестры эту оперу поставили в варшавском театре. Мать пожелала посмотреть её, но во время того действия, о котором я только что сказал, она не могла сдержать себя, с ней случился припадок такого отчаянья, что она должна была уехать из театра, несмотря на все старания княгини Сангушко её успокоить. Я присутствовал при этой тяжёлой сцене. Спустя некоторое время все вошло в свою колею, как обыкновенно и бывает на свете, снова начали собираться в Повонзках. Опять пошли празднества, и колония увеличилась новыми членами. Графиня Тышкевич, дочь княгини Понятовской, урождённой Кинской, племянницы короля, была принята нами очень торжественно. Она была большая приятельница матери; об этом я скажу после.

В молодости она лишилась вследствие какой-то болезни одного глаза, и ей вставили стеклянный, тем не менее она была очень красива и любила мужские удовольствия (охоту, верховую езду). Желая выказать чем-нибудь свою признательность моей матери, госпожа Тышкевич придумала поставить в Повонзках комедию под названием «Пятнадцатилетний влюблённый». Она одела мужской костюм и играла роль этого влюблённого, а моя вторая сестра изображала предмет его страсти. Театр был устроен в овчарне. Госпожа Тышкевич, уже переодетая в мужской костюм, приехала туда верхом. После представления был устроен лёгкий ужин.

Ставили пьесы также и у княгини Сапеги, жены канцлера. Однажды у них поставили оперу «Колония», и роли исполнялись княгиней Радзивилл, урождённой Пшечдецкой, часто приезжавшей к нам в Повонзки и обладавшей между прочим прекрасным голосом, затем моей матерью, господином Война, который впоследствии был послом в Риме, и артиллерийским генералом Брюлем.

Другой раз была поставлена «Андромаха». Роль Андромахи играла молодая княгиня Сангушко, только что вышедшая замуж; она была очень приятной и доброй, но немного легкомысленной и брала уроки у одной знаменитой парижской драматической актрисы. Роль Гермионы исполняла другая княжна Сангушко, впоследствии княгиня Нассау. Ореста играл князь Казимир Сапега, бывший потом маршалом Конфедерации 3 мая. Пира играл швейцарец, по имени Глэз, его доверенного — князь Каликст Понинский. Трагедия эта не произвела на меня никакого впечатления. Помню только, что князь Сапега был одет греком, а Глэз римлянином.

В Варшаве меня часто посылали к воеводе для присутствования при совершении его туалета, как было принято в то время. Когда я отправлялся к нему, меня напомаживали, напудривали, завивали; все это было очень неприятно моей матери, не любившей видеть меня в таком обезображенном виде. Однажды, в день праздника Тела Господня, я отправился к деду. Во дворе у него был устроен временный алтарь, обычно сооружаемый для процессии этого дня. Епископ Нарушевич, любимец воеводы, нес под балдахином Святые Дары. Воевода вышел на крыльцо и присутствовал при благословении Святыми Дарами.

Новый траур омрачил эти годы. Едва только мы стали оправляться от нашей первой тяжёлой утраты, как умер мой дед, и все удовольствия прекратились. Он был похоронен в церкви Святого Креста.

Смерть его вызвала всеобщее сожаление. В особенности горевала его дочь, княгиня Любомирская, которая, проживая в Варшаве, не покидала его до последней минуты. Князь Михаил и князь Август, воевода Рутении, были два брата, полвека игравшие большую роль в нашей стране.

Смерть князя Михаила, о которой я упомянул выше, была, по мнению всех, достойна человека его качеств. Я не уверен, однако, не играло ли тут некоторую роль его тщеславие. Он обратился с прощальным словом ко всем домашним и до последней минуты старался показать, что не испытывает ни страха, ни беспокойства.

Воевода же умер просто и естественно. Ежедневно, после обеда, он играл партию в «triset», игру, очень похожую на вист, которую играли всегда вчетвером. Обыкновенно приходил принимать в ней участие и папский нунций. До последней минуты князь оставался верен этой своей привычке и даже, уже очень ослабев, все же заставлял одевать себя, чтобы идти играть. В самый день смерти он, как всегда, поздоровался с епископом Аргетти, который был впоследствии кардиналом, и извинился, что немного опоздал. Так как у него уже начинало темнеть в глазах, то он спросил, почему не зажгли свеч, хотя зал и был освещен, как всегда.

В это время княгиня Любомирская находилась в своих покоях во дворце, в припадке ужасного отчаянья, и не могла сойти в зал, где была моя мать со всей семьёй. Все в доме, до последнего слуги, собрались в глубоком молчании. Князь, сидевший в кресле для больных, повернулся к доктору Барту, который никогда не отходил от него, и спросил по-немецки: Wie lange wird’s dauern? (Долго ли это будет продолжаться?)

Доктор прощупал у него пульс и отвечал:

— Я думаю, ещё полчаса.

Князь извинился тогда, что не может долее составлять партию нунцию, и велел перенести себя в свою спальню, куда за ним последовал и прелат, который тут же, взяв руку князя, стал читать отходную над умирающим. Когда он произнёс слова псалма: «Боже мой, Тебе отдаю дух мой», князь сжал его руку и испустил последнее дыхание.

Тут поднялись долго сдерживаемые плач и рыдания в толпе, проникнувшей во дворец и окружавшей его.

Затем были приняты меры относительно раздела огромного состояния деда, которое должно было быть разделено на две части. Князь Любомирский, муж дочери воеводы, назначил кого-то со своей стороны, чтобы составить этот семейный договор, а мой отец уполномочил от себя для этой цели Иосифа Шимановского, и все прекрасно устроилось.

В то время, когда умер воевода, отец мой был ещё в Вильно, исправляя вторично обязанности председателя суда в Литве. Он горячо отдавался исполнению своих обязанностей. Многих судей упрекали тогда в том, что они неправильно постановляют обвинительные приговоры, либо ради потачки другим, либо из чувства личной мести. Вице-президентами суда были тогда: в Гродно — Швейковский, весьма замечательный человек, а в Вильно — Нарбут, отец девиц, воспитывавшихся в доме моих родителей. Я слышал, что в то время, когда отец служил в суде, возник процесс между одним дворянином и администрацией над имениями моего деда, и дворянин выиграл дело, а князь был признан неправым.

Много говорили тогда ещё об одном преступлении, совершенном несколько лет раньше, виновника которого никак не могли открыть. Один совсем особый случай в 1781 году навёл на нужный след. Подозрения пали на некоего Огановского, который принял священнический сан и находился под покровительством виленского епископа Масальского, хорошо известного своим распутным нравом. Мой отец, бывший тогда председателем, употребил все своё влияние, чтобы привлечь виновного к суду.

Огановский, быстро прошедший все ступени, ведущие к священническому сану, узнав, что ему грозит опасность, скрылся в одном из монастырей, под покровительство епископа Масальского. Отряд солдат, под начальством майора Орловского, служившего в литовской гвардии, шефом которой был мой отец, получил приказ ночью окружить монастырь. Орловскому удалось добиться, чтобы открыли двери, несмотря на отказы монахов. Огановский, которого нигде вначале не могли отыскать, был наконец найден в одной из келий и заключён в тюрьму, несмотря на протесты его и монахов.

Суд, после весьма долгого и тщательного разбора дела, признал его виновным в убийстве и ещё в нескольких других преступлениях, и он был приговорён к смерти и казнён.

Во время службы отца было закончено несколько запущенных старых дел и вообще в судопроизводстве был введён гораздо больший порядок.

В 1782 году отец оставил эту службу и поспешил возвратиться в Варшаву для участия в сейме, открывшемся под председательством воеводы Красинского. Это был первый сейм, на котором я присутствовал.

Вместе с Цесельским я усердно посещал заседания Сената и Палаты послов. Меня поразил серьёзный вид князя Любомирского, коронного гетмана, который, как мне говорили другие, обладал большим умением поддерживать порядок в заседаниях обеих Палат. Одним из самых важных дел этого сейма было дело о насилии, совершенном над краковским епископом Солтыком, у которого капитул, поддерживаемый князем Понятовским, епископом плоцким, отнял управление епархией под предлогом его слабоумия.

Противомосковская партия защищала епископа, бывшего самым ревностным сторонником Барской конфедерации.

Партия короля и России старалась поддержать и оправдать сделанное насилие. Оказавшись наиболее многочисленной, она одержала победу, собрав большинство голосов.

Представители противоположных партий в очень страстных речах старались доказать: одни — ясность ума краковского епископа, другие — очевидность потери им умственных способностей. Самую красноречивую и сильную речь произнёс кастелян Анквич, считавшийся в то время образцовым патриотом и перешедший, некоторое время спустя, в московскую партию. Он пал потом жертвой революции Костюшко; в Варшаве сам народ исполнил приговор, произнесённый над ним.

Отец, проведший целый год в Литве и расположивший к себе население этой провинции, рассчитывал получить в сейме большинство литовских голосов в пользу той партии, к вождям которой он принадлежал, но страх перед Россией и подарки короля побудили литовцев поступить иначе. Большая часть литовских депутатов нашла поводы для того, чтобы избежать неудобного для них по своим последствиям открытого разрыва с московской и королевской партией.

После такого неблагоприятного для нашей партии исхода сейма мой отец решил уехать для осмотра полученных им только что в наследство имений в Подолии и Волыни.

В этом путешествии принял участие и я вместе с братом, Цесельским и Люиллье. Перед нашим отъездом мы с Цесельским отправились с прощальным визитом к князю Любомирскому. Это было моё последнее свидание с ним; он недолго пользовался наследством, полученным его женой, и умер в том же году. Смерть его вызвала всеобщее сожаление. Любомирский занимал дворец, который впоследствии перешёл к Тарковскому и который когда-то принадлежал Чарторыжским. В нем жила и умерла наша прабабка, Елизавета Чарторыжская, урождённая Морштин, которую любила и уважала вся наша семья, воевода и канцлер.

Княгиня и её муж были очень рассудительные люди, но, как это часто случается в знатных семьях, характерами они не подходили друг к другу. После князя остались большие долги, которые его жена признала и выплатила все чрезвычайно добросовестно. Князь обладал чисто польским умом, живым и острым. Моя мать очень уважала его. Это был её искренний друг.

Не знаю, по какому случаю, он сказал ей однажды, что после своей смерти явится ещё повидать её. Мать моя долго боялась, чтобы он не сдержал своего слова. Её опасения возобновлялись каждый вечер, когда все укладывались спать. При малейшем шуме она начинала думать об этом обещании своего покойного друга.

Наконец мы отправились в подольские имения, в сопровождении огромного поезда. Отец имел тогда очень большой двор, состоявший, главным образом, из дворянских сыновей, из которых некоторые приезжали даже из Литвы. Сборным пунктом для всех назначены были Пулавы, откуда мы и отправились в наше путешествие.

Несколько десятков экипажей следовали вереницей друг за другом, и мы проезжали, самое большое, по шесть миль в день. Позавтракав, мы доезжали до станции, где меняли лошадей. Там обедали. Кухня и напитки всегда ехали впереди. С нами шло много верховых лошадей, и мы часто делали некоторые переезды верхом. Один фуражир всегда отправлялся вперёд для заготовки помещений. Это было одно из главных должностных лиц при дворе. Обязанность фуражира поочерёдно исполнялась господами Сорока и Сиген, двумя чистокровными литовцами, ещё довольно молодыми. В свите было также несколько пажей, одетых в польские костюмы. Старшим берейтором был Пашковский, а дворецким Борзецкий, игравший большую роль у нас при дворе. Перед нашим отъездом из Варшавы он счёл нужным, в виде меры предосторожности, наказать некоторых молодых пажей. Отец, выйдя из дому, заметил слезы и огорчение на лицах этих молодых людей и осведомился, в чем дело. «Ах, посмотрите, как наказал нас господин дворецкий», — ответили они. На вопрос отца, в чем они провинились, дворецкий ответил: «Не мешает приготовить их к путешествию».

Во время путешествия мы останавливались у разных помещиков, из которых некоторые присоединялись к нам и продолжали путь с нами. Это увеличило количество верховых лошадей и разных экипажей. С нами шли ещё верблюды, пользование которыми отец хотел привить в Польше. Весь этот караван остановился в Клеване, первом имении моего отца на Волыни. Затем мы прибыли во владения князя Сапеги, где нам оказали самое широкое гостеприимство. Князь сильно страдал от подагры. Болезнь эту приписывали распространённой тогда привычке принимать гостей с бокалом вина в руках. Опираясь на палку, князь Сапега каждый вечер выходил посмотреть на великолепно освещённый сад. Затем мы приехали в Николаев, в Подолии. Там не хватило комнат, и нам устроили шатры, так как нас было очень много.

Среди многочисленных друзей, сопровождавших нас в этом путешествии, находились Михаил и Ксаверий Бржостовские, Немцевич, адъютант моего отца, и Княжнин, бывший в нашей свите. Конечно, не упускали случая для разных светских похождений. Были и любовные истории, по поводу которых Княжнин сочинил песню; вот первый куплет ее:

«Прекрасная Томира,

Уже конец нашим приятным вечерам.

Сегодня я ещё с тобой, завтра буду один.

Реки и леса лягут между нами.

Но когда меня не будет больше подле тебя, помни,

Что я первый полюбил тебя».

Что касается Немцевича, то прекрасный пол был предметом его усердного ухаживания.

Всего долее гостили мы у Онуфрия Морского. Этот дворянин, занимавший очень высокое положение в Подолии, был большим другом моего отца и был к нему очень привязан. Он имел чрезвычайно красивую жену, которую ревновал, и не доверял дружбе Немцевича. Его имение называлось Райковца. В их доме играли комедию под названием «Игрок», переведённую отцом с французского. Хозяйка дома принимала участие в спектакле, муж ее, исполнявший роль Игрока, декламировал перед ней тираду, полную объяснений в горячей любви, которую она выслушивала с большой холодностью. Я заметил, что это повторялось на каждой репетиции.

Младший брат Морского был впоследствии в Мадриде послом саксонского короля, великого князя Варшавского. Его старший брат, каноник, страстно любил танцы. Я ещё до сих пор помню, с каким увлечением он танцевал мазурку на одном костюмированном балу в Седлице. Во всяком случае, это был человек не очень строгих правил. Майор Орловский также принимал участие в спектакле в Райковце и прекрасно, с большим комизмом провел роль слуги Игрока.

В числе постоянных посетителей дома моего отца был полковник Мольский, шутник, балагур и гастроном, чрезвычайно любивший покушать.

Однажды он держал пари, что съест один огромное блюдо пирогов, без всякого вреда для себя. Он выиграл пари и ещё запил его пуншем.

В Менджибоже мы встретили большой отряд казаков из Гранова. Это дало мысль соорудить нечто вроде крепости и устроить примерные атаки.

Цесельский и мой брат заперлись в крепости. Осаждавшие были под командой полковника Мольского, при котором я состоял адъютантом. Когда наступил день нападения, было много шума, суматохи, сражались на лошадях, и даже произошел несчастный случай. Сиген, имевший чрезвычайно горячую лошадь, пустил ее во весь карьер и столкнулся с казаком Михаила Бржостовского. Столкновение было так сильно, что Сиген упал с лошади и долго оставался без чувств. Когда он пришел в себя, то не помнил ничего из того, что произошло, так как совершенно потерял память. Только через несколько дней к нему вернулась ясность мысли. Казак же отделался лишь несколькими ушибами.

Наконец дело дошло почти до настоящего сражения между казаками и местными жителями, отряд которых заперся в крепости, где мы должны были завтракать. Осаждённые съели наш завтрак. В конце концов, решили пойти на перемирие, чтобы избежать синяков, шишек и всяких других злоключений. Что касается меня, я очень интересовался этим сражением, в котором принимал участие верхом на лошади.

Довольно драматическая сцена произошла в доме судьи Л., отца госпожи Литославской, жены воеводы. Её вторая дочь вышла замуж против воли отца за дворянина, которого её родные не хотели принять в свою семью. Во время пребывания моего отца хотели положить конец этому семейному разладу, и молодые условились просить прощения у своего отца. Я присутствовал при этой сцене. Дочь и зять бросились на колени, но не могли победить непоколебимость отца, который их оттолкнул и выгнал из дому. Все просьбы не привели ни к чему, и пришлось оставить это дело до другого случая.

Подкомория из Латычева, Борейко, мы знали ближе других. Он превосходно умел носить польский костюм. У него были черные усы и бритая голова. Его жена была очень красива, и Немцевич строил ей глазки, против чего Борейко восставал, полушутя, полусерьезно, принимая вид настоящего Сармата.

Из Менджибожа мы поехали в Каменец, где находился старик Витт, отец того, который был женат на прекрасной гречанке, ставшей впоследствии женой Феликса Потоцкого. В то время она была в полном расцвете красоты. Вскоре после нашего посещения она совершила путешествие по Европе, и везде её обаяние вызывало всеобщий восторг. Возгордившись её красотой, генерал Витт повёз её по разным странам. В Каменце, где она принимала нас, её окружали все, кто только выдавался молодостью, происхождением или образованием. Все толпились вокруг неё и исполняли её приказания. К её красоте примешивалось ещё нечто оригинальное, происходившее или от её кажущейся наивности, или от незнания языка. Мне рассказывали, что когда любовались её красивыми глазами, или когда она сама заговаривала о них, то по-французски она говорила: «Mes beaux yeux» («Мои прекрасные глаза»), думая, что это было одно слово.

Старик Витт повёл меня и Цесельского по всем укреплениям крепости, показывая нам её неприступность. Действительно, скала, на которой стояла крепость, была окружена рвом, а с другой стороны рва возвышалась вторая скала, и в ней были устроены обширные казематы, в которых могли скрываться солдаты при обороне. В одном только месте внутренняя скала соединялась с наружной, и этот проход был чрезвычайно узок и защищен солидными укреплениями.

Из Каменца мы ездили в Хотин, тогда ещё принадлежавший Турции и бывший под командой одного турецкого паши, который принял моего отца с большою пышностью и предупредительностью, как генерала подольских земель. В этом путешествии нас сопровождал аббат Пирамович и галичанин Дрогоевский. После того как подали кофе и чубуки, молодой человек, сын паши, подошёл ко мне и моему брату и пригласил нас, с разрешения своего отца, осмотреть гарем. Мы пошли за ним. Перед нами поднялась и тотчас же вслед за нами опустилась портьера, и мы вошли в сераль.

Через двери, выходившие из комнат в коридор, я видел очень удивлённых и испуганных нашим присутствием женщин. Мы прошли в помещение, занимаемое матерью молодого человека, женою паши, и несколькими женщинами, находящимися при ней. Помещение это представляло из себя нечто вроде киоска, сооружённого в одном из углов прямоугольно распланированного садика. Женщины нам не понравились: их костюмы мы также нашли неизящными. Нас они приняли очень любезно, с любопытством рассматривали и задали нам несколько вопросов, но разговор не был ни оживлённым, ни продолжительным.

По возвращении в Каменец я описал сестре наш визит. В этом письме можно найти все подробности, которых я теперь уже не помню.

Мы возвратились в Менджибож, который, собственно говоря, был конечным пунктом нашего путешествия, так как, к моему большому сожалению, мы не поехали до Гранова.

Мой отец отстранил от управления своими имениями Ивановского, дети которого сделались вскоре сами крупными землевладельцами, и назначил управляющим подольских земель Бернатовича, бывшего воспитанника кадетского корпуса, которого он послал за границу для изучения постановки сельского хозяйства в других странах.

Проехав через Галицию, после нескольких остановок, мы Прибыли в Пулавы, где с того времени и поселились.

Глава II

Пулавы

Воспитание и обучение. Путешествие в Германию

В Пулавах началась для нас совершенно новая жизнь. Мы принялись за учение систематически и серьёзно. До сих пор наше ученье было элементарно и шло с частыми перерывами, но с приездом в Пулавы ученье сделалось почти единственным нашим занятием.

Люиллье, о котором я уже упоминал, преподавал нам математику и всеобщую историю; Цесельский — историю Польши, Княжнин — литературу и латинский язык. Для преподавания древних языков у нас был вначале один датчанин по фамилии Шоу, а затем Гродцек, сделавшийся позже профессором университета в Вильно.

Я теперь точно не помню, в то ли время или позже, отец взял нам в гувернёры Дюпона де Немура, члена Национального собрания, приобретшего некоторую известность во Франции, где его уважали за его характер и нравственные качества.

С ним приехал в качестве секретаря некто де Нуаье, оказавшийся чрезвычайно надоедливым человеком. Нуаье постоянно ухаживал за госпожой Пти. Однажды, когда он постучал к ней в дверь, она, не зная, как от него избавиться, ответила ему: «Милостивый государь, меня нет дома».

Дюпон недолго оставался у нас. Он возвратился во Францию. Я встретился потом с ним в Париже во время реставрации. Он явился ко мне в качестве моего бывшего гувернёра, но я совершенно его не помнил.

В Пулавах у нас был учитель фехтования. Каждое утро, как только мы вставали, а вставали мы очень рано, он давал нам урок в саду, затем уже мы переходили к другим занятиям.

За столом у нас всегда бывало очень многолюдно, так как собирались все, кто жил в доме.

Наряду с ученьем мы пользовались также и удовольствиями как, например, охотой, поездками в Конску Волю к Филипповичу, управляющему имениями Пулавы, прогулками верхом, а в особенности охотой по холмам с борзыми собаками. Мы называли эту охоту «идти на холмы» или «идти за холмы в можжевельник».

Я страстно любил охотиться, в особенности с борзыми собаками.

В лесу, подле Яновиц, было лисье логовище, и нам доставляло огромное удовольствие выгонять оттуда лисиц гончими собаками.

Мы бывали также у госпожи Пясковской, муж которой, по прозванию Паралюш, реставрировал дворец Фирлеев в Яновицах и украсил его прекрасной живописью.

Я его очень хорошо помню: он был большого роста, говорил присвистывая, славился своею расточительностью и поэтому несколько раз разорялся, но ему всегда удавалось снова разбогатеть.

Одной из особенностей его любви к роскоши была страсть делать себе множество вышитого платья, какое носили в то время; он придумал вышивать платья с двух сторон разными цветами, чтобы их можно было надевать, выворачивая наизнанку.

Я могу сказать, что год нашего возвращения в Пулавы был для нас, детей, началом второго периода нашей жизни, периода, который я мог бы назвать «пулавским».

Пребывание моего отца в Литве привлекло к нам большое количество уроженцев этой провинции. Между ними были: Тышкевич, Вешгерд, Скуцевич, который впоследствии вёл дела моего отца, Гребницкий, Сиген, сопровождавший нас в Подолию, и Сорока, который во время революции 1830 года, несмотря на свои преклонные года, отличился сопротивлением русским и твёрдостью перед их невероятной жестокостью. Он умер вскоре после этого.

Из Литвы приехало также несколько молодых людей, чтобы получить у нас своё воспитание. Их присутствие оживляло Пулавы в свободные от занятий часы. Назову из них Кинбара и Шпинека, которые прожили у нас несколько лет и получили воспитание в нашем обществе.

Вместе с нами учились Франциск Сапега, сын литовского канцлера, порученный моей матери её сестрой, княгиней Сангушко, женой волынского воеводы, и затем молодой Шимановский. При князе Франциске находился некто Сиплинский, бывший воспитанник кадетского корпуса. Сиплинский походил на Цесельского, но был менее способен. Это был очень добрый и очень религиозный человек. К нам также, в помощь Цесельскому, прикомандировали ещё одного молодого офицера, только что окончившего кадетский корпус, по фамилии Рембелинского. Это был весёлый, остроумный человек, довольно сведущий в математике и мог бы быть нам очень полезен, если бы мы умели воспользоваться его добрым желанием и готовностью. Но мы пользовались его обществом гораздо больше для развлечений и удовольствий, чем для приобретения необходимых знаний.

Как я уже сказал, мы ежедневно брали уроки фехтования. Летом мы фехтовали в саду. Хотя Рембелинский и привык управлять шпагой ещё в кадетском корпусе, все же с ним случилось несчастье; ему повредили глаз.

В другой раз, когда он фехтовал со мной, моя шпага пробила его маску на лице и ранила его в рот. Он был ужасно испуган и первой его мыслью было удостовериться, не пострадал ли и второй глаз.

Я не находил слов, чтобы высказать ему своё сожаление по поводу случившегося и всегда чувствовал себя виноватым перед ним, и благодарил Бога, что моя неловкость не имела других, более серьёзных, последствий.

Мы устраивали у себя собрания, вроде сеймов, где обсуждали разные политические вопросы. Я помню, что на одном из таких собраний поднят был вопрос о том, какой образ правления следует признать предпочтительным: свободное ли правление страной, как этого желали тогда, или централизацию власти. Что касается меня, то я был сторонник наибольшей свободы.

К моему великому удивлению, Рембелинский высказался в пользу усиления верховной власти. Он говорил так красноречиво, что я не был в состоянии ему ответить. Это было мне очень неприятно. Он меня не убедил, но я был как бы подавлен его доводами.

Я не могу обойти молчанием, что по смерти матери Франциска Сапеги его отец не хотел признать его своим сыном. Княгиня Сангушко на коленях умоляла его не поступать таким образом. Это был прекрасный поступок с её стороны, но позднее она не получила за него награды.

Я уже говорил, что молодой Шимановский, племянник Шимановского, старого друга моих родителей, был также нашим сотоварищем по учению в Пулавах. По натуре он был человек мягкий, даже немного «банальный». С ним произошло несколько довольно забавных приключений. Спустя несколько лет он стал часто бывать в обществе, и ему удалось получить руку девицы Потоцкой, от которой у него родился сын, но затем она развелась с ним и вышла замуж за Тадеуша Мостовского.

1786 г.

В 1786 году состоялось моё первое путешествие за границу с Цесельским, которому отец поручил наше воспитание. Цесельскому было предписано лечение карлсбадскими водами. Жена гетмана, Огинская, двоюродная сестра моего отца и тётка моей матери, также отправлялась в то время в Карлс-бад; её сопровождала по тогдашней моде многочисленная свита. По дороге мы посетили несколько немецких городов, где я встретился с многими выдающимися людьми. Я не могу сказать, что я с ними «познакомился», так как мой ум тогда ещё был слишком мало развит, но воспоминание о встрече с ними не изгладилось ещё и до сих пор из моей памяти.

Отец пригласил в Пулавы учителя латинского и греческого языков, которого ему порекомендовал знаменитый гетингенский профессор Штейн. Это был молодой датчанин, восхищавшийся, как все те, кто выходит из этого университета, красотами древней литературы. Что касается меня, то, поощряемый Княжниным, преподававшим нам польскую и латинскую литературу, я разделял этот энтузиазм, хотя и немного по-детски, но все же очень искренно. Относясь небрежно к скучному, но необходимому изучению грамматики, я старался понять древних поэтов и потому производил такое впечатление, как будто знаю больше, чем знал на самом деле. Все эти познания я выставлял напоказ перед немецкими учёными, которых встречал во время путешествия. В Праге я познакомился с Мейснером, профессором греческой литературы и автором нескольких произведений на немецком языке. Его известность, в то время очень большая, вероятно, не пережила его.

Я с удовольствием вспоминаю наши беседы с ним, во время которых я, к великому его удивлению, цитировал некоторые отрывки из греческих поэтов.

Проездом через Готу, благодаря рекомендательному письму отца, мы познакомились с бароном Франкенбургом, министром готского герцога. Это был умный, образованный и любезный человек, познакомивший нас с другими знаменитыми и интересными лицами. Снабженные письмом от него, мы отправились в Веймар, на который тогда уже указывали, как на Афины Германии. В Веймаре я виделся с Виландом и Гердером, с которыми мой отец был в переписке. Меня поразила фигура Виланда, так как в ней не было ничего поэтического: маленького роста, немного толстый, уже пожилой, с лицом, покрытым морщинами, в какой-то шапочке, похожей на ночной колпак, которую он редко снимал.

Министр Франкенбург помог нашему знакомству с знаменитым Гёте. Мы с Цесельским были даже приглашены на собрание, в котором Гёте, в кругу нескольких друзей, читал только что оконченную им и не появившуюся ещё в печати драму «Ифигения в Тавриде». Я с большим восторгом слушал его чтение. Гёте был тогда в полном расцвете молодости. Он был высокого роста, с лицом столь же прекрасным, как и величественным, с пронизывающим взглядом, иногда немного презрительным, смотревшим на мир с высоты своего величия, что вызывало улыбку на его красивых губах. Восторг такого молодого человека, каким был я, был им едва замечен; это была дань, к которой он привык. Позже Гёте сделался министром великого герцога Веймарского и не выказывал такого же презрения к разным официальным милостям и получению орденов, но он всегда сохранил в выражении своего лица и всей своей фигуре некоторое величие, что заставляло сравнивать его с Фидиевой статуей Юпитера Олимпийского.

Наконец мы приехали в Карлсбад, где застали уже Огинскую, присутствие которой очень сильно скрашивало наше пребывание в этом городе. Она привезла с собой девиц Седлецких, дочерей ее управляющего, и молодого и очень красивого доктора Киттеля. Ему-то и были поручены заботы о здоровье наших многочисленных дам.

В Карлсбаде было тогда роскошное казино, где собиралось все общество и где устраивались танцы, почти каждый вечер. Эти собрания посещала одна очень красивая дама; имени ее я теперь не припомню. Говорили, что она сумела привлечь внимание императора Леопольда, который был известен своею слабостью к прекрасному полу и который взошёл на престол несколько лет спустя. Я был поражён красивыми чертами её лица, а в особенности её необычайной подвижностью.

Наконец, мы возвратились домой и провели зиму 1786–1787 года частью в Пулавах, частью в Седльце. Занятия в Пулавах шли не очень систематично, но все же мы занимались с большим рвением. Люиллье давал нам уроки математики и всеобщей истории, Шоу — уроки греческого языка, Княжнин — польского и латыни. Цесельский взял на себя польскую историю и преподавал её нам по книгам, составленным аббатом Вага. Наконец уроки фехтования мы брали у одного француза. Таким образом были заняты все наши дни.

Каникулы во время карнавала мы провели в Седльце, где в ту зиму собралось многочисленное и блестящее общество. Не мешает сказать несколько слов о дворе жены гетмана, Огинской, и о её образе жизни. Она была очень набожной, но между тем ее единственной заботой было занимать и развлекать своих гостей. При ней было много прелестных молодых девушек, принадлежавших к дворянским семьям. К концу её туалета гости допускались в её комнату, где встречались со всеми этими девицами, по очереди приносившими каждая какую-нибудь принадлежность туалета: цветок или ленту, вуаль или чепец, которые могли понадобиться в этот день. Затем все спускались в залы, где, не переставая, развлекались.

Огинская очень любила играть в карты, поэтому самые известные игроки собрались в Седльце. Нельзя сказать, чтобы это было похвально, но это служило нам развлечением на некоторую часть дня. Я назову, между прочим, из их числа некоего Дз…, бывшего довольно забавным человеком, а также Влодека, семья которого устроилась в Петербурге. Сын его выгодно женился там и сделался генералом; дочь вышла замуж за весьма известного французского дипломата де Рейневаль. По вечерам танцевали и играли в игры с фантами. Летом гуляли в обширном саду, который назывался Александрией; Огинская устроила его на английский лад; осенью отправлялись на охоту; хозяйка сама принимала в ней участие и стреляла в дичь, пролетавшую мимо неё.

Итак, в Седльце было очень трудно соскучиться. В результате, конечно, была масса романических приключений всякого рода, которых не избежал и я.

Мне попались книжки, вскружившие мне голову, и я целыми ночами зачитывался ими, тогда как гораздо лучше было бы посвятить это время серьёзным занятиям.

Одна из молодых девушек, Мария Незабитовская, сделалась предметом моих воздыханий, о чем я решился дать ей понять, с большой робостью. Войти в комнату девиц было свыше моих сил, и я часто простаивал у дверей, не смея перешагнуть порога. Наконец мы познакомились ближе, и сундук в комнате девиц сделался обычным местом, на котором я устраивался.

Было очень трудно, будучи в Седльце, избегнуть царившей там моды, и каждый должен был, волей-неволей, или «ухаживать», или «влюбиться». У меня было несколько соперников, между прочим Дз…, о котором я уже упоминал, затем Немцевич, а позже ещё Бржостовский.

Незабитовская была одна из самых красивых девиц; природа наделила её качествами, которыми она выделялась среди других во все время своей долгой жизни. В честь её писали стихи. Мне помнятся одни стихи, в которых описывали ее характер и которые кончались словами, изображавшими её строгое отношение к окружавшим. Действительно, было трудно снискать её расположение, и с своими поклонниками она обращалась с большой суровостью.

Девица Кильчевская также принадлежала к числу красавиц в Седльце. Неразлучная подруга Незабитовской, она была более представительной, но менее привлекательной.

Несколько случаев заболевания скарлатиной среди девиц заставили мою мать отослать меня из Седльца.

Отметим вкратце, что произошло за время 1787–1795 годов, о котором князь Адам не оставил воспоминаний.

В 1788 году должны были собраться сеймики для избрания великого сейма, которому приписывали чрезвычайную важность в деле государственных преобразований. Князю Адаму, избранному председателем или маршалом подольского сеймика, удалось провести в члены сейма четырёх своих кандидатов из числа шести. Остальную часть года он провёл в Варшаве, следя внимательно за заседаниями первой сессии сейма.

В 1789 году князь Адам посетил своих родителей в Пулавах. Он выехал оттуда в сентябре и отправился к сестре, принцессе Вюртембергской, в Бельгард, в Померании, и оттуда вместе с матерью поехал в Англию, где и пробыл несколько недель у лорда-канцлера, маркиза Лендсдоуна, пополняя своё политическое образование изучением английской конституции. В Лондоне ему довелось присутствовать при процессе Варрен-Гастингса. Затем он посетил Шотландию и промышленные города Англии. Целый год он провёл вне родины.

По возвращении в Польшу, в 1791 году, князь Адам вступил в военную службу под начальство своего зятя, принца Вюртембергского. То был год провозглашения обновительной конституции 1791 года, против которой составилась роковая Торговицкая конфедерация и которая послужила поводом для нового вторжения русских, приведшего ко второму разделу. В 1792 году, когда русское вторжение уже было объявлено, князь Адам, назначенный на высшую офицерскую должность, принял участие в камппании против России. Он присутствовал в сражении при Полонне и получил орден из рук короля.

В 1793 году князь Адам Чарторыжский снова приехал в Англию, где он завязал многочисленные и важные связи со всеми общественными деятелями. Он оставался там и в 1794 году, когда вспыхнуло восстание Костюшки. Получив известие об этом восстании, он тотчас покинул Англию и поспешил на родину, чтобы принять участие в борьбе.

На пути в Польшу, при проезде через Брюссель, он был арестован и задержан по распоряжению австрийского правительства. Между тем восстание было потоплено в крови, и последовал третий раздел Польши. После этих событий, в которых князь Адам не мог принять участия, он присоединился к родителям в Вене, где при посредстве императора Франца начались переговоры с императрицей Екатериной II об отмене конфискации имений Чарторыжских, наложенной по приказанию царицы. Екатерина потребовала тогда вступления на русскую службу молодых князей Чарторыжских Адама и Константина и их переселения в Петербург. Начались долгие обсуждения в семье Чарторыжских.

Наконец решено было уступить воле императрицы. Два молодых князя отправились в Петербург, и с этого-то момента возобновляются воспоминания князя Адама.

Глава III

Приезд в Петербург

Приём в обществе. Яков Горский. Хлопоты о снятии секвестра. Зубовы. Екатерина. Её двор. Представление Екатерине. Зачисление на службу. Отношения с великим князем Александром

В 1795 году 12 мая мы с братом приехали в Петербург. Чтобы иметь представление о том, что мы могли чувствовать, переселяясь в эту столицу, нужно знать принципы, в которых мы были воспитаны. Наше воспитание было чисто польское и чисто республиканское. Наши отроческое годы были посвящены изучению истории и литературы, древней и польской. Мы только и грезили, что о греках и римлянах, и мечтали лишь о том, чтобы по примеру наших предков возрождать доблести древних в нашем Отечестве.

Что касается свободы, то более близкие к нам примеры, почерпнутые из истории Англии и Франции, дали несколько другое, более правильное, направление нашим взглядам на нее, сохранив, однако, всю их внутреннюю силу.

Любовь к Отечеству, к его славе, к его учреждениям и вольностям была привита нам и учением, и всем тем, что мы видели и слышали вокруг себя. К этому же надо прибавить, что чувство это, впитанное всем нашим моральным существом, сопровождалось непреодолимым отвращением, ненавистью ко всем тем, кто способствовал гибели нашего возлюбленного Отечества.

Я был до такой степени под властью этого двойного чувства любви и ненависти, что при каждой встрече с русским, в Польше или где-либо в другом месте, кровь бросалась мне в голову, я бледнел и краснел, так как каждый русский казался мне виновником несчастий моей родины. Дела моего отца, прежде всего, требовали как можно более быстрого приведения их в порядок. Три четверти его состояния, заключавшегося в поместьях, расположенных в тех провинциях, которые были захвачены русскими, находились под секвестром. Земли эти были заложены; таким же образом пришло в расстройство состояние многих наших соотечественников.

Ходатайства австрийского двора за моего отца остались без результата. Екатерина не могла простить моим родителям их патриотизма и их причастности к восстанию Костюшко. «Пусть оба их сына, — заявила она, — явятся ко мне, и тогда мы посмотрим». Она хотела держать нас в качестве заложников.

Итак, наш отъезд в Петербург являлся необходимостью. Отец, такой добрый, такой деликатный, не решался прямо требовать от нас этой жертвы, но именно эта неоценимая его доброта взяла верх над всеми нашими соображениями.

Можно ли было наших родителей, лишившихся родины, приговаривать ещё и к нищете и отнять у них возможность выполнить свои обязательства перед кредиторами? И мы не колебались ни минуты. Но, разумеется, решение отправиться в Петербург, так далеко от всех близких, сделаться, в некотором роде, пленниками в руках самых ненавистных из наших врагов, палачей нашего Отечества, было в нашем положении самой тяжелой жертвой, которую мы считали себя обязанными принести родительской любви, потому что ради этого нам приходилось порвать со всеми нашими чувствами, убеждениями, планами, одним словом, со всем тем, что мы лелеяли в наших заветных мечтах.

Со всем пылом поэтически настроенной молодости я изливал моё душевное состояние в стихах, написанных во время пребывания в Гродно и названных мной «Песнь Барда». Уезжая из этого города, я отослал рукопись нашему другу Княжнину, и в продолжение многих лет стихи эти перечитывались в моей семье со слезами умиления. Впоследствии я их переделал немного, но их время прошло, и они потеряли свою цену.

Мы распрощались с родителями, жившими в то время в Вене, в декабре месяце 1794 года. Грустно проведя несколько дней в Сеняве, мы пустились в путь, в начале января направившись в Гродно, к королю Станиславу-Августу, который находился там под надзором князя Репнина. Там мы до весны ожидали разрешения ехать в Петербург. Императрица отказывала нам в этом разрешении; нам показывали сделанную её рукой приписку, в которой она объясняла свой отказ тем, что мать наша якобы заставила нас, как некогда Амилькар молодого Аннибала, дать клятву в вечной ненависти к Московскому государству и его государыне.

В те месяцы, что мы провели в Гродно, мы часто бывали у короля и были свидетелями его скорби и горьких упрёков, которые он делал себе в том, что не сумел ни спасти Отечество, ни пасть, сражаясь за него.

Льстивым речам камергера Вольского не удавалось заглушить этот крик совести. На Пасхе король очень сердечно принял довольно большое количество верных литовцев, явившихся приветствовать его по случаю праздника. Чувства, которые мы пережили в это время, остались навсегда неизменными в глубине нашей души; только внешнее их проявление должно было подвергнуться изменениям, диктовавшимся неизбежной силой событий. Тот же юношеский пыл, который заставлял нас смотреть на жертву, приносимую родительской любви, как на нечто героическое, помогал нам легче переносить то справедливо ненавидимое положение, в которое мы были поставлены. О боже мой, чего не перенесёшь, когда молод! Тогда есть сила для борьбы со всеми превратностями судьбы, даже со всеми несчастьями. Новая жизнь, новые впечатления, как бы тяжелы они ни были, именно в силу своей новизны и непривычности, хотя и не меняют ничего в глубине вашей души, в конце концов, все же помогают ей развлечься.

Мы были приняты петербургским обществом с большим вниманием и благорасположением. Люди пожилые знали и уважали нашего отца, бывавшего в этой столице во времена Елизаветы, Петра II и при восшествии на престол Екатерины. Благодаря его рекомендательным письмам, мы встретили благосклонный приём. Несправедливость, причинённая нам распоряжениями правительства, вызывала к нам симпатию, которая не должна была оставаться бесплодной, ибо ее проявляли без всяких опасений.

Вспоминая теперь предупредительность и внимание, оказанные нам, я нисколько не сомневаюсь, что придворные, которые, собственно говоря, составляли тогда все петербургское общество, были заранее уверены, что оказываемый ими хороший приём к этим обездоленным полякам, этим питомцам Свободы, совершенно не скомпрометирует их при дворе. Кто знает? Быть может, это поведение было им даже предписано.

Через несколько недель мы приобрели много знакомств и ежедневно получали приглашения от представителей высшей аристократии. Обеды, балы, концерты, вечера, любительские спектакли беспрерывно следовали друг за другом. Нас всюду сопровождал Яков Горский, которому наш отец поручил быть нашим другом и руководителем и помогать нам своими советами.

Нельзя было удачнее выбрать ментора. Беззаботный, услужливый, балагур, весёлый, терпимый, любящий пожить и вместе с этим испытанной честности, не стеснявшийся сказать в глаза самую горькую правду, — это был именно такой человек, который нужен был, чтобы держать молодых людей без особенной строгости, но вместе с тем не давая им уклониться от прямого пути. Мы чувствовали себя как нельзя лучше в обществе этого уважаемого человека, и я исполняю только долг совести, выражая ему здесь нашу признательность и нашу скорбь по его неожиданной утрате. Действительно, он очень поощрял нас воспользоваться оказываемым нам приёмом, чтобы войти в сношения с лицами, которые могли устроить окончательный возврат нашего имущества. При разговоре на французском языке Горский обнаруживал совсем не французский акцент, но это нисколько не смущало его. Все, что он говорил, и все, что он делал, носило печать лаконической точности, которая превосходно шла к нему. Всегда с высоко поднятой головой, гордой походкой, решительной краткой речью, никогда не выходящей, однако, из границ вежливости — таков был Горский. Несмотря на то что многим из тех, кого он посещал, он выказывал очень мало уважения, он все же пользовался их расположением, и это, между прочим, казалось ему самому странным и забавным. Любитель хорошо покушать и развлечься, он почти принуждал нас бывать в этом обществе, от которого нас несколько отдаляли наши тяжёлые переживания, а может быть, отчасти и леность. Он никогда не терял из виду цели путешествия, самоотверженно предпринятого нами, и никогда не пренебрегал средством, могущим увенчать его успехом. Он всегда побуждал нас делать визиты, предпринимать шаги, удручавшие нас и возбуждавшие в нас отвращение, одним словом, именно ему, главным образом, мы обязаны тем, что дело наше удалось и что средства, к которым мы прибегали, получили одобрение.

Этот период нашей молодости имел важное и решительное значение для всей последующей нашей жизни, потому что перенесённые внезапно в чужую во всех отношениях среду, противную нашим чувствам, мы видели все наши планы разрушенными, все наше будущее изменённым, разбитым, задушенным, вопреки всем нашим желаниям и нашим убеждениям.

Лично для меня это время моей жизни дало глубокие и тяжёлые результаты. Несчастья моей родины, моих родных и многих моих соотечественников, проигрыш правого дела, торжество жестокости и преступления, все это совершенно смешало все мои воззрения. Я начал сомневаться в благости Провидения.

Я видел везде только противоречия, отсутствие смысла; ничто в мире не казалось мне заслуживающим серьёзного внимания. Я был охвачен полным скептицизмом и холодным, до отчаяния, равнодушием ко всему. Со мной не один раз и впоследствии повторялись эти припадки отчаяния.

Однако среди этих тяжёлых переживаний, когда, не находя ни в чем точки опоры, во всем сомневаясь, я относился ко всему с неизменным презрением, я помню, какой-то внутренний голос указывал моему рассудку на добродетель и милосердие, как на нечто реальное, в чем невозможно сомневаться, чему присущи реальные достоинства. Я чувствовал, что если бы это было и не так, все же лучше было предпочесть эти высокие начала. Эта добросовестная внутренняя борьба спасла меня тогда от пагубного действия беспредельных сомнений. По особой какой-то милости, зародыши веры, хотя и очень ослабевшие, все ещё коренились в моей душе.

Оказываемое нам внимание и наши развлечения не могли не влиять на умы молодых людей. Развлечения не мешают внутреннему скептицизму, напротив, они могут ещё помогать его развитию. Душевные раны не закрывались, но на поверхности нашей душевной жизни кое-что стало изменяться. Мы убедились в справедливости пословицы «Не так страшен черт, как его малюют», в особенности тогда, когда он захочет быть любезным; мы поняли, что несправедливо, несмотря на ужасы, проделанные с нами, винить в этом всю нацию, смешивать в одной ненависти всех людей, которые часто не имеют с правительством ничего общего; что суть дела меняется, смотря по положению и условиям, в которых оказываются люди и, чтобы здраво судить об их поведении в частной жизни, а тем более в жизни общественной, нужно поставить себя на их место и принять во внимание обстоятельства, в которых они находились.

Мало-помалу мы пришли к убеждению, что эти русские, которых мы научились инстинктивно ненавидеть, которых мы причисляли, всех без исключения, к числу существ зловредных и кровожадных, с которыми мы готовились избегать всякого общения, с которыми не могли даже встречаться без отвращения, — что эти русские более или менее такие же люди, как и все прочие, что между ними есть умные молодые люди, люди вежливые, приветливые, на словах, по крайней мере, что в их кружках можно встретить дам очень любезных и приятных, что, в общем, можно жить в их обществе, не испытывая чувства отвращения, что даже можно иногда считать себя обязанным питать к ним дружбу и чувство благодарности.

Все эти мои наблюдения над русскими, не представляющие, конечно, ни для кого ничего нового, я привожу здесь лишь как бы в объяснение того, что мы совершенно не были подготовлены к такому переходу; что, бросаясь так быстро из одной крайности в другую, мы очутились словно в какой-то пропасти, или среди моря, где ввиду невозможности вернуться назад нам приходилось плыть помимо нашей воли; что, будучи молоды, мы нападали на опасные знакомства и не избегали сомнительных развлечений.

Петербургское общество было, в общем, блестяще, оживлённо и полно разнообразных оттенков. Во многих домах были приёмы; иностранных гостей всюду перебивали друг у друга. Дипломатический корпус и французские эмигранты вносили оживление и задавали тон.

Салоны впоследствии очень хорошо известных в Париже княгини Долгоруковой, жены князя Василия Долгорукова, и княгини Голицыной, жены князя Михаила Голицына, выделялись своею элегантностью. Эти две дамы соперничали умом, красотой и обаятельностью. Ходили слухи, что они обе были предметом страсти князя Потемкина. Несчастным поклонником первой был в это время граф Кобенцель, австрийский посол. Другая держала в своих цепях графа Шуазёль-Гуфье, известного в свете по дипломатической миссии в Константинополе и по написанной им книге о путешествии в Грецию. Он превратил дом княгини Голицыной в музей изящных искусств, к которым, однако, сама владелица обнаруживала мало вкуса.

Дом Нарышкиных был совершенно в другом роде. Отсутствием порядка и выдержки он походил на старый московско-азиатский дворец. Будучи под не таким строгим надзором, как в других домах, девицы Нарышкины, как говорили, принимали ухаживания князя Потемкина. Двери дома были открыты для всех, — бывал кто хотел. Там можно было встретить казаков, татар, черкесов и всякого рода азиатов. Хозяин дома, Лев Нарышкин, веселый, приветливый, добродушный, бывший фаворит Петра III, а после того придворный Екатерины, услуживавший всем ее любимцам и пользовавшийся их расположением, в качестве ее обер-шталмейстера, десятки лет разорялся на балы и приемы, но, несмотря на все усилия разориться, никак не мог достигнуть этой цели. Я не знаю, удалось ли это его наследникам, у которых были точно такие же наклонности.

Дом Головиных ничем не походил на те, о которых я только что упомянул. Там не было ежедневных вечеров, но вместо этого собирались маленькие кружки избранного общества наподобие тех, которые существовали когда-то в Париже, продолжавшем старые традиции Версаля.

Хозяйка дома, дочери которой позже вышли замуж, одна за Фредро, другая за Потоцкого, умная, чуткая, восторженная, была очень талантлива и любила искусства.

Дом Строгановых имел, опять-таки, свои особенности. Граф, живший долгое время в Париже, усвоил там навыки, которые представляли резкую противоположность с его старыми московскими привычками. В его доме говорили о Вольтере, Дидро, о парижском театре, обсуждали достоинства картин великих мастеров, собранных графом в своём доме в большом количестве — и, наряду с этим, здесь же накрывался огромный стол, и к обеду являлись гости без всякого приглашения, прислуживала целая вереница рабов, а беспорядок в делах выдавал происхождение этих сибирских богатств.

Куракины, Гурьевы и многие другие подражали княгине Долгоруковой. Исключение составлял дом княгини Вяземской, который был устроен на собственный образец и принадлежал к особой категории. Эта престарелая дама, вдова генерал-прокурора, высшего государственного сановника в то время, выдала замуж одну из своих дочерей за герцога Серра Каприола, посла в Неаполе, другую — за датского министра и третью — за одного из графов Зубовых.

Среди видной молодёжи двое Голицыных, получивших воспитание в Париже, особенно выделялись тем саркастическим умом, который всегда забавляет и привлекает. К ним можно ещё прибавить и князя Барятинского, воспитывавшегося так же, как и они, за границей. Это трио было ареопагом гостиных. Горе было тому, кто попадал им на зубок. Бедный простачок, на которого они обрушивались, скоро становился в глазах всех полным глупцом. К ним иногда присоединялся и граф Татищев, бывший позднее послом в Вене, немного старше их.

Я не хочу останавливаться на подробном описании петербургского общества. Мне предстоит говорить о более серьёзных вещах. Чтобы покончить с этой темой, я прибавлю только, что тогдашнее общество, как, вероятно, это продолжается и в настоящее время, представляло ни что иное, как отражение двора. Его можно было бы сравнить с преддверием храма, где все присутствующие не слышат и не видят ничего, кроме того божества, перед которым воскуряется фимиам.

Всякий разговор, — я могу сказать, почти всякая фраза, — кончались всегда новостями, касающимися Двора. Что там сказали? Что там сделали? Что думают делать? Вся жизненная импульсия шла только оттуда. Это, конечно, лишало общество его собственной жизни. Все же оно казалось оживлённым и радостным.

Императрица Екатерина, непосредственная виновница гибели Польши, одно имя которой приводило нас в ужас, проклинаемая всяким, у кого только в груди билось польское сердце, — Екатерина, которая за пределами своей столицы почиталась лишенной всяких добродетелей и даже подобающей женщине скромности, сумела завоевать себе в своей стране и, в особенности, в своей столице, почтение, уважение, даже любовь своих слуг и подданных.

В долгие годы её царствования армия, привилегированные классы, чиновники переживали свои счастливые и блестящие дни. Нет сомнения, что со времени её восшествия на престол Московская империя поднялась значительно выше, чем в предыдущие царствования Анны и Елизаветы, как в смысле улучшения порядка во внутреннем управлении, так и в смысле уважения за границей.

В то время умы были ещё полны старого фанатизма и рабского поклонения самодержцам. Благоденственное царствование Екатерины ещё больше утвердило русских в их раболепии, хотя проблески европейской цивилизации уже проникали в их среду. Поэтому вся нация, не исключая ни великих, ни малых, совершенно не была смущена недостатками и пороками своей государыни. Все ей было позволено. Её сластолюбие было свято. Никогда никому не приходило на мысль порицать её увлечения. Так язычники относились к преступлениям и порокам олимпийских богов и римских цезарей.

Что касается Олимпа московского, то он состоял как бы из трёх ярусов: первый был занят молодым двором, то есть, молодыми князьями и княжнами, которые, благодаря своей привлекательности, подавали надежды на самое лучшее будущее. Второй ярус имел жильцом только одного великого князя Павла, мрачный характер которого и фанатический нрав внушали ужас, а иногда и презрение. На вершине здания находилась Екатерина, со всем обаянием своих побед, своих удач и с верой в любовь своих подданных, которых она умела направлять сообразно со своими капризами.

Все надежды, которые можно было питать, глядя на молодой двор, относились лишь к далёкому будущему и ничем не уменьшали общей преданности высшему авторитету царицы, тем более, что на этот молодой двор смотрели как на создание той же царившей власти. Действительно, Екатерина оставила за собой исключительное право на воспитание своих внуков. Всякое влияние в этом направлении отца или матери было запрещено. Всех новорождённых князей и княжон забирали от родителей, они росли под наблюдением Екатерины и как будто принадлежали исключительно ей.

Великий князь Павел служил тенью к картине и усиливал впечатление. Ужас, внушаемый им, особенно способствовал укреплению общей привязанности к правлению Екатерины. Все желали, чтобы бразды правления ещё долго держались в её сильной руке и, так как все боялись Павла, то поэтому ещё больше восторгались могуществом и выдающимися способностями его матери, державшей его вдали от трона, принадлежавшего ему по праву.

Такое стечение обстоятельств и все то, о чем я бегло упомянул здесь, легко объясняет то увлечение и преклонение, которое петербуржцы проявляли по отношению к своему Юпитеру в образе женщины. Это было, в некотором роде, воспроизведение величия Людовика XIV в то время, когда смерть не унесла ещё его многочисленного потомства.

Иностранцу, приехавшему в Петербург, было очень трудно, почти даже невозможно, не испытать на себе и не подпасть под влияние столь глубоко вкоренившихся предрассудков.

Попав однажды в атмосферу двора и общества, принадлежавшего к нему, он незаметно был увлекаем водоворотом их идей и чаще всего кончал тем, что присоединял и свой голос к хору похвал, звучавшему постоянно вокруг трона. Примерами могут служить знаменитые путешественники вроде князя де Линя, лорда де Сент-Эллена, графов де Сегюра и де Шуазеля, так же, как и многих других.

В кругу иностранцев и русских, любивших посплетничать и позлословить, не щадивших ничего и никого для красного словца и не имевших никаких оснований остерегаться нас, насколько я знаю, не находилось ни одного, кто посмел бы позволить себе какую-нибудь шутку на счёт Екатерины. Ничего не уважали, все критиковали, презрительная и насмешливая улыбка часто сопровождала и имя великого князя Павла, но как только произносилось имя Екатерины, все лица принимали тотчас же серьёзный и покорный вид. Исчезали улыбки и шуточки. Никто не смел даже прошептать какую-нибудь жалобу, упрёк, как будто её поступки, даже наиболее несправедливые, наиболее оскорбительные, и все зло, причинённое ею, были вместе с тем и приговорами рока, которые должны были быть принимаемы с почтительной покорностью.

Екатерина была честолюбива, способна к ненависти, мстительна, самовольна, без всякого стыда. Но к её честолюбию присоединялась любовь к славе и, несмотря на то, что когда дело касалось её личных интересов или её страстей, всё должно было преклониться перед ними, её деспотизм всё же был чужд капризных порывов. Как ни были необузданны её страсти, они все же подчинялись влиянию её рассудка. Её тирания зиждилась на расчёте. Она не совершала бесполезных преступлений, не приносивших ей выгоды, порою она даже готова была проявлять справедливость в делах, которые сами по себе не имели большого значения, но могли увеличить сияние её трона блеском правосудия. Даже больше того: ревнивая к всякого рода славе, она стремилась к званию законодательницы, чтобы прослыть справедливой в глазах Европы и истории. Она слишком хорошо знала, что монархи, если даже и не могут стать справедливыми, должны, во всяком случае, казаться таковыми. Она интересовалась общественным мнением и старалась завоевать его в свою пользу, если только оно не противоречило её намерениям; в противном случае она им пренебрегала. Её преступная политика по отношению к Польше выдавалась за плод государственной мудрости и путь к военной славе. Она завладела имениями тех поляков, которые проявили наибольшее рвение в защите независимости своего Отечества, но, раздавая эти имения, она привлекала к себе именитые русские семьи, а приманка незаконной выгоды побуждала окружавших ее хвалить её вкус к преступной, безжалостной и завоевательной политике.

Называют только одного генерала Ферзена, победителя при Мацеевицах, который отказался от конфискованных имений семьи Чацкого и попросил наградить его пожалованием из государственных земель. Никто больше не осмелился на подобный, столь справедливый поступок на том основании, что всякий приказ императрицы требует слепого повиновения. Воля императрицы, будь это самая вопиющая несправедливость, не могла быть подвергнута критике, обсуждению. Никто не мог и помыслить о том, чтобы позволить себе такую смелость. По общему убеждению, её действия не могли быть подчиняемы общим законам, и самые принципы справедливости зависели от её решений.

Мне хочется привести по этому поводу один пример, наделавший тогда много шуму.

Княгиня Шаховская, обладавшая колоссальным состоянием, выдала свою дочь замуж за герцога д’Аремберг. Это было за границей. Екатерина, возмущённая тем, что не испросили ее согласия, велела наложить арест на все имения княгини. Мать и дочь явились к ней и умоляли о милости, но Екатерина, глухая к их мольбам, расторгла этот брак, считая его недействительным, потому что он был заключён без её согласия. Это был возмутительный по своей несправедливости приговор, но мать и дочь подчинились ему, а общество отнеслось к этому происшествию, как к самому обыкновенному обстоятельству. По крайней мере, никто об этом не проронил ни слова. Некоторое время спустя молодая княгиня вышла вторично замуж. Но, будучи искренно привязанной к своему первому мужу, мучимая угрызениями совести, лишила себя жизни.

Если бы не боялись погрешить против Людовика XIV, мы сказали бы ещё, что двор Екатерины имел некоторое сходство с двором великого короля. Сказать, что любовницы короля играли совершенно ту же роль в Версале, какую играли фавориты Екатерины в Петербурге, не будет грехом против его памяти. Что же касается безнравственности, распущенности, интриг и низостей петербургских куртизанов, то в этом отношении петербургский двор мы могли бы сравнить с двором византийским. В смысле же подчинения, преданности и уважения народа, мы не найдём, кажется, подобного примера нигде, кроме Англии, зачарованной Елизаветой, такой же жестокой и честолюбивой, но одарённой большими талантами и мужской энергией.

Даже распущенность Екатерины, часто прибегавшей для удовлетворения своей чувственности к мимолётным связям, служила в её пользу, в её сношениях с народом, то есть с армией, придворными и привилегированными классами. Всякий нижний офицерский чин, всякий молодой человек, лишь бы только он был одарён хорошими физическими качествами, мечтал о милостях своей властительницы, которую он возносил до небес.

И хотя она, подобно языческим богам, более чем часто спускалась со своего Олимпа, чтобы вступить в связи с простыми смертными, уважение её подданных к её авторитету и власти не уменьшалось от этого. Напротив, все восхищались её выдержанностью и умом. Те, которые стояли к ней ближе и которые, независимо от своего пола, пользовались её милостями, не могли достаточно нахвалиться её добротой и приветливостью и были действительно ей преданы.

Некоторое время нам было запрещено приближаться к этому очагу милостей и могущества, лучи которого ослепляли взгляды всех. Другими словами, мы не получили разрешения представиться ко двору, который, по обыкновению, с первых весенних дней, переехал в Таврический дворец. И только в день нашего приезда, — первого мая, по русскому календарю, — день, когда весь народ отправляется на гулянье в Екатериненгоф, мы встретили в толпе гуляющих молодых великих князей с их свитой, которые несколько раз прошлись взад и вперёд.

Некоторое время спустя мы уже приобрели обширные знакомства и получили приглашение присутствовать на одном празднестве, которое должно было длиться приблизительно около двадцати четырёх часов, так как, начав с завтрака, должны были перейти к танцам, затем к прогулкам, затем к спектаклю и окончить ужином.

Празднество устраивалось в честь молодого двора княгиней Голицыной, дочерью придворной дамы с портретом, обер-гофмейстерины и гувернантки великой княгини Александры. Мы тогда ещё не были представлены ко двору, но княгиня Голицына пригласила нас, сообразно инструкциям, которые она имела от своей матери, графини Шуваловой, получившей это разрешение свыше; это придало нам некоторое значение в обществе.

Трудно было встретить более прекрасную пару, чем та, которую представляли из себя великий князь Александр, имевший тогда всего восемнадцать лет и его шестнадцатилетняя жена. Оба блистали изяществом, молодостью и были очень добры.

Вечера, как я только что сказал, проходили у нас в развлечениях, в удовольствиях, но в длинные летние петербургские дни выдавалось немало часов, когда нам ясно представлялась вся горечь нашего положения.

Надо было делать визиты, просить, гнуть спину. Это было унизительно и очень тяжело, и вот тут сказывалось все влияние на нас Горского. Он действовал на нас всей силой своего авторитета, не давал нам ни минуты отдыха, постоянно повторяя, что последствия нашего нерадения падут на наших родителей, что мы здесь только для того, чтобы вернуть им их имения.

Любимым фаворитом Екатерины был тогда Платон Зубов, поэтому прежде всего мы должны были отправиться к нему.

В означенный час явились мы в его апартаменты в Таврическом дворце. Он принял нас стоя, облокотившись на какую-то мебель, одетый в коричневый сюртук. Это был ещё довольно молодой человек, стройный, приятной наружности, брюнет, на лбу его хохолок был зачёсан вверх, завит и немного всклокочен. Голос он имел звонкий, приятный. Принял он нас весьма благосклонно, с покровительственным видом. Горский взялся быть на этот раз истолкователем нашей просьбы и торопился отвечать на вопросы, задаваемые нам Зубовым. Он говорил по-французски неправильно, но импонировал всегда своим видом.

Зубов сказал, что сделает все от него зависящее, чтобы быть нам полезным, но что мы не должны обманываться, так как все зависит от милости ее величества, и ни он, ни кто другой не имеет достаточно влияния, чтобы подействовать на ее решения и что, впрочем, мы скоро будем ей представлены.

Князь Куракин, брат будущего посла, взявшийся нам покровительствовать, приехал с нами к Зубову, но в ту минуту, когда надо было войти, если моя память мне не изменяет, он скрылся, или, чтобы назвать вещи их собственными именами, скажу, остался в передней. Он присоединился к нам вновь при выходе и с улыбкой любопытства осведомился обо всем, что и как было, и все его вопросы доказывали его убеждение в том, что человек, с которым мы только что расстались, был самым могущественным в империи.

Однако был ещё и другой человек, обладавший таким же могуществом — это Валериан Зубов, брат Платона. Лицом и всем своим более мужественным видом он был даже лучше своего брата. Говорят также, что и императрица относилась к нему очень благосклонно и что, если бы он явился к ней первым, то без сомнения занял бы место фаворита. В настоящее время благодаря тому, что он был братом графа Платона, а также благодаря и его личным качествам, он имел большое влияние на образ мыслей старой царицы. Стало быть, мы должны были обратиться и к нему.

По странному стечению обстоятельств Валериан Зубов был начальником того самого отряда, который год тому назад разгромил Пулавы. Все знают об ужасах, ознаменовавших поход русских войск в Польше. Хотя Зубов лично и не руководил разгромом Пулав, но трудно допустить, чтобы солдаты, как бы они распущены ни были, действовали бы так дико, если бы не имели разрешения своего начальника. А если, что весьма возможно, приказание и было дано свыше, благородный и честный человек счёл бы своим долгом дать понять, что он исполняет подобную миссию против своей воли и в исполнении её придерживался бы известной меры. Но в данном случае мера не была вовсе соблюдена. Теперь же разорённые, обокраденные шли выпрашивать милости у похитителя (у нас его считали таковым) и искать его покровительства. Больше того, мы были принуждены просить его посредничества, чтобы быть принятыми лично самим фаворитом, и именно ему мы были обязаны получением особой милости — частной аудиенции у его брата Платона.

Однако этот самый Валериан, во мнении русских считался честным и благородным молодым человеком. Говорили, что хотя он и предавался удовольствиям, но таким, которые не порочили его чести. В то время у него как раз была любовная интрига с Прот-Потоцкой, последовавшей за ним в Петербург и не бывавшей нигде, что, однако, не мешало ей заводить и другие связи.

В какой-то стычке, предшествовавшей штурму Праги, он потерял одну ногу и его костыли, кажется, придавали ему ещё больше обаяния в глазах императрицы, так же и других дам. При более близком знакомстве с ним, в нем чувствовалась беспечность, небрежность и непринуждённость молодого человека, избалованного судьбой и женщинами. Его салоны всегда были полны льстецами всякого рода. Наш верный Горский, в интересах наших родителей, тащил нас тоже туда, как говорится, с арканом на шее.

Когда, благодаря постоянным визитам, между нами установилось нечто вроде близости, мы задыхались от скуки, так как у нас не было совершенно никаких общих точек соприкосновения и было почти невозможно завязать какой-нибудь разговор.

В заключение речи граф Валериан обыкновенно утверждал, что он и его брат имеют далеко не такое влияние на образ мыслей Екатерины, как им приписывают, и что очень часто она делала обратное тому, чего они желали. Тем не менее, я думаю, можно безошибочно утверждать, что граф Валериан Зубов был единственным человеком, принявшим к сердцу наше дело. Заговорила ли в нем совесть? Было ли это желание восстановить свою репутацию? Факт тот, что он побуждал своего брата горячо ходатайствовать за нас перед самой императрицей. Совсем иначе шло дело у главного фаворита.

Граф Платон Зубов, как я уже говорил раньше, сделал нам высокую честь, приняв нас в особой аудиенции. Как и другие, мы ежедневно отправлялись к его сиятельству, чтобы напомнить о себе и добиться его протекции.

Ежедневно, около одиннадцати часов утра, происходил «выход» в буквальном смысле этого слова. Огромная толпа просителей и придворных всех рангов собиралась, чтобы присутствовать при туалете графа. Улица запруживалась, совершенно так, как перед театром, экипажами, запряжёнными по четыре или по шести лошадей. Иногда, после долгого ожидания, приходили объявить, что граф не выйдет, и каждый уходил, говоря: «до завтра». Когда же выход начинался, обе половины дверей отворялись, к ним бросались наперебой все: генералы, кавалеры в лентах, черкесы, вплоть до длиннобородых купцов.

В числе просителей тогда встречалось очень много поляков, являвшихся ходатайствовать о возвращении им их имений или об исправлении какой-нибудь учинённой по отношению к ним несправедливости.

Между другими можно было встретить и князя Александра Любомирского, который хотел продать свои имения, чтобы спасти остатки своего имущества, погибшего при разгроме Отечества.

Появлялся и униатский митрополит Сосновский, гнувший свою почтенную голову, чтобы добиться возврата своих имений и спасти свои униатские обряды, которые Московское государство уже жестоко преследовало.

Очень интересный молодой человек, Оскиерко, являлся туда также, чтобы просить о помиловании своего отца, насильственно отправленного в Сибирь, и о возврате их конфискованного имущества.

Число потерпевших, таким образом, было несметно, но весьма немногие имели возможность попытать счастья добиться «прошения», впрочем, с очень сомнительной надеждой на успех.

Одни из них стонали в кандалах, другие томились в Сибири. К тому же не все желающие получали позволение явиться в Петербург. Все жалобы подавлялись. Правительственные чиновники, иерархический список которых был баснословно громаден, давали разрешение лишь в тех случаях, когда имелась в виду какая-нибудь от этого выгода. И ещё каковы были результаты этих разрешений.

Вот, например, митрополит, о котором я только что упомянул, всеми отталкиваемый и презираемый, не добился в общем ничего, кроме жалкого ответа, что декреты императрицы, справедливые или несправедливые, не отменяемы; что жалобы и просьбы бесполезны, что то, что сделано, сделано безвозвратно, тем более, что алчность закрывала ход всяким протестам.

Возвращаясь к приёмной фаворита, скажу, что на лице каждого, находившегося там просителя, можно было прочесть то, что его привело сюда. Лица некоторых выражали огорчение и простое желание защитить своё имущество, свою честь, свое существование, другие, наоборот, выдавали желание завладеть имуществом другого или удержать то, что они уже присвоили. Таким образом, одних приводило туда несчастье, других алчность. Были и такие, которых приводила только низость.

Казалось почти невозможным считать для себя унизительным находиться среди этой толпы, видя там первых сановников империи, людей с известнейшими именами, генералов, управлявших нашими провинциями, перед которыми все дрожали и из которых каждый был вымогателем, а сюда они являлись униженно гнуть шею перед фаворитом и уходили, не получив даже ни одного его взгляда, или стояли перед ним, как часовые, в то время как он переодевался разлёгшись в кресле.

Это торжество происходило всегда следующим образом: обе половины дверей растворялись. Зубов входил в халате, едва одетый в нижнее белье. Легким кивком головы приветствовал он просителей и придворных, стоявших почтительно вокруг, и принимался за совершение туалета.

Камердинеры подходили к нему, чтобы зачесать и напудрить волосы. В это время появлялись все новые и новые просители: они также удостаивались чести получить кивок головы, когда граф замечал кого-нибудь из них. Все с вниманием следили за мгновением, когда взгляд их встретится с его взглядом. Мы принадлежали к числу тех, которые встречались всегда благосклонной улыбкой. Все стояли, никто не смел произнести ни одного слова. Каждый вручал свои интересы всемогущему фавориту в немой сцене, красноречивым молчанием. Никто, повторяю, не раскрывал рта, разве что сам граф обращался к кому-нибудь с каким-либо словом, но никогда по поводу просьбы. Часто граф не произносил ни одного слова, и я не помню, чтобы когда-нибудь он предложил кому-либо сесть, исключая фельдмаршала Салтыкова, который был первым лицом при дворе и, как говорят, устроил карьеру Зубовых. Именно благодаря его посредничеству, граф Платон заступил место Мамонова. Деспотичный проконсул Тутулмин, наводивший в это время ужас на Подолию и Волынь, будучи приглашённым сесть, не посмел сделать это, а лишь присел на кончик стула и то всего лишь на минуту.

Обыкновенно в то время, когда Зубова причёсывали, секретарь его, Грибовский, подавал ему бумаги для подписи. Просители говорили друг другу на ухо, сколько нужно было заплатить этому секретарю, чтобы иметь успех у его начальника. Подобно Жиль-Блазу, он принимал этих просителей с такой же гордостью, как и его хозяин.

По окончании причёски, подписав несколько бумаг, граф надевал мундир или сюртук и удалялся в свои покои. Всё это проделывалось с некоторой небрежностью, чтобы придать всему больше важности и величия; в этом не было ничего естественного, всё делалось по известной системе. После ухода графа каждый бежал к своему экипажу, довольный или разочарованный аудиенцией.

Мы не обращались по своему делу ни к одному из министров, потому что, по мнению Горского и других, питавших к нам расположение людей, лучше всего было держаться только протекции Зубовых. Все же мы не упускали случая быть представленными и другим лицам, имевшим влияние.

Наиболее значительным из них был, несомненно, граф Безбородко. Родом из Малороссии, Безбородко начал свою карьеру под начальством маршала Румянцева. Представленный им императрице, он, благодаря своему таланту, большой способности к работе и огромнейшей памяти, быстро добился высоких чинов и богатства. Екатерина назначила его членом коллегии иностранных дел и поручала ему ведение самых секретных переговоров.

С наружностью медведя он соединял тонкий проницательный ум и редкую сообразительность. Ленивый до последней степени, любивший предаваться удовольствиям, он брался за работу только в случаях крайней необходимости, но взявшись, работал очень быстро без перерывов. Поэтому императрица очень ценила его и осыпала милостями. Это был единственный из знатных людей, не льстивший Зубовым и совершенно не посещавший их. Все восхищались таким мужеством, но никто не подражал ему.

Старый граф Остерман, вице-канцлер, стоявший во главе коллегии иностранных дел, походил на копию со старых вышитых картин. Длинный, худой, бледный, одетый в старинный костюм, в суконных сапогах, в платье коричневого цвета с золотыми пуговицами и с чёрной повязкой на шее, он являлся представителем эпохи Елизаветы.

Преемник Панина, человек прошлых времён, Остерман был известен своею честностью. Его манеры носили величественный характер. Молча, как автомат, он делал приветственный знак своей длинной рукой. Это было вместе с тем и приглашением садиться. Он выступал теперь только лишь на высокоторжественных обедах, и в самых важных делах, когда нужно было постановить окончательное решение или выпустить какую-либо декларацию, где его подпись должна была стоять на первом месте. Уже преклонных лет и не обладавший большими способностями, граф Остерман всё же был ценен своей долголетней практикой, своею опытностью, честностью и здравым смыслом. Он один восстал в совете против раздела Польши, высказав мнение, что этот раздел послужит больше всего интересам Австрии и Пруссии. Это замечание не было принято во внимание.

Пусть же за ним останется хотя бы честь этого выступления. После того его значение падало с каждым днём и, хотя он сохранял свою должность во главе коллегии иностранных дел, в действительности его роль была кончена. Впрочем, это не мешало Екатерине относиться к нему со вниманием и уважением.

При восшествии на престол императора Павла, Остерман удалился в Москву, получив титул канцлера. Его старший брат, сенатор, известный своею рассеянностью, жил также в Москве. Оба старца были ещё живы во время коронации императора Александра. Так как у них не было прямого наследника, то они избрали наследником графа Толстого, принявшего фамилию Толстой-Остерман. Это тот самый Толстой, который позднее отличился в сражении при Кульме, где он лишился ноги.

Граф Самойлов, генерал-прокурор, — эта должность совмещала тогда обязанности министров внутренних дел, юстиции и финансов, — хотя и был племянником Потемкина, являлся одним из наиболее усердных льстецов Зубовых, бывших, как все это знали, открытыми врагами его покойного дяди.

Самойлов не блистал умом, он даже был смешон своей глупой гордостью. В сущности, он не был злым, но, по очень верной характеристике Немцевича, делал зло, благодаря отсутствию способности разбираться в вещах, низости и трусливости скорее, чем злобе. Оставляя его у дел, Екатерина хотела доказать миру, что даже и с таким тупоумным министром она может управлять огромным государством. Самолюбие побуждало её утверждать в общем мнении, что она в совершенстве постигла законодательство и всё, что касалось управления делами страны и, надо сказать правду, что в её царствование, внутренняя организация государства была значительно улучшена. Самойлов не имел никакого значения в делах, и горе было тому, у кого было к нему какое-нибудь дело, не потому, повторяю, чтобы он хотел сделать зло, но в силу его неспособности разобраться в чем бы то ни было, а также из-за его гордости и недомыслия.

Князь Александр Любомирский, имевший с ним дело по поводу продажи его земель, так же, как и наши несчастные соотечественники, содержавшиеся в тюрьмах, слишком хорошо испытали это на своих собственных плечах.

Так проходили дни и недели, всегда в движении, в новых впечатлениях, то неприятных, то безразличных, хотя всегда развлекавших нас. Но ни постоянная забота вернуть имущество родителей, ни великолепие общества, в которое мы были брошены, не заглушало в нас других чувств, пустивших глубокие корни в наших душах.

Возвращаясь к себе домой, мы принимались думать о родителях, о сёстрах, об Отечестве, о самих себе и о том грустном положении, в котором мы находились. Самой горькой была для нас мысль, что в то время, когда мы развлекались на балах и пользовались разными удовольствиями, рядом с нами лучшие из наших соотечественников сидели под замками.

Было очень трудно и очень опасно пытаться получить известие о них. Однако случай сослужил нам службу в этом деле. После второго раздела, когда часть польской армии, на Украине и в Подолии, в силу необходимости, перешла на службу в русскую армию, два молодых человека, малоизвестных, надели русский мундир и сумели проложить себе дорогу к службе при Платоне Зубове. Один из них, по фамилии Комар, теперешний миллионер Подолии, был нам немного знаком, так как его отец управлял делами моего деда. Фамилия другого была Порадовский. Впоследствии он достиг чина генерала, отличался храбростью и умер на войне в 1812 году.

Порадовский служил офицером в полку моего зятя, князя Вюртембергского. Таким образом, мы были старыми знакомыми. Эти два господина, главным образом Порадовский, нашли возможность добыть кое-какие сведения о наших заключённых. Через них мы узнали, что из военных один только Немцевич и затем Конопка и Килинский, всего три человека, сидели ещё в крепости; что Костюшко переведён оттуда в какое-то другое место и что к нему относятся со вниманием и уважением.

Костюшко находился под надзором майора Титова, очень привязавшегося к нему. Титов рассказывал про него некоторые подробности, не имевшие в общем никакого значения (бедняга майор был чисто русский человек, очень малообразованный), но потому, что они относились к такому человеку, их с интересом слушали даже в Петербурге и передавали друг другу на ухо.

Потоцкий, Закржевский, Мостовский и Сокольницкий были заключены отдельно, в доме на Литейном. Не имея возможности сделать что-либо для них, мы любили все-таки проходить или проезжать по этой улице, в надежде хоть мельком взглянуть на них. Иногда, действительно, нам удавалось видеть, как они проскальзывали, как тени, перед нашими глазами. Но, по всей вероятности, нас-то они никогда не видели, так как дом был очень охраняем и внутри, и снаружи.

Как бы там ни было, сердце сильно билось у нас каждый раз, когда наши взоры обращались к окнам, за которыми были заперты люди, за исключением маршала Потоцкого, лично малоизвестные нам, молодым, но которые своими великими делами, искупаемыми ими теперь так же жестоко, как и несправедливо, стали дороги каждому истинному поляку.

Вечером, вернувшись домой, мы отдавали себе отчёт в наших впечатлениях за день. Наш верный Горский не скупился на прозвища для тех, к которым он в обществе вынужден был относиться со вниманием. Исключая только нескольких человек, действительно заслуживающих уважения, всех остальных он отделывал по-своему. Лишь только произносили имя кого-нибудь из них, он тотчас же добавлял: «Да, да, этот плут, негодяй…» Эти выражения применялись им, главным образом, к полякам с двусмысленной или запятнанной репутацией.

К несчастью, ежедневно являлись такие, которые думали, что настал удобный момент равнодушием к судьбе родины и изменой приобрести милости министров и двора. Их старые заслуги казались им недостаточно вознаграждёнными, и они удваивали свои подлости, чтобы добиться большего. Нам не раз приходилось краснеть за такое недостойное поведение некоторых из соотечественников. Но нас с ними не смешивали. Находившихся в Петербурге поляков делили на две различные категории, по их свойствам, настроению и образу действий.

К тем полякам, общество которых доставляло нам удовольствие, принадлежал князь Александр Любомирский. Славный патриот, человек достойный и разумный, он обладал складом ума спокойным и в то же время весёлым, благодаря чему мог иногда развеселить при самых грустных обстоятельствах. Мы часто отправлялись вчетвером отбывать тяжёлую визитную повинность. В промежутках между визитами мы давали свободу нашим замечаниям и критике, как это часто бывает с просителями, когда усталые, принуждённые скрывать свой образ мыслей и, хотя бы каким-нибудь жестом, но все же присоединяться к тому, чего они, в сущности, не разделяют, они наконец остаются наедине и в интимном кругу получают возможность выразить свободно свои мысли и суждения и этим вознаградить себя за все принуждения, за все унижения, которые они были обязаны перенесть. Князь Александр, будучи бригадиром французской армии, долго жил в Париже. Он не питал большого доверия к постоянству прекрасного пола, и это ещё более оттеняло живость его мысли.

Но, несмотря на эти минуты, в которые мы могли доверяться друг другу и высказывать откровенно свой образ мыслей, грустная необходимость все же постоянно скрывать наши настоящие чувства, наши страдания и все то, что мы думаем, невозможность громко заявить о том, что ты из себя представляешь, всё это страшно тяготило нас. И что касается меня, то на мой характер и на мои умственные силы всё это подействовало самым гибельным образом.

Этот гнёт, наложенный на мою откровенность, сделал меня мрачным, молчаливым сверх меры, ушедшим в самого себя, не делившимся своими мыслями ни с кем, кроме как с самим собою. Весьма возможно, что я по натуре своей был предрасположен к этому недугу. Более счастливые обстоятельства, быть может, совершенно рассеяли бы или, по крайней мере, ослабили его, но противоположные условия моей жизни только ещё больше его увеличили. Я стал слишком осторожным, осмотрительным, слишком внимательно следил за тем, чтобы не высказать ни одного мнения, ни одного слова, не взвесив их. Всю жизнь потом я не мог побороть, изменить в себе этого настроения ума, насильно навязанного мне в молодости роковыми обстоятельствами.

Наконец после нескольких месяцев ожидания нас уведомили, что мы должны быть представлены Екатерине в Царском Селе, летней резиденции двора. Это была для нас решительная минута, так как до тех пор мы не имели ни малейшего понятия о судьбе, предназначенной прошению отца, в котором он уведомлял, что посылает нас в Петербург, и испрашивал возврата его имений.

Нам посоветовали приехать пораньше: представление наше должно было состояться по выходе из церкви. В ожидании мы отправились к известному генералу Браницкому.

Он был женат на племяннице Потемкина и оказал Екатерине важные услуги в польских делах. Он жил во дворце, где его все любили. Очень жаль, что этот человек лишил себя общего уважения, помогая гибели своего Отечества. Придворный, погрязший в проступках, честолюбец без принципов, жадный к богатству, он всё же, несмотря на свои семейные связи с русскими, в глубине сердца оставался поляком и предпочёл бы удовлетворить свои вкусы и честолюбие скорее в Польше, чем в другом месте.

Он все ещё гордился той Польшей, которую погубил, он сожалел о ней и страдал от её унижения. Он ненавидел русских, которых хорошо знал, и мстил им за их господство молчаливым презрением и насмешками над их недостатками.

С другой стороны, он был расположен от всего сердца к тем, кого знал с давних пор и кому он мог безбоязненно открывать душу. Его живой, вполне польский ум, его тонкие замечания делали его речь интересной и весёлой. У него всегда был большой запас польских анекдотов и разных шуток, и он рассказывал их очень своеобразно, но всегда избегал малейшего намёка на злосчастную Торговицкую конфедерацию. Зато он любил вспоминать доброе старое время и тогда принимал тот вид важного вельможи, который совершенно исчезал в нем, когда он находился среди толпы придворных, где чувствовал всё своё ничтожество, или же в присутствии Екатерины, часто приглашавшей его составить ей партию.

Он, казалось, был действительно привязан к нашим родителям, с которыми он провёл долгие, полные событий годы. Но он ничем не мог помочь нам, кроме советов, которые заключались в словах: «терпение и покорность». Он держал нас в курсе всего, что происходило, и предлагал нам своё гостеприимство в дни аудиенции, когда нужно было долго ожидать. Итак, прибывши в Царское Село, мы отправились к нему, чтобы у него дождаться часа нашего представления Екатерине. Он дал нам свои наставления, а на наш вопрос, должны ли мы поцеловать руку императрице, ответил: «Целуйте её, куда она захочет, лишь бы она вернула вам ваше состояние». Он также учил нас, как преклонять колена перед императрицей.

Императрица была ещё в церкви, когда все, кто должны были бы ей представиться, отправились в зал. Прежде всего мы были представлены обер-камергеру, бывшему фавориту Елизаветы, графу Шувалову, всемогущему в то время и весьма известному по его переписке с учёными, домогавшимися его протекции, как, например, Даламбером, Дидро и Вольтером. Кажется, это он, по приказанию Елизаветы, предложил Вольтеру написать историю Петра, её отца. Сама Екатерина в молодые годы старалась снискать его расположение.

Уже старик, но ещё весьма сохранившийся, граф Шувалов старался удержать прежнюю роль при дворе. Он поставил нас в ряд (у входа), где должна была проходить императрица.

Когда окончилась обедня, стали выходить парами камер-юнкеры, камергеры и знатные сановники. Наконец появилась сама императрица, в сопровождении князей, княгинь и придворных дам.

Мы не имели времени рассмотреть её, так как нужно было преклонить колена, поцеловать её руку, в то время как ей называли нашу фамилию. Затем мы стали в кружок со всей этой массой дам и вельмож, и императрица начала обходить всех, обращаясь к каждому с каким-нибудь словом. Это была уже пожилая, но очень ещё сохранившаяся женщина, скорее низкого, чем высокого роста, очень полная. Её походка, её осанка и вся она носили печать достоинства и изящества. У неё не было резких движений, все в ней было величественно и благородно. Но это была сильная река, всё уносившая на своём пути. Её лицо, уже покрытое морщинами, но очень выразительное, свидетельствовало о гордости и наклонности к властолюбию. На её губах постоянно блуждала улыбка, но для того, кто помнил её деяния, это выработанное в себе спокойствие скрывало за собою самые бурные, неистовые страсти и непреклонную волю.

Когда она подошла к нам, её лицо просветлело и, глядя на нас тем ласковым взглядом, который так восхваляли, она сказала: «Ваши годы напоминают мне годы вашего отца в то время, когда я увидела его в первый раз. Надеюсь, вы здесь хорошо себя чувствуете». Этих немногих слов было достаточно, чтобы привлечь к нам целую толпу придворных, которые стали льстить нам ещё больше, чем делали это до сих пор. Нас пригласили к столу, накрытому под колоннадой. Это было высокой честью, так как императрица приглашала к этому столу только особенно приближенных к себе лиц.

Если принять во внимание наш возраст, и в особенности наши тогдашние обстоятельства, то станет очевидным, что приём, встреченный нами в Петербурге, и затем, оказанный нам самой Екатериной, мог быть объяснён лишь как последним отголоском старинных взглядов на Польшу и того высокого мнения, которое ещё сохранялось у русских о наших знатных вельможах.

Наша семья, вынужденная, к несчастью, входить в частые сношения с Россией, в течение последнего столетия была известна там более других. К моему деду и к моему отцу всегда в России относились с уважением. Мы познакомились в Петербурге с двумя стариками Нарышкиными и их жёнами, знавшими моего отца, когда он был ещё в большой милости у Петра III, а также и Екатерины, во время восшествия на престол. Они рассказывали то, чему сами были тогда свидетелями, и их рассказы повторялись другими. В тот же день мы были представлены и великокняжеской семье. Павел принял нас холодно, но хорошо, супруга же его, великая княгиня Мария, отнеслась к нам с большим вниманием, ввиду желания примирить своего брата с нашей сестрой. Что касается молодых великих князей, то они обошлись с нами мило и искренно.

Петербургское общество проводит лето на дачах, в окрестностях Петербурга. Каждый вельможа имеет свой загородный дом и переносит туда всю пышность своей городской жизни. Так как хороший сезон проходит в Петербурге быстро, каждый старается воспользоваться им, поэтому в продолжение нескольких месяцев город остаётся совершенно пустым. Таким образом наши визиты перенеслись теперь за город.

Всё время проходило в этих поездках, и часто мы возвращались к себе очень поздно. В Петербурге летом почти нет ночей, и мы грустили по лунным ночам нашей родины. Горский не давал нам передохнуть. Ежедневно приходилось возобновлять беготню, не упуская случая расширять круг знакомства. Это было, действительно, единственным средством достичь нашей цели, так как, несмотря ни на лестный приём при Дворе, ни на многократно выраженное внимание людей, имевших власть, наше дело всё ещё оставалось без движения. Екатерина, расспрашивавшая всегда обо всем, знала об успехе, которым мы пользовались в городе. Похвалы, расточаемые по нашему адресу, не могли не произвести на неё впечатления.

Независимо от этих дачных поездок, которые уже сами по себе были так утомительны, нельзя было ещё забывать и Царское Село, его воскресенья, через каждые две недели, и праздничные дни, когда надо было присутствовать при туалете Зубова. После представления императрице мы получили право бывать также и во дворце. Нас обыкновенно приглашали туда к обеду, к большому столу, за которым присутствовала и императрица со всей императорской фамилией и к которому допускались все лица до известного ранга. Нам было приказано присутствовать также и при вечерних развлечениях, устраивавшихся в саду, если позволяла погода. Там императрица прогуливалась, сопровождаемая всей свитой, или же сидела на скамье, окружённая более пожилыми, молодёжь же вместе с великими князьями и княжнами тут же перед нею бегала взапуски по траве.

Великий князь Павел не присутствовал на этих играх, так как тотчас по окончании обедни, или самое позднее после обеда, уезжал в Павловск, служивший ему резиденцией. Благодаря играм, мы ближе познакомились с великими князьями, явно удостаивавшими нас своим расположением.

У некоторых из избранных, к числу которых принадлежали и мы, было в обычае отправляться после обеда к графу Платону. Это уже не было официальным визитом. Это было как бы собрание друзей, с которыми он допускал известную короткость.

Фаворит появлялся одетый в сюртук и с более небрежным видом, чем всегда, приглашал посетителей, которых, обыкновенно, было немного, сесть, а сам растягивался в кресле или на диване.

Разговоры отражали характер гостей. Иногда они оживлялись графом Кобенцелем, австрийским послом, или же графом Валентином Эстергази, ставшим позднее церемониймейстером при дворе в Вене. Он был постоянным посетителем Царского Села, своей болтовнёй и придворной угодливостью, которая как нельзя лучше подходила ко всякого рода льстивым речам, он умел так ловко приобрести расположение Зубова и императрицы, что получил довольно значительные земельные владения на Волыни. Этот господин не имел в себе ничего благородного, точно так же, как и его супруга, принадлежавшая, однако, к интимному кружку Екатерины. Их сын, избалованный мальчишка, воспитанный во дворце на руках калмычки, забавный своими проказами, много способствовал удачам своих родителей. Его младший брат, Владислав, живущий теперь на Волыни, был уважаемый и достойный человек.

Передавали друг другу на ухо, что в то время как императрица осыпала Платона Зубова своими милостями, его желания устремлялись к великой княгине Елизавете, жене великого князя Александра, которой было тогда всего шестнадцать лет. Это заносчивое и химерическое притязание делало графа смешным, и все удивлялись, что он имел смелость строить такие планы на глазах Екатерины. Что касается молодой великой княгини, то она не обращала на него никакого внимания. Кажется, припадки любви овладевали им большею частью после обеда, в часы, когда мы являлись к нему с визитом, потому что он тогда только и делал, что вздыхал, растягивался на длинном диване с грустным видом и, казалось, погибал от тяжести, обременявшей его сердце. Его могли утешить и развлечь лишь меланхолические и сладострастные звуки флейты. Одним словом, у него были все признаки человека, серьёзно влюблённого.

Кажется, кое-кто из его наперсников знал об этой тайне. Во всяком случае, не подавая виду, что догадываются о причине его огорчений, они сочувствовали его печали. Находящиеся у него в услужении люди говорили будто после обеда он отправлялся к Екатерине и выходил от неё удручённый скукой и такой грустный, что становилось его жаль. Он обрызгивал себя духами и принимал своих близких гостей с тем грустным видом, который поражал всех. Но отдыхать он не желал, говоря, что сон лишает нас доброй части нашего существования.

Так прошёл летний сезон 1795 года. С наступлением осени двор переселился в Таврический дворец, и наши утренние визиты к фавориту участились, так как приближалось время, когда наше дело должно было быть наконец решено.

Зубовы продолжали твердить, что одной их доброй воли недостаточно, что они не в силах добиваться всего, ими желаемого. Такие слова не предвещали ничего хорошего. Между тем разгоралась борьба притязаний: наряду с лицами, хлопотавшими о возврате их имений, явилось множество других, пускавших в ход все средства, чтобы воспользоваться секвестрированным имуществом. Все, начиная от самых высокопоставленных лиц и до самых последних, хотели урвать свою часть из добычи, так как Екатерина до сих пор не сообщала ещё своего решения ни относительно судьбы огромного количества конфискованных частных имуществ, ни относительно имущества, отобранного ею у церквей и государства.

То был очень интересный момент в государственной жизни России, и все с трепетом ожидали его разрешения. Сколько людей строили на этом надежды расширить свои владения и увеличить число рабов или душ, как говорится в России. Поэтому раболепство и низкое угодничество развернулись с новой силой не только в салонах самого фаворита, но и вокруг его секретарей, которые, подобно Жиль Блазу, как я уже говорил об этом выше, подражали графу, как обезьяны, даже в его смехотворных приёмах при утреннем туалете, чтобы показать свою спесь перед презренной толпой, набивавшейся в их передние.

Среди спекулянтов, искавших, как грабители на поле битвы, обогащения за счёт побеждённых, нашлись, к несчастью, наряду с русскими, и некоторые поляки, недостойные носимого ими имени. Во имя прежних заслуг, во имя своей измены Отечеству, выбирали они жертвы между теми, кто был изобличён или даже только подозреваем в патриотизме. Чем больше они рассыпали подозрений, тем более подымались их шансы на то, чтобы поживиться на счёт грабежа.

Наши родители, осаждаемые кредиторами и озабоченные своей будущностью, ещё более беспокоились о нашей судьбе, потому что в то самое время, когда мы сообщали им о благосклонном приёме, встреченном нами в Петербурге, мать получила анонимное письмо на прекрасном французском языке, в котором ее уведомляли, с утрированным преувеличением, о впечатлении, произведённом нами в обществе, и о благосклонном приёме при дворе.

Затем в письме было сказано, что наша мать будет особенно счастлива узнать, что мы, вопреки всем любезностям и ласкам, остались в глубине души твёрдыми в любви к родине и в ненависти к Екатерине и так далее. Там говорилось, что об этом сообщается нашей матери, так как она так сильно желала укрепить нас в нашем образе мыслей и прочее.

Можно себе представить, как испугалась наша мать, получив такое письмо, — ведь было общеизвестно, что все письма на почте вскрывались. Было очевидно, что письмо писалось с намерением возбудить подозрения Екатерины и разрушить наш план возвращения наших имений. Припомним, что во время нашего пребывания в Гродно, князь Репнин показывал нам оригинал одной приписки императрицы по поводу будто бы данной мною матери клятвы в ненависти к России и к императрице. Эта сказка, должно быть, также была сфабрикована одним из наших соотечественников, как будто бы нужно было прибегать к такой торжественной клятве, чтобы внушить нам вечную ненависть к столь злым врагам.

Нам не оставалось ничего другого, чтобы добиться возвращения имений наших родителей, как скрепя сердце решиться поступить на службу. Это было условие sine qua non [непременное условие (лат.)], дополнявшее нашу жертву, неизбежное следствие нашего приезда в Петербург.

В один из наших вечерних визитов в Царское Село граф Зубов уже тогда объявил нам, что у императрицы было намерение назначить нас офицерами в ее гвардию и что стать членом такой доблестной армии, перед которой ничто не может устоять и которая могла бы беспрепятственно пройти весь свет, было наибольшим счастьем, какое только могло выпасть на нашу долю. Действительно, такое мнение было господствующим среди офицеров русской армии, и они не могли от него отказаться. Хотя мы и были приготовлены к этому удару, всё же наше сердце сжалось, когда мы официально получили это предложение. Отступать не было возможности. К тому же, раз мы уже решили отдать себя в руки русских, не всё ли равно нам было, в какую форму выльется приносимая нами жертва. Гражданская ли служба, или военная, в том или другом чине, — всё это нам было безразлично. Мы считали недостойным себя входить в какие-либо переговоры, показывать малейшую заботу о получении более высокого положения. И самое высокое положение, и самое низкое были нам в одинаковой степени нестерпимы. Даже говорить об этом значило бы придавать этому какое-нибудь значение, тогда как мы не придавали никакого.

Итак, с опущенной головой, как настоящие жертвы, приготовились мы принять всякое предложение, не справляясь даже о том, что нас ожидало. Может ли путешественник, случайно заброшенный судьбой в Японию, в Борнео, или Яву, или куда-нибудь в Центральную Африку, придавать хоть малейшее значение формам, отличиям, или почестям, которые присущи обычаям этих варваров? Совершенно то же было и с нами в данном случае. И мы, очутившиеся вне нашей сферы, вынужденные к тому несчастьем, не видевшие кругом ничего, кроме жестокости и насилия, полные отвращения, уныния и отчаяния, считали, что нам не следует санкционировать добровольным решением какое бы то ни было назначение.

Скоро наконец появился так долго ожидаемый указ, решавший участь всего конфискованного правительством имущества. Екатерина раздала массу имений фаворитам, министрам, генералам, губернаторам, даже низшим служащим, а также и некоторым полякам, изменникам Отечества. Она не возвратила конфискованных имений моим родителям, но, нарушая все права, даже не упоминая о них, подарила мне и моему брату, из принадлежавшего им имущества, сорок две тысячи душ. (Таким способом в России оценивают имущество. В счёт входят лишь лица мужского пола.)

Староства, Латичев и Каменец, принадлежавшие моему отцу, достались на долю графа Моркова. Указ совершенно не упоминал о наших сёстрах. Но это произвольное и незаконное решение, считавшееся всегда в моей семье недействительным, не повлияло на судьбу наших сестёр, а тем более наших родителей. В сущности, это был настоящий возврат имущества. Нам пришлось только послать отцу полные и неограниченные доверенности, чтобы этим дать ему возможность распоряжаться своим же имуществом.

Все так долго были не уверены в том, каково будет последнее слово Екатерины о нашем деле, что её окончательный приговор вызвал в обществе общее удовлетворение.

Нам говорили, что на потерю Латичева и Каменца надо было смотреть, как на штраф, и что нам не было оснований жаловаться. Мы отправились благодарить Екатерину с коленопреклонением, как этого требовала принятая при дворе форма, и почти тотчас после этого меня облекли в форму конногвардейца, а моего брата в форму гвардейского Измайловского пехотного полка.

Было неудобно вдруг сразу прекратить визиты к фавориту. К тому же Горский слишком хорошо знал обычаи светской жизни, чтобы позволить нам это сделать.

Мы несколько раз получали приглашения на концерты в Таврическом дворце, и это считалось необычайной милостью для офицеров гвардии, не причисленных ко двору. Это были ещё знаки благорасположения к нам со стороны императрицы. Но все эти милости исчезли с переходом двора в Зимний дворец.

Мы были зачислены в разряд офицеров гвардии, отправлявшихся во дворец только лишь по воскресеньям и по праздничным дням, чтобы стоять на карауле у входа, где помещался дипломатический корпус, и где проходила императрица. Она довольствовалась тем, что бросала нам милостивый взгляд, отправляясь в церковь и возвращаясь оттуда. Великие же князья кланялись нам всегда очень любезно.

К этим-то именно парадам, повторявшимся каждое воскресенье и каждый праздник, так называемые франты и молодцы казарм приготовлялись, затягивались, напомаживались, душились и, одетые в лучшие свои мундиры, выстраивались в ряд, в надежде привлечь взгляд императрицы, понравиться ей своим ростом и телосложением. Говорили, что некоторым это удавалось. Но в наше время Екатерина была уже в слишком преклонных годах, и такие случаи более не повторялись. Военная служба в этих гвардейских полках была в большом пренебрежении в то время. Всё же надо было явиться на службу хоть один раз. Находились офицеры, исполнявшие добросовестно свои обязанности, но это делалось ими по собственному желанию, усердие же их в глазах знатной молодёжи являлось скорее чем-то смешным, чем действительной заслугой.

Наши генералы совершенно не заставляли нас работать. Дежурить во дворце приходилось редко, и нам очередь вышла всего один раз. Со мной не случилось тогда ничего особенного; я был под начальством Ханыкова, впоследствии посла в Дрездене. Входя с моим взводом в конно-гвардейские казармы, я встретил там генерала от инфантерии, адъютанта теперешнего государя, князя Трубецкого, который тоже был назначен во дворец, на караул, в первый раз. Что касается моего брата, офицера пехотного полка, он всегда находился в том отряде своего полка, который назначался каждую ночь на караул во дворец. Заметив его, императрица сказала ему, что идёт спать спокойно под его защитой.

Смешная история приключилась однажды с нашим другом Горским. Указ относительно нашего семейства был опубликован, но с приказом о снятии секвестра и об отдаче нам имений медлили. Хотя Платон Зубов и был уполномочен передать эти распоряжения генерал-губернатору Тутулмину, находившемуся тогда в Петербурге, в целях принять участие в этом акте грабежа и противозакония, но граф Платон не спешил. Волей-неволей мы были вынуждены присутствовать при его туалете.

Однажды фаворит, одетый в белоснежный халат, заметил Горского и сделал ему знак подойти. Тот тотчас же исполнил его приказание. Но поглощённый всецело тем, что говорит ему Зубов, он не заботился совершенно о своём носе, поэтому огромное табачное пятно очутилось на девственной белизне графского халата. Присутствовавшие ожидали трагической развязки, но Горский, никогда не терявшийся, окончил то, что ему надо было сказать, и с видом победителя возвратился на своё место.

В день Нового года мы были произведены в камер-юнкеры. В то время в России на придворные чины смотрели иначе, чем теперь. Придворный чин, равнявшийся чину военному, был выше чинов гражданских. Поэтому те семьи, у которых было знатное имя, или большая протекция, спешили поместить своих сыновей в гвардию и в то же время добиться получения ими какой-нибудь должности при дворе. Включённые таким образом в иерархию чинов, они переходили затем на военную или гражданскую службу. Это было и средством для быстрого повышения.

Екатерина хотела женить великого князя Константина при своей жизни. Уже заранее занимались составлением его будущего двора, интриговали за себя, или за кого-нибудь из своих, составляли списки камер-юнкеров и камергеров. Первые равнялись по чину — бригадирам, вторые — генерал-майорам.

В Петербурге появилась как раз в это время герцогиня Кобургская в сопровождении трёх дочерей, и с этих пор началось возвышение этого дома. Всякий раз, когда в Москве нуждались в принцессе, дипломатический агент объезжал столицы мелких германских принцев, имевших красивых дочерей-невест, и затем подробно докладывал о предполагаемых качествах и родственных связях их родителей. Руководясь этими данными, императрица выбирала и принцесс, которых хотела видеть у себя в Петербурге, чтобы сделать из них выбор. В своё время она сама подверглась такому же экзамену, а поэтому не считала такой образ действий оскорбительным для подобных себе.

Действительно, все немецкие принцессы были очень счастливы, когда их дочери получали такое приглашение, и они могли льстить себя надеждой, что одна из них выйдет замуж за великого князя. Это можно объяснить тем, что в XVIII столетии Россия, может быть, пользовалась большею славою и значением, чем в настоящее время, в особенности, во мнении Германии.

Молодые принцессы, предназначенные для России, видели перед собою богатое событиями будущее, которое особенно прельщало их старых матерей. Так прекрасные черкешенки предаются лишь грёзам о счастье, когда их уводят рабынями в гаремы турецких пашей. Любящее сердце матерей склонно было видеть в блестящей судьбе Екатерины предзнаменование и для своих дочерей такой же жизненной дороги, усеянной цветами и бесконечными радостями. Они не останавливались перед мыслью о жертвах, которых это могло стоить, или же в их глазах эти жертвы были не чем иным, как простыми затруднениями, из которых молодые княгини сумеют прекрасно выйти, следовательно, незачем было перед ними останавливаться. Будберг, дипломатический агент, впоследствии управляющий Министерством иностранных дел, к великому счастью герцогини Кобургской привёз трёх её дочерей в Петербург.

Герцогиня Кобургская была умна, все три дочери её были красивы. Тяжело было видеть эту мать, предлагающую своих дочерей, как товар для продажи, подстерегающую, на которую из них упадёт взгляд императрицы, или платок великого князя Константина.

В этом поведении было нечто столь унизительное, что нам было противно на это смотреть, в особенности, принимая во внимание то, что лица, которые подвергались этому, были очень хорошими и достойными уважения. Насчёт великого князя Константина ходили анекдоты, которые далеко не подтверждали надежд на счастливое супружество и которые должны были открыть глаза молодым принцессам и их матери на проектируемое ими будущее. Но, приехав так издалека, они считали, быть может, что раздумывать уже было поздно. Быть может, также их взор, ослеплённый блеском величия, уже не различал действительного положения вещей.

Екатерина приняла и мать и дочерей с распростёртыми объятиями. Она беспрестанно занималась ими и во время её бесед с матерью, её внуки имели достаточно времени, чтобы вступить в разговор с дочерьми.

Ежедневно устраивались празднества, вечера, балы, прогулки, так что не могло быть недостатка в удобных случаях для короткого знакомства. Великий князь Константин получил от своей бабушки приказ жениться на одной из принцесс, за ним оставляли только право выбора одной из трёх. Императрица не терпела отказа в исполнении своих приказаний.

Константину было тогда всего семнадцать лет. Позже и в течение всей своей деятельности он всегда доказывал своими поступками, что у него не было ни способности рассуждать, ни способности управлять своими страстями. Что же он мог представлять из себя в эти годы? Конечно, невозможно было допустить, чтобы в данном случае он посоветовался со своим рассудком или со своими чувствами. Он просто ограничился тем, что исполнил приказание своей всемогущей бабки.

В городе предвидели (мы ещё не были зачислены в члены двора), что великий князь выберет себе в супруги самую младшую из трёх сестёр. Старшая сумела выпутаться из беды, объявив вполне откровенно, что её сердце несвободно. Она одна из всех могла похвалиться смелостью. Она полюбила молодого австрийского офицера (впоследствии генерала). Родители её, не желая ей противоречить, дали, в конце концов, согласие, и только она одна из всех сестёр и была счастлива в своём выборе. Все остальные вышли замуж за принцев и князей, которых не любили. Судьба двух из них была в особенности чрезвычайно несчастлива.

В день Нового года (1796) было бесчисленное множество производств и назначений, как по случаю торжественного дня, так и по случаю приближающегося бракосочетания великого князя Константина, для которого нужно было составить двор. В это же время и мы заодно с другими были произведены в камер-юнкеры при императрице.

Это был, как я уже упомянул выше, обычный путь для получения повышений по службе молодыми людьми, имевшими сильные протекции. К тому же, гвардейский офицер, получая чин камергера, или камер-юнкера, тем самым получал право на полное безделье. Но надо признаться, что это совместительство должностей — военной в гвардейских полках (которая ни к чему не обязывала) и почётной должности при дворе, имело свои прелести для честолюбивой и богатой молодёжи, жадной до удовольствий, открывая ей поприще авантюр и разнообразных впечатлений. Она допускалась на вечера, танцы, игры, придворные спектакли, в эту «святая святых», куда люди, действительно преданные службе, не могли попасть иначе, как при условии достижения самого высокого чина. Это, на самом деле, кажется удивительным: люди без всяких личных заслуг находили широко открытыми для себя двери дворца, тогда как старые генералы, смешиваясь с толпой, напрасно томились в передней, ожидая милостей.

Что касается нас лично, то нам было отчего чувствовать себя удовлетворёнными, видя ужасного генерал-губернатора нашего края, затерявшимся в столице, едва привлекающим на себя взгляды фаворита и не смеющим показаться ни в каком высшем обществе. Это была маленькая месть, которую приятно было чувствовать. Но, кроме этого сознания преимущества нашего общественного положения, всё прочее оставалось по-прежнему, так как этот губернатор, с которым обращались с презрением в столице, возвратившись в свою провинцию, совершал там те же злоупотребления, что и раньше: он втройне вымещал на бедных жителях своих провинций презрение, которое ему приходилось сносить в Петербурге и, уверенный в своей безнаказанности, грабил и преследовал людей тех семей, к которым не смел подходить в Петербурге. Трудно или почти невозможно было добиться правосудия при постоянных злоупотреблениях произвольной власти; самое большее, чего можно было желать, — чтобы эти злоупотребления не были слишком возмутительны (возмутительны в стране, где ничто не оскорбляет), чтобы соблюдалась хоть какая-нибудь пристойная форма. Все вершилось канцеляристами и секретарями, не имевшими совершенно доступа в салоны, а тем более ко двору и решавшими всякое дело от имени своих начальников, большею частью беспечных, ленивых или глупых. Иметь на своей стороне чиновников канцелярий было верным средством успеха, так как угнетатели и грабители провинций всегда были заодно с разной ничтожной мелюзгой сената и министерств, и благодаря этому правда нигде не могла пробиться наружу.

Наше назначение придворными кавалерами дало нам возможность узнать разнообразные привычки двора, ближе познакомиться с некоторыми важными сановниками и с некоторыми молодыми людьми, с которыми мы встречались в салонах и с которыми подружились. В довершение всего, оно приблизило нас к молодым великим князьям.

Но скажем прежде о празднествах и церемонии бракосочетания великого князя Константина.

Выбор великого князя стал скоро известен публике. Молодая принцесса Юлия, которая, сделавшись великой княгиней, должна была получить имя Анны, учила уже под руководством священников греческий катехизис и готовилась переменить веру. Говорят, что немецкие принцессы, имеющие кое-какие шансы выйти замуж за русского князя, не получают, благодаря осторожности своих родителей, тщательного религиозного воспитания, или, по крайней мере, не изучают глубоко тех догматов, в которых состоит различие между христианскими исповеданиями. Благодаря этой мере предосторожности немецкие принцессы легко меняют веру. Верно ли это утверждение или нет, но лёгкая склонность к перемене религии, обнаруженная столькими принцессами, даёт право на такое предположение; во всяком случае, оно не говорит ничего в пользу их религиозных принципов. Они, большею частью, или совершенно равнодушны к религиозным догматам или же в душе остаются теми же, что были и до своего обращения. Можно было бы долго спорить на эту тему. Честолюбивый расчёт родителей может легко взять верх над убеждениями молодёжи, но чувство долга не мирится с такими хитростями. И в самом деле ведь унизительно отказываться от своей веры, хотя бы и по принуждению, а тем более из расчётов светской жизни, вопреки совести и убеждениям.

Настал день обращения и крещения, ибо всех, принимающих православие, хотя бы и христиан, непременно вновь крестят. Императорская фамилия и все придворные, одетые в великолепные костюмы, направились в церковь, уже занятую епископами и прочим духовенством. Началось пение и приступили к обряду. Тяжело было видеть молодую принцессу, окутанную платьем из золотой парчи, в массе бриллиантов, идущую, как жертва, убранная цветами, чтобы поклониться иконам, которые не имели в её глазах никакой святости, чтобы подчиниться требованиям исполнения обрядов, которые не разделялись ни её убеждениями, ни чувствами. И это было в ней очень хорошо заметно. Она исполняла все это из почтительности, из угождения, не имея другого выхода, не придавая этому никакого значения.

Несколько дней спустя совершилось бракосочетание, и молодая принцесса была отдана молодому князю, едва вышедшему из детства, неистовый характер которого и какие-то странные, жестокие наклонности уже дали пищу не одному разговору.

Парадные обеды, балы, пиршества, фейерверки продолжались несколько недель. Но как и всегда все эти развлечения, такие шумные, такие прекрасные, не возбуждали веселья. Обряд бракосочетания имеет в себе всегда что-то умиляющее и меланхолическое, это торжественная минута, предрешающая всю будущность лиц, связывающих свою жизнь. Присутствуя при этом, нельзя не думать, что счастье двух существ ставится в эту минуту на карту.

Что касается брака, о котором идёт речь, и сопровождавших его празднеств, то среди всех этих увеселений на них как будто был наброшен покров какой-то зловещей грусти. Тяжёлую картину представлял вид принцессы, такой прекрасной, приехавшей издалека для того, чтобы на чужой стороне принять чужую веру и чтобы быть отданной своенравному человеку, который, как это можно было хорошо предвидеть, никогда не будет заботиться о её счастье.

Эти мрачные предчувствия скоро подтвердились признаниями самого великого князя. То, что он рассказывал своим близким о своём медовом месяце, носило отпечаток ни с чем не сравнимого неуважения к своей супруге и самых странных причуд. Стали замечать, что великие княгини сдружились. Обе были немки, обе вдали от семьи, обе в одинаковом положении. Вполне естественно, что это побуждало их к взаимному доверию, которое могло служить им утешением в превратностях судьбы и удвоить их счастье в случае жизненного успеха.

Великая княгиня Елизавета, которой предназначено было более высокое положение, несравненно более счастливая, ввиду достоинств своего мужа, была, казалось, поддержкой и покровительницей своей belle soeur, которой она должна была заменить уезжавших вскоре матери и сестёр. Неравенство в их положениях ещё более укрепляло их связь.

Празднества окончились, Кобурги уехали, и жизнь двора вошла в обычную колею. Устроили прогулки на санях. Екатерина любила иногда кататься по утрам. Дежурные в эти дни камер-юнкеры получали приказ сопровождать её в своих санях. Однажды при подобных обстоятельствах мне пришлось увидеть Екатерину в утреннем дезабилье и Зубова, без стеснения уходящего из комнат императрицы, в шубе и в сафьяновых сапогах. Это совершенно никого не смутило, действующих лиц ничуть не больше, чем свидетелей.

В Зимнем дворце (он назывался так потому, что двор помещался там зимой) по вечерам собирались в так называемом «Бриллиантовом» зале, потому что там в шкапах, под стеклом, хранились имперские бриллианты. Зала эта с одной стороны сообщалась со спальней императрицы, с её кабинетами и туалетной комнатой, с другой — с залами, предназначенными для дежурных. Тронная зала, которая также причислялась к частным апартаментам императрицы, отделяла комнаты дежурных от парадных салонов.

При входе в тронный зал не стояли, а сидели кавалергарды. Это был отряд, сформированный из офицеров, выделявшихся своими заслугами и ростом. Они нисходили по прямой линии от знаменитой роты тех гренадёр, которые, в одно мгновение ока, возвели на трон императрицу Елизавету. Императрица Елизавета произвела всех солдат этой роты в офицеры и сделала из них свою личную стражу. Эта стража существовала до смерти Екатерины на том же положении и всегда сохраняла свою роскошную форму. «Пройти за кавалергардами» означало иметь свободный доступ в частные покои. В царствование Екатерины меблировка дворца, конечно, могла быть переменена, но распределение апартаментов оставалось такое же, как во времена Анны и Елизаветы. Павел затем уже все перевернул вверх дном.

Мне часто рассказывали (за достоверность этого не ручаюсь), что будто бы императрица Анна видела в тронной зале свой собственный призрак-двойник, с короной на голове и со скипетром в руках. Встревоженная среди ночи, она велела стрелять по этому призраку, который тотчас же исчез. Это было незадолго до ее смерти.

В Бриллиантовом зале двор обыкновенно собирался по вечерам. Там бывало только самое тесное общество и придворные кавалеры, которых к этому обязывала служба. Императрица играла в карты с Зубовым и двумя другими сановниками.

Замечали, что Зубов мало обращал внимание на игру и на свою властительницу. Постоянно рассеянный, он то и дело бросал взгляды в сторону стола, за которым играли с мужьями обе молодые великие княгини. Удивлялись, что императрица не замечала этих приёмов, которые всех поражали. Играли также за другими столами. Всюду, кроме салонов императрицы, эти вечера казались бы убийственно скучными, даже и здесь все были рады, что они не затягивались. Императрица не дожидалась ужина, она рано оставляла игру и удалялась в свои апартаменты. Она важно раскланивалась с княгинями и всеми присутствующими; обе половины дверей, ведущих в её покои, затворялись. Великие князья и великие княгини, в свою очередь, удалялись к себе. Тогда Зубов, также раскланявшись, направлялся в покои императрицы, и двери закрывались за ним, что некоторым казалось довольно-таки странным.

Иногда вблизи Таврического дворца устраивали две ледяные горы. Великие княгини, княжны и все придворные отправлялись туда кататься с гор на санях, как это делается в России. Искреннее веселье царило на этих катаньях, в которых участвовали молодые красивые девушки, принятые ко двору.

Случилось, что во время одного из таких катаний молодой Строганов дал пощёчину полицейскому офицеру, который не хотел его пропустить. Строганов получил в ответ русскую брань; тем всё и кончилось.

Лучше всего были концерты, которые давались у великой княгини. В Эрмитаже французская комедия и итальянская опера представляли двойное преимущество: пьесы великолепно исполнялись, а публика имела великолепные места.

Австрийский посол, граф Кобенцель, обыкновенно разговаривал с императрицей. Никого, кроме великих князей, великих княгинь и придворного персонала на этих спектаклях не бывало. Они устраивались два раза в неделю. Всё здесь было без стеснений, непринуждённо и очень приятно.

Я, как сейчас, вижу перед собою партер, каким он был тогда. Посередине перед сценой императрица, благодаря своей полноте, занимала двойное место. Подле неё граф Кобенцель с косыми глазами, плешивой головой, покрытой толстым слоем пудры, поддакивающий каждому слову своей собеседницы. Тут же, по обеим сторонам, императорская фамилия, за исключением великого князя Константина, всё свежие, красивые лица. Далее следовало остальное общество, размещённое амфитеатром.

Здесь ставились лучшие оперы, некоторые из них долгое время потом ещё звучали у меня в ушах. Кроме этого в Эрмитаже было множество великолепных картин, он очень изменил свой вид при Павле и при Александре.

Довольная браком своего второго внука, Екатерина, казалось, наслаждалась своими досугами, предоставляемыми ей тогдашними политическими обстоятельствами. Всё улыбалось ей: дела несчастной Польши закончились так, как она этого хотела, король Пруссии, по ее приказу, уступил Австрии город Краков. Она видела, что все государства склонялись к её ногам, потворствуя всем её желаниям и одобряя их. Англия и Австрия старались добиться её активной помощи в их борьбе с Францией. Неаполь, Рим и Сардиния, дрожа перед республиканцами, стремились к той же цели. Король прусский усиленно старался ничем не оскорбить её. Однако Екатерина, выступая с самыми резкими дипломатическими нотами против революции и Французской республики и возбуждая против них всю Европу, осторожно держалась в стороне от войны, наблюдала разные превратности судьбы своих союзников, очень остерегаясь посылать туда свои войска.

И в то время, когда другие истощались в кровопролитной войне, она предосудительным образом, в два приёма овладела Польшей и раздала её остатки. Она властвовала над всем севером, перед ней дрожали турки, и, гордясь этой всемирной данью, сидя спокойно у себя дома, она слала войска в Персию, под начальством Валериана Зубова: инстинкты женщины всегда примешивались к предприятиям мужского характера, вернее, к макиавеллизму её политики.

Это были её последние хорошие дни. Победы Бонапарта в Италии, поступки молодого шведского короля скоро должны были наполнить горестью последний год её жизни.

Спектакли, прогулки и балы при дворе ещё более сблизили нас, меня и моего брата, с молодыми великими князьями, которые всегда относились к нам с заметной предупредительностью. Я занимался в то время рисованием. Узнав об этом, великий князь Александр заставил меня принести некоторые мои рисунки, которые он, вместе с великой княгиней, очень благосклонно рассматривал.

Глава IV

1796 г.

Разговор, имевший решающее значение. Пребывание в Царском Селе. Близость великого князя Павла с его сыновьями

Перед вскрытием Ладожского озера, когда лёд, принесённый оттуда Невой, навевает на Петербург резкий холод, что случается обыкновенно в конце апреля, в столице наслаждаются несколькими днями хорошей погоды с ярким солнцем. Мороз в эти дни едва чувствуется, и набережные бывают усеяны гуляющими. Туда устремляется всё общество, дамы в изящных утренних туалетах и элегантно одетые мужчины.

Великий князь Александр также часто показывался на прогулке, иногда один, иногда с великой княгиней. Это обстоятельство ещё более привлекало туда избранное общество. Мы с братом также бывали среди гуляющих, и всякий раз, встречая кого-нибудь из нас, великий князь останавливался, чтобы поговорить, и выказывал нам особое расположение.

Эти утренние встречи составляли, в некотором роде, продолжение придворных вечеров. Отношения наши с великим князем принимали с каждым днём характер всё более скрепляющегося знакомства. Весной двор переехал, как всегда, в Таврический дворец, где императрица Екатерина хотела жить более уединённо и принимала по вечерам только самое отборное общество, в котором большая часть придворных кавалеров не принимала участия, если не считать концертов, дававшихся при дворе, на которые являлись по особому приглашению.

Великий князь продолжал ещё время от времени гулять по набережной. Однажды, при встрече со мной, он выразил сожаление, что мы видимся так редко, и приказал мне прийти к нему в Таврический дворец, предлагая погулять по саду, который он хотел показать мне. Он назначил мне день и час.

Установилась уже настоящая весна: как бывает обыкновенно в этом климате, природа спешила наверстать потерянное время, и растительность быстро стала распускаться. Всё было покрыто зеленью и цветами.

В назначенный день и час я отправился в Таврический дворец. Мне очень жаль, что я не записал точное число этого дня, который имел решительное влияние на бóльшую часть моей жизни и на судьбы моего Отечества. С этого дня и после этого разговора, который я хочу передать, началась моя преданность великому князю, я могу сказать, наша дружба, породившая ряд событий, счастливых и несчастных, цепь которых тянется ещё и сейчас и будет давать знать о себе в продолжение ещё многих лет.

Как только я явился, великий князь взял меня под руку и предложил пройти в сад, желая, как он выразился, услышать моё мнение об искусстве англичанина-садовника, который сумел убрать сад с большим разнообразием и притом так, что ниоткуда нельзя было видеть конца сада, несмотря на то, что он был невелик.

Мы обошли сад во всех направлениях, за три часа очень оживлённого, беспрерывного разговора.

Великий князь сказал мне, что поведение моё и моего брата, наша покорность в столь тяжёлом положении, спокойствие и безразличие, с которым мы всё приняли, не придавая ничему никакого значения и не уклонившись от неприятных нам милостей, — всё это возбудило его уважение и доверие к нам. Что он сочувствовал нам, угадывал наши чувства и одобрял их, что он испытывал потребность разъяснить свой действительный образ мыслей. Что ему было невыносимо думать, что мы считаем его не тем, чем он является на самом деле. Он сказал мне тогда, что совершенно не разделяет воззрений и принципов правительства и двора, что он далеко не оправдывает политики и поведения своей бабки и порицает её принципы. Что его симпатии были на стороне Польши и её славной борьбы. Что он оплакивал её падение; что, в его глазах, Костюшко был великим человеком по своим доблестным качествам и по тому делу, которое он защищал и которое было также делом человечности и справедливости. Он признался мне, что ненавидит деспотизм везде, в какой бы форме он ни проявлялся, что любит свободу, которая, по его мнению, равно должна принадлежать всем людям; что он чрезвычайно интересовался Французской революцией; что, не одобряя этих ужасных заблуждений, он всё же желает успеха республике и радуется ему. Он с большим уважением говорил о своём воспитателе Лагарпе, как о человеке высокодобродетельном, истинно мудром, со строгими принципами и решительным характером. Именно Лагарпу он был обязан всем тем, что было в нём хорошего, всем, что он знал, и в особенности — теми принципами правды и справедливости, которые он счастлив носить в своём сердце и которые были внушены ему Лагарпом.

Обходя сад вдоль и поперёк, мы несколько раз встретили великую княгиню, которая также прогуливалась. Великий князь сказал мне, что его жена была поверенной его мыслей, что она одна знала и разделяла его чувства, но что, кроме неё, я был первым и единственным лицом, после отъезда его воспитателя, с кем он осмелился говорить об этом, что чувства эти он не может доверить никому без исключения, так как в России никто ещё не был способен разделить или даже понять их, что я должен был чувствовать, как ему будет теперь приятно иметь кого-нибудь, с кем он получит возможность говорить откровенно, с полным доверием.

Разговор этот, как легко можно себе представить, был полон излияниями дружбы с его стороны, выражением удивления, благодарности и уверениями в преданности, — с моей.

Он отпустил меня, говоря, что будет стараться видеться со мной насколько возможно чаще, и советовал мне быть чрезвычайно осторожным и хранить во всем безусловную тайну, разрешив, однако, доверить её моему брату.

Сознаюсь, я уходил поражённый, глубоко взволнованный, не зная — был ли это сон или действительность. Как! Русский князь, будущий преемник Екатерины, её внук и любимый ученик, которого она хотела бы, отстранив своего сына, видеть у власти после себя, о котором говорили, что он наследует Екатерине, этот князь отрицал и ненавидел убеждение своей бабки, отвергал недостойную политику России, страстно любил справедливость и свободу, жалел Польшу и хотел бы видеть её счастливой. Не чудо ли это было, что в такой атмосфере и среде могли зародиться столь благородные мысли, столь высокая добродетель?

Я был молод, полон экзальтированных мыслей и чувств. Необычайные вещи удивляли меня ненадолго, я охотно верил в то, что мне казалось великим и добродетельным. Я был во власти легко понятного обаяния. Было столько чистоты, столько невинности, решимости, казавшейся непоколебимой, самоотверженности и возвышенности души в словах и поведении этого молодого князя, что он казался мне каким-то высшим существом, посланным на землю Провидением для счастья человечества и моей родины.

Я дал себе обет безграничной привязанности к нему, и чувство, вызванное во мне в эту первую минуту, продолжалось даже и в то время, когда породившие его иллюзии стали исчезать одна за другой. Позднее это чувство устояло перед всеми ударами, которые сам Александр нанёс ему, и не погасло никогда, несмотря на множество причин и грустных разочарований, которые могли бы его искоренить.

Я рассказал моему брату о происшедшем разговоре, и мы оба, дав волю изумлению и восхищению, пустились мечтать о лучезарном будущем, которое, казалось, открывалось перед нами. Нужно вспомнить, что в то время так называемые либеральные идеи были распространены в гораздо меньшей степени, чем теперь. Они не проникли ещё во все классы общества и в кабинеты государей; наоборот, всякие намёки на них считались чем-то позорным и предавались анафеме при дворах и в салонах большей части европейских столиц, а в особенности в России, в Петербурге, где все идеи старого французского порядка в своём наиболее крайнем виде так привились на почве русского деспотизма и раболепия.

Встретить в такой среде князя, призванного управлять этим народом и пользоваться огромным влиянием в Европе, с такими решительными, смелыми мнениями, с такими противоположными существующему строю взглядами, — не было ли это великим и чрезвычайно знаменательным событием? Когда спустя сорок лет разбираешься в событиях, совершившихся со времени этого разговора, слишком хорошо видишь, как мало соответствовали они тому, что сулило нам наше воображение.

Ведь сорок лет тому назад либеральные идеи были ещё окружены для нас ореолом, который побледнел при последующих опытах их применения, и жизнь ещё не доставила нам тогда тех жестоких разочарований, которые впоследствии повторялись слишком часто.

Оправившаяся от террора Французская республика, казалось, победоносно шла к удивительной будущности, полной благоденствия и славы. В 1796 и 1797 годах она переживала свои лучшие дни. Империя ещё не охладила и не совратила с прежнего пути наиболее горячих приверженцев революции.

Представьте же себе наши польские чувства и желания, нашу неопытность, нашу веру в конечный успех справедливости и свободы, и тогда станет понятным, что в те минуты мы в порыве счастья отдались самым обольстительным иллюзиям. В следующие за этим замечательным разговором дни мы не имели случая говорить с великим князем, но каждый раз при встрече с ним мы обменивались дружескими словами и знаками взаимного понимания.

Вскоре двор переехал в Царское Село. Было установлено, что все придворные кавалеры будут отправляться туда по праздникам и воскресеньям, чтобы присутствовать в церкви, на обеде и вечернем собрании. Туда ездили и ночевать, и даже поселялись там для продолжительного пребывания или в очень неудобных небольших флигелях, которые окружали дворец, или же в предместье, где также было плохо, но немножко свободнее, в домах, где не было ничего, кроме стен, окон и дверей.

Вначале великий князь приглашал нас приезжать почаще, затем предложил нам и совсем остаться жить в Царском Селе, чтобы, как он говорил, иметь возможность больше времени проводить вместе. Ему нравилось наше общество, и он искал его, так как только с нами он мог говорить без утайки и высказывать свои истинные мысли.

По вечерам нам разрешалось являться в апартаменты дворца, когда там находилась императрица, участвовать в прогулках и в игре в горелки, повторявшейся каждый день в хорошую погоду, или же присоединяться к обществу придворных, отправлявшихся под колоннаду (часть дворца, смежная с внутренними комнатами императрицы, которую она больше всего любила). В будни за общим столом с императрицей обедали только те, кто был на дежурстве. Мне пришлось дежурить один раз. Меня посадили против Екатерины, и я должен был прислуживать ей, с чем справился довольно неловко.

Мы часто возвращались в Царское Село и скоро основались там совсем, на весь сезон.

Наши отношения с великим князем могли только привязывать нас друг к другу и возбуждать самый живой интерес: это было нечто вроде франкмасонского союза, которого не чуждалась и великая княгиня. Близость наших отношений, столь для нас новая и дававшая повод к горячим обсуждениям, вызывала бесконечные разговоры, которые постоянно возобновлялись.

Политические идеи и вопросы, которые показались бы теперь избитыми и привычными общими местами, — тогда имели для нас всю прелесть животрепещущей новизны, а необходимость хранить их в тайне и мысль о том, что всё это происходит на глазах двора, заражённого предубеждениями абсолютизма, под носом у всех этих министров, преисполненных сознанием своей непогрешимости, прибавляла ещё больше интереса и пикантности этим сношениям, которые становились всё более и более частыми и доверительными.

Императрица Екатерина смотрела благосклонно на установившуюся близость между её внуком и нами обоими. Она одобряла это сближение, конечно, не угадывая его истинных причин и возможных последствий. Мне кажется, что она следовала старым традиционным представлениям о блеске польской аристократии, и считала полезным привлечь на сторону своего внука влиятельную семью. Она и не подозревала, что эта дружба утвердит его в чувствах, которые ей были ненавистны, и которых она опасалась, и послужит одним из многочисленных толчков к развитию в Европе идей свободы и к новому, увы, эфемерному — появлению на политической сцене той Польши, которую Екатерина уже считала навеки похороненной.

Одобрение императрицей явного преимущества, оказываемого нам великим князем, закрыло рты всем любителям пересудов и придало нам смелости продолжать наши отношения, которые к тому же были так привлекательны.

Великий князь Константин, из чувства подражания и ввиду того, что это нравилось императрице, стал выказывать дружбу к моему брату, звать его к себе, заставлял его играть роль друга своей семьи, но между ними не было и речи о политике. В этом отношении моему брату выпал плохой удел. Ни одно из тех побуждений, которые связывали нас с Александром, не существовало для Константина, и его характер, своевольный, вспыльчивый, не признающий никаких внушений, кроме устрашения, не сообщал никакой привлекательности тесному сближению с ним. Великий князь Александр просил моего брата, из дружбы к нему, согласиться на это сближение с Константином, но с условием, чтобы сокровенные признания Александра не передавались Константину, к которому Александр питал, тем не менее, братские чувства.

Великий князь в начале этого года помещался в большом дворце и не занимал ещё отдельного дворца, выстроенного для него императрицей в парке и только что законченного. Осмотр этого дворца был некоторое время целью прогулок после обеда.

Наконец великий князь перебрался туда, и у него явилась возможность свободнее видеться с нами. Часто он оставлял меня или брата обедать у себя, и когда апартаменты его дворца были уже окончательно устроены, редко проходил день, чтобы кто-нибудь из нас не приходил к нему ужинать. По утрам мы гуляли пешком, совершая прогулки иногда по нескольку вёрст. Великий князь любил ходить, обозревая окрестные деревни, и тогда в особенности отдавался своим любимым разговорам. Он находился под обаянием начавшейся молодости, которая сама создаёт себе привлекательные картины, тешится ими, не останавливаясь перед невозможностями, и строит бесконечные планы на будущее, которому, как будто, не предвидится конца.

По своим воззрениям он являлся выучеником 1789 года. Он всюду хотел бы видеть республики и считал эту форму правления единственной, отвечающей желаниям и правам человечества. Хотя я и сам находился тогда во власти экзальтации, хотя был рождён и воспитан в республике, где принципы Французской революции были встречены и восприняты с энтузиазмом, тем не менее, в наших беседах я обнаруживал более рассудительности и умерял крайние мнения великого князя. Он утверждал, между прочим, что наследственность престола была несправедливым и бессмысленным установлением, что передача верховной власти должна зависеть не от случайностей рождения, а от голосования народа, который сумеет выбрать наиболее способного правителя.

Я представлял ему то, что можно было сказать против этого мнения — трудность и случайность избрания, я указывал на то, как страдала от этого Польша и как мало Россия была способна и подготовлена к установлению такого порядка. Я добавлял, что, по крайней мере, на этот раз Россия ничего бы не выиграла, так как она могла бы потерять того, кто был наиболее достоин стать у власти, кто питал самые благодетельные, самые чистые намерения. На эту тему разговоры возобновлялись между нами беспрерывно.

Иногда во время наших продолжительных прогулок разговор переходил на другие предметы, касался уже не политики, а природы, и молодой великий князь восхищался её красотами. Надо было быть очень расположенным к такого рода наслаждениям, чтобы находить их в местности, где мы гуляли; но, в конце концов, всё в мире относительно, и великий князь восхищался цветком, листвой деревьев, скромным пейзажем, который открывался с какого-нибудь незначительного холма, ибо ничего нет менее живописного, более некрасивого, чем окрестности Петербурга.

Александр любил сады и вид деревень, любовался видом работающих крестьян и деревенской красотой крестьянок. Сельские занятия, полевые работы, простая, спокойная, уединённая жизнь на какой-нибудь ферме в приятном далёком уголке — такова была мечта, которую он хотел бы осуществить и к которой он со вздохом беспрестанно возвращался.

Я хорошо чувствовал, что это не то, что ему было бы нужно, что для его высокого назначения, для совершения удачных и крупных преобразований в социальном строе, надо было бы иметь больше подъёма, силы, огня, веры в самого себя, чего незаметно было у великого князя, что в его положении желание избавиться от ожидавшего его огромного бремени и наклонность к вздохам по досугам спокойной жизни были достойны порицания, что недостаточно было рассуждать о трудностях своего положения и страшиться их, но надо было бы зажечься страстным желанием их превозмочь.

Эти размышления приходили мне на мысль лишь временами, и даже, когда я сознавал их справедливость, они не уменьшали во мне чувства восхищения и преданности по отношению к великому князю. Его искренность, прямота, способность увлекаться прекрасными иллюзиями придавали ему обаятельность, перед которой невозможно было устоять. К тому же, ввиду своей молодости, он мог ещё приобрести то, чего ему недоставало. Обстоятельства, необходимость — могли развить в нем способности, которые ещё не успели проявиться; но его взгляды, его намерения оставались драгоценными, как самое чистое золото и, хотя он и очень изменился впоследствии, он все же сохранил до конца своих дней часть наклонностей и взглядов своей молодости.

Многие, в особенности из числа моих соотечественников, позже упрекали меня в том, что я слишком поверил уверениям Александра. Я часто доказывал его хулителям, что убеждения его были искренними, а не напускными. Впечатление от первых лет наших отношений не могло изгладиться из моих мыслей. Конечно, если Александр в девятнадцать лет говорил мне, в строжайшей тайне, с откровенностью, облегчавшей его, о своих мнениях и чувствах, которые он скрывал от всех, то значит, он их испытывал на самом деле и чувствовал потребность кому-нибудь их доверить. Какой иной мотив мог он иметь тогда? Кого хотел обмануть? Без сомнения, он следовал лишь наклонностям своего сердца и высказывал свои истинные мысли. Мне придётся ещё возвратиться к этому вопросу, когда я буду говорить о переменах, происшедших в характере Александра.

Помимо разглагольствований о политике, помимо всегда охотно поддерживаемой темы о красотах природы и о мечте предаться спокойно деревенской жизни, после того, как судьбы свободной России будут обеспечены, у великого князя был ещё третий предмет для разговора, которому он горячо отдавался и который совсем не соответствовал предыдущим, даже казалось, наоборот, был им прямо противоположен: то были беседы о войске на манер его отца, великого князя Павла.

Великий князь Павел жил летом в своём загородном доме, в Павловске, находившемся в полумиле от Царского Села. Императрица Екатерина разрешила ему сформировать для своего удовольствия несколько морских батальонов. Он был генерал-адмиралом, и эта почётная должность давала ему некоторые привилегии. Императрица делала вид, что не замечает, что Павел пользовался этими привилегиями слишком широко, и что, по примеру Петра III, своего несчастного отца, он создал себе нечто вроде маленькой армии, которую одевал и старался обучать наподобие той, что видел в Пруссии при Фридрихе Великом, когда ездил в Берлин к этому монарху. Войско великого князя Павла, в полном его комплекте, состояло, кажется, из двенадцати батальонов, незначительных по количеству солдат, сформированных по образцам кирасирских, драгунских и гусарских полков и из нескольких артиллерийских орудий. Великий князь раздавал дипломы и чины, имевшие значение только в его маленькой армии. Покрой форменного платья был совсем странный и совершенно не походил на форму русской армии; это было утрированное подражание старой форме полков Фридриха.

Несколько лиц из общества и несколько придворных получили разрешение носить такую форму; это были недовольные главным двором, примкнувшие к Павлу; только им он разрешал приезжать в его загородные дворцы для исполнения служебных обязанностей.

К их числу принадлежал и Растопчин, игравший в царствование Павла выдающуюся роль и впоследствии заставивший так много говорить о себе по случаю пожара Москвы. Форму эту надевали не только на службу, но и вообще, когда являлись в Павловск или Гатчину — другой загородный дворец великого князя, — и даже при посещении его вечеров в Зимнем дворце, так как по вечерам великий князь Павел никогда не приходил к своей матери. Никто не носил этой формы нигде, кроме апартаментов великого князя. При жизни Екатерины эта форма везде, кроме покоев великого князя, считалась контрабандой и над ней насмехались без всякого стеснения.

Оба молодые великие князя числились командирами в составе этих войск. Они отдались обязанностям своей службы с неутомимым рвением молодых людей, которым в первый раз дают какое-нибудь деловое занятие, и с серьёзным сознанием важности исполняемого дела. Двор и общество видели в этом только карикатуру, бесплодную и не имевшую значения, которая ставила в смешное положение тех, кто в ней участвовал. Великие князья, в особенности, подвергались насмешливым осуждениям за то, что они, не рассуждая, так горячо пристрастились к этим причудам. Их сравнивали с детьми, играющими в деревянные солдатики. Но молодые великие князья, не останавливаясь перед порицанием большинства, стремились лишь к точному повиновению желаниям и даже эксцентричным капризам своего отца. Они входили в мельчайшие подробности военной службы и исполняли их с беспримерным усердием.

В этом замкнутом и обособленном мире были свои шутки, своё злословие, заключались дружественные связи, были свои признанные герои фронта, из которых ни один не оправдал этого имени в настоящей службе. На парадах и манёврах этой армии в миниатюре развёртывались важные события, возвышения и падения фортуны, неудачи и успехи, которые приносили людям то ужас, то несказанную радость. Я узнавал об этом из разговоров обоих братьев, любивших рассказывать о всех превратностях придворной жизни в Павловске. Для молодых великих князей там все-таки была активная жизнь, придававшая им значение, хотя, правда, в кругу очень тесном, но где они играли роль, льстившую их самолюбию, удовлетворявшую их юношеское стремление к активной деятельности, без необходимости предаваться умственной работе, тогда как строгое однообразие, установленное при дворе их бабки, где они не имели никаких серьезных занятий, слишком часто казалось им скучным. Их капральские обязанности, физическое утомление, необходимость таиться от бабушки и избегать её, когда они возвращались с учения, измученные, в своём смешном наряде, от которого надо было поскорее освободиться, всё это, кончая причудами отца, которого они страшно боялись, делало для них привлекательной эту карьеру, не имевшую отношения к той, которую намечали для них и петербургское общество, и виды Екатерины.

Императрица не сумела ни овладеть воображением своих внуков, ни занять их какой-нибудь работой, ни разнообразить их время. Отцу их это удалось, что было большим злом, имевшим печальные последствия. Молодые великие князья считали себя в глубине души, и вполне согласно с действительностью, в гораздо большей степени членами так называемой гатчинской, нежели русской армии. Гатчина была любимым дворцом Павла, его осенней резиденцией, где он, вдали от Петербурга, мог ещё более непринуждённо отдаваться своим причудам. Великие князья жалели, что не могли переселиться туда, и говоря о том, что делалось в маленькой армии Павла, принимали вид павловских солдат и самодовольно повторяли: «Это по-нашему, по-гатчински».

Помню, как однажды императрица задумала было послать Александра с генералом Кутузовым осмотреть крепости на шведской границе. Молодой князь безразлично отнёсся к этому поручению, не обнаружил никакого рвения к его выполнению, и более об этом речи не поднималось.

Мелочные формальности военной службы и привычка приписывать им чрезвычайно большое значение извратили ум великого князя Александра. У него выработалось пристрастие к мелочам, от которого он не мог избавиться и в последующее время, когда ему уже стала понятна абсурдность этой системы. В продолжение всего своего царствования он страдал парадоманией, этой специфической болезнью государей, благодаря которой, будучи на троне, он терял много драгоценного времени, и которая мешала ему в его юные годы плодотворно работать и приобретать необходимые знания. Парадомания, привитая Павлом, послужила также звеном более тесного единения Александра и Константина и часто давала этому последнему возможность оказывать слишком большое влияние на своего брата, потому что Константин был превосходный знаток военного искусства, в пределах усовершенствования парадов, и Александр не мог отрешиться от очень высокого мнения о своём брате в этом отношении. К тому же это было постоянным предметом их самых оживлённых разговоров.

Императрица Екатерина смотрела с неудовольствием на сближение отца с сыновьями, не предвидя, тем не менее, всех его последствий, так как в противном случае она, вероятно, наложила бы на это свой запрет. Однажды вернувшись из Павловска, великий князь Александр сказал мне: «Нам делают честь, нас боятся». Он хотел дать этим понять, что Екатерину начало тревожить это сосредоточение войск, военные упражнения в Павловске и характер установившегося согласия между отцом и сыновьями. Александр был польщён тем, что они заставили Екатерину испытать некоторого рода страх, но я сомневаюсь, чтобы это было так в действительности, а если такого рода беспокойство и посещало Екатерину, то, во всяком случае, оно было слишком слабо и очень мимолётно. Екатерина слишком хорошо знала недостаток личного мужества в своём сыне, несерьёзный характер его войск, отсутствие расположения к этим войскам в обществе и в остальной армии, чтобы дать себе труд их бояться. Поэтому она спокойно спала, под охраной одной только роты гренадёров, в то время как Павел маневрировал со своей маленькой армией на расстоянии полумили от места её пребывания.

Императрица Елизавета поступала точно так же в Петергофе по отношению к Петру III, который жил в Ораниенбауме, окружённый отрядом преданных голштинцев. Она также хорошо знала чрезвычайное малодушие своего наследника, а быть может, и доброту его сердца. Разные слухи носились по поводу законности рождения Павла I, но ввиду чрезвычайного сходства этого князя с Петром III, и в личном характере, и в поведении, нельзя сомневаться, что он действительно был сыном Петра.

В этом же году произошло событие, имевшее огромные последствия для Европы и ужасные для Польши. Была объявлена беременность великой княгини Марии. Вскоре после этого она родила сына. Обряд крещения был совершён в Царском Селе; весь двор присутствовал при этом в полном параде, в обширной зале перед церковью. Обряд был совершён, как и можно было ожидать, при самой торжественной обстановке, в присутствии послов. Я не знаю, кто из них были восприемниками от имени своих государей. Новорождённый был назван Николаем. Смотря тогда на него, как он лежал в пелёнках и кричал, утомлённый обрядом крещения, весьма продолжительным в русской церкви, я не предвидел, что это слабое, миловидное существо, красивое, как и всякий здоровый ребёнок, станет со временем бичом моего Отечества.

Среди побуждений, привязывавших молодых великих князей к их отцу, было одно, более возвышенное и основательное, нежели упомянутые выше. Они были поражены чрезвычайной чёрствостью Екатерины, которая не разрешала своему сыну и великой княгине, его жене, держать своих детей при себе, даже в малом возрасте. Как только княгиня оправлялась после родов, у неё отбирали новорождённого, чтобы смотреть за ним и воспитывать вместе с его сёстрами и братьями на глазах у их бабки. Ни один из них при жизни Екатерины не был предоставлен родительским ласкам. Такая несправедливость возмущала молодых великих князей и отдаляла их от Екатерины. К тому же взгляды великого князя Александра на политику бабки мало располагали его к исполнению её желаний, в тех случаях, когда он не был к этому вынуждаем необходимостью. Он всегда находил в её действиях какие-нибудь недостатки и не выказывал ни усердия, ни доброго желания, выражал только скуку и безразличие каждый раз, когда дело шло о том, чтобы принять малейшее участие в делах управления, дух которого не был ему симпатичен. Великий князь Константин, не разделявший либеральные воззрения своего брата, сходился с ним во мнениях насчёт образа жизни и характера императрицы Екатерины. Я несколько раз слышал, как он отзывался о своей бабке и при её жизни и позже, когда её не стало, с безмерной резкостью и в грубых выражениях.

Пребывание в Царском Селе приближалось к концу. Наш тесный кружок грустил и сожалел об этом. Каждому из нас предстояло какое-нибудь лишение. Нам было жаль наших свободных встреч, ежедневных бесед, продолжительных прогулок, то в обширных садах, то в поле. Здесь мы сорвали первые цветы молодой, доверчивой дружбы, наслаждались грёзами, которыми она себя убаюкивает.

Такие чувства никогда не переживаются вторично с прежней силой, свежестью, одушевлением. Чем дольше живёшь, тем реже испытываешь их отголоски.

Двор, следуя обычному правилу, переехал сперва в Таврический дворец на предзимний сезон. Там реже удавалось видеть великого князя, и он не мог так часто приглашать нас к себе на ужин. Хотя, к нашему великому сожалению, наши отношения, таким образом, поослабли, мы всё же продолжали настойчиво и непрерывно заботиться о их поддержании.

Глава V

1796 г.

Судьба узников. Размышления о воспитании великого князя. Пребывание двора в Таврическом дворце. Приезд шведского короля. Неудавшееся сватовство. Смерть Екатерины II

Наши отношения с великим князем нисколько не повлияли на смягчение участи наших соотечественников, отбывавших заключение в городе, или в подземельях крепости. Мы часто говорили о них и о Костюшко. Великий князь всегда с одинаковым энтузиазмом отзывался о самоотверженной деятельности этих мучеников любви к родине и возмущался несправедливой тиранией, жертвами которой они были. Но связанный своим положением и робкий от сознания своей молодости и неопытности, великий князь не принимал никакого участия в делах государства, не считал даже, что должен добиваться разрешения в них участвовать. Поэтому он не имел никакого влияния и совершенно не касался хода государственных дел.

Конечно, можно удивляться тому, что императрица Екатерина, лелеявшая мысль, что Александр явится продолжателем её царствования и её славы, не заботилась подготовить его к выполнению этой задачи, заранее ознакомив его с различными отраслями государственного управления. Не было сделано никакой попытки в этом направлении. Быть может, он не приобрёл бы очень точных знаний о многих вещах, но это спасло бы его от праздности. По-видимому, ни императрице и никому из членов её совета не пришла в голову такая естественная мысль, или, во всяком случае, императрица не настаивала на её выполнении.

Образование молодого князя осталось незаконченным со времени его женитьбы, благодаря отъезду Лагарпа, когда Александру было восемнадцать лет. С тех пор он был чужд каких-либо правильных занятий. Никто не посоветовал ему взяться за какую-либо работу, и в ожидании принятия на себя деловых обязанностей, он не имел в своём распоряжении никакого плана для чтения, которое могло бы облегчить ему подготовку к предстоявшей ему трудной деятельности.

Я часто говорил ему об этом и в то время, и позже. Я предлагал ему для чтения разные книги по истории, по законоведению, политике. Он сознавал пользу, которую они могли принести ему, и желал бы отдаться этому чтению, но придворная жизнь не давала возможности вести последовательные занятия. Александр за всё время, пока был великим князем, не прочёл до конца ни одной серьёзной книги. Не думаю, чтобы ему удавалось делать это впоследствии, когда на него пало всё бремя самодержавной власти.

Придворная жизнь утомительна и праздна. Она порождает тысячу предлогов для лености, и время проходит в полном безделье. Великий князь возвращался к себе лишь на отдых, а не для работы. Он читал урывками, бесплодно, без увлечения. Стремление к приобретению знаний не слишком сильно владело им, и после чересчур ранней женитьбы он не считал нужным поддерживать в себе эту наклонность. Между тем он сознавал важное значение серьёзных занятий и хотел бы приступить к ним, но усилий его воли не хватало на то, чтобы преодолевать те препятствия для подобных занятий, которые ежедневно выдвигались перед ним в связи с его обязанностями и другими скучными сторонами его жизни.

Так прошли пять лет его ранней молодости. Он упустил драгоценное время, в котором, при жизни Екатерины, у него отнюдь не было недостатка и которое он мог бы себе обеспечить даже и в царствование Павла.

Александр, будучи великим князем и даже в первые годы своего царствования, сохранил качества, образовавшиеся под влиянием воспитания, и не походил на то, чем он стал позже, предоставленный самому себе. Из этого можно заключить, что природа наградила его редкими свойствами, потому что, несмотря на полученное им воспитание, он стал одним из наиболее достойных любви государей своего века и сумел даже взять верх в борьбе с великим Наполеоном.

После нескольких лет царствования, запасшись опытностью, которая даётся необходимостью безотлагательно решать важные дела и постоянным общением с должностными лицами, Александр удивил всех, доказав, что он может быть не только утончённым и превосходно воспитанным кавалером, но также и искусным политиком, с проницательным и тонким умом, с умением самостоятельно составлять превосходные бумаги по самым сложным и трудным делам и производить на всех обаятельное впечатление, даже в самых серьёзных разговорах. Что бы вышло из него, если бы он был воспитан более заботливо и предусмотрительно, и если бы его воспитание было более приспособлено к тем трудам, которые должны были наполнить его жизнь?

Из всех воспитателей обоих великих князей только о Лагарпе можно отозваться с похвалой. Я не знаю точно, кому поручила Екатерина сделать столь важный выбор. Думаю, что это был кто-нибудь из энциклопедистов, окружавших Гримма или барона Гольбаха.

По-видимому, Лагарп не вёл с великим князем серьёзных занятий. С тем влиянием, какое он приобрёл на ум и сердце своего воспитанника, Лагарп мог бы, я думаю, сделать из него все, что угодно. Великий князь вынес из его преподавания лишь самые поверхностные, неглубокие знания и не усвоил ничего положительного и законченного. Лагарп внушил ему любовь к человечеству, к справедливости и даже к равенству и всеобщей свободе, и, благодаря Лагарпу, свойственные великому князю благородные инстинкты не были задавлены окружающими предрассудками, дурными примерами, лестью и предубеждениями.

Заслуга Лагарпа заключалась в том, что он умел внушить эти благородные чувства русскому великому князю и развить их. Но они запечатлелись в уме Александра лишь в виде общих фраз. Не видно было, чтобы Лагарп приучал его задумываться над тем, как громадны затруднения при осуществлении благих идей и как важно нелёгкое искусство выбирать средства, нужные для достижения возможных результатов.

Выбор других лиц, которым было поручено руководство воспитанием Александра, в точном смысле этого слова (так как на обязанности Лагарпа лежало только обучение великого князя), был таков, что мог удивить всех понимающих людей.

Главный надзор за воспитанием великих князей был возложен на графа Николая Салтыкова. Во время Семилетней войны он занимал второстепенные должности и после этого не состоял на действительной службе, что не помешало ему достичь высоких чинов в армии.

Это был человек маленького роста, с большой головой, гримасник с расстроенными нервами, с здоровьем, требовавшим постоянного ухода, не носивший подтяжек и потому беспрестанно поддёргивавший одну из частей своего костюма. Он считался самым прозорливым из русских придворных вельмож.

После падения фаворита Мамонова (Екатерина узнала, что Мамонов был в связи с одной из фрейлин; она позвала их к себе, тотчас же велела их обвенчать и приказала им оставить двор) он сумел представить императрице Платона Зубова и заставить её принять его благосклонно. Это обстоятельство и смерть князя Потёмкина, очень рассерженного таким оборотом дела и говорившего, что он приедет в Петербург вырвать этот «зуб» (зуб — часть фамилии Зубова), утвердили графа Салтыкова в той силе, в том влиянии, какими он пользовался.

Через графа Н. Салтыкова императрица Екатерина передавала свои поручения и делала выговоры не только молодым великим князьям, — он являлся передатчиком слов Екатерины и в тех случаях, когда она имела что-нибудь сказать великому князю Павлу. Граф Салтыков иногда пропускал или смягчал особенно неприятные или слишком строгие слова в приказах или выговорах императрицы своему сыну; точно так же поступал он и с ответами, которые приносил, замалчивая половину сказанных ему вещей и смягчая остальное таким образом, что обе стороны оставались, насколько возможно, удовлетворёнными взаимным объяснением.

Хитрый посредник один знал правду и хорошо остерегался, чтобы не проговориться. Быть может, способность к успешному выполнению такой роли и составляла достоинство графа, но всё же следует признать, что человек, с его замашками и характером, очень мало подходил к тому, чтобы руководить воспитанием молодого наследника престола и оказывать благотворное воздействие на его характер.

Граф Н. Салтыков был главным руководителем воспитания обоих великих князей, но кроме того каждый из них имел ещё особого воспитателя и приставленных к нему дядек. Выбор обоих воспитателей был ещё более необычайным, чем выбор главного руководителя.

Великий князь Александр был поручен специальному наблюдению графа Протасова, у которого не было иных заслуг, кроме того, что он был братом заслуженной фрейлины, старой фаворитки императрицы, в сущности доброй особы, но об обязанностях которой позволяли себе рассказывать тысячи необычайных анекдотов.

Воспитание великого князя Константина было доверено графу Сакену. Это был человек небольшого ума, не умевший заставить себя уважать. Он служил предметом вечных шуток и язвительных насмешек своего ученика. Что касается графа Протасова, то я думаю, что не совершу несправедливости, оценивая его, как полнейшего тупицу. Великий князь, не будучи насмешником, не высмеивал его, но никогда не питал к нему ни малейшего уважения.

Что касается дядек, то выбор их определялся только фавором. Исключение составил лишь Муравьёв, которого Александр, по восшествии на престол, хотел сделать своим секретарём по приёму прошений, а впоследствии назначил попечителем московского учебного округа. Это был благородный человек и, как говорили, образованный, но такой необычной робости, что совершенно был неспособен вести дела. Я должен упомянуть ещё о Будберге, который несколькими годами позже сменил меня в Министерстве иностранных дел.

Подобная среда могла привить только недостатки, и обнаруженные Александром хорошие качества достойны тем большего удивления и похвалы, что он развил их в себе, несмотря на полученное воспитание и примеры, которые были у него перед глазами.

К концу пребывания в Таврическом дворце, в 1796 году, — то был последний год жизни Екатерины и существования её двора, — только и было разговоров, что о предстоящем вскоре приезде молодого шведского короля, который должен был прибыть для вступления в брак со старшей из великих княжон. Императрица приказала великим княжнам и фрейлинам усовершенствоваться во французской кадрили, которая была тогда в большой моде при стокгольмском дворе. Все участвовавшие в придворных танцах занимались этим делом целыми днями.

Шведский король был принят с изысканной любезностью. Он приехал со своим дядей, регентом, герцогом Зюдерманландским и с многочисленной свитой. Шведские костюмы, похожие на древнеиспанские, производили красивое впечатление на приёмах, балах и празднествах, дававшихся в честь молодого короля и его свиты. Всё делалось только для них. Всё внимание, вся любезность были устремлены на них. Великие княжны танцевали только со шведами, никогда никакой двор не выказывал столько внимания иностранцам.

Всё это время, пока в Зимнем дворце шли празднества, а в Таврическом ежедневно повторялись элегантно обставленные балы, концерты и катания с русских гор, шведский король был принят великой княжной Александрой, как её будущий жених. Она была редкой красоты и чарующей доброты. Знать её — значило восхищаться ею, и ежедневные беседы с нею могли только усилить побуждения шведского короля соединиться семейными узами с династией Романовых.

Герцог Зюдерманландский был того же мнения и способствовал решению своего племянника приехать в Петербург. Приезд этот уничтожил всякие сомнения насчёт намерений короля. Оставалось только установить различные формальности, условиться в статьях договора, заключение которого, казалось, не представляло больше никаких затруднений. Выполнение этой работы, — которую уже и не называли негоциацией, так как обе стороны были во всем согласны, — было возложено на Моркова.

Зубовы выдвигали этого Моркова, чтобы иметь возможность обойтись без графа Безбородко, не пожелавшего склонить голову перед Зубовыми и, несмотря на это, сохранившего своё место и своё влияние у императрицы. Спустя несколько недель, проведённых очень весело и с большим блеском, день обручения был назначен на… оно должно было состояться вечером.

Архиепископы петербургский и новгородский с многочисленным духовенством направились в церковь, где должен был происходить обряд. Придворные дамы с портретами, фрейлины, весь двор, министры, сенат, множество генералов были собраны и выстроены в приёмном салоне.

Несколько часов длилось общее ожидание… Было уже поздно, когда стали замечать перешёптывания между теми, кто имел возможность узнать, в чём было дело и беготню взад и вперёд лиц, торопливо входивших во внутренние покои императрицы и возвращавшихся оттуда. Там чувствовалось сильное волнение.

Наконец после четырёх часов томительного ожидания нам объявили, что обряд не состоится. Императрица прислала просить у архиепископов извинения в том, что их напрасно заставили явиться в облачении, дамам, в пышных фижмах, и всем собравшимся, в богатых парадных костюмах. Было сказано, что они могут удалиться, ибо обряд отложен по причине некоторых неожиданных незначительных препятствий. Но скоро стало известно, что всё было порвано.

Граф Морков, легкомысленный по своей самонадеянности, невнимательный, благодаря гордости и презрению ко всему, что непосредственно его не касалось, был уверен, что всё устроится, и не позаботился о том, чтобы условия брака были выражены в письменной форме и своевременно подписаны. Лишь только дело дошло до подписи, возникли препятствия.

Король Густав IV желал, чтобы русская княжна, будущая королева Швеции, была ограничена в свободе исполнения обрядов её религии в Стокгольме. Шведы, страстные протестанты, также подымали рассуждения по этому вопросу. Граф Морков не обратил на это обстоятельство особого внимания и решил, что нужно двигать дело и поступать так, как будто бы всё уже было обсуждено, не давая шведам времени для размышлений в том расчёте, что они не осмелятся отказаться от дела, которое зашло уже слишком далеко. Он полагал далее, что прекрасная наружность великой княжны довершит всё то, чего не могла достичь ловкость русского министра.

Но дела приняли не тот оборот, на какой рассчитывал Морков, полагаясь на свою прозорливость. Молодой король был самым ревностным протестантом во всей Швеции. Он никак не хотел дать своего согласия на то, чтобы у его жены была в Стокгольме православная церковь. Его министры, советники, сам регент, боясь последствий оскорбления, наносимого Екатерине, советовали ему уступить её желаниям и изыскать какое-нибудь среднее примирительное решение, но всё было напрасно.

Вместо того чтобы поддаться этим убеждениям, Густав IV в продолжительных беседах с молодой великой княжной старался склонить её на свою сторону и почти заставил дать обещание принять религию своего будущего мужа и той страны, в которой ей предстояло поселиться.

Король отвергал все предложения графа Моркова, клонившиеся к тому, чтобы уладить препятствия. Напрасно ему говорили, что он подвергает Швецию опасности войны с Россией, если, зайдя уже так далеко, откажется от брачного союза перед самым его совершением. Всё было тщетно. Напрасно назначили день обручения; напрасно ожидала торжества парадно одетая императрица, духовенство и весь собравшийся двор, ничто не тронуло Густава IV.

Это упорство молодого короля по отношению к требованиям России и её могущественной властительницы вначале обеспокоило, затем испугало шведов, но, в конце концов, понравилось им. Их тщеславию льстило, что король выказал столько характера. Оживление, вызванное в Петербурге появлением шведов с их королём во главе, на следующий же день после описанного события сменилось мрачным безмолвием, разочарованием, неудовольствием. То был день рождения одной из младших великих княжон (в настоящее время вдовствующей королевы Голландии). При дворе, следовательно, был бал.

Императрица явилась со своей вечной улыбкой на устах, но в её взгляде можно было заметить выражение глубокой грусти и негодования. Восторгались невозмутимой твёрдостью, с которою она приняла своих гостей.

Шведский король и его свита имели натянутый, но не смущённый вид. С обеих сторон чувствовалась принуждённость, всё общество разделяло это настроение.

Великий князь Павел принял раздражённый вид, хотя я подозреваю, что ему не так уж был неприятен этот тяжёлый промах правящих лиц.

Великий князь Александр возмущался нанесённым его сестре оскорблением, но порицал во всем только графа Моркова.

Императрица была очень довольна, видя, что внук разделяет ее негодование.

Теперь костюмы шведов и их шляпы, украшенные перьями, казалось, уже не пленяли своей грациозностью и словно разделяли общую натянутость. Слава этих господ померкла. На балу протанцевали несколько менуэтов, показавшихся ещё более тяжеловесными, чем обыкновенно. Мой брат был в числе танцующих и танцевал очень хорошо. Через два дня король со свитой уехал, и Петербург стал угрюмым и молчаливым. Все были изумлены тем, что произошло; не могли себе представить, что «маленький королёк» осмелился поступить так неуважительно с самодержавной государыней всея России. Как поступит она теперь? Немыслимо, чтобы Екатерина II проглотила нанесённую ей обиду и не захотела бы отомстить! Таков был общий голос. Это был предмет всех салонных разговоров в городе.

При дворе не было собраний. Великий князь Павел возвратился в Гатчину, императрица не появлялась, оставаясь в своих апартаментах, и все ожидали, что в результате этого уединения будет принято какое-нибудь решение, которое заставит шведского короля раскаяться в своём упрямстве. Ничего подобного не случилось, и побеждённой оказалась сама императрица.

Был ноябрь, погода стояла туманная и холодная, вполне соответствующая тому виду, какой приняли двор и Зимний дворец после недавно оживлявших его празднеств.

Великий князь Александр продолжал совершать свои прогулки по набережной. Как-то раз в ноябре он встретил моего брата. Прогуливаясь, они остановились у дверей нашей квартиры. Я только что спустился на улицу, и мы все трое разговаривали, как вдруг явился придворный курьер, искавший великого князя, и сказал, что граф Салтыков зовёт его как можно скорее. Великий князь тотчас же последовал за ним, не будучи в состоянии отгадать, почему его вызвали так спешно.

Скоро стало известно, что с императрицей случился апоплексический удар. У неё давно уже сильно опухали ноги, но она не исполняла ни одного из предписаний врачей, которым она не верила. Она употребляла народные средства, которые ей хвалили её служанки. Перенесённое ею унижение перед шведским королём было слишком чувствительным ударом для такой гордой женщины, как она. Можно сказать, что Густав IV сократил её жизнь на несколько лет.

В этот день она встала по виду здоровой, пошла в уборную и оставалась там одна дольше, чем обыкновенно. Дежурный камердинер, видя, что она не возвращается, подошёл к двери, тихонько приотворил её и с ужасом увидел императрицу, лежавшую без чувств. При приближении своего верного Захара, она открыла глаза, поднесла руку к сердцу с выражением страшной боли, и закрыла их снова, уже навеки. Это был единственный и последний признак жизни и сознания, проявившийся в ней. Примчались врачи, в продолжение трёх дней употреблялись все средства, какие только были в распоряжении медицины, но всё было бесполезно.

На следующий день известие о смертельной болезни императрицы распространилось по городу.

Те, кто имел доступ ко двору, отправлялись туда, побуждаемые ужасом, страхом, взволнованные догадками о том, что будет. Город и двор были в смятении и тревоге. Бóльшая часть присутствующих выражала искреннюю печаль. Было много и таких, бледные и взволнованные лица которых выдавали страх перед потерей преимуществ, которыми они пользовались и, может быть, перед необходимостью дать отчёт в своих поступках.

Мы с братом вместе с прочими были свидетелями этой картины сожалений и панического страха. Князь Платон, с взъерошенными волосами, полный ужаса, привлекал к себе взоры всех. Он мог испытывать только отчаяние, как и все те, чью карьеру он устроил. Он то жёг бумаги, могущие его скомпрометировать, то являлся узнавать, не подают ли надежды употреблённые средства.

При дворе был полный беспорядок, этикет больше не соблюдался. Мы проникли до той самой комнаты, в которой на полу на матрацах лежала императрица со слабыми признаками жизни. Её грудь хрипела, как останавливающаяся машина.

Когда Зубов получил от врачей ответ, что нет больше ни надежды, ни возможности вернуть её к жизни, то, уничтожив раньше кучу бумаг, он отправил графа Николая, своего брата, гонцом в Гатчину к императору Павлу, чтобы уведомить его о положении, в котором находилась императрица, его мать. Хотя Павла давно уже занимала мысль о тех счастливых переменах, какие повлечёт за собой то событие, о котором его теперь уведомили, всё же он был поражён и приехал в Петербург сильно взволнованный, не зная, что его ожидает, предполагая, что его мать ещё может выздороветь.

Пока Екатерина проявляла признаки жизни, хотя и находилась уже в полном беспамятстве, Павел не пользовался властью, уже принадлежавшей ему, не показывался и сидел то близ умирающей, то в своих апартаментах. Он являлся к телу, почти уже бездыханному, со всем своим семейством и повторял этот печальный визит по два раза в день.

Глава VI

1796–1798 гг.

Восшествие на престол Павла I

Приезд Станислава-Августа. 1797 г. Коронация. Отношения с великим князем. Новосильцев и граф Строганов принимают участие в этих отношениях. Наш отъезд в отпуск к родителям. Возвращение в Петербург. Смерть Станислава-Августа. 1798 г. Путешествие в Казань. Полная перемена при дворе. Опала. Время страха и неуверенности. Брак великой княгини Александры. Мой брат уезжает из Петербурга. Меня отсылают к сардинскому королю

Никогда ещё по сигналу свистка не бывало такой быстрой смены всех декораций, как это произошло при восшествии на престол Павла I.

Всё изменилось быстрее, чем в один день: костюмы, причёски, наружность, манеры, занятия. Воротники и галстухи носили до тех пор довольно пышные, так что они, может быть, чересчур уже закрывали нижнюю часть лица; теперь их моментально уменьшили и укоротили, обнажив тонкие шеи и выдающиеся вперёд челюсти, которых не было видно прежде.

Перед тем в моде была элегантная причёска на французский лад: волосы завивались и закалывались сзади низко опущенными. Теперь их стали зачёсывать прямо и гладко, с двумя туго завитыми локонами над ушами на прусский манер, с завязанным назад у самого корня пучком волос. Всё это было обильно напомажено, напудрено и напоминало наштукатуренную стену. До сих пор щёголи старались придать более изящный вид своим мундирам и охотно носили их расстёгнутыми. Теперь же с неумолимой строгостью вводилось платье прусского покроя времён старого Фридриха, которое носила гатчинская армия. Парад сделался главным занятием каждого дня, и на этих парадах разыгрывались самые важные события, под влиянием которых император на всю остальную часть дня становился довольным, или раздражённым, снисходительным и расточавшим милости, или строгим и даже ужасным.

Вскоре гатчинская миниатюрная армия торжественно вступила в Петербург. Она должна была служить образцом для гвардейцев и всей русской армии. То был день волнений и беспокойств для обоих великих князей. Они получили приказ стать во главе этого войска и вести его в столицу. Предстояло явиться перед публикой, плохо расположенной к этому войску и, — что было ещё труднее, — угодить императору.

Всё обошлось благополучно. Гатчинцы, предмет особенной любви императора, выстроились в боевом порядке на большой площади перед Зимним дворцом среди боязливо настроенной толпы народа, изумлённой новым зрелищем и видом солдат, совершенно отличавшихся от тех, которых все привыкли видеть. Войска хорошо продефилировали перед императором, который выразил сыновьям удовольствие по поводу удачного выполнения этого первого публичного акта его царствования. Они были вне себя от радости.

Вновь прибывшие военные были вначале размещены по домам петербургских жителей, которые постарались хорошо принять их. На улицах можно было встретить гренадёров в остроконечных касках прусского образца мертвецки пьяных, падавших в канавы, так как их хозяева не пожалели для них вина.

Павел в долгие годы своего уединения и ожидания обдумал всё, что был намерен сделать, как только власть окажется в его руках. Поэтому перемены и новости следовали одна за другой с невероятной быстротой.

Гатчинцы были распределены по трём полкам гвардейской пехоты и в конной гвардии, был сформирован полк кавалергардов, получивший наскоро изготовленные каски и кирасы. Эти защитные уборы были перед тем упразднены в русской армии. Гатчинские офицеры быстро повышались в чинах, и скоро старые военные были вынуждены или выходить в отставку, или (так же, как и те, которые блистали при дворе) подчиниться командованию малообразованных грубых людей, совершенно неизвестных, имена которых упоминались в разговоре только для того, чтобы над ними посмеяться.

Во всем том странном и даже смешном, что примешивалось к этим первым актам нового царствования, в сущности, всё же была и сторона серьёзная и полезная. Так, император приказал, чтобы молодые придворные выбирали себе какой-нибудь род службы и отдавались ей. Вышло запрещение служить в гвардии кое-как, по-любительски. С этих пор гвардейская служба приняла очень серьёзный, даже тяжёлый характер, и большая часть молодых людей стала предпочитать гражданскую службу.

Как только Павел получил власть, первой его мыслью было оказать блестящие почести памяти своего отца, почести, которые в то же время служили как бы объявлением обвинительного приговора над теми, кто был виноват в его смерти.

В первые дни после кончины императрицы и во всё время, которое нужно было для бальзамирования её тела, все принадлежавшие ко двору, — дамы, девицы, высшие должностные лица и кавалеры, — получили приказ дежурить день и ночь во внутренних покоях, у тела. Император, императрица и вся семья являлись два раза в день, чтобы помолиться и поцеловать руку умершей.

Вскоре император приказал вынуть из могилы останки своего отца, с большой пышностью перенести их из Невского монастыря в Зимний дворец и поставить подле тела императрицы Екатерины.

Ещё оставалось в живых трое или четверо из тех, кого обвиняли в соучастии в убийстве Петра III. Тогда они были солдатами или унтер-офицерами гвардии, теперь стали уже знатными вельможами и занимали значительные посты.

То были, между прочим, маршал двора, князь Барятинский, не пользовавшийся любовью, потому что он был глуп, груб и ворчлив, и генерал-губернатор Белоруссии Пассек, адъютант императрицы. Этот титул в предыдущее царствование считался очень высоким и давал большие преимущества. Лиц с этим титулом было очень мало. Адъютант императрицы один имел право носить трость, распоряжался во дворце и охранял безопасность государыни.

Пассек исчез в день смерти Екатерины, а князь Барятинский был совершенно уничтожен и умирал от страха. Он должен был, так же как и другие соучастники, дежурить у гроба Петра III и занимать назначенное ему место в похоронной процессии. Только граф Алексей Орлов, главный из действующих лиц переворота, уложившего Петра III в могилу, ходил твёрдой поступью и старался иметь спокойный вид.

Император Павел велел поместить оба гроба вместе на парадное ложе, на котором они и были выставлены. Гроб Екатерины был открыт для поклонения публики. Высшие должностные лица, дамы с портретами, фрейлины, придворные кавалеры несли свою службу у парадного ложа в продолжение шести недель, день и ночь. Это вызвало много неожиданных встреч и породило, благодаря таким необычайным условиям, дружеские отношения между теми чинами, которые почти никогда ранее не встречались, тогда как другие, встретившись здесь и проведя вместе в приятной компании кряду двадцать четыре часа, никогда больше потом не видались.

По истечении шести недель состоялось погребение Екатерины и Петра, которых везли вместе и вместе похоронили в одном склепе. Войска петербургского и окрестных гарнизонов сопровождали похоронную процессию, и все, кто принадлежал ко двору и к правительству, шли в два ряда пешком на другой конец города до Невского монастыря. Всем было строго предписано явиться в траурных костюмах, и предписание это было соблюдено.

Пудра была изгнана с причёсок женщин и мужчин, тогда как сами причёски изменены не были, что безобразило всех. Похоронный кортеж был необычайно длинен, церемония похорон продолжалась в течение всего дня.

Император оставил для себя в Зимнем дворце апартаменты, которые он занимал, будучи великим князем. Приёмная зала бывала переполнена теми, кому разрешён был вход. Сюда отправлялись, как на забавное представление, проводили целые дни. Здесь шло беспрестанное движение, волнение, суетня; камердинеры, адъютанты в ботфортах бегали, натыкались друг на друга, одни ища кого-нибудь, другие неся приказы императора. Те, кого звали, являлись, запыхавшись и не зная, что их ожидает. Приглашённые в первые дни выходили минуту спустя, большею частью с радостными лицами, с красной или голубой лентой через плечо.

Я видел, как выходил таким образом из кабинета с голубой кавалерской лентой граф Николай Зубов, пожалованный чином обер-шталмейстера за то, что первым принёс Павлу достоверное известие о его восшествии на престол. Впрочем, это было время беспрерывных метаморфоз. Те, кто был велик и значителен при Екатерине, за малыми исключениями ввергались теперь в забвение и ничтожество. Появлялись новые лица и в короткое время делали себе неслыханную карьеру. Все министры были сменены.

Князь Платон, походивший на низложенного принца, уехал в свои владения, в Литву, в обширные поместья, данные ему Екатериной. Желание поживиться этими поместьями было одной из причин двух последних разделов Польши, и доходы с них с избытком могли окупить его путешествия. Он посетил несколько городов Германии. Влияние остроумных и не отличавшихся суровыми добродетелями женщин подействовало на него так, что он сильно изменился и утратил свой обычный вид томной важности. Он пользовался преимуществами независимого существования, пока его честолюбие и тщеславие не внушили ему уверенности в том, что ему ещё предназначено сыграть большую роль. Вследствие этого он вновь явился в Петербург и сделал себя ещё более виновным и несчастным, чем когда-либо прежде.

Из всех бывших министров Екатерины Павел отличил только графа Безбородко ввиду его большой талантливости, высокой репутации, которою он пользовался, и в особенности, вероятно, по той причине, что он оказывал мало внимания Зубовым во время наибольшего расположения к ним Екатерины.

Павел в начале своего царствования чувствовал в нём нужду. Он осыпал графа милостями, дал ему княжеский титул, всегда советовался с ним, когда дело шло о том, чтобы провести в жизнь свои причуды, и удвоил его богатства, одарив землями и значительными денежными суммами. Впрочем, выбором императора руководило, главным образом, особое побуждение, всецело владевшее его умом. То была мысль окружить себя слугами, на которых он мог бы всецело рассчитывать, так как с момента восшествия на престол он со страхом предчувствовал дворцовый переворот.

Он раздал наиболее важные места людям самым ничтожным, часто менее всего способным исполнять свои новые обязанности. Он набирал их из тех, кто был при нём в Гатчине, выискивал их среди людей, которые некогда дали доказательства своей верности его отцу, или же среди их потомков и родственников.

Он преследовал и изгонял тех, кто пользовался расположением его матери, кто, благодаря уже одному этому, был ему подозрителен. Боязнь какой-нибудь измены служила постоянным, хотя и малоустойчивым мотивом его милостей и его поступков в продолжение всего царствования. Он ошибся в выборе, а в особенности в употреблении тех средств, которые должны были обеспечить ему жизнь и власть и которые, наоборот, ускорили его плачевный конец.

Из людей, казавшихся ему подозрительными, некоторых он преследовал с неумолимой жестокостью. Тех же, которые остались на местах или были им вновь призваны, он старался утвердить в верности при помощи щедрости, но они отплатили ему неблагодарностью. Ни один государь не был более ужасен в своих жестокостях и более щедр в минуту великодушных порывов. Но совершенно нельзя было быть уверенным в его милостях. Одного слова, — будь оно случайно или предумышленно, — одной тени подозрения было достаточно для того, чтобы только что дарованные им милости сменились преследованием. Наиболее любимые сегодня дрожали от мысли, что назавтра они могут быть удалены от двора и отправлены в далёкую ссылку.

Таково было состояние страны в продолжение всего этого царствования. Однако император хотел быть справедливым. В душе его, наряду с капризами и беспорядочными вспышками, жило глубокое чувство справедливости, часто внушавшее ему поступки, достойные похвалы.

Случалось не раз, что, подвергнув кого-нибудь всё усиливающимся жестоким гонениям, он вновь призывал к себе такого человека, обнимал его, почти просил у него прощения, сознавался ему, что ошибся, что подозревал его несправедливо, и осыпал его новыми щедротами, чтобы загладить свою вину. Страх, так часто испытываемый им самим, он внушал и всем чиновникам своей империи, и эта общая устрашённость имела благодетельные последствия.

В то время как в Петербурге в центре управления общая неуверенность в завтрашнем дне терзала и волновала все умы, в провинциях губернаторы, генерал-губернаторы и все военные, боясь, чтобы злоупотребления, которые они позволяли себе, не дошли до сведения императора и чтобы в одно прекрасное утро, без всякого разбора дела, не быть лишённым места и высланным в какой-нибудь из городов Сибири, стали более обращать внимания на свои обязанности, изменили тон в обращении с подчинёнными, избегали позволять себе слишком вопиющие злоупотребления. В особенности могли заметить эту перемену жители польских провинций, и царствование Павла ещё и до сих пор в наших местах называют временем, когда злоупотребления, несправедливости, притеснения в мелочах, необходимо сопровождающих всякое чужеземное владычество, давали себя чувствовать всего слабее.

Первой и, без сомнения, одной из наиболее великодушных мыслей Павла, по восшествии на престол, было решение освободить польских узников.

Подобно своему отцу, посетившему в тюрьме Иоанна VI, он отправился сам к Костюшко, осыпал его заботами и вниманием, сказал ему, что если бы он царствовал в то время, то не согласился бы на раздел Польши, что он сожалеет о совершении этого несправедливого и неполитического акта, но что теперь, когда раздел совершился, не в его власти уничтожить этот акт, и он должен его поддерживать.

По просьбе Костюшко, император освободил одного за другим и всех остальных заключённых, потребовав, чтобы они принесли присягу в верности.

Исключение было сделано только для графа Игнатия Потоцкого. Прежде чем освободить его, потребовали ручательства за его поведение от всех поляков, находившихся в Петербурге.

Каждый раз, когда императору приходилось оставлять без исполнения ходатайства Костюшко о его соотечественниках, он извинялся перед Костюшко, указывая на то, что вынужден был считаться с представлениями министров, которые мешали ему следовать влечению сердца. Костюшко, подавленный грустью, покрытый ещё не залеченными ранами, ослабевший, носивший тогда на своём лице выражение потерянной надежды и трогательной покорности Провидению, полный угрызений совести в том, что продолжает жить, не сумев спасти Отечество, — не мог, конечно, ввиду такого состояния внушать императору никакого страха и подозрений. Он мог лишь интересовать императора своею личностью и внушать ему симпатию. Император часто посещал Костюшко в сопровождении всей императорской фамилии, оказывавшей генералу внимание, я сказал бы, почти искреннюю нежность.

Великий князь Александр, без сомнения, более чем кто-либо разделял эти великодушные чувства, но его всецело поглощали тогда служебные занятия, так что в первое время я почти не мог с ним сходиться. С началом нового царствования мы встречались реже и встречаться было труднее, невероятный страх перед отцом мешал Александру лично выразить Костюшко свои давние чувства.

Мы были призваны во дворец, чтобы подписать каждый в отдельности удостоверение в том, что маршал Потоцкий не предпримет ничего против России. Мы должны были поручиться в этом на свой риск и страх. Обязательство это должно было быть написано каждым в ясных и точных выражениях. Собрание было многочисленно. Князь Куракин, назначенный вице-канцлером, присутствовал на этом собрании и должен был следить за тем, чтобы документы эти ясно выражали ручательства, которые мы на себя брали. Мы с братом подписали, не колеблясь; с давних пор мы питали глубокое уважение и слишком сильную привязанность к семье графа Игнатия, чтобы колебаться дать это общее поручительство, которое одно только могло вернуть ему свободу.

Были такие, которые возражали; были и такие, которые повернулись спиной, как только узнали цель собрания. К их числу принадлежал граф Ириней Хрептович (сын канцлера Хрептовича, наиболее способствовавшего тому, чтобы король Станислав-Август согласился на Торговицкую конфедерацию), который вскоре совсем обрусел. Тем не менее, число подписей оказалось достаточным, чтобы склонить императора к освобождению Игнатия.

Можно себе представить, как были счастливы узники, получив возможность вновь свидеться друг с другом после такого долгого и тяжёлого заключения. То было счастье, смешанное с горем и слезами.

Здесь собрались самые знаменитые члены великого сейма 1788–1792 годов: граф Потоцкий, граф Тадеуш Мостовский, знаменитый Юлиан Немцевич, Закржевский, городской голова Варшавы, известный своей честностью, патриотизмом и выдающимся мужеством, генерал Сокольницкий, добровольно севший с ним в заключение, чтобы не оставлять его, Килинский и Капосташ, уважаемые граждане Варшавы, первый хозяин сапожной мастерской, второй — меняльщик, или банкир, оба пользовавшиеся заслуженным влиянием на население Варшавы. Мы виделись с ними ежедневно. Вскоре после счастливых минут освобождения и взаимных свиданий все должны были, к общему прискорбию, расстаться.

Император осыпал подарками генерала Костюшко, чтобы дать ему возможность независимой жизни, и тот вынужден был принять их. Подарки эти тяготили его, и он вернул их при письме из Америки. В этом письме ему вновь пришлось выразить личную благодарность, которою все освобождённые от заключения и он сам, прежде всех, навсегда были обязаны императору Павлу.

В день Крещения — один из самых торжественных праздников православной церкви, когда происходит освящение воды, был большой военный парад, как принято у русских. Император хотел обставить этот парад особенной торжественностью. Гвардия и все ближние полки были собраны и выстроены на берегу Невы между Зимним дворцом и Адмиралтейством. Туда сошла императорская фамилия. Придворным дан был приказ явиться в парадных костюмах. Император лично командовал армией, он любил выдвигаться в подобных случаях.

Он и великие князья продефилировали во главе войска перед императрицей, великими княгинями и княжнами. Мне казалось, что это дефилирование никогда не кончится: холод был свыше 17 градусов по Реомюру. Мы были одеты в шёлковые чулки, шитые костюмы и прочее, и стояли с непокрытой головой. Мы постарались надеть вниз что-нибудь потеплее, но это ни к чему не привело и не помогло нам: в этот день я испытал муки замерзающего человека. Я не чувствовал ни рук, ни ног. Напрасно я переминался с ноги на ногу и прыгал на месте, как и многие другие, испытывавшие такие же страдания и, подобно мне, уже не обращавшие больше внимания на торжественность обстановки и приличие, так как нам почти угрожала смерть. Ледяной холод пронизывал нас всё больше и больше. Мне казалось, что половина моего тела уже отмёрзла. Наконец не будучи более в силах выдерживать это мучение, я ушёл домой, где в продолжение нескольких часов едва мог отогреться. Память об этом дне осталась у меня в виде отмороженных пальцев на руках, они часто, при малейшем холоде, теряют всякую чувствительность.

Я уже говорил, что прежде чем приехать в Петербург, мы с братом провели около шести месяцев в Гродно, где жил задержанный там король наш Станислав-Август. Во время этого пребывания мы являлись к нему на обеды, а по вечерам он дружески, по-родственному принимал нас.

Император Павел, любивший делать всё иначе, чем его мать, тотчас по восшествии на престол пригласил польского короля приехать в Петербург. Павел, будучи ещё великим князем, и великая княгиня Мария, его супруга, во время их путешествия за границу, кажется, в 1785 году, проезжали по югу Польши. Король Станислав-Август выехал из Варшавы, чтобы встретить их в пути и устроить им в своём королевстве приём. Главный приём был в Висновицах, в замке, принадлежавшем графу Мнишек, гофмаршалу короны, мужу одной из племянниц короля, дочери Подольского воеводы Замойского, который потом долго жил со своими детьми в Париже и получил известность недостатком такта и постоянными недоразумениями.

Княжеский замок в Висновицах принадлежал роду Вишневецких, теперь уже прекратившемуся. Последняя наследница этого рода вышла замуж за одного из Мнишков, потомка того Мнишка, дочь которого некоторое время занимала русский трон. Апартаменты замка были наполнены ценными историческими портретами; между прочим, там были портреты знаменитой Марины и Димитрия и картины, изображавшие их коронование в Москве.

В этом прекрасном помещении король Станислав-Август праздновал благополучное прибытие русского великого князя в Польское королевство. Станислав-Август умел быть любезным и приобрёл расположение Павла. Он также сумел понравиться и великой княгине Марии. Между ними шли конфиденциальные разговоры, быть может, были даны даже обещания и, во всяком случае, были поданы несбывшиеся никогда надежды, на тот случай, когда Павел получит власть, и у него явится возможность сторицею отблагодарить своего хозяина за великолепный и дружеский приём, оказанный ему в Польше.

Говорят, что тогда у маршала Мнишка зародилась надежда на то, что доброе расположение наследника Екатерины могло бы в один прекрасный день привести его к избранию на престол, на который он, быть может, считал себя вправе претендовать, как наследник Вишневецких и потомок отца знаменитой царицы. Рассказывали даже, что во время одной из дружеских бесед великая княгиня, показывая свои бриллианты, чтобы лучше отметить красоту одной диадемы из драгоценных камней, надела её на голову племянницы короля, а затем на голову гофмаршала. «Я принимаю это как предзнаменование», — будто бы сказал тот в порыве наивности или глупого тщеславия, о котором он, вероятно, пожалел через минуту.

Павел, взойдя на престол, вспомнил про своё сближение со Станиславом-Августом и захотел выказать ему знаки своей дружбы. Императрица Мария не замедлила одобрить это намерение. Император предложил королю-узнику оставить Гродно и прибыть в Петербург. Павел был очень рад новому случаю показать себя великодушнее своей матери. Польский король был принят в Петербурге со всеми почестями, которые отдают коронованным особам. При его приближении к столице навстречу ему были высланы камергеры и высшие сановники, чтобы приветствовать его от имени императора и членов императорской фамилии.

Император предложил польскому королю один из своих дворцов, прекрасно обставил его на свой счёт и вообще желал сделать приятным его пребывание в Петербурге. Император и король устроили друг другу банкеты и приёмы, и первое время ни одно облачко не затмило доброго согласия, казавшегося продолжением дружественных отношений, установившихся в Висновицах. Но никогда не заходило речи о возвращении короля в его королевство, исключая, быть может, некоторых бесед в том духе, в каком император говорил с генералом Костюшко, возлагая вину польского раздела на императрицу Екатерину и оправдываясь невозможностью изменить уже совершившийся факт.

Первое время царствования Павла отличалось неустройством и беспорядочностью. То был беспрерывный ряд поразительных происшествий, необычайных и смешных сцен, которые, казалось, предвещали резкую перемену в государственных отношениях и установление нового порядка вещей, но только не по существу, а лишь по одной наружности.

Должностные лица, генералы смещались с изумительной быстротой. Отпуска добровольные и вынужденные давались во множестве. Новые лица появлялись беспрестанно. Производства в армии происходили без всякой системы, без справок о способностях тех, которым по давности службы давали такие места, каких они никогда и не надеялись достигнуть.

Император в своих решениях руководился лишь одним желанием, чтобы его воля немедленно исполнялась, хотя бы то были распоряжения, отданные по первому побуждению и без всяких размышлений. Ужас, им внушаемый, заставлял всех с трепетом и покорно опущенной головой подчиняться всем его приказаниям, самым неожиданным и странным. На парадах ежедневно происходили неприятные или необычайные сцены. Заслуженные офицеры и генералы по ничтожным поводам либо впадали в немилость, либо получали отличия, которые едва ли в обычное время могли быть заслужены ими самыми неизвинительными ошибками или самыми крупными заслугами, оказанными государству.

Император запретил ношение круглых шляп, которое он считал признаком либерализма. Если кто-нибудь в толпе, присутствовавшей на параде, показывался в круглой шляпе, адъютанты бросались вдогонку за виновным, убегавшим со всех ног, чтобы избежать наказания палками в ближайшей кордегардии. Это была настоящая охота, продолжавшаяся по улицам, перед зрителями, которые забавлялись таким зрелищем, выражая пожелания, чтобы несчастному беглецу удалось скрыться. Лорд Витворт, английский посол, должен был сделать себе особенной формы шляпу, в которой он мог бы гулять по утрам, не нарушая приказа императора.

Император ежедневно объезжал город в санях или в коляске в сопровождении флигель-адъютанта. Каждый повстречавшийся с императором экипаж должен был остановиться: кучер, форейтор, лакей были обязаны снять шапки, владельцы экипажа должны были немедленно выйти и сделать глубокий реверанс императору, наблюдавшему, достаточно ли почтительно был он выполнен. Можно было видеть женщин с детьми, похолодевшими от страха, выходящих на снег во время сильного мороза, или в грязь во время распутицы, и с дрожью приветствующих государя глубоким поклоном.

Императору всё казалось, что им пренебрегают, как в то время, когда он был великим князем. Он любил всегда и всюду видеть знаки подчинения и страха, и ему казалось, что никогда не удастся внушить этих чувств в достаточной степени. Поэтому, гуляя по улицам пешком или выезжая в экипаже, все очень заботились о том, чтобы избежать страшной встречи с государем. При его приближении или убегали в смежные улицы или прятались в подворотнях.

Была возможна ещё другая страшная встреча, а именно с ужасным Архаровым, обер-полицеймейстером, который также прогуливался по городу, чтобы наблюдать всё ли там было так, как предписывалось в приказах. Слишком быстрая езда на санях, столь любимая и распространённая в России, была запрещена. Если обер-полицеймейстер замечал экипаж, который, как ему казалось, нарушал это запрещение, он моментально приказывал остановить его и, избив кучера палкой, оставлял на довольно долгое время экипаж и лошадей в своём пользовании. Владелец же экипажа пешком отправлялся домой.

Мой брат испытал однажды на себе эту скорую расправу. Выехав в санях, он имел несчастье встретиться с императором и едва успел выскочить из саней. Проезжая, император крикнул ему: «Вы могли разбить себе голову!» Едва брат успел возвратиться домой, как страшный обер-полицеймейстер Архаров прислал по приказу императора за лошадьми и санями, и пользовался ими всю неделю, после чего вернул их обратно.

Император хотел установить при дворе такие же порядки, как и на парадах, в отношении строгого соблюдения церемониала при определении, как должны были подходить к нему и к императрице, сколько раз и каким образом должны были кланяться.

Обер-церемониймейстер обращался с придворными грубо, как с рекрутами, не обученными ещё военным упражнениям и не знавшими, с какой ноги и в каком порядке маршировать. При церемонии целования руки, повторявшейся постоянно при всяком удобном случае, по воскресеньям и по всем праздникам, нужно было, сделав глубокий поклон, встать на одно колено и в этом положении приложиться к руке императора долгим и, главное, отчётливым поцелуем, причём император целовал вас в щеку. Затем надлежало подойти с таким же коленопреклонением к императрице и потом удалиться, пятясь задом, благодаря чему приходилось наступать на ноги тем, кто подвигался вперёд. Это вносило беспорядок, несмотря на усилия обер-церемониймейстера, пока двор лучше не изучил этот манёвр и пока император, довольный выражением подчинения и страха, которое он видел на всех лицах, сам не смягчился в своей строгости.

В первое время по его восшествии на престол мы с братом испытали на себе его суровость, которая ещё не успела тогда смягчиться. Император и императрица пожелали быть восприемниками при крещении одного ребёнка в дворцовой церкви. Дежурные в этот день, в числе которых были и мы, в составе двух камергеров и двух камер-юнкеров, должны были быть наготове, чтобы идти впереди их императорских величеств, по выходе их из апартаментов. Мы опоздали и не были на своём посту.

Император, выйдя и не видя дежурных, которые должны были его сопровождать, пришёл в страшный гнев. Мы явились, запыхавшись, и нашли придворных, собравшихся перед закрытою дверью церкви, сильно испуганных тем, что с нами будет и выражавших нам своё ужасное беспокойство по поводу ожидавшей нас участи. Совершенно опечаленные, заняли мы места у дверей церкви. Вскоре двери открылись. Император вышел, прошёл мимо нас, бросая нам угрожающие взгляды с яростным видом, сильно пыхтя, как это он делал обыкновенно, когда был в гневе и хотел поразить ужасом. Мы, все четверо, понесли лёгкое наказание, — домашний арест с приказом не выходить.

Великий князь Александр стал хлопотать за нас, указывал на то, что нас не предупредили вовремя, и так хорошо защищал нас, поддерживаемый Кутайсовым, бывшим в то время брадобреем императора, что недели через две мы были освобождены из-под ареста.

Вскоре после этого мы перешли в армию, следуя общему постановлению, по которому придворные кавалеры должны были избирать себе какой-нибудь род службы. В армии мы получили чины бригадиров, равнявшихся чину камер-юнкеров. И по особой милости, дарованной нам ввиду предпочтения, оказываемого нам обоими великими князьями, я был назначен адъютантом Александра, а мой брат, — адъютантом Константина.

Это назначение нас обрадовало, так как оно приближало нас к великим князьям и, благодаря ему, мы освобождались от обязанностей при дворе, к исполнению которых у нас не было никакого призвания.

Исполнять новые наши обязанности было не тяжело. Они заключались в том, что мы должны были следовать за великими князьями во время парадов, стоять позади них в то время, когда император, сойдя на большую дворцовую площадь, проходил мимо выстроившихся в линию офицеров, здоровался с своими сыновьями, называя их «Ваше Высочество», и возвращался на середину строя, чтобы приступить к упражнениям, которые обыкновенно предшествовали параду.

В качестве адъютантов мы имели доступ к великим князьям. Оба они были поглощены своими обязанностями при дворе, в семье, в военной службе и множеством мелочей, которыми должны были заниматься как командиры двух гвардейских полков. Утро, до обеда, было поглощено этими занятиями, больше утомлявшими физически, чем доставлявшими пищу уму, хотя требовалось большое внимание, чтобы не сделать ни малейшего упущения по службе.

Великий князь почти всегда обедал с императором. Послеобеденное время было единственным моментом, когда с ним можно было поговорить более свободно, но он большей частью бывал очень утомлён утренними выездами. Ему надо было немного отдохнуть, а затем наступало время идти вечером к императрице. Итак, мы имели основание сожалеть о наших досугах в Царском Селе, которые, как я это и предчувствовал, никогда больше не повторились.

К весне 1797 года император отправился в Москву на коронацию. Весь Петербург потянулся в этом же направлении. Зима уже близилась к концу, но холода стояли ещё очень сильные. Завсегдатаи петербургских салонов, лёжа в санях, закутанные в меха, встречались и обгоняли друг друга по дороге в Москву — кто скорее приедет в эту древнюю столицу? Москва имела тогда совсем особенный вид, который, вероятно, изменился после пожара и после того, как она была перестроена по новому плану.

Она тогда представляла собой скорее совокупность нескольких посадов, чем один город, потому что различные части города отделялись друг от друга не только садами или парками, но обширными полями, частью вспаханными, частью лежавшими впусте. Отправляясь с визитами, часто приходилось ехать больше часа для того, чтобы добраться до другой части города. Повсюду, наряду с безобразными лачугами, видны были роскошные дворцы, в которых жили Голицыны, Долгорукие и разные другие носители исторических имён, в своём аристократическом существовании находившие успокоение от испытанных ими при дворе огорчений или разочарований. Посреди обширной старой части города возвышался Кремль, нечто вроде укреплённого замка, окружённого зубчатой стеной, за которой в виде беспрерывного базара помещались лучшие купеческие лавки. Старая резиденция великих князей московских, полная памятников старины, была местом, где должно было произойти торжество коронования. Император и императорская семья, расположившиеся там на это время, должны были довольствоваться весьма тесным помещением.

Коронационные церемонии продолжались несколько дней. Император с семейством остановился на одну ночь за городской заставой. На следующий день, в сопровождении огромного кортежа, они торжественно въехали в Кремль. Здесь у собора митрополит московский Платон, считавшийся самым умным и самым учёным иерархом русской церкви, приветствовал императора текстами из Священного Писания. Затем совершился обряд коронования, после чего все возвратились во дворец с такой же торжественностью.

Наконец состоялся царский банкет, во время которого императору, императрице и их семье, находившимся на эстраде, под великолепным балдахином, прислуживали высшие сановники.

В течение нескольких дней происходили ещё разные небольшие торжества, которые я помню не особенно ясно. Император умножал их число. Он страстно любил их и думал, что в обстановке торжеств больше выделялся и своей фигурой и своими хорошими манерами. Как только он появлялся на публике, тут же начинал идти размеренным шагом, напоминая героя античной трагедии, и старался выпрямлять свою маленькую фигурку. Но едва лишь он входил в свои апартаменты, как тотчас принимал свою обычную походку, выдавая этим усталость, причинённую ему только что сделанными усилиями казаться величественным и внушительно-изящным.

Публичным церемониям предшествовали генеральные репетиции, для того чтобы каждый знал своё место и предназначенную ему роль. Мы с братом, в качестве адъютантов великих князей, присутствовали при этих репетициях. Император, можно сказать, подобно деятельному, думающему обо всем импресарио, сам занимался постановкой сцен. Павел обнаруживал известное кокетство, желая показать себя в более выгодном свете перед дамами. Однажды он захотел выступить во главе любимого батальона своей гвардии с алебардой в руках, чтобы самому отдать должные почести императрице, им же собственноручно коронованной.

Император приказал польскому королю следовать за ним в Москву. Он требовал его присутствия на всех торжествах коронования. Королю пришлось следовать за блестящим кортежем, окружавшим императора и его семейство. Станислав-Август играл там печальную роль. Когда во время необычайно длинных церковных служб и обрядов, предшествовавших коронованию, измученный за день, Станислав-Август сел на предназначенное ему место на трибуне, император, заметив его, послал сказать, что он должен встать и стоять всё время, пока они будут в церкви, чему бедный король поспешил повиноваться.

После окончания коронационных торжеств император с семьёй переехал из Кремля в другой дворец, более обширный, называвшийся Петровским и находившийся в другой части города.

Остальные дни, проведённые в Москве, император посвятил празднествам, парадам и военным упражнениям. Устроены были иллюминации и народное угощение, наподобие того, как это делалось в Петербурге. Дворяне дали в честь императора бал в обширном помещении, где они собирались постоянно. Праздники эти совсем не были веселы и не удовлетворяли ни ту, ни другую сторону. Они всё время были более утомительны, чем приятны, и все гораздо более радовались их окончанию, чем возможности на них присутствовать.

Многочисленные депутации, присланные от всех губерний империи, получили приказ явиться для представления императору и принесения присяги. Депутаты польских провинций имели очень удручённый и смущённый вид. Все это были граждане свободной Польши, лица известные в своих воеводствах. Многие выдвинулись на последнем сейме или занимали государственные должности. Они видели своего низложенного короля, грустно сидящего на трибуне, и проходили мимо него, чтобы на коленях принести присягу чужеземному государю, властелину их Отечества. Я с грустью увидел некоторых своих знакомых и не мог порадоваться нашей встрече. Я был поражён происшедшей в них переменой. На них лежал отпечаток смущения, страха, чего-то вроде упадка моральной силы, чувства унижения, испытываемого ими, благодаря необходимости присутствовать при этом торжестве.

Среди литовских депутатов я встретил Букатого, занимавшего в продолжение нескольких лет в Англии пост посланника короля и республики.

Это был простой в обращении человек с большим здравым смыслом. Он приобрёл уважение англичан и их правительства. Некоторые из его английских друзей в знак привязанности дали при крещении своим детям его имя, по английскому обычаю. Я с матерью часто обедал у него в Лондоне. Тогда он был полным и здоровым, чему немало способствовал портер. Настроение духа у него было всегда весёлое.

Теперь я нашёл его похудевшим, с бледными впалыми щеками. Платье, ранее едва облегавшее его полноту, привезённое им, видимо, ещё из Англии, или сделанное по тому же покрою, теперь падало складками на его исхудавшем теле. Он шёл пошатываясь, с опущенной головой. То был как бы образ того, во что превратилась Польша. Ни одного слова утешения или удовлетворённости нельзя было от него услышать. Мы пожали друг другу руки на прощание, и он вскоре по возвращении из Москвы умер в своей провинции, в Минске.

Смерть Екатерины и восшествие на престол императора Павла, приближавшее к трону великого князя Александра, ни в чем до сих пор не изменили политических взглядов этого князя. Напротив, всё, что произошло со времени этих событий, казалось, утвердило князя в его мнениях, личных желаниях и решениях, в осуществимость которых он верил. Когда у него оставалось несколько свободных минут после утомительных занятий по военной службе, которым он отдавался с жаром потому, что любил их и желал выполнить как можно лучше волю своего отца, внушавшего ему постоянный страх. Он всегда говорил мне о своих планах и о будущем, которое хотел приготовить России. То причудливый, то пугающий, а иногда и жестокий деспотизм его отца, последствия этого деспотизма, как немедленные, так и те, которых надо было бояться в будущем, производили сильное и тяжёлое впечатление на благородную душу великого князя, преисполненного мыслями о свободе и справедливости. В то же время князя ужасали огромные трудности его положения, которые ему суждено было испытать в ближайшем времени. Предстоявший ему в будущем обряд коронования и все связанные с ним торжества, совершенно противоречившие его тогдашним принципам и природным наклонностям, вызывали в нём усиленный дух протеста.

Мы с братом добились трёхмесячного отпуска и собирались уехать из Москвы прямо в Польшу к нашим родителям. Великий князь был опечален и обеспокоен тем, что близ него не останется никого, кто бы его понимал и кому бы он мог довериться. Беспокойство его усиливалось по мере того, как приближалось время нашего отъезда и разлуки на несколько месяцев. Наконец он попросил меня составить ему проект манифеста, которым он желал бы объявить свою волю в тот момент, когда верховная власть перейдёт к нему. Напрасно я отказывался от этого, он не оставил меня в покое до тех пор, пока я не согласился изложить на бумаге мысли, беспрестанно его занимавшие. Чтобы успокоить, надо было исполнить его желание, которое всё больше волновало князя, и которое он высказывал всё настойчивее.

Итак, я хотя и наскоро, но как только мог лучше составил этот проект манифеста. Это был ряд рассуждений, в которых я излагал неудобства государственного порядка, существовавшего до сих пор в России, и все преимущества того устройства, которое хотел дать ей Александр. Я разъяснял блага свободы и справедливости, которыми она будет наслаждаться после того, как будут удалены преграды, мешавшие её благоденствию, затем провозглашалось решение Александра: по выполнении этой великой задачи сложить с себя власть для того, чтобы явилась возможность призвать к делу укрепления и усовершенствования предпринятого великого начинания того, кто будет признан более достойным пользоваться властью.

Нет надобности говорить, как мало эти прекрасные рассуждения и фразы, которые я старался связать как можно лучше, были применимы к действительному положению вещей. Александр был в восторге от моей работы; она соответствовала его тогдашней фантазии, очень благородной, но в сущности и очень эгоистичной, потому что, желая создать счастье своего Отечества так, как оно ему тогда представлялось, он хотел в то же время оставить за собой свободную возможность отстраниться от власти и положения, которые его страшили и были ему не по душе, и устроить себе спокойную и приятную уединённую жизнь, чтобы он в часы досуга мог бы издали наслаждаться совершенным им добрым делом.

Александр очень довольный спрятал бумагу в карман. Он горячо поблагодарил меня за мою работу. Это успокоило его относительно будущего. Ему казалось, что с этой бумагой в кармане он уже подготовлен к событиям, которые судьба могла неожиданно послать ему: странное и почти невероятное влияние иллюзий и мечтаний, которыми убаюкивает себя молодость, даже в таких условиях, при которых душа очень рано расхолаживается внушениями опыта. Я не знаю дальнейшей судьбы этой бумаги. Думаю, что Александр никому её не показывал, со мной же он больше никогда о ней не заговаривал. Я думаю, что он её сжёг, поняв безрассудство документа, который я должен был составить по его требованию. Работая над его составлением, я ни на минуту не сомневался в его бесцельности.

В то время как мы занимались этими мечтательными проектами одно новое обстоятельство придало намерениям великого князя более практический характер.

С тех пор как приехал в Петербург я чаще всего бывал в доме графа Строганова. Я как бы вошёл в их семью. Дружба и любовь, выказанные по отношению ко мне старым графом, оставили во мне воспоминание, которое всегда будет дорого и к которому я мысленно возвращаюсь с чувством большой благодарности. Я близко сошёлся, как это бывает между молодыми людьми почти одних лет, с его сыном, графом Павлом Строгановым, и с его другом, Новосильцевым, воспитанником и любимцем семьи, приходившимся им дальним родственником. Молодая графиня была чрезвычайно изящна, добра, умна и любезна. Не будучи очень красивой, она обладала более ценным, чем красота, даром — нравиться и очаровывать всех, кто её знал.

Старый граф Строганов долго жил в Париже, при Людовике XV. Он желал, как бóльшая часть русских бар, чтобы сына его воспитывал француз. Он даже отправил сына во Францию, с его наставником Роммом. Мне говорили, что это был умный и добрый человек, восторженный поклонник Жан-Жака Руссо. Он намеревался сделать из своего ученика Эмиля.

Старый граф, человек с благородными наклонностями и любящим сердцем, склонялся на сторону некоторых учений женевского философа и ничего не имел против этого плана. Поэтому граф Павел был предоставлен своему воспитателю, который заставлял его путешествовать пешком и старался дать ему воспитание, по-видимому, чересчур уж точно согласованное с заповедями Руссо. Когда вспыхнула французская революция, с гордостью объявлявшая себя следствием проповеди того же философа, Ромм отдался ей всей душой и хотел соединить долг гражданина с теми обязанностями, которые он взял на себя по отношению к своему ученику. Представился ряд случаев на деле показать осуществление тех идей, которые он старался привить ему в теории. Он поспешил дать своему воспитаннику возможность принять участие в собраниях и в революционных сценах, которые следовали тогда во Франции одна за другой, с устрашающей стремительностью. Гувернёр и ученик скоро присоединились к Клубу якобинцев и регулярно посещали их заседания. Старый граф был извещён об этом русским посольством, находившимся ещё в Париже. Думаю, что ему писал об этом и сам Ромм, который воображал, что он всего лучше завершит взятую на себя задачу, предоставив своему ученику возможность участвовать в практическом применении своих идей.

Отправили во Францию Новосильцева с тем, чтобы он вырвал своего молодого друга из рук учителя, рвение которого становилось чересчур опасным. Новосильцев справился со своим поручением весьма искусно. Он сумел преодолеть сопротивление Ромма и жалобы последнего на то, что хотят разлучить двух друзей, так хорошо понимавших друг друга. Новосильцев принудил молодого графа отрешиться от привязанности, которую внушил ему к себе его гувернёр, и привёз обратно к отцу.

Вернувшись в Петербург, молодой граф понял, какому риску подвергался. Его взгляды совершенно изменились, хотя он навсегда сохранил в своём характере и в нравственных воззрениях некоторые черты, привитые первоначальным воспитанием.

В доме Строгановых всегда господствовал так называемый либеральный и немного фрондирующий тон. Там охотно злословили относительно того, что происходило при дворе. Несмотря на это, императрица Екатерина хорошо относилась к старому графу. Она любила в нём человека, посещавшего её старых друзей, энциклопедистов, и бывшего не чуждым всему тому, что происходило и говорилось в их среде. Это давало ему возможность по временам говорить откровенно о самой императрице, даже в её присутствии. Он мне часто рассказывал, что имея право присутствовать при туалетах императрицы, куда допускались по старому обычаю лишь самые знатные придворные вельможи, он находился там и в тот день, когда государыня готовилась принять на аудиенции депутацию Торговицкой конфедерации. Депутация эта явилась, чтобы выразить ей благодарность за «отменные благодеяния», которые она излила на Польшу (лишив её конституции третьего мая, навязав ей старые анархические порядки и вскоре за тем похитив у неё вторым разделом её лучшие провинции).

Когда доложили о прибытии депутации и императрица собралась выйти в тронный зал для слушания ожидаемых приветственных речей (противоречивших всякой истине), граф Строганов засмеялся и сказал: «Ваше Величество не будет затруднены ответом на красноречивые благодарности этих господ. Это как раз подходящий случай сказать им: «”Право, не стоит благодарности”».

Шутка эта не понравилась императрице. Она холодно промолчала и вышла принять изъявления почтения и благодарности, нелепость которых она, вероятно, чувствовала. Монархи должны были бы избавлять тех, кого они угнетают, от необходимости говорить ложь, которая никого не может обмануть.

Услуга, которую оказал Новосильцев семье Строгановых, привезя в Россию молодого графа, ещё больше укрепила чувства, которые питали к нему и раньше отец и сын. Он был советчиком, почти распорядителем в семье, при всяких обстоятельствах; он гордился тем, что имел независимый характер, поступал сообразно с раз уже принятыми взглядами, никогда им не изменял и не переносил никакого несправедливого принуждения. Он был назначен адъютантом к принцу Нассаускому, когда тому поручено было командование русской флотилией против шведов, и состоял при нем также при осаде Варшавы в 1794 году. Он считал, что заслужил Георгиевский крест, и с негодованием отверг орден Владимира, которым хотела наградить его императрица. Он упорно хотел отослать его обратно, и только с большим трудом удалось успокоить его, представляя ему опасности, которым он подвергал себя таким вызывающим поступком. Наконец он согласился носить свой Владимирский крест после того, как к нему был прибавлен ещё бант, означавший, что орден был получен в награду за военные подвиги.

Новосильцев был умён, проницателен, обладал большой способностью к работе, парализовавшейся только чрезвычайной любовью к чувственным удовольствиям и наслаждениям, что не мешало ему много читать, успешно изучать состояние промышленности и приобрести основательные знания в области законоведения и политической экономии. Наряду с изучением этих наук он предавался поверхностному философствованию о многих вещах, стремясь быть свободным от всяких предрассудков, что, однако, нисколько не вредило благородству его характера. Его благородные свойства ещё с большей силой отражались, как в зеркале, в молодом Строганове. Их взгляды, их чувства носили отпечаток справедливости, искренности, европейского просвещения, неизвестного в то время в России. Я не устоял перед этим, и между нами возникла тесная дружба и взаимное доверие, о чем я уже говорил раньше. Они часто расспрашивали меня о великом князе. Я считал себя вправе, соблюдая некоторую осторожность, доверить им часть признаний, сделанных мне великим князем, а также и его благородные намерения. Они поняли чрезвычайно важное значение того, что я им сообщил.

Я сказал великому князю о моих друзьях. Граф Павел уже раньше привлёк его внимание. Я сообщил великому князю, что убеждения этих людей сходились с его убеждениями, что можно было положиться на их чувства и их скромность, что они желали бы видеть его частным образом, предложить ему свои услуги и выяснить себе, как придётся действовать в будущем, чтобы пойти навстречу его благородным побуждениям. Великий князь согласился приобщить их к своей тайне и сделать их соучастниками своих замыслов. Это сближение началось в Петербурге, после восшествия на престол императора Павла, но завершилось только в Москве, во время коронации. Было условлено собраться в определённый день и час в каком-нибудь малозаметном месте, куда придёт и великий князь.

Новосильцев приготовился к совещанию. Он перевёл на русский язык отрывок из одного французского сочинения, название которого я не могу вспомнить, где как раз речь шла о советах, данных одному молодому князю, которому предстояло взойти на престол и который желал узнать, как лучше можно было бы осчастливить своё государство.

Записка Новосильцева представляла собой лишь введение, в котором вопрос рассматривался в самой общей форме без подробного и основательного разбора отдельных отраслей управления. Этот пробел предстояло пополнить в следующей записке, но она так и не была составлена. Между тем этот общий и беглый набросок обязанностей главы государства и тех трудов, которые должны занимать его, был выслушан великим князем с вниманием и удовольствием. Это были хорошо составленные краткие обзоры и общие схемы того, что может лечь в основу благополучия народов, с очерком необходимых для того мероприятий. Автор включил туда красноречивые обращения к благородному и патриотическому сердцу монарха. Новосильцев писал изящным русским языком, его стиль был ясен и казался мне гармоничным.

Великий князь осыпал его похвалами и уверил его, а также и графа Павла, что разделяет принципы, высказанные в этой статье, и что эти принципы вполне соответствуют его собственным убеждениям. Он уговаривал Новосильцева работать над этим произведением, закончить его и отдать ему, чтобы он мог лучше обдумать содержание и когда-нибудь осуществить на практике эти теоретические предположения. С этого дня молодой граф и Новосильцев стали делить доверие, оказанное мне великим князем и были допущены к участию в нашем союзе, долго остававшемся в тайне, что привело впоследствии к серьёзным результатам.

Результаты эти, и даже уже само посвящение в проекты великого князя двух ревностных русских патриотов должны были уничтожить одну за другой иллюзии наших первых грёз, таких обольстительных: для меня — потому, что с ними соединялись надежды на независимость моего Отечества, для великого князя — потому, что эти грёзы навевали на него мечту о возможности устроить для себя уединённое и покойное существование. Мечты эти всё же не были покинуты сразу. Они держались вопреки действительности, уничтожавшей их капля за каплей. Великий князь всегда возвращался к ним, искал в них утешения от перспектив того близкого будущего, тяжесть которого он вполне сознавал. Он не решался порвать с надеждами на более отдалённое будущее, которое в большей мере ответило бы его желаниям и которое он представлял себе в своём воображении в таких привлекательных красках, что даже после только что приведённого мною разговора он всё ещё настаивал на необычайном манифесте, о котором я упомянул ранее.

Двое новых друзей заметили склонность великого князя к спокойной жизни, не обременённой теми заботами, которые должно наложить на него принятие короны. Они основательно говорили, что это не способствовало бы ни его славе, ни интересам страны, счастье которой ему будет доверено и которое должно было составить его единственную цель. Они при всяком удобном случае восставали против этой эгоистической наклонности, делая вид, что ничего не знают о его намерениях. Я же выслушивал сочувственно желания великого князя, потому что они были для меня понятны. Я не мог порицать их всецело, хотя и не скрывал от него того, что многое в этих желаниях представлялось мне неосуществимым. Результатом этого было его большее доверие ко мне, долго державшееся, с различными колебаниями, на воспоминании о нашей первой дружбе и прекратившееся только после моего отъезда из Петербурга.

На нашем совещании во время коронации было решено, что Новосильцев, бывший на дурном счету из-за взглядов, в которых его подозревали, и из-за слишком свободного поведения, которым он себя зарекомендовал, оставит Россию на время царствования Павла, или до тех пор, когда его можно будет вызвать обратно, и отправится в Англию. Великий князь достал ему паспорт через Растопчина, который заведывал тогда военными делами и начинал укреплять своё влияние при императоре Павле.

Растопчин был одним из усердных посетителей Гатчины и Павловска до восшествия на престол Павла I. Это был, я думаю, единственный умный человек, привязавшийся к Павлу до его воцарения. Великий князь Александр, преданный отцу в царствование Екатерины, выделил среди других графа Растопчина, почувствовав к нему уважение и дружбу. Придворные интриги потом всё это изменили, и между ними установилась холодность и несогласие, но в этот момент они ещё поддерживали прежние хорошие отношения.

Кроме того, Растопчин был также в прекрасных отношениях и с Новосильцевым, так как оба они принадлежали к числу фрондёров. По просьбе великого князя Растопчин обещал ему достать паспорт для Новосильцева. Между тем, когда перед отъездом из Москвы я пришёл от имени великого князя напомнить ему об его обещании, он выразил нетерпение и подозрение относительно важного, как он говорил, политического значения, которое, казалось, придавали этому путешествию. Тем не менее, Новосильцев получил наконец свой паспорт и уехал в Петербург, откуда отправился в Англию. За время пребывания в этой стране, в течение всего царствования Павла, он усовершенствовался в познаниях, которые приобрёл раньше, и хорошо принятый графом Воронцовым, русским послом в Англии, завязал знакомства, которые вскоре оказались для него полезными.

Получив трёхмесячный отпуск, мы с братом и с добрым Горским уехали в Пулавы, где нас нетерпеливо ждали наши родители после двухлетнего отсутствия, стоившего им стольких беспокойств и забот. Сладки были часы, проведённые с ними в местах, где протекла наша счастливая юность. Но перспектива близкого отъезда омрачала наше счастье, а заботы о Петербурге мешали нам наслаждаться им вполне. Наши головы были полны мыслями о свойствах великого князя, о надеждах, которые подавали нам наши взаимные отношения. Родители слушали наши признания, наши радостные рассказы, с удивлением и беспокойством, сомневаясь в основательности наших заманчивых надежд.

В Пулавах я получил несколько писем от великого князя, полных выражений дружбы, пересланных мне при разных удобных случаях, между прочим, через паладина эрцгерцога, только что вступившего в брак с великой княжной Александрой. Это способствовало тому, что значительно позднее, в 1812 году, проезжая через Пешт, я встретил милостивый приём с его стороны.

Отец, по нашим рассказам, сравнивал теперешний Петербург с тем, каким он был в то время, когда отец приезжал к русскому двору при Елизавете, когда Пётр III был ещё великим князем, или же в первые годы царствования Екатерины II. Мать беспокоилась о нашей безопасности. Она боялась, чтобы на нас не донесли, не открыли цели наших сношений с великим князем. На этом вертелись все наши разговоры. Во время нашего пребывания в Пулавах несколько раз распространялись благоприятные для Польши слухи. Они держались всего по нескольку дней ввиду их невероятности. С жадностью встречаемые каждый раз польским обществом, они порождали затем необычайное уныние и упадок духа.

Губернатор Галиции Эрмоин граф Эрдели приезжал в это время отдать визит моему отцу. Венгерец по происхождению, он был увлечён одной мыслью, о которой постоянно твердил. Ему хотелось убедить поляков в том, что для них было бы всего выгоднее присоединиться к Венгрии, потому что, говорил он, австрийский император, если и заставил уважать свои притязания на Галицию, то лишь в качестве венгерского короля. Такая речь в устах высшего должностного лица Австрии доказывала, как ещё силен был в то время мадьяризм. Присоединение к Венгрии, если бы оно было возможно, принесло бы, без сомнения, большие материальные выгоды Галиции, дало бы ей возможность наслаждаться свободным режимом, а главным образом, предохранило бы её от многих бед за протекшие затем пятьдесят лет, до 1848 года. Что могло дать присоединение в это время? Трудно было предвидеть это. Во всяком случае, поляки легко сошлись бы с венгерцами. Между тем, общественное мнение и национальный польский дух, вероятно, восстали бы против этой меры, которая к тому же, как я думаю, никогда не была бы разрешена австрийским правительством.

Пулавы тогда только что перенесли двойной разгром, совершенный над ними во время борьбы с Костюшко: первый — под начальством графа Бибикова, отозвавшийся главным образом на жителях деревни, второй — обрушился преимущественно на замок и был произведён авангардом отряда, находившегося под командой графа Валериана Зубова. Замок был совершенно разгромлен. Изломали и разбили всё, что украшало его внутренность. Драгоценные картины были изрезаны в куски, книги из библиотеки расхищены и разбросаны, пощадили только главную залу замка, потому что роскошные золотые украшения стен, потолка и рисунки Бушэ над дверями вызвали у казаков предположение, что это была часовня. Домашняя провизия, — масла, вина, сахар, кофе, спиртные напитки, лимоны, копчёное мясо и прочее и прочее, — всё это было брошено кучей в бассейн, украшавший середину двора, и казаки купались в нём.

Когда мы приехали, ещё продолжалась очистка развалин, возведение новых стен и испорченных заборов, возобновление библиотеки. Среди обширного подъездного двора возвышался холм, нечто вроде monte Testacio в миниатюре, составленный из разных обломков, уже засыпанных землёй.

Наши родители, возвратившись в своё жилище, с трудом могли найти несколько комнат, в которых можно было бы поселиться. Когда мы уехали из Пулав, работы по очистке и починке далеко ещё не были закончены.

Мы лишились в то время нашего доброго Горского, умершего от апоплексического удара. Я нашёл его однажды утром без сознания, с затруднённой речью. Позвали хирурга, хорошего врача, сделавшего ему кровопускание, уложили больного в постель. Доктора Гольца не было дома. Он прибежал, но не мог спасти больного. Горский больше не приходил в полное сознание, он бессвязно говорил всё время и жаловался только на головную боль. Меня он узнавал и улыбался мне, и я с благодарностью вспоминаю эту улыбку. Я не отходил от него. Он умер в тот же день поздно вечером, испустив дух без страданий, как мех, из которого выпустили воздух.

Я очень горевал о нём. Это был действительно благородный человек, носивший в сердце только справедливость и прямоту. Я уже говорил об этом, как и о том, чем мы были ему обязаны. Он часто говорил, что желал бы прожить недолго, но хорошую жизнь, и это желание его было исполнено с совершенной точностью.

Наступил конец трёхмесячного отпуска, и мы вынуждены были возвратиться в Петербург. Мы уехали, с тяжёлым сердцем расставшись с нашими родителями и родным кровом, но всё же нам было интересно встретить вновь великого князя и возобновить наши отношении с ним. Письма, которые я получил от него во время нашего пребывания в Пулавах, доказывали мне, если только в этом могло быть какое-нибудь сомнение, что он не думал измениться. Действительно, мы нашли его всё тем же, и по чувствам, и по взглядам.

В конце 1797 года порывистость и странность мероприятий императора Павла, волновавших жизнь дворца и всего двора, сменились как будто большим спокойствием, которое, казалось, обещало продержаться некоторое время.

Император Павел, будучи великим князем, во время своего пребывания в Павловске и в Гатчине был влюблён в Нелидову, фрейлину великой княгини, его жены. Это чувство, совершенно платоническое, не прекратилось и после его восшествия на престол. Нелидова, с её незаурядным умом и добрым сердцем, в конце концов, овладела любовью и доверием императрицы Марии, тем более, что в наружности этой девицы не было ничего, что могло бы тревожить императрицу, которая отличалась высоким ростом, хорошим цветом лица и прекрасной наружностью, тогда как её предполагаемая соперница была лишена и видной фигуры, и приятного цвета лица, и красивой физиономии. Вся её привлекательность состояла в смеющемся взгляде и бойкой речи. Эти две женщины протянули друг другу руки, и сошлись во всём. Результатом этого было уменьшение неожиданных перемен и беспорядка в поведении и в поступках императора, большая осмотрительность при выборе им лиц, большее благоразумие, последовательность и устойчивость в политике, чего он ранее не проявлял. К несчастью, император Павел недолго подчинялся этому благотворному влиянию.

По возвращении с коронации двор поселился в Гатчине, где император Павел любил проводить осень. Ещё грустнее казались там осенние дни, вообще столь унылые в России, когда небо вечно покрыто тучами, солнце едва показывается в течение трёх месяцев, беспрерывно идёт дождь, и холод чувствуется острее, пронзительнее и ещё неприятнее, чем зимой. Дружба и необычное доверие, выказываемое нам великим князем Александром, и короткость, которую разрешали нам по отношению к себе оба брата, вознаграждали нас вполне за скуку и грустное пребывание в Гатчине и не позволяли нам жаловаться.

Я помню, что мне часто приходилось вести с великим князем Константином очень запальчивые споры, в которых я не уступал ему ни в словах, ни в жестах до такой степени, что однажды мы даже подрались и вместе упали наземь. Я думаю, что именно эти воспоминания побуждали великого князя постоянно до известной степени щадить меня в то время, когда он всесильно господствовал в Польше и был очень раздражён против меня. То были для него воспоминания школьных лет, какие бывают у всякого, и они-то служили мне защитой от более тяжёлых проявлений его гнева.

Как я уже упоминал, великий князь Константин из подражания своему старшему брату хотел привязать к себе моего брата. У них установились отношения, похожие на мою близость к Александру, но положение моего брата было гораздо менее приятно, нежели моё, по причине невыносимого характера Константина; тем не менее, благодаря этому, мы получали возможность всегда быть вместе.

Во время пребывания в Гатчине мы сошлись с бароном Винцингероде, молодым офицером, очень сердечным, любимцем принцев Саксен-Кобургских. Он состоял адъютантом при великом князе Константине. Эта искренняя дружба никогда не нарушалась и продолжалась до смерти барона.

К концу осени двор переехал в Петербург, чтобы провести там зиму 1797–1798 годов. За всё время моего пребывания в России двор был единственным любопытным зрелищем, доступным моим наблюдениям, и потому мне приходится говорить только о дворе.

Наш король Станислав-Август по возвращении из Москвы был помещён со своей свитой, если не ошибаюсь, во дворце, называвшемся «Мраморным» и очень роскошно содержался на правительственный счёт. С ним жила его племянница графиня Мнишек с мужем. У него были свои камергеры, между которыми находился Трембецкий, так прославившийся у нас своими прекрасными стихотворениями. Должность маршала двора временно исполнялась полковником Вицким, верным другом нашей семьи, бывшим перед тем капитаном в Литовской гвардии. Тут был и доктор Беклэр, спасший мне жизнь в детстве и состоявший доктором при короле. Мы часто отправлялись засвидетельствовать своё почтение королю, и он во всякое время с удовольствием принимал нас. Я несколько раз видел его по утрам, когда ещё непричёсанный, в халате, он был, как говорили, занят писанием своих мемуаров. Я никогда не мог узнать, что сталось с этими мемуарами, которые должны были быть очень объёмисты. Я достал только описание того времени, когда он был послом в России, при Августе III. Остальные тома, гораздо более интересные, были так хорошо спрятаны или уничтожены, что от них не осталось, сколько мне известно, никаких следов.

Этот несчастный король, казалось мне, слишком легко переносил своё положение. Он старался быть приятным своим повелителям, которые низложили его. Он старался предугадывать капризы императора, который довольно часто обедал у него с императорской фамилией. Стол его был великолепен и прекрасно сервирован, благодаря искусству его знаменитого метрдотеля Фремо, который один служил напоминанием о его прошлых временах.

Второго февраля 1798 года. во время приготовлений к балу и любительскому спектаклю, которые устраивались для развлечения их величеств, король был сражён апоплексическим ударом. Весть об этом тотчас же облетела весь город. Мы примчались в Мраморный дворец. Доктор Беклэр сделал больному кровопускание и пустил в ход все средства медицинского искусства, употребляемые в подобных случаях, — всё было напрасно. Король лежал на постели без сознания. Его свита в слезах окружила его. Прибежал Трембецкий, в отчаянии всплеснул руками и, вновь выбежав, заперся в своей комнате. Прибыл император с императорской фамилией. Баччиарелли изобразил эту грустную сцену на одной из своих картин, где замечательно талантливо, с полным сходством нарисованы все присутствующие. Король скончался. Он был похоронен с подобающей пышностью в католической церкви доминиканцев, в Петербурге.

Станислава-Августа искренне оплакали лишь те, чьё существование зависело от него. Сам он не имел никакого основания сожалеть о приближении конца своей жизни. Обстоятельства жизни и его поведение производили такое впечатление, что в нём мы уже не могли чувствовать представителя нашего Отечества. Костюшко в гораздо большей мере являлся таким представителем. Кончина Станислава-Августа ничего не изменила ни в судьбах Польши, ни в тех надеждах, которые она ещё могла питать. Нашлись люди, которые, принимая во внимание стеснения, хлопоты и значительные расходы, причиняемые им казне, думали, что смерть короля была ускорена по государственным соображениям. Это возможно, хотя ничто в ходе его болезни, по-видимому, не подтверждало этих подозрений, которые, к несчастью этой страны, возникают в общественном мнении при каждом случае смерти какого-нибудь важного лица.

Создавшееся положение вещей, по-видимому, упрочилось надолго. Причуды императора уменьшились под совместным влиянием императрицы и её подруги. Общество также немного привыкло к странностям и неровностям в поведении Павла. Жизнь, которую мы вели в Гатчине или в Петербурге, была бы очень удобна для серьёзного чтения, если бы мы умели пользоваться временем для этой цели. Часы были строго распределены. Единственным ежедневным обязательным занятием был парад; проведя там один или два часа каждое утро, мы затем были весь день свободны, исключая воскресные и праздничные дни, когда мы были принуждены исполнять некоторые обязанности при дворе. Всему, что касалось двора, придавали к тому же столь высокое значение, что принадлежность к придворному кругу освобождала тогда от всех обязательств по отношению к общественной жизни, и потому мы получали возможность весь остаток своего времени посвятить каким угодно занятиям. К несчастью, я не сумел воспользоваться как следует этим временем и бóльшую часть его убил бесплодно.

Полезные работы вечно откладываются до другого времени, которое, надеются, будет более благоприятным, и вот вся жизнь проходит в одних прекрасных планах, которые так и остаются неисполненными. Назначенный состоять при особе великого князя в качестве старшего адъютанта, я, по обязанностям службы, должен был сопровождать его на парады. Каждый день после обеда я являлся к нему за приказаниями, то были минуты сокровенных бесед.

Великий князь имел второго адъютанта, капитана Ратькова, очень хорошего человека, но до мозга костей «гатчинца», то есть, по тогдашнему выражению, ни к чему негодного и немного глуповатого. К этому времени относится начало моего знакомства с князем Петром Волконским, адъютантом Семёновского гвардейского полка, полковником которого был великий князь. Это обстоятельство сблизило князя Петра с великим князем. Этот самый Волконский впоследствии состоял старшим адъютантом, а позднее генерал-майором при императоре Александре, затем получил должность обер-гофмейстера, в которой оставался и при императоре Николае. Не обладая блестящими или выдающимися способностями, он умел вносить в свою службу большую точность, исполнять её внимательно и именно так, как этого хотел император, даже приобретать необходимые знания в высших областях военного искусства.

Он был всегда в ровном расположении духа, его суждения были всегда благоразумны, и он высказывал их даже и в том случае, если они не нравились великому князю. Он охотно оказывал услуги, когда только мог. Мы провели много времени вместе, и я всегда пользовался его искренним расположением, о чём мне приятно вспомнить теперь, спустя более чем полвека, когда прошло уже сорок лет, как наше знакомство порвано взаимным удалением и целым рядом переворотов и важных событий, которые нас разлучили.

Его жена, княгиня Софья, принадлежала к другой, более богатой ветви того же рода Волконских. Она отличалась более живым характером и большей сердечностью. Во многих случаях она выказывала мне чувства дружбы, даже и после того, как я окончательно покинул Россию, и я храню в сердце искреннюю признательность к ней. Она никогда не могла простить императору Николаю того, что он в продолжение тридцати лет держал её младшего брата в рудниках Сибири. Он там и состарился и возвращён был сестре и семье лишь после коронования Александра II. Это горе разлучило княгиню Софью с русским двором и с Петербургом на всё время царствования Николая I.

Среди молодых придворных лишь один пользовался близостью к великому князю и был у него принят. Это был один из его камер-юнкеров, князь Александр Голицын. Его называли «маленький Голицын», так как он был небольшого роста. Он сумел понравиться великому князю. Его беседа была очень забавна. Зная все городские сплетни, он удивительно копировал всех, изображая физиономию, манеру говорить и обороты речи каждого. Между прочим, когда мы бывали одни, без великого князя, он изображал императора Павла так, что все начинали дрожать перед ним. Князь Голицын был страстным поклонником императрицы Екатерины и, несмотря на годы этой монархини, был бы счастлив хотя на мгновение попасть в число её любимцев.

Маленький Голицын в то время, когда мы с ним познакомились, был убеждённым эпикурейцем, позволявшим себе с расчётом и обдуманно всевозможные наслаждения, даже с весьма необычайными вариациями.

После восшествия на престол императора Александра князь Голицын не захотел оставаться без серьёзной карьеры и с соизволения императора сделался обер-прокурором правительствующего сената. Впоследствии, вероятно, воодушевлённый набожностью Александра, он стал тоже чрезвычайно религиозным и вместе с Кошелевым имел видения. В конце концов, он был назначен министром народного просвещения. Я никогда не думал, что он сможет успешно выполнять свои новые обязанности. Его назначение, о котором я, быть может, буду ещё иметь случай говорить, состоялось, кажется, в 1822 году. Я ещё был тогда попечителем Виленского учебного округа. Вспоминая маленького Голицына таким, каким я его знал, я не могу себе представить его министром, заведующим народным просвещением в империи, и не знал за ним другого таланта, кроме умения забавлять и вызывать смех. В общем, он был нежелчным и незлобивым человеком, хотя это и не помешало тому, что во время его министерства были совершены вопиющие несправедливости в Виленском округе, заставившие меня отказаться от места попечителя.

При дворе иногда давались балы менее людные, на которых можно было чувствовать себя свободнее. Император однажды явился на такой бал во фраке, одежде, которой он никогда не носил. Фрак этот, если не ошибаюсь, был из тёмно-красного бархата, старинного покроя. В этот день он танцевал с Нелидовой контрданс, называвшийся тогда «английским», в котором пары становились колоннами, при исполнении последовательно сменявшихся фигур. Можно себе представить, как плохо чувствовали себя другие пары, которые должны были встать к этой колонне. Это было любопытное зрелище. У меня навсегда остался образ императора Павла — низкого ростом, в башмаках с широкими закруглёнными мысками, стоящего в третьей позиции, округляющего руки и выделывающего «плие», которым учили танцмейстеры в старину, vis-a-vis. С ним была дама, тоже очень маленького роста, она считала себя обязанной повторять все жеманные ужимки и размеренные движения своего кавалера.

В мае 1798 года двор переехал в Павловск, который с тех пор должен был стать летней резиденцией. Царское Село, любимое место Екатерины, было покинуто ради Павловска, — этой собственности и создания императрицы Марии. Среди окрестностей Петербурга это было приятное и весёлое место. Здания и сады Павловска были расширены заботами императрицы Марии. Здесь она решила давать свои приёмы и приказала, чтобы в послеобеденное время устраивались чтения, на которых император не присутствовал. План не удался; каждый старался улизнуть от этого скучного и снотворного чтения. Выбор книги для чтения мало подходил к тому, чтобы оживить присутствовавших: то был французский перевод томсоновских «Времён года».

Оба великих князя жили в Павловске в отдельном от дворца наскоро выстроенном деревянном доме. Каждый из них занимал один конец этого здания, довольно обширного, выходившего в сад, отделявшийся от парка большой дорогой. Ввиду обособленности этого помещения мы могли чаще видеться с великими князьями.

В этом году император Павел захотел объехать часть своего государства. Великие князья принимали участие в путешествии, и мы с братом их сопровождали. Император осмотрел канал, соединяющий Волгу с Невой и, таким образом, устанавливающий сообщение Каспийского моря с Балтийским. Это создание Петра I, делающее наибольшую честь его гению и его деятельности, оживляет всю обширную внутреннюю часть государства, перерезывая его по диагонали. Император отправился посмотреть на собранные в большом количестве суда, из которых одни плыли в Петербург, другие в Астрахань.

Сиверсу, известному той гнусностью, с какой он вёл дьявольское дело второго раздела Польши, было поручено заведывать департаментом путей сообщения. Разъезжая, как будто для обозрения работ, он выехал навстречу императору. Он показался мне старым, худым, бледным, с помятым лицом, без признаков энергии. Очень холодный приём, оказанный императором, предсказывал ему, что ему не придётся долго остаться на этом месте.

Мы проехали через Тверь и вернулись в Ярославль и Владимир. Эти губернии богаты и населены, носят отпечаток зажиточности и довольства, что бросается в глаза при проезде. Эта внутренняя часть России составляет её настоящую силу. Благосостояние и довольство, порождаемые в этих губерниях хорошей администрацией, с властью, введённой в надлежащие границы, — должны были бы отвратить русских от системы преследований и угнетения, которая применяется ими в соседней стране.

В Москве, куда прежде всего поехал император, собрано было значительное количество войск, которым был назначен смотр и который император пожелал видеть на манёврах. Это были линейные полки, не обученные, как гвардия, и не имевшие времени усвоить новые военные уставы. Инфантерия была разделена на два фронта в две колонны. Во главе каждого должен был стать один из великих князей. По данному сигналу войска должны были развернуться. Я с удовольствием вспоминаю проявленную нами деятельность в исполнении этого манёвра, удавшегося, сверх наших ожиданий, без замешательств, без перерывов фронта. На каждом фронте находилось, насколько мне помнится, по двенадцати или пятнадцати батальонов, быстро развернувшихся, выстроившихся в линию и двинувшихся вперёд хорошим маршем, к большому удовольствию императора и многочисленной публики. В результате выданы были разные награды и совсем не было ни наказаний, ни монаршего гнева, которого опасались.

Из Москвы путешествие продолжалось через Нижний Новгород до Казани. Этот край красив и мог бы быть богатым, благодаря плодородию почвы и судоходности рек, пересекающих его во всех направлениях, но он мало населён. Там живёт всё ещё полудикое население, как мне кажется, финской расы: чуваши, черемисы, сохранившие свою странную одежду. Я срисовал эти костюмы и отдал коллекцию этих рисунков моему старому другу Веселовскому. Теперь очень жалею, что выпустил их из рук, так как не знаю, что с ними сталось.

В Казани много татар, которые также сохранили свои костюмы и нравы. Я сомневаюсь, однако, чтобы они твёрдо сохранили свой национальный дух, не больше, чем наши татары в Литве. Дух этот чувствуется только дальше, в глубине страны, среди нагайцев и племён, соседних с степями великой Татарии или со склонами Кавказа, сохранивших воинственные наклонности. В Казани были собраны войска в меньшем количестве, чем в Москве; были произведены манёвры, которыми император также остался доволен.

Путешествие это совершилось с быстротой, лишившей его той пользы, которую мог бы принести этим губерниям хозяйский глаз в том случае, если бы поездка была обставлена иначе. Мы возвратились, не заезжая в Москву, и последним этапом нашим был Шлиссельбург, крепость, знаменитая катастрофой, происшедшей с несчастным Иоанном. Император сел на пароход на Ладожском озере. Когда мы были на пароходе, император вдруг велел позвать меня и моего брата и надел нам кресты св. Анны второй степени, как награду за службу во время путешествия. Это был единственный почётный знак, полученный мною в России. Барон Винцингероде, адъютант Константина, получил тогда шпагу ордена св. Анны.

По возвращении из путешествия в Казань остальную часть лета мы провели в Павловске, в то время бесспорно самой приятной для житья резиденцией, с тех пор, как Царское Село впало в немилость. К осени надо было перебираться в Гатчину. Император Павел для наиболее грустного в России времени года выбрал и наиболее грустное местопребывание, какое только можно себе представить. Он хотел, вероятно, чтобы туда отправлялись единственно из повиновения его воле.

Гатчинский дворец, состоящий из нескольких больших дворов, окружённых постройками, увеличенными в последнее время, походил на тюрьму. Он был выстроен на совершенно гладкой равнине, без деревьев, без лугов. Украшения, сооружённые в парке, имели мрачный и угрюмый вид; солнце только изредка и ненадолго освещало парк; при холоде и беспрерывных дождях ничто не тянуло туда погулять. Парады, иногда манёвры, занимали утреннее время. По вечерам французские или итальянские спектакли отвлекали от грустных впечатлений и скуки, которые вызывал даже один внешний вид этих мест у тех, кто обязан был жить здесь.

Это грустное пребывание в Гатчине и зима 1798–1799 годов внесли много тревоги и неожиданных и неприятных перемен в положение и существование лиц, составлявших русский двор.

Один турчонок, оставшийся в живых во время взятия Кутаиса и избиения его жителей, названный по имени его родного города Кутайсовым, достался на долю великого князя Павла, который велел его воспитать и оставил при своей особе, в начале в качестве своего цирюльника, затем в должности старшего лакея. Ещё в начале царствования Павла я видел, как Кутайсов приносил и подавал своему господину бульон, в экзерцисгаузе, где инфантерия и кавалерия упражнялись в зимнее время.

Лакей был в утреннем рабочем костюме. Он был среднего роста, немного толст, но живой и расторопный, очень смуглый, всегда улыбающийся, с глазами и лицом восточного типа, в которых можно было прочесть склонность к чувственным удовольствиям. В своём утреннем наряде он напоминал Фигаро, но и тогда уже ему пожимали руки, и он был предметом рабски-почтительных поклонов со стороны большей части генералов и лиц, присутствовавших на учениях, которые всегда спешили подойти к нему. Вскоре его влияние на своего господина сделало его значительным человеком, сановником империи, всемогущим фаворитом. Менее чем за год Кутайсов превратился из простого цирюльника-лакея в обер-шталмейстера (место, бывшее вакантным по случаю смерти старого Нарышкина, родственника императорской фамилии по матери Петра I, которое не было дано его сыну, пользовавшемуся, однако, расположением императора и исполнявшему обязанности маршала двора). Чем дальше, тем более он удивлял русское общество, появляясь всё в новых орденах: св. Анны, св. Александра, наконец — св. Андрея. От него зависели расположение и милости императора.

Граф Кутайсов не сразу достиг всех этих почестей, сопровождавшихся значительными подарками землёй и деньгами, которые, в конце концов, посыпались на него с всё увеличивавшейся быстротой. Он бы и не мог достичь их в такое короткое время, если бы императрица и Нелидова сохраняли своё влияние на императора. Эта невозможность или трудность для многих добиться успехов, пока продолжалось исключительное влияние императрицы и её подруги, были главной причиной испытанного ими удара. Другие честолюбцы присоединились к фавориту-лакею, чтобы руководить им и воспользоваться той, думаю я, магнетической силой, которую он умел проявлять над личностью своего господина.

Граф Растопчин был, как кажется, вдохновителем и душою заговора. Благодаря интриге, он был удалён от императора и заменён Нелидовым, племянником фрейлины. Растопчин был даже выслан в Москву, ибо Павел никогда не удерживался в границах умеренности, всегда преувеличивал значение всякого намёка, во всём спешил и заходил как можно дальше. Растопчин был не из тех, кто прощает подобные обиды: он хотел отомстить тем, кто был причиной его падения, и соединился с Кутайсовым. Надо было вырвать Павла из-под власти увлечения Нелидовой и поссорить его с женой. Для этого императору дали понять, что он состоит под опекой, что эти две женщины управляют страной от его имени, что в этом все убеждены. Ему представили особу моложе и красивее Нелидовой и уверили, что она не будет иметь претензий на то, чтобы им править. Всё это увенчалось удачей.

Павел влюбился в дочь Лопухина, бывшего московским полицеймейстером при Екатерине. Лопухин получил титул князя и голубую ленту за то, что не препятствовал видам императора на его дочь. Растопчин был возвращён и получил пост министра иностранных дел. Все должностные лица, принадлежавшие к партии императрицы, князья Куракины и их родственники, со старым князем Репниным во главе, потеряли свои места и были высланы в Москву. Крушение партии было полное. Стоило императору заподозрить, что кто-нибудь пользуется протекцией или благоволением императрицы, и такой человек терял должности и был удаляем от двора.

С той поры Павла стали преследовать тысячи подозрений. Ему казалось, что его сыновья недостаточно ему преданы, что его жена желает царствовать вместо него. Слишком хорошо удалось внушить ему недоверие к императрице и к его старым слугам. С этого времени началась для всех, кто был близок ко двору, жизнь, полная страха, вечной неуверенности. Над каждым тяготела возможность быть высланным или подвергнуться оскорбительным выговорам в присутствии всего двора, причём император обыкновенно возлагал исполнение этого неприятного поручения на маршала двора.

Наступило нечто вроде эпохи террора. Придворные балы и празднества стали опасной ареной, где рисковали потерять и положение, и свободу. Императору вдруг приходила мысль, что к особе, которую он отличал, или к какой-нибудь даме из числа её родственниц или близких к ней относятся с недостаточным уважением, и что это было следствием коварства императрицы. Он тотчас отдавал приказ немедленно удалить от двора того, на кого падало его подозрение. Предлогом для этого мог послужить и недостаточно почтительный поклон, и то, что невежливо повернулись спиной во время контрданса или ещё какие-нибудь другие проступки в этом роде. На вечерних балах и собраниях, так же как и на утренних парадах, подобные случаи влекли за собой события с несчастнейшими последствиями для тех, кто навлекал на себя подозрение или неудовольствие императора. Его гнев и его решения вспыхивали моментально и тотчас же приводились в исполнение.

Другие монархи после первой вспышки гнева и чрезмерно проявленной жестокости иногда успокаиваются и стараются, обыкновенно, смягчить последствия своей первоначальной строгости. Но не так было с Павлом. Чаще всего, отдав приказ относительно человека, на которого он рассердился, через некоторое время обдумав, он не находил уже первоначальное наказание достаточным и поминутно усиливал жестокость кары: приказ удалиться заменял приказом никогда не появляться, простую высылку заменял ссылкой в Сибирь и прочее и прочее.

Все те, кто принадлежал ко двору или появлялся перед императором, находились в состоянии постоянного страха. Никто не был уверен, будет ли он ещё на своём месте к концу дня. Ложась спать, не знали, не явится ли ночью или утром какой-нибудь фельдъегерь, чтобы посадить вас в кибитку. Это была обычная тема разговоров и даже шуток. Такое положение вещей началось со времени опалы Нелидовой и продолжалось, всё усиливаясь, в последующее время царствования Павла. Нелидова во время своей опалы вела себя с большим достоинством и гордостью. Она покинула двор, не обнаружив никакого желания остаться там, ничего не предпринимая для возвращения. С заметным презрением она говорила всем, кто хотел её слушать, что не было ничего скучнее придворной жизни и что она счастлива возможностью наконец с ней расстаться.

Между тем Павел увлёкся новой причудой, порою даже отвлекавшей его от подозрительности и порождаемых этими подозрениями жестокостей. У него вдруг явилось желание сделаться гроссмейстером Мальтийского ордена. Вероятно, возбуждению этого желания способствовала политика, потому что из всех владельцев и покровителей, которых можно было пожелать Мальте, овладевшие ею англичане меньше всего нравились Европе. Павел продолжал поддерживать близкие отношения с Англией, которая со своей стороны нуждалась в том, чтобы русский монарх продолжал оказывать ей своё активное содействие против Франции. Всё это давало Павлу основание предполагать, что Англия может согласиться передать ему владение, занятое англичанами лишь временно и притом с формальным обязательством возвратить остров ордену св. Иоанна, под протекторатом той державы, которую укажет Европа.

Павел воспламенился мыслью стать самому гроссмейстером Мальты, соединить в своём лице и этот славный в истории титул и силу, необходимую для того, чтобы защищать независимость такого важного поста на Средиземном море. Лично для Павла в этом деле играли роль не столько политические соображения, сколько овладевшее им страстное желание фигурировать перед княжной Лопухиной в ореоле рыцарского героизма. Верховный вождь и защитник схизматической церкви, он не видел никакого затруднения в том, чтобы стать во главе самого католического из всех орденов и провозгласить своё желание его возвысить. Союзные державы, исключая Англию, осторожно воздерживались от противодействия ему в этом проекте.

Полномочный министр Мальтийского ордена при русском дворе граф де Литта и его брат, папский нунций при императоре, а позже кардинал, поспешили пойти навстречу желанию императора и поддерживали его. В Мальтийском ордене было принято употребление польского языка. С тех пор как маршал Понинский, опозоренный и изгнанный сеймом при первом разделе, взял в свои руки дела этого ордена и торговал его имуществом, орден этот был у нас на плохом счету: но командорства ордена ещё существовали в Польше. Их разыскали и восстановили. Павел учредил их и в России, не стесняясь различием религий.

Литта составил по старым обрядам церемониал торжественного капитула, на котором должно было состояться посвящение нового гроссмейстера. Император несколько раз появлялся на троне в одежде гроссмейстера, с крестом гроссмейстера де ла Валетта на шее, который ему поспешили прислать из Рима. Павел страстно любил обряды. Он хотел, чтобы присутствовавшие относились к ним с глубочайшей серьёзностью и придавали им особенное значение.

Мы с братом были назначены командорами и вынуждены были надевать старинный костюм ордена: длинные мантии из чёрного бархата с вышитыми крестами и поясами. Были подготовительные собрания капитула, предшествовавшие возведению императора в гроссмейстерское достоинство. Все это невольно принимало характер театрального маскарада, вызывавшего улыбки и у публики, и у самих действующих лиц, исключая только самого императора, вполне входившего в свою роль. Секретарём капитула состоял у нас старый наш знакомый Мезоннеф, француз, искавший в молодости счастья в Польше, имевший там успех у дам и через них достигший чина в армии и креста Мальтийского ордена. К старости он приехал в Россию поправить своё состояние, дважды уже промотанное им. Литта дал ему место секретаря. Он хорошо владел пером, умел подготовлять материал для заседаний капитула и владел, к удовольствию всех членов, протокольным слогом.

Эта причуда императора Павла способствовала его ссоре с Англией, которая, не давая окончательного ответа, под разными предлогами отказывалась уступить ему остров Мальту. Единственным результатом наших гроссмейстерских заседаний был брак Литты, освобожденного от своего обета Папой и женившегося на графине Скавронской, любимой племяннице князя Потёмкина, ещё очень красивой женщине, принесшей своему мужу в царствование императора Александра богатое состояние и высокое положение в России, где он умер в чине обер-камергера. Княгиня Багратион была его belle-fille, доходами с её имений он заведывал очень усердно и исправно.

В эту эпоху постоянных перемен обычные низкие и постыдные интриги примешивались ко всем событиям дня. В то время как император воображал, что разбил цепи, которыми, по его мнению, он был ранее опутан, Кутайсов вступил в связь с Шевалье, красивой женщиной, прекрасной актрисой, приглашённой в придворный театр. Этой особой сильно увлекался Биньон, французский посол в Касселе, но она предпочла ему более заманчивые ухаживания лакея Павла. Эти любовные интриги давали повод к взаимным откровенностям, придававшим большую пикантность тем минутам, которые господин проводил со своим лакеем, и это усиливало влияние последнего.

Политические вопросы увеличили нервное возбуждение императора. Австрия добилась союза и помощи России. Граф Растопчин, с тех пор как он был вновь призван ко двору, дал определённое направление Департаменту иностранных дел, которым он управлял с большой энергией и свойственным ему умом. Вся честь нового союза и его первых успехов была приписана ему, и его друзья любезно повторяли, что Питт и Растопчин — два великих человека своего времени.

Суворов снова был призван к службе. Он был в опале со времени восшествия на престол Павла, и, высланный в свои владения, находился под строгим надзором как сторонник Екатерины. Передавали его язвительные замечания насчёт правления Павла, новых правил и мундиров в армии, над которыми он позволил себе довольно неумеренные шутки.

Как только он понадобился императору, тот осыпал его почестями и любезностями. Суворов отправился в поход и одержал поразительную победу над французской армией, во главе которой уже не было Бонапарта. В 1796 году и в последующие годы мы радовались невероятным успехам Бонапарта. В них мы видели зарождение надежды на восстановление Польши. Мы называли его «лучшим другом», чтобы не скомпрометировать себя, называя его по имени. Теперь же каждая победа, одерживаемая над французами, казалась нам ударом кинжала по нашему Отечеству.

Двор находился в Павловске, когда пришли известия о первых успехах Суворова.

Старый казак, генерал Денисов, которого Костюшко разбил при Раклавице, находился теперь при дворе. Ему доставляло злобную радость следить за выражением наших лиц при каждом известии, приносимом гонцами из Италии о победах. Он повторял нам: «Я вам говорил, что французы будут побиты, это и не могло быть иначе. Россия везде и всегда будет разбивать своих врагов. Она непобедима». Убеждение очень ценное для правителей этой страны, пока оно сохранит свою силу.

Постоянно служились благодарственные молебны. Государь смешивал свои любовные похождения с делами политики и благочестия. Он клал победные трофеи, добытые его войсками, к ногам дамы своего сердца. Она похвалила однажды тот неопределённый цвет, который называют «верблюжьим». Для её удовольствия отдан был приказ, чтобы всё покрывалось этим цветом. Павел заставлял в театрах играть пьесы из времён рыцарства, и ему казалось, что на сцене представляли его самого, что он был то Баярдом, то Немуром. Он велел напечатать в газетах вызов от своего имени всем тем монархам, которые не желают действовать с ним заодно, чтобы поединком разрешить несогласия. (Это было сделано по адресу короля Пруссии, отказавшегося присоединиться к союзникам.) Павел оказался бы в большом затруднении, если бы его вызов был принят, потому что он не отличался храбростью. Например, он очень робел, сидя верхом на лошади, что замечалось при каждом кавалерийском учении и часто мешало маневрированию войск, потому что император, находясь перед фронтом, задерживал каждое движение, и вследствие этого нельзя было выполнять атаки должным образом.

Мы с братом также получили свою долю шквалов и бурь, которых не избег никто. Наше польское происхождение и прошлое нашей семьи, быть может, какие-нибудь доносы или намёки, сказанные кем-либо намеренно или без умысла, породили в уме Павла предположение, что мы были либералами и даже тайными якобинцами. Тем не менее, он был к нам довольно добр в различных случаях, например, на придворных собраниях, где приходилось близко сталкиваться с ним, и где он мог обойтись с нами благосклонно или строго. По-видимому, ему в особенности нравился мой брат. Иногда он обращался к брату с какой-нибудь шуткой. Когда император был в хорошем расположении духа, он был неиссякаем в шутках, которые считал остроумными. Благосклонность к моему брату дошла до того, что Павел приказал ему однажды сказать грубую брань одному из присутствовавших лиц. Мой брат отказывался от этого, но должен был повиноваться, после того, как император строго повторил свой приказ.

В другой раз (я не знаю, не было ли это после приключения брата с санями), встретив брата, Павел высунул ему язык. Однажды в Петергофе Павел, увлечённый тогда любовными ухаживаниями, встретил моего брата в аллее петергофского сада, которая вела к одному из павильонов, занятому графиней Шуваловой, обер-гофмейстериной великой княгини Елизаветы. Император взял его за плечи, повернул и велел удалиться, прибавив: «Этот попугай не для вас, возвращайтесь туда, откуда пришли». Оказалось, что у графини была очень красивая горничная. В другой раз он сказал брату: «Ну-ка, расскажите мне про свои авантюры, сделайте меня вашим поверенным, я не выдам вас и буду вам помогать».

Великий князь Константин был назначен губернатором Петергофа, и на него была возложена ответственность за соблюдение порядка в военной службе. Как-то раз офицер, командующий караулом, не доложил о том, что баварский посланник вышел за барьер. Император, узнав об этом, приказал моему брату передать офицеру обычный в этих случаях комплимент, то есть сказать ему от имени императора, что он скотина. Великий князь был поражён и испуган этим происшествием, не имевшим, впрочем, никаких последствий, кроме того, что мой брат был вынужден исполнить это неприятное поручение. Молодой офицер, к которому это относилось, ответил моему брату, что эта брань ему совершенно безразлична, так как она исходит от человека, лишённого здравого смысла. По этому случаю можно судить о чувствах, которые уже успел тогда внушить к себе император Павел.

С некоторого времени благосклонное отношение к нам императора изменилось. Ему не нравилась наша близость с его сыновьями, ему хотелось бы удалить нас, дав нам какое-нибудь поручение.

Князь Безбородко был ещё жив. При жизни он играл роль своеобразного контрфорса, останавливавшего мои чудачества. Его внезапная смерть спасла, быть может, его от опалы, которой иначе ему не пришлось бы избегнуть. Павел не сожалел о его смерти. Стало меньше одним цензором, меньше одним неудобным препятствием для бесконтрольных и произвольных поступков. Князь Безбородко советовал императору послать нас в австрийскую армию, поручив заведывать корреспонденцией, которая велась союзными державами с их армиями. Однако это предложение было оставлено.

Император, побуждаемый подозрениями, возникшими у него против нас, начал как-то раз делиться этими подозрениями с генералом Левашевым, отцом теперешнего генерала. Старый генерал в молодости был игрок и прислужник князя Потёмкина, но пользовался свободой говорить о чем угодно и всегда приправлять свою речь каким-нибудь смешным словцом. Он ко всем относился хорошо и любил оказывать услуги. Будучи едва знаком с нами, он стал нас защищать. Вдруг император сказал ему: «Ручаетесь ли вы мне за них?» «Да, Ваше Величество». «Вашей головой? Подумайте хорошо об этом». Он на минуту остановился. Обнаружить колебание — значило бы неминуемо погубить нас. Наконец он решился сказать: «Да, я ручаюсь за них своей головой». Это на некоторое время успокоило императора на наш счёт. Генерал Левашев сам рассказывал нам об этом.

Подошло время нашего производства по старшинству в генерал-лейтенанты, а чин этот нельзя было совмещать с должностью адъютанта великого князя, и потому император решил назначить меня гофмейстером двора великой княжны Елены, вышедшей вскоре после того замуж за принца Мекленбургского, а моего брата — шталмейстером великой княжны Марии, невесты наследного принца Веймарского. Места эти соответствовали чину генерал-лейтенанта. Я сожалел о том, что не мог больше состоять при великом князе Александре и делить его занятия по отправлению военной службы. Перемена эта все же ничего не изменила в наших отношениях.

Обе великих княжны, к которым мы считались прикомандированными, были очень милы. Принцы, за которых им предстояло выйти замуж, были малодостойными людьми. По случаю их бракосочетания были устроены празднества.

Вскоре после этого мы с братом должны были расстаться. Родители наши поселились в Галиции и требовали одного из нас к себе. Кому-то приходилось принять австрийское подданство, другой мог ещё оставаться в России. Обязанность вернуться, по семейному решению, пала на моего брата.

Он написал императору письмо, очень почтительное, в котором объяснял, что призванный родителями, ради удовлетворения требования австрийского правительства, он вынужден быть подле них и поставлен в необходимость просить позволения отправиться к ним в Галицию.

Павел был возмущён этим простым, весьма естественным и обоснованным поступком. Раздражение его, быть может, было ещё сильнее оттого, что он выказывал особое расположение моему брату. Он так вспылил, что хотел сослать брата в Сибирь и немедленно дать об этом приказ. К счастью, Кутайсову, хорошо относившемуся к брату и действовавшему по просьбе великого князя Александра, удалось успокоить гнев императора, и Павел позвал моего брата, дал ему отпуск и разрешение уехать и наградил его орденом св. Анны первой степени.

После отъезда брата я был очень одинок и полон грустных мыслей. Однажды из армии прибыл курьер, которого стали расспрашивать о подробностях костюма и туалета французских офицеров. Между прочим, он рассказал, что все они носят большие бакенбарды. Император, услышав об этом, приказал, чтобы все немедленно сбрили у себя бакенбарды. Час спустя приказание было исполнено. На балу вечером видели, так сказать, уже новые лица, выбритые в тех местах, где были бакенбарды, с белыми пятнами на щеках. При встрече смеялись и рассматривали друг друга. Маршал двора Нарышкин объявил приказ и сам присутствовал при его немедленном исполнении.

Двор находился в Павловске. В послеобеденное время устраивались кавалькады. Великие княжны правили своими лошадьми очень изящно и с большою ловкостью. Императрица, которой верховая езда была предписана врачами, ездила по-мужски и только шагом. Это лето было лучше, чем обыкновенно.

Я помещался в уединённом доме в конце павловского парка у опушки леса. Там я жил более обособленно и чувствовал большую склонность посвящать день каким-нибудь полезным занятиям. Вдруг однажды утром я получил письмо от графа Растопчина, в котором он сообщил мне, что я назначен послом от русского двора при короле Сардинии и должен немедленно приехать в Петербург, чтобы получить там инструкции и через неделю выехать в Италию. Это была опала, имевшая вид милости. Меня опять кто-то очернил в глазах императора. Мне было очень досадно и грустно получить этот внезапный приказ, которого я совершенно не ожидал. Было тяжело расставаться с великим князем, к которому я искренно привязался, и с некоторыми друзьями, скрашивавшими своей дружбой моё пребывание в России.

Надо было повиноваться и покинуть Павловск на следующий же день. Великий князь выразил мне своё огорчение по поводу моего отъезда. Мысленно возвращаясь к этим минутам, я вспоминаю, что тогда он уже не был таким, каким я видел его при нашем расставании в Москве после коронации его отца. Он ближе узнал уже действительную жизнь, и она начала производить на него своё действие. Исчезла часть его грёз, в особенности тех, что касались его личной судьбы и о которых мы давно уже больше не говорили. К тому же великий князь не мог совершенно противиться окружавшим его примерам и также искал развлечения в ухаживаниях за дамами, пользовавшимися наибольшим успехом в данную минуту. При прощании со мною, в котором сказалось всё его доброе сердце, он обещал писать мне при первой возможности. Я напрасно просил министра разрешить мне остановиться по дороге на несколько дней у моих родителей, живших в местах, через которые я должен был проезжать. В этом мне было отказано. Всё же я уезжал с надеждой, что проезжая так близко мимо них, я найду случай хоть на несколько минут встретиться и повидаться с ними.

Глава VII

1798–1799 гг.

Приезд в Вену и пребывание там. Отъезд в Италию. Пребывание во Флоренции. В Риме. В Неаполе

В Павловске, окончив в течение нескольких часов служебные обязанности, я мог ежедневно оставаться у себя, чтобы отдаваться, сообразно с моими желаниями и вкусами, занятиям, полезным или приятным, не подвергаясь несвоевременным посещениям. Я как раз был охвачен тогда приливом творчества. То были минуты сладких иллюзий. Воображение порой внушает надежду на возможность что-нибудь создать. И только, приступив к работе, приходишь к не особенно лестному для себя заключению, что для успешного выполнения заветного плана требуются долгий труд и разнообразные познания и что для этого нам часто не хватает таланта и настойчивости.

Итак, я был огорчён, получив неожиданный приказ оторваться от моих мечтаний, явиться менее чем в двадцать четыре часа в Петербург, чтобы ознакомиться с депешами, касающимися посольства в Пьемонт, куда меня назначали. Прежняя корреспонденция, найденная мною в архивах министерства, давала только общее понятие об обязанностях, связанных с этим постом. Что же касается моей специальной миссии, то мне не дали на этот счёт никаких положительно инструкций.

Через восемь дней, ушедших на приготовления к путешествию, я покинул Петербург, разочарованный официальным отказом в разрешении остановиться в Пулавах. К счастью, Mierzdznec лежал у меня на пути. Моя старшая сестра, предупрежденная о дне моего проезда, примчалась туда, чтобы дать мне сведения о наших родителях. Мы провели вместе часть ночи и утро, передавая друг другу наши радости и огорчения. Осторожность не позволила мне ни остаться дольше, ни поехать повидаться с родителями. Мы расстались в надежде встретиться в Вене, где находилась уже моя младшая сестра, Замойская, и куда вскоре приехала и старшая.

Прошло четыре года с тех пор, как мы с братом оставили Вену. Положение моё было теперь совершенно иным. Тогда я уезжал, чтобы просить у русского правительства милости, которая была только оказанием справедливости, возвращения наших имений. Теперь я возвращался в Вену в качестве уполномоченного от этого правительства. Эта перемена положения производила огромнейшее впечатление на все венское общество, в особенности же на представителей австрийской администрации. Несколько зимних месяцев в 1798–1799 годов, проведённых в обществе моих сестёр в Вене, я считаю самыми счастливыми в моей жизни. Несколько лет уже моя тётка, Любомирская, жена маршала, проводила там зиму. Она имела отель на улице Бастей (на бульваре) и принимала у себя всех наиболее известных членов венского общества. Тут были женщины, прославленные красотой и умом, и иностранные путешественники, толпами съезжавшиеся в австрийскую столицу, так как Франция и Париж, закрытые для Европы, были в это время ненавистны высшим классам всех стран.

Вена была в то время как бы столицей континента, вступившего в союз с Англией против ужасов французской революции. Среди этого избранного общества, менее австрийского, чем европейского, моим обеим сёстрам оказывали самый благосклонный, самый лестный приём.

Моя младшая сестра была тогда в расцвете своей действительно необычайной красоты. Старшая сестра, также красивая, особенно блистала умом. Одно неожиданное обстоятельство удвоило тот престиж, которым они пользовались в Вене. По приказанию императора Павла великий князь Константин отправился в армию Суворова, одерживавшую тогда победы в Италии, и должен был проездом остановиться в Вене. Моя сестра, принцесса Вюртембергская, только что разведённая с дядей великого князя, очутилась в затруднительном положении. Она была очень близка с графиней Разумовской, женой русского посла, урождённой графиней Тун, старшей из трёх сестёр, которые, благодаря своей красоте, изяществу, уму и благородным чувствам, составляли украшение венского общества. Самая младшая из них, впоследствии леди Гильфорд, хотела выйти замуж за князя Иосифа Понятовского и всегда питала к нему нежную привязанность.

Графиня Разумовская, несмотря на то, что была женой русского посла, ненавидела, как и её сёстры, всех русских вообще. Но посол, не зная, как отнесётся великий князь к моей сестре, начал уже избегать её, не осмеливался дать ей какой-либо совет и перестал выказывать ей свою дружбу.

В день приезда Константина все собрались в помещении посольства, и сестра моя, считая неудобным не явиться в обществе, в котором она бывала ежедневно (тем более, что я был тогда в Петербурге), также поехала туда. Но принятая с признаками заметного беспокойства, она держалась вдали, и никто не решался подойти к ней. Наконец великий князь приехал, и когда после первых приветствий граф Разумовский приступил к представлению ему дам, явившихся его приветствовать, он спросил, где моя сестра, тотчас же подошёл к ней, называл её своей тёткой и вступил с ней в долгий и очень любезный разговор. Тема разговора была обширна, так как он говорил ей о её двух братьях, которых ежедневно видел в Петербурге.

Как только великий князь уехал из посольства, все, кто только что держался вдали от сестры, бросились к ней с выражением чувств радости и нежности. На следующий день великий князь, предупредив её заранее, приехал отдать ей визит. Принц Эстергази, вместе с некоторыми австрийскими генералами, должны были ожидать в передней. Сестра, которой это было, действительно, очень неприятно, умоляла его разрешить им войти. Но ему доставляло удовольствие мучить их более часа. Он говорил и смеялся без конца. Его забавляло доводить их до бешенства; так он поступал не только в Австрии, но и везде в других местах. Он всюду дразнил и оскорблял (иногда даже более грубым образом) иностранцев, старавшихся оказать ему хороший приём.

Именно к этому году моего пребывания в Вене относится начало моего знакомства с Поццо ди Борго, и этому-то знакомству он был обязан впоследствии своим высоким положением и огромным состоянием. Поццо был тогда молодым человеком, справедливо или нет воображавшим, что он является жертвой за правое дело. Генерал Паоли, известный в XVIII столетии как защитник независимости Корсики против армии Людовика XV, должен был искать убежища в Англии (я часто встречал его там в 1790 году у красавицы Конвей, артистки-художницы, принимавшей у себя лучшее общество). В 1790 году англичане, овладев Корсикой, сделали там старого Паоли губернатором, а он назначил статс-секретарем при себе Поццо. Это доказывает, что способности Поццо уже были замечены; но, будучи вначале усердным поклонником революционных перемен во Франции, он очутился теперь в противоположной партии в Корсике. Английское господство длилось здесь недолго. Вследствие взятия Тулона, французская республиканская революционная партия одержала победу, прогнала англичан и назначенное ими правительство и овладела островом. Таким образом Поццо стал эмигрантом. Но как настоящий корсиканец, страстный, мстительный, он только и мечтал о мести французам и семье Бонапартов. Он получал пенсию от английского правительства лишь в качестве простого иностранца и не получал никакой должности или занятия. Странным образом он никогда не мог внушить ни малейшего доверия британскому министерству, которое, наградив его пенсией, совершенно оставило его в стороне.

Горя желанием пробить себе дорогу, Поццо бросался в разные стороны и не пренебрегал ничем, чтобы удовлетворить своё честолюбие, не дававшее ему покоя. В качестве протеже лорда Минто, английского посла, отца экс-министра, известного своим дипломатическим путешествием по Италии в 1848 году, Поццо был принят в салонах моих сестёр и госпожи Ланскоронской, особы, пользовавшейся всеобщим уважением, и таким образом стал членом небольшого польского кружка, наиболее славившегося тогда в Вене. Это открыло ему вход в лучшие дома, что обеспечило ему покровительство дам и салонов. Но, хотя он был хорошо принят в обществе и был ещё довольно молод, в его манере держаться всегда было что-то, не внушавшее доверия, скрытное, ненадёжное, мешавшее установлению с ним близких, дружеских отношений. Во всяком случае, такое впечатление он произвёл на меня с самого начала нашего знакомства. Впрочем, он был человек развитой. Иногда им овладевало стремление поэтизировать свою жизнь, он работал над историческими, моральными и политическими произведениями. Но когда он вёл беседу, выражение его глаз доказывало, что слова его не находились в согласии с его мыслями. Такое выражение лица было у него всегда. Что же касается его истинных стремлений, то они сводились к постоянному желанию возвыситься и разбогатеть. И хотя тогдашние обстоятельства иногда и принуждали его поддаться внушению чувства, он никогда не забывался до такой степени, чтобы отвлечься от руководившей им цели.

Тем не менее, в Вене его считали человеком интересным, искренним и достойным настоящей дружбы. Похвалы, расточаемые ему всеми, заглушали во мне все предубеждение против него.

В момент моего отъезда из Вены, в 1793 году, Кауниц был ещё жив. Теперь его место было занято Тугутом, с которым я встречался в 1793 году в Брюсселе. Тугут был тогда всемогущ. Когда-то он называл себя другом моего отца. Занимая в то время пост посла в Варшаве, он умел противостоять всяким направленным против него попыткам и притязаниям, не останавливаясь даже перед вызывающим образом действий по отношению к самому королю. Будучи тёмного происхождения, он всё же достиг того (вещь почти небывалая в Австрии), что был поставлен императором Францем II во главе правительства. Непоколебимый сторонник войны, он оставил свой портфель только после сражения при Гогенлиндене, к большому сожалению императора, полным доверием которого он пользовался. Он обладал необыкновенными качествами, в особенности, твёрдостью характера, настойчивостью и необычайной способностью быстро и легко работать. Когда у него было дело он работал беспрерывно. Чтобы сохранить здоровье, он воздерживался от мяса и употреблял в пищу только зелень и рыбу. Я встретился с ним позже, в 1820 году, когда его единственным занятием было посещение каждый вечер спектаклей Касперлэ с графом Оссолинским, его верным другом, единственным из друзей, который не покинул его.

Оттянув, насколько было возможно, мой отъезд из Вены и с сожалением расставаясь с сёстрами, я только к осени покинул Австрию и отправился к королю Сардинии выполнять свою миссию. Вид первых городов Италии поражал меня каждый раз, как только я въезжал в них. Я был поражён ими в особенности потому, что сама страна производила весьма жалкое впечатление, которое начало изменяться к лучшему только вблизи Вероны.

Я быстро проехал Верону, Венецию, Мантую. Самое большее, что я успел сделать, — это осмотреть главные памятники знаменитых городов и на несколько минут предаться тем размышлениям, которые они неминуемо вызывают.

При некотором, хотя бы небольшом знакомстве с искусством и древней литературой, невозможно не поддаться обаянию этих памятников. И я вспоминаю, как, проезжая Верону, Мантую, Венецию и их окрестные поля, окаймлённые бордюром виноградных лоз, точно праздничными гирляндами, я только и грезил о Виргилии, о Шекспире, об Отелло, Ромео и Джульетте.

Положение страны было отчаянное. Она служила театром войны: из рук одного победителя она переходила в руки другого. Жители её, недавно ещё граждане Цизальпийской республики, привыкли возлагать безграничные упования на подвиги французской доблести. Теперь же, будучи свидетелями поражения французов, они не знали, куда им податься.

Погода была неприятная, дороги невозможные для езды. На первой же станции после Мантуи мой экипаж застрял в грязи и до Бенедетто меня тащили на волах. Один из местных жителей предложил мне гостеприимство и ужин, уверяя меня, что ему посчастливилось убить какую-то неизвестную в этих краях птицу. Я заметил, что мой буржуа, похожий на всех своих соотечественников, жалуясь на тяжёлые времена, внимательно следил за мной, стараясь узнать, что я думаю, к какой партии принадлежу и что следует говорить при мне. Мне подали бульон, который я нашёл превосходным. Что же касается птицы, меня поразила её худоба, чёрный цвет её мяса, огромные голова и клюв: это просто-напросто был ворон или ворона. Сутки, проведённые мной под этой крышей, домашняя жизнь ломбардского буржуа, в глубине души симпатизировавшего французам и боявшегося австрийцев, так врезались в мою память, что я не удержался, чтобы не упомянуть здесь об этом.

В 1799 году, о котором идёт речь, король Сардинии, перед тем изгнанный французами из своих континентальных владений и вынужденный укрыться на острове Сардинии (где цивилизация ещё и теперь находится в очень отсталом виде), воспользовался победами Суворова, возвратился на континент и поселился во Флоренции. В этом его поддерживало, кроме того, и покровительствующее ему русское правительство. Король не мог ещё рискнуть добраться до Пьемонта, где находились войска. Правда, тогда только что произошло сражение при Нови, но Бонапарт возвращался уже из Египта, а Массена заперся в Генуе. Прибавим к этому также, что австрийский двор употребил все усилия, чтобы помешать королю Сардинии вернуться в свои владения. Прежде всего Австрия боялась, чтобы его присутствие не послужило помехой её военным и политическим планам и операциям; к тому же оба эти двора давно уже не любили друг друга. В особенности Австрия, никогда никого не любившая, кроме самой себя. Такой эгоизм, конечно, свойствен всем правительствам так же, как и людям, но Австрия любит себя более страстно и более открыто, чем другие, и это одностороннее чувство разрушает в ней всякий благородный порыв, всякий сердечный, искренний, скажем, даже честный поступок по отношению к другим.

Итак, я отправился во Флоренцию и приехал туда зимой 1798–1799 годов. Несмотря на то, что была уже глубокая зима, в ночь моего приезда разразилась страшная буря, сопровождавшаяся громом и молнией, напоминавшая мне другие подобные бури в некоторые важные мгновения моей жизни.

Мои дипломатические занятия как русского посланника при короле Эммануиле, окружённом несколькими верными сторонниками, не были многосложны. Я должен был стараться оживить самочувствие этого несчастного монарха уверением в расположении и протекции императора Павла и сообщать, по крайней мере, раз в месяц кабинету о текущих происшествиях. Эти донесения трудно было сделать очень интересными по той причине, что другие посланники находились ближе к тем местам, где разыгрывались важные события. Мне приходилось в своих сообщениях вращаться в тесном круге немногих наблюдений и придавать хотя какой-нибудь интерес своим донесениям было для меня тем труднее, что со времени моего приезда в Россию я действовал под давлением не зависящей от меня непреоборимой силы, что, впрочем, и поддерживало меня среди многих превратностей, и поэтому относился с полным равнодушием ко всему, что от меня требовали. Это равнодушие было особенно необходимо мне в моей новой роли по той причине, что здесь я должен был приветствовать как успех то, на что в действительности я не мог смотреть иначе, как на несчастье; надо было вести переписку с Суворовым и забыть о резне в Праге. Надо было подписываться, обращаясь к императору «Ваш верноподданный и раб», по требуемой тогда формуле.

Король Сардинии во многом напоминал Иакова I, короля английского — исключая его богословской учёности — каким он изображается в истории и, главным образом, под пером Вальтер Скотта. Савойская ветвь, происшедшая от одной английской принцессы, даже от дочери, если не ошибаюсь, Иакова I, была старше Ганноверской. Король не любил заниматься делами, и, несмотря на всю набожность, его разговоры были пересыпаны забавными анекдотами, потому что подобно своему предку Иакову, он имел склонность к шутовству. Его супруга, королева Клотильда (если память мне не изменяет), была одной из сестер Людовика XVI. В Версале ее прозвали «Le gros madame» за ее необычайную полноту. Однако в то время, когда я был ей представлен, она была чрезвычайно худа. У неё по-прежнему были очень красивые глаза, ее лицо, звук голоса выражали доброту и меланхолическое настроение.

Дипломатический корпус, к которому я принадлежал, состоял только из меня и Виндама, брата лорда Виндама, знаменитого члена палаты лордов. Это был толстый англичанин, который походил, скорее, на пивовара или мясника, чем на дипломата. Каждое воскресенье или праздник мы оба отправлялись в резиденцию короля. Король занимал один из дворцов герцога Тосканского, расположенный за городом, который с течением времени сделался одной из великолепнейших резиденций. На аудиенцию нас вводил всегда граф Шаламбер, «так называемый» министр иностранных дел. Он подводил нас к королю и королеве; разговор обыкновенно касался незначительных предметов и не продолжался более двадцати минут. После нескольких шутливых фраз король раскланивался с нами, подражая иногда лицу, о котором только что говорил, и это выходило у него очень комично. Что касается королевы, она кланялась нам с грустной улыбкой.

Был также у нас ещё некто вроде дипломата низшего по положению, не бывавшего при дворе. Это был поверенный по делам Пруссии по имени Винтергальтер. Этот бедняга получал такое маленькое содержание, что ему едва хватало на прожитие, но, несмотря на своё изношенное платье, он бросался во все стороны, всюду проникал, болтал без конца и, конечно, чтобы не лишиться своего жалкого содержания, ежедневно нагружал своего курьера всякого рода бумагомаранием. Но всё-таки, несмотря на все лишения, у него было толстое брюшко, широкая лунообразная физиономия, и он был не лишён политического чутья.

Что касается придворного общества, то оно состояло только из семейств нескольких пьемонтцев, последовавших за своим королём. Местные жители держали себя совершенно обособленно, ни с кем не видаясь, никого не принимая. Балльи де Сен-Жермен, бывший гувернёр короля, считался гофмейстером двора. Он никогда нигде не появлялся, и с ним никто не имел никаких дел. Однажды только он устроил у себя обед, и это был единственный акт, который он предпринял в силу своего звания. Дюнуае, правая рука графа Шаламбера, и Ламармора (как мне кажется, дядя генералов, носящих то же имя) принадлежали ко двору; граф де ля Тур, из Турина, бывший королевским губернатором в Пьемонте во время его оккупации австрийцами, а также ещё один сардинский дворянин, представитель страны при короле, дополняли тогда число представителей Пьемонта.

Из числа флорентинцев к пьемонтцам ходил только маркиз де Кореи, приехавший отдать мне визит. Впрочем, ещё один дом составлял исключение из этого правила, — это дом госпожи д’Альбани, разведённой с претендентом и бывшей в то время супругой графа Альфиери. Госпожа д’Альбани часто давала обеды, на которые приглашались все иностранцы. Художник Фабр был постоянным посетителем этого дома. Я видался с ним много времени спустя на его родине в Монпелье, где он устроил музей картин и редкостей, собранных Альфиери и завещанных им графине д’Альбани, которая отдала их Фабру. Ему же, если не ошибаюсь, она отдала и свою руку.

Важным лицом во Флоренции был в то время австрийский генерал Соммарива. Я помню, как однажды вечером один импровизатор из общества, импровизируя на предложенную мною тему о любви Антония и Клеопатры, прежде всего стал воспевать австрийского генерала и посвятил ему свои стихи, подобно тому, как Тассо посвятил свою поэму «Освобожденный Иерусалим» Альфонсу Феррарскому.

Во время моего пребывания во Флоренции граф Альфиери отличался очень крепким здоровьем. Длинные прогулки занимали бóльшую часть его времени. На этих прогулках он громко, не обращая внимания ни на прохожих, ни на окружавшую его обстановку, декламировал стихи из своих трагедий. Вечерами, несмотря на усталый, измученный вид, он тотчас же усаживался играть в шахматы. Молодость свою он провёл очень бурно, как он сам говорит об этом в своих мемуарах. Госпожа д’Альбани, к которой он был очень привязан, побудила его заняться литературной работой, давшей ему ещё при жизни большое имя. За несколько лет до моего приезда во Флоренцию я встретился с ним в Париже.

Вначале он был страстно увлечён принципами французской революции, но скоро революционные эксцессы возбудили в нём отвращение. Франция внушала ему ужас, и все своё усердие, все свои чувства он отдал королю Эммануилу, упрекая себя в том, что не всегда оставался верен ему. Когда много лет спустя неожиданная болезнь лишила его возможности продолжать обычные прогулки, он решил, что пришёл его конец. Действительно, через несколько дней его не стало. Это был человек с большими достоинствами, смотревший на события с возвышенной точки зрения; но, находясь во власти своего экзальтированного воображения, он легко поддавался иллюзиям.

У Виндама, о котором я уже упоминал, была подруга, очень красивая итальянка, имя которой я не могу вспомнить. Она приобрела известность тем, что встала во главе возмущения против французов в Ареццо и явилась со своим отрядом в Тоскану.

Спокойная жизнь, в которую были погружены двор Сардинии и флорентийское общество, была слишком однообразной и потому неинтересной. Дни шли один за другим, не принося ничего нового. И я решил поехать в Пизу к Франциску Ржевусскому, бывшему маршалу двора в Польше. Это был друг моих родителей, и во время нашего пребывания в Париже мы с матерью жили в его доме. Он принял меня самым сердечным образом, несмотря на то, что был очень болен. Страдая болезнью, которая свела его в могилу, он очень плохо переносил боли и прибегал к опиуму. Один врач, профессор университета в Пизе, одобрил это врачебное средство, не замедлившее уложить больного в могилу после ужасных страданий.

Ещё в детстве мы любили Ржевусского. Он всегда угощал нас какими-нибудь лакомствами. Из Повонзок мы часто ездили в Маримон, где он выстроил себе с большим вкусом роскошную дачу. Это был человек достойный, приветливый, добрый, щепетильно честный, но слишком любящий свои удобства. Он был щедр и во всем держался барином, принадлежа к той породе людей, которая теперь уже исчезла. Случалось, что он при гостях совершенно не выходил из своей комнаты. Я был принят у него с большим радушием. Стол его был превосходен, сервировка самая тщательная, внимание самое утончённое, но сам хозяин временами не появлялся. Когда он чувствовал себя хорошо, то охотно выходил к столу и любил разговоры, которые у него всегда были очень интересными, благодаря массе бывших с ним разнообразных приключений. Я помню между прочим одно из них, относящееся к его пребыванию в Петербурге. Он был послан туда королём, после восшествия того на престол, и очень близко сошёлся с графом Паниным, императорским канцлером и воспитателем великого князя Павла. Находясь однажды у этого министра, он взял на руки маленького великого князя, как вдруг с тем случились конвульсии. «Никогда в жизни я не был так испуган, — говорил он, — и с тех пор я остерегался играть с этим хилым, болезненным ребёнком, который мог умереть на моих руках».

Ржевусский знал наизусть всю скандальную хронику Варшавы и Петербурга. Он был очень привязан к королю, пробыв долго его министром. Но он покинул двор тотчас, как только увидел, что король не был верен принятым на себя обязательствам. Проезжая через Ливорно, я больше, чем где бы то ни было, испытал нервирующее действие сирокко, приносящегося туда прямо из раскалённых пустынь Африки.

Я воспользовался пребыванием во Флоренции, чтобы осмотреть чудеса и редкости, собранные в городских галереях. Я занялся изучением итальянского языка, перечитывал поэмы Данте с одним священником. Имени его я теперь не помню, но помню, что он отличался никогда не покидавшей его трусливостью и повторял на каждом шагу слова: «Ho paura!», которые тогда не стыдились произносить. Справедливость требует добавить, что итальянцы с тех пор совершенно изменились.

Я вёл это спокойное и однообразное существование в течение всей зимы. Но весной вдруг лица у всех вытянулись, все начали шептаться, и признаки большого беспокойства сменили недавнюю благодушную беспечность. Наконец стало известно о переходе французов через Альпы, о битве при Маренго и о её результатах. Соммарива исчез, его войска также, в то время как король Сардинии и весь его штат (и я в том числе) наскоро собрали свои вещи и уехали в Рим.

Впечатление, которое производит Рим в первый приезд туда, не поддаётся описанию. Припоминаешь всё то, что знал, читал и слышал об этой древней столице мира. Пробуешь слить все отголоски душевных ощущений, чтобы сделать их более звучными, чтобы наслаждаться, переживая их вновь. С трудом представляешь себе, что действительно находишься на том самом месте, где совершились такие громкие события; что ходишь по земле, по которой некогда ходили великие люди. И тогда в особенности, если вы только что окончили изучение классиков, которые описывают всё здесь происходившее, повторяют вам имена всех, кто здесь жил, — вид Рима погружает вас в мечты. Находясь в этих местах, вы видите вещи не такими, какими они в настоящую минуту являются перед вашими глазами; волшебным образом они представляются вам такими, какими были в прежние времена; действительность облекается в великолепие и краски прошлого.

Выйдя из экипажа, я первым делом поспешил в Капитолий и на Палатинский холм. Я не мог сдержать своего нетерпения, не мог наглядеться, не мог насытить своё воображение видом этих мест, свидетелей стольких великих событий. «Возможно ли это? — говорил я себе. — Вот здесь, на этом самом месте, жили Сципионы, Катоны, Гракхи, Цезари! Здесь гремели речи Цицерона! Здесь пел свои песни Гораций!» И я перебирал в памяти всё, что с самого детства было предметом моего восхищения и симпатий, всё, что я знал об этом от историков и поэтов. Я очень сожалел, что в то время, о котором я говорю, христианские древности этого знаменитого города не представляли для меня такого интереса, как теперь; я думал тогда только о Риме героическом, но языческом.

Будучи до такой степени проникнут этим величием прошлого, я только о нём и грезил во всё время моего пребывания в Риме. Я решил осмотреть все до одного остатки его античной жизни. Осматривая развалины, изучая авторов, сравнивая всё, что они написали о расположении, величине и направлении улиц и памятников античного Рима, я старался представить себе его строение в различные эпохи и нарисовать себе не только его общий план, но также и ряд отдельных картин, со всеми подробностями, например, Тибр, семь холмов, здания и постройки, которые были расположены на них, в том виде, какими они представляются нам в нашем воображении, начиная со времени появления первого здания на Палатинском холме и Капитолии, затем во времена царей и в различные эпохи республики, вначале, когда Рим был построен из кирпича, затем при Августе, когда он превратился в город, выстроенный из мрамора. Каждый из этих рисунков должен был, по моему замыслу, представлять какую-нибудь особенность, освящённую историей и соответствующую эпохе. Эта идея, новая лишь для меня, зарождалась уже и у других лиц, но она, к сожалению, никогда не была точно выполнена. В настоящее время такая работа представила бы меньше трудности и была бы более точной, так как произведённые за пятьдесят лет раскопки во многих местах обнаружили остатки фундаментов старого Рима.

Проекты плана и рисунков, представлявших площади, храмы и крепости Рима, разделённого на семнадцать частей (region!), занимал меня все время пребывания моего в Риме. Я хотел, чтобы моя работа была точна и добросовестна. На это требовалось много времени, расходов и розысков. Надо было наводить справки во множестве книг, надо было руководить антикварием, архитектором и чертёжником. Я не сумел окончить работу, я только её начал. Основанием моей работы я взял приобретённый план города, очень хорошо выполненный, и два рисунка. На одном был изображён форум времён республики: против Палатинского холма виднелась масса народа, как это бывало в бурные времена, на возвышении — оратор, затем Via Sacra и здание, в котором происходили выборы. Другой рисунок представлял собой больших размеров акварель, также изображавшую форум, но с противоположной Капитолию стороны. Здесь был нарисован триумф Германика в царствование Тиверия. Видны были все храмы, воздвигнутые по склонам Капитолия. Из одного храма выходил Тиверий, горящий ненавистью и гневом, сопровождаемый членами сената. Третья акварель, сделанная без меня, должна была представлять первую эпоху по основанию Рима, гроты на Тибре близ Палатинского холма. Она совершенно не соответствовала ни моему ожиданию, ни моему замыслу. Эти рисунки — единственные памятники моего пребывания в Риме.

Моё вынужденное удаление из Польши, от семьи, от места, где находились мои друзья, положение, которое совершенно не подходило ко мне и не подавало никаких дальнейших надежд, — всё это погрузило меня в состояние какой-то летаргии, которое овладело мной ещё с момента моего приезда в Петербург, как я уже говорил об этом выше. Самые важные и неожиданные события не могли пробудить меня, вывести из этого состояния прострации, из этого сонного безразличия. Это происходило потому, что в течение всей моей жизни единственным мотивом моих действий всегда было исключительное, преобладающее чувство любви к родине. То, что не служило во благо моей родине или моих соотечественников не имело для меня никакой цены. С самых ранних детских лет я уважал и любил только то, что имело прямое или косвенное отношение к моей родине. Самые ничтожные вещи, когда они касались Польши, возбуждали мой интерес. Я убедился в этом в Варшаве. Там был французский театр, очень порядочный, но для меня он был скучен. Наоборот, польский театр, более чем посредственный, сильнее притягивал меня к себе.

Между тем время моего пребывания в Риме было довольно богато событиями. Пий VI, избранный в Венеции, прибыл тогда в священный город, ещё содрогавшийся от насилий, учинённых французскими войсками. Помню, как монсеньор Консальви, возведённый в сан кардинала, принимал однажды иностранцев и местных жителей, и как русский консул, в неумном и неискусном приветствии, предсказывал ему тиару. Предсказание, впрочем, никогда не сбылось, и Консальви сам искренно не желал этого.

Скажу мимоходом, что в своих официальных донесениях я не щадил французов. Это, по-видимому, очень удивляло Карпова, старшего секретаря посольства, старого русского бюрократа, которому, вероятно, приказали наблюдать за моими действиями. Зная всеобщую привязанность поляков к французам, он почти упрекал меня в суровости моего мнения о них. «Зачем же французы поступают так плохо, — отвечал я. — Они сами виноваты, если о них нельзя сказать ничего хорошего». Справедливо то, что все люди вообще, будь то французы или нет, много теряют вблизи и сами вредят тому энтузиазму, который внушается ими издалека. Это применимо даже и к великим людям. К тому же, быть может, из Петербурга всё мне казалось слишком уж прекрасным, являлось в слишком блестящих красках, и потому, приблизившись к месту действия, я был сильно обманут в своих ожиданиях.

Вторым событием этого времени была перемена отношений, существовавших между императором Павлом и Австрией, которые начали портиться. Причин для этого было несколько. Из них я назову некоторые, до сих пор малоизвестные. Великая княжна Александра, старшая дочь императора Павла, предназначавшаяся Екатериной в жены шведскому королю, после моего отъезда из Петербурга была выдана замуж за эрцгерцога Иосифа, паладина венгерского. Брак этот был заключён в пору лучших отношений между петербургским и венским дворами и во время военных успехов Суворова. Эрцгерцог тотчас же увёз свою прекрасную супругу в столицу Австрии.

Отмечу здесь, что великий князь Александр поручил своему beau-frere передать мне письмо, которое я и получил в Италии. Это было единственное письмо, полученное мной от него за два года моей миссии при сардинском дворе. В 1812 году мне представился случай вновь увидеться с эрцгерцогом в Офэне. Он, по-видимому, вспомнил это обстоятельство и принял меня тогда самым сердечным образом. Эрцгерцогиня, его супруга, действительно отличалась редкой красотой. Чертами лица она походила на Александра, своего брата. Всё в ней было изящно. Сверх того она обладала всеми нравственными достоинствами, которые составляют лучшее украшение прекрасного пола. При своём появлении в Вене она возбудила восхищение, уважение и общий энтузиазм, совершенно не добиваясь этого. Это впечатление, распространившееся во всех классах общества, начиная с Двора и аристократических салонов, и до Пратера, Грабена и многолюдных улиц Вены, не нравилось неаполитанке, супруге Франца II. Она стала делать своей belle soeur всякого рода неприятности, и та затосковала по своим родным. Не находя в новой семье ни сочувственного сердца, ни покоя, на каждом шагу перенося притеснения и обиды, она, в конце концов, покинула Вену и уехала со своим мужем в Офэн, где вскоре умерла в полном расцвете лет. Она была любимой дочерью Павла. Лишь только он узнал, как недостойно обращались с его дочерью в её новой семье, он, раздражённый, потребовал дочь обратно и угрожал даже объявлением войны.

Смерть эрцгерцогини, устранив войну, погрузила Павла и весь Петербург в глубокий траур. Между тем Австрия, поправив свои дела в Италии, начала относиться к русскому правительству с меньшим уважением. Австрийцы отпустили Суворова, выказав ему очень мало внимания; считая себя уже господами страны, они были рады избавиться от неудобного и гордого союзника. В это время произошли поражения русских в Голландии и Швейцарии. Все эти обстоятельства охладили отношения Павла с Австрией.

Пользуясь таким положением вещей, Бонапарт поспешил отослать Павлу всех русских военнопленных, заново одев их и обильно снабдив всем необходимым. Это внимание первого консула растрогало императора. Павел сам объявил своему совету и старался доказать министрам и приближенным, что достаточно уже сделано, достаточно истрачено денег и пролито крови за Австрию, которая отплачивала лишь неблагодарностью. Он восхвалял благородный поступок Бонапарта, видя в нем доказательство того, что тот искренно желает союза с Россией и что к тому же он подавил анархию и демагогию и, следовательно, не было оснований уклоняться от сближения с ним.

Соглашение с Бонапартом не замедлило осуществиться. Генерал Левашев был послан в Неаполь в качестве посредника между французским правительством и правительством королевства обеих Сицилий. Проездом через Рим он вручил мне письмо от графа Растопчина, заведывавшего иностранными делами. То было первое письмо, полученное мною от этого министра. Он рекомендовал мне генерала Левашева и просил быть ему полезным. Я исполнил эту просьбу с сердечным удовольствием, так как генерал был не только хорошим товарищем, но и выказывал по отношению ко мне большую дружбу.

Вскоре после этого я получил от графа Растопчина второе послание, в котором он извещал меня, что император, будучи недоволен поведением сардинского двора, желал, чтобы я уехал оттуда под предлогом посещения Неаполя.

Я был в восторге от полученного приказа. Я уехал в Неаполь. Двора там не было, был только кавалер Актон, всемогущий министр, который только что оставил Сицилию для того, чтобы взять в свои руки управление королевством. Благодаря яркому солнцу и своему местоположению, Неаполь всегда прекрасен, хотя в то время внешне вид его был довольно печален. Дипломатические обязанности исполнял там уже несколько лет Италийский, посланный потом в Константинополь, а ещё позже — в Рим, по происхождению малоросс, бывший врач и хирург. Он был учёный или, по крайней мере, старался стать учёным. Он изучал археологию и физику (в качестве врача). Умея устраивать собственные дела, он считался человеком, способным вести всякое дело, которое ему могло быть поручено.

Надо отдать ему справедливость, он, действительно, прекрасно исполнял обыкновенные дела, но в делах большой важности не проявлял особого дарования, потому ли, что не обладал им, или потому, что счастье ему не улыбалось. Расположением к нему Екатерины он обязан был своему письму о необычайных в то время извержениях Везувия. В конце своих депеш он никогда не пропускал случая заметить, что пепел, восемнадцать веков назад поглотивший Помпею, покрывает его бумагу. Кроме того, его карьере помогло и состояние здоровья. Он считал себя умирающим; у него было, кажется, нечто вроде аневризмы, принуждавшей вести очень правильную и уединённую жизнь. Но аневризма эта длилась многие годы.

Неаполитанский двор старался воспользоваться хорошими отношениями, установившимися между Павлом и Бонапартом. Он ходатайствовал перед императором, прося его поддержки и посредничества, так как все думали, что после Маренго французы не остановятся до тех пор, пока не займут всего полуострова. Италийский, поддавшись увещаниям кавалера Актона, отправился во Флоренцию к Мюрату, чтобы выхлопотать некоторые милости для Неаполя, но попытка эта осталась безуспешной. Это произошло ещё до моего отъезда из Рима. Карпов, мой старший секретарь, желая отомстить Италийскому за его насмешки, а также побуждаемый и завистью, называл это неудачное путешествие «паломничеством Италийского», который отправился во Флоренцию, уверенный в успехе, и возвратился оттуда с носом.

По приезде в Неаполь я попросил Италийского представить меня кавалеру Актону. Мы застали его за столом, покрытым разными старыми исписанными бумагами. Это был худой человек слабого здоровья, со смуглым лицом, впалыми щеками и черными глазами. На всей его фигуре лежали следы разрушительной силы времени: он был сильно сгорблен и постоянно жаловался, что изнемогает под бременем работы и несчастий.

Его считали наиболее любимым фаворитом королевы Каролины, которая неограниченно властвовала над своим мужем и королевством. Все делалось согласно её желаниям. На официальных бумагах её подпись ставилась рядом с подписью короля, в доказательство того, что они правили совместно. Она была так же деятельна, как и её брат император Иосиф. К тому же её глаза, осанка, движения, всё, — до крикливого, пронзительного голоса включительно, — в достаточной мере доказывали её предприимчивость. Я видел её в Ливорно, когда она высаживалась с парохода, сопровождаемая своими дочерьми, из которых одна, принцесса Амалия, вышла впоследствии замуж за Луи-Филиппа.

Ещё до брака Каролины с королём Фердинандом Мария-Терезия воспитала в своей дочери любовь к властвованию. Эта любовь впоследствии сделалась её страстью. Была у неё ещё и другая страсть — иметь любовников. Рождённая с огненным темпераментом, разожжённым климатом Италии, она всё же ставила себе в заслугу, что у неё не было ни одного ребёнка, не принадлежавшего Фердинанду. И на самом деле, между детьми и отцом было несчастное сходство, не только в отношении физических качеств, более чем непривлекательных, но также и в отношении характера и качеств моральных. Только одна королева Амалия, по своим редким достоинствам, представляла исключение из этой семьи.

Русское войско, занимавшее тогда Неаполь, находилось под начальством генерала Бороздина, старшего из троих братьев. Был момент, когда возникал вопрос о том, чтобы двинуть соединённые силы союзников в Рим и оспаривать у французов победу над Неаполем. Генерал Бороздин даже сам лично ездил по этому поводу в Рим, но проект этот остался без движения, так как Бороздин не мог столковаться с генералом Роже де Дама, главнокомандующим неаполитанскими войсками, относительно того, кто из них получит командование над соединёнными войсками. Это несогласие спасло их обоих от неминуемого поражения.

Генерал Бороздин был изящным вельможей Екатерины. Он был очень любезен в обществе, но у меня остались некоторые сомнения насчёт его военных талантов. Живя в роскошнейшем климате, пользуясь материальными выгодами, доставляемыми правительством, более полагавшемся на русские войска, чем на свои собственные, Бороздин имел в своём распоряжении всё то, чего может желать русский, а именно: представительство и удовольствия. Чтобы довершить его радости, судьба послала ему победу, которая была для него приятнее всего.

Простоватый английский консул, только что женившийся на молодой, прелестной особе, счёл своим долгом бежать из Неаполя, как только узнал о поражении австрийцев при Маренго и о победном шествии французов к Флоренции и Неаполю. Чтобы не подвергать свою молодую жену опасностям такого стремительного переезда, он не мог придумать ничего лучшего, как поручить её заботам русского генерала, с которым близко сошёлся. Этот честный англичанин был уверен, что отдал своё сокровище в самые верные руки. Но друг этот не мог победить сильнейшего из искушений и пал под его бременем, быть может, ещё раньше, чем принял под свою охрану порученное ему сокровище. По правде сказать, это был поразительно красивый розовый бутон, и Бороздин, с разрешения мужа, для лучшего охранения своей молодой протеже, устроил её в том же доме, где жил сам. Общение было лёгкое, соблазн был велик. Это злоупотребление доверием, хотя и расцвеченное красивым увлечением, всё же остаётся пятном на его совести. Мы видим здесь культ материального и пренебрежение к духовному, соединённое с попранием всякого чувства достоинства.

Как только миновала паника, вызванная нашествием французов, консул возвратился, забрал жену и не знал, как благодарить друга за оказанную им услугу. Я его видел — это был добродушного вида человек, отнюдь не блиставший умом. Вскоре после этого, когда я уезжал из Неаполя обратно в Рим, генерал сопровождал меня. Он был очень весел и больше не думал уже о жене консула, которую вскоре, вероятно, и совсем позабыл.

В Неаполе время шло для меня быстро, и я не очень спешил осматривать редкие красоты местной природы и памятники искусства. Последние к тому же находились в запущенном виде с тех пор, как вспыхнула революция.

Вдруг, подобно удару грома в летний день, на нас обрушилось известие о смерти Павла. Первым чувством при этой неожиданной вести было удивление, сопровождаемое некоторого рода страхом. Чувства эти скоро сменились радостью. Император Павел никогда не был любим даже теми, для кого он сделал что-то хорошее, или кто нуждался в нём. Он был слишком своенравен, и никто не мог на него положиться. Курьер, привезший это известие посольству, имел вид глухонемого. Он не отвечал ни на один вопрос и издавал только какие-то непонятные звуки, находясь под впечатлением ужаса и данного ему особого приказа хранить молчание.

Он передал мне несколько слов от нового императора Александра, приказывавшего мне, не теряя времени, возвратиться в Петербург.

Охотно признаюсь в том, что приказ этот доставил мне великую радость. Италия, без сомнения, прекрасная и во всех отношениях интересная для изучения страна, в особенности для тех, кто приезжал туда, располагая свободным временем. Войны, разорившие тогда эту красивую страну, лишили её части обаяния, но следы этого разорения сами по себе были интересны для наблюдения. Но там я был далеко от моей родины, от моей семьи, от всех тех, кого я любил. Я был одинок и печален. Я никогда не умел быстро завязывать знакомства, таким и остался. Мне всегда требовалось много времени и особенно благоприятные условия, чтобы заставить растаять лёд, отделявший меня от известного лица, даже такого, с которым я часто виделся. Насколько дороги мне были мои старые знакомства (правда, малочисленные), настолько мало я чувствовал влечения завязывать новые.

Итак, с невыразимым удовольствием я стал готовиться к отъезду, подстрекаемый любопытством. Но я не мог покинуть Неаполь, не побывав на Везувии, в Помпее, Геркулануме, Портичи и так далее. Я вынужден был наскоро объехать эти места.

Находясь на Везувии, я оступился и стал падать недалеко от кратера, но прибежал проводник, протянул мне руку, а другой рукой упёрся в обсыпающийся песок палкой, отделанной железом, сделал след, в который я мог упереться ногой, и этим спас мне жизнь. Мысль о смерти была в ту минуту очень тяжела для меня. Я возвращался к своим, готовился покончить с вялым существованием и начать действовать. Обстоятельства, казалось, предвещали мне самые счастливые предзнаменования. Я испытывал сладкое чувство любви к жизни, сильнейшее, чем когда бы то ни было, так как несокрушимая надежда, не разбитая ещё опытом, вставала перед моим воображением во всей лучезарности. Я думаю, у каждого в жизни была подобная минута.

На следующий день, после того как нам сообщено было известие о смерти императора Павла, явился курьер, посланный из Петербурга неаполитанским послом, привезший нам действительное описание трагической катастрофы. Что касается меня, то я не был этим удивлён, так как ещё до отъезда из Петербурга я знал, что двор замышлял заговор. На самое событие в Неаполе смотрели по-разному и терялись в различных предположениях, но общее впечатление сводилось к радости, переходившей даже границы приличия. Через день после прибытия курьера генерал Бороздин устроил бал, на который пригласил всё высшее общество. Танцевали всю ночь, и генерал своим примером публичной демонстрации поощрял эту непристойную весёлость. Жена английского консула, одетая в розовое платье, блистала на этом весёлом празднике больше, чем когда-либо.

За несколько дней до моего отъезда, я был приглашён Италийским к завтраку и встретил у него знаменитого композитора Паизиелло. Он играл на фортепиано. Было исполнено несколько чрезвычайно красивых пьес его сочинения.

Мои прежние добрые отношения с Александром и вновь полученное от него собственноручное письмо, в котором он приглашал меня как можно скорее приехать к нему, привлекли ко мне всеобщее усиленное внимание. Таковы люди всегда и всюду, за некоторыми очень редкими исключениями.

Настал час отъезда. Я уже сказал, что из Неаполя в Рим ехал в обществе генерала Бороздина. У меня ещё сохранилось в памяти то нетерпение, которое он возбуждал во мне, останавливая каждую минуту экипаж, чтобы стрелять птиц, в которых он никогда не попадал. Вследствие победы при Маренго французская армия подвинулась к южной части Италии. Это доставило мне случай встретить некоторых моих соотечественников и старых знакомых. Генерал Яблоновский, между прочим, приехал навестить меня в Рим. Он напомнил мне, как его принимали в Пулавах. Мои теперешние взгляды удивили его: это было не то, что он слышал в Пулавах. Наше положение, какова бы ни была сила наших убеждений, всегда оказывает на нас некоторое влияние. Если даже мы в глубине души и остаёмся прежними, то, по крайней мере, по внешности кажется, что в нас происходит перемена, которая, в свою очередь, может затем поддаться воздействию новых обстоятельств.

От Рима до Флоренции со мной ехал генерал Левашев. Это был один из наиболее приятных спутников, неистощимый в рассказывании анекдотов. Он был послан в Неаполь с секретным поручением переговорить о возможности перемирия между воюющими сторонами. Император Павел, отделившийся от коалиции, хотел этим способом избежать всяких упрёков. Генерал Левашев считался как бы путешествующим для своего удовольствия, с целью осмотреть Италию. Данные ему инструкции исходили от графа Растопчина, бывшего тогда министром, который вскоре после этого, лишившись своего портфеля, удалился в Москву, когда Павел не только порвал с Австрией, но ещё объявил войну Англии, думал вступить в самый сердечный союз с Бонапартом. Всё это случилось в моё отсутствие; я никогда не мог достоверно узнать подробностей как миссии Левашева, так и удаления Растопчина, которое совершилось, несмотря на его дружбу с Кутайсовым. Как бы там ни было, миссия, возложенная на генерала Левашева правительством после смерти Павла, не удалась. Французские дипломаты тотчас же догадались, что молодыми Александром не так легко будет вертеть, как своенравным Павлом. Надо полагать, что таково было мнение Мюрата. Ещё не получив инструкций из Парижа, он уже занял всю Тоскану и шёл всё вперёд; но чем более он сомневался в дружеском сближении Франции и России, тем более показывал вид, что доверяет этой дружбе.

Он занял дворец тосканского герцога и угостил там меня и генерала Левашева превосходным обедом, на который были приглашены все бывшие во Флоренции генералы и известные лица, всего около шестидесяти человек. Нас обоих посадили подле госпожи Мюрат, очень стройной красавицы. Мюрат, сидевший vis-a-vis, неустанно заботился о нас и расточал нам любезности за себя и за жену. Он провозгласил тост за русского императора и затем пил за здоровье каждого из нас.

Когда во время спектакля генерал вошёл в ложу Мюрата, он заметил, что над его головой что-то колышется, то были концы русских и французских знамён, скрещённых вместе в его честь.

Прежде чем покинуть Италию, я поехал в Ливорно проститься с маршалом Ржевусским и нашёл его сильно страдающим. Я встретил там нескольких соотечественников, между прочим, Сокольницкого, сапёрного офицера, очень деятельного, с которым я познакомился в Литве во время кампании 1793 года, и Розницкого, с которым мы были вместе в лагере при Голомбе и в стычке при Грани. Оба дружески пожали мне руку, с волнением вспоминая прошлое и те события, свидетелями которых мы были.

Розницкий сказал мне, что ввёл в войсках приём, испробованный при Голомбе, который позволял кавалерии наших легионов передвигаться быстрее, чем это могла делать остальная французская кавалерия. Оба они были адъютантами, с правами команды, — чин, показывающий, что их считали искусными офицерами.

Со стеснённым сердцем оставил я Ржевусского. Этот знаменитый соотечественник, испытанный друг, достойный гражданин и прекрасный человек, вскоре умер. Он похоронен на Кампо-Санто, в Пизе. Семья его предполагала поставить ему памятник; я думаю, однако, что она ограничилась лишь тем, что наметила место для постановки памятника.

Наконец я уехал. Я мог провести только два дня в Вене, где не нашёл никого из моей семьи, кроме двух маленьких сыновей моей сестры Замойской (Владислава и Жана), очень плохо принявших меня. Я остановился только в Пулавах, где нашёл в сборе всю мою семью. Но я не мог долго там оставаться. Мои родители и сестры против своего желания сами просили меня торопиться с отъездом. Нигде не останавливаясь, день и ночь мчался я до самого Петербурга, куда вскоре прибыл и мой брат.

Глава VIII

1800 г. Лето

Смерть императора Павла. Начало царствования императора Александра

Чем ближе подъезжал я к Петербургу, тем труднее становилось мне сдерживать противоположные чувства — счастья и нетерпеливого желания скорее увидеть людей, к которым я был привязан, и неизвестности относительно перемен, которые должны были произвести в этих людях время и новое положение.

Навстречу ко мне из столицы выслан был фельдъегерь, встретивший меня близ Риги. Он вёз мне дружескую записку от императора и подорожную с приказом почтмейстерам ускорить моё путешествие. Адрес на письме был написан рукой императора. Он называл меня действительным тайным советником, что равнялось чину генерал-аншефа. Я был удивлён, что Александр так быстро возвёл меня в этот чин, и твёрдо решил не принимать его. По приезде я отдал ему конверт от письма. Он, действительно, написал это по рассеянности; но в России можно было бы поймать государя на слове и воспользоваться его подписью. Я не думал об этом и не получил в России ни одного чина, кроме того, которым наградил меня Павел.

Наконец я увиделся с Александром, и первое впечатление, оставшееся у меня от этой встречи, достаточно подтвердило мои тревожные предчувствия. Император возвратился с парада или с учения, как будто бы Павел был ещё жив. Он был бледен и утомлён. Он принял меня очень дружественно, но с грустным и убитым видом, без проявления той сердечной радости, какую мог бы выказать человек, которому не нужно наблюдать за собой или стеснять себя в своих чувствах. Теперь, когда он стал государем, мне показалось, хотя, может быть, и несправедливо, что у него появился оттенок какой-то сдержанности и принуждённости, и сердце моё сжалось.

Он повёл меня в свой кабинет. «Хорошо, что вы приехали, наши ожидают вас с нетерпением, — сказал он мне, имея в виду несколько лиц, казавшихся ему более просвещёнными, а главное, более либеральными, на которых он смотрел, как на своих особых друзей и к которым питал большое доверие. — Если бы вы были здесь, ничего этого не случилось бы: имея вас подле себя, я не был бы увлечён таким образом». Затем он рассказал мне о смерти своего отца, выражая при этом непередаваемое горе и раскаяние.

Это грустное и несчастное событие в продолжение некоторого времени часто служило темой наших разговоров. Император хотел, хотя это и причиняло ему страдания, передать мне подробно все обстоятельства, при которых оно произошло. Я изложу их ниже, дополнив сведениями, полученными мною от других лиц, участников этого ужасного события.

Мне хотелось разузнать каких мнений он придерживался теперь по тем вопросам, которые занимали нас ранее, и отдать себе отчёт в том, насколько переменились его взгляды в связи с важной переменой в его положении. В общем, я нашёл его таким, как и ожидал. Он ещё не совсем отрешился от прежних грёз, к которым постоянно обращались его взоры, но его уже захватила железная рука действительности: он отступал перед силой обстоятельств, не обнаруживал господства над ними, не отдавал ещё себе отчёта во всём объёме своей власти и не проявлял умения применять её на деле.

В момент моего приезда Петербург похож был на море, ещё волновавшееся после сильной бури и едва начинавшее медленно затихать.

Император уволил от службы графа Палена. Генерал этот, пользовавшийся полным доверием покойного императора Павла, действовал заодно с графом Никитой Паниным, первым зачинщиком и душой заговора, погубившего этого монарха. Заговор не удался бы, если бы граф Пален не встал во главе его, пустив в дело власть и средства, которыми он располагал как генерал-губернатор Петербурга.

По кончине Павла граф Пален вообразил, что он может стать всемогущим, опираясь на одни собственные силы. Он начал распоряжаться и принимать внутренние и внешние меры, настоятельно неотложные в виду возможности появления английского флота в водах Риги, Ревеля и Кронштадта, после кровопролития, совершившегося в Копенгагене. Нельсон торжествовал свою победу в Копенгагене накануне смерти Павла. Среди смятения и волнений, царивших в первые дни после катастрофы, кавалерийский генерал граф Пален намеревался захватить освободившиеся бразды правления. Он хотел к важным обязанностям петербургского генерал-губернатора прибавить ещё и обязанности статс-секретаря по иностранным делам. Его подпись стоит на официальных заявлениях, изданных тогда, в первые минуты. Он притязал на то, чтобы ничто не делалось без его разрешения и помимо него. Он принял вид покровителя молодого императора и делал ему сцены, когда тот не сразу соглашался на то, чего он желал, или, вернее, к чему хотел принудить государя.

Уже поговаривали, что Пален стремится занять пост министра двора. Подавленный скорбью, полный отчаяния, замкнувшийся со всей своей семьёй во внутренних покоях дворца, император Александр казался во власти заговорщиков. Он считал себя вынужденным щадить их и подчинять свою волю их желаниям.

Между тем важная должность генерал-прокурора, соединявшего тогда в своих руках все отрасли управления, дела внутренние, суд, полицию, финансы, — оставалась вакантной после отставки одного из фаворитов Павла.

Александр, по счастливому внушению, выбрал на его место оказавшегося под рукой генерала Беклешова, который был призван в Петербург Павлом, быть может, в тех же целях. Это был русский человек старого закала, с резким и грубым обращением, не знавший французского языка или едва его понимавший, но у которого под очень грубой оболочкой билось правдивое и смелое сердце, сочувствующее страданию ближнего. Его репутация благородного, порядочного человека была общепризнана. Он сумел сохранить её даже будучи генерал-губернатором южных польских провинций, проявив справедливость к тем, которыми управлял, и строгость к своим подчинённым. Насколько было возможно, он препятствовал кражам, злоупотреблениям и нарушениям служащими своих обязанностей. Он не выносил, чтобы люди, облечённые его доверием, продавали справедливость за деньги. Из этого испытания он вышел чистым и незапятнанным, осыпаемый благодарностями местного населения. Это самое трудное испытание, какое только может выпасть на долю важному русскому чиновнику, и нелегко было бы привести много примеров подобного рода.

Генерал Беклешов не знал абсолютно ничего, что делалось за пределами русской границы, но он был прекрасно осведомлён в законах и обычном ходе русской администрации. Он умел нести служебные обязанности со строгой точностью и всей доступной ему справедливостью.

В момент кончины Павла его не было в Петербурге, и он был совершенно непричастен к заговору. Александр доверчиво жаловался ему на своё тяжёлое положение в отношении Палена. Беклешов с обычной своей резкостью выразил удивление, что русский самодержец может ограничиваться жалобами вместо того, чтобы заставить исполнить свою волю. «Когда мухи жужжат вокруг моего носа, — сказал он, — я их прогоняю».

Император подписал указ, предписывающий Палену немедленно покинуть Петербург и отправиться в свои поместья. Беклешов, связанный давнишней дружбой с этим генералом и бывший и теперь ещё его другом, взял на себя труд, в качестве генерал-прокурора, отвезти ему этот приказ и заставить его уехать в двадцать четыре часа.

На следующий день рано утром Пален был разбужен Беклешовым, объявившим ему волю императора. Пален повиновался. Александр сделал первый опыт проявления самодержавной власти, для которой в России нет границ.

Событие это наделало много шума. Александра обвинили в двуличии и скрытности. Накануне того дня, когда Пален должен был подвергнуться отставке и высылке, Александр довольно поздно вечером принял от него рапорт, ни в чем не изменив своей манеры обращения, и обошёлся с ним, как обыкновенно. Мог ли он поступить иначе? Первый акт неограниченного самодержавия молодого императора не понравился вождям заговора и встревожил их.

В царствование Екатерины мои отношения с Зубовым сильно разнились от теперешних. Их, тогда всемогущее, ходатайство способствовало тому, что нас снова ввели во владение большей частью имений нашего отца. При Павле, когда все отдалились от Зубовых и боялись сближаться с ними, мне удавалось устраивать им аудиенции у великого князя Александра.

Через несколько дней после моего возвращения в Петербург граф Валериан Зубов попросил у меня свидания. Он долго говорил мне о происшедшем перевороте и о состоянии умов, жаловался, что император не высказывался относительно тех своих друзей, которые доставили ему престол и которые не побоялись никакой опасности, чтобы служить ему. «Не так, — говорил он, — поступала императрица Екатерина. Она смело поддерживала тех, которые для её освобождения подвергли себя всяким опасностям, и не колебалась сделать их своей опорой. Благодаря такому образу действий, умному и предусмотрительному, она могла рассчитывать на их постоянную преданность. Доказав тотчас по достижении трона, что она сумеет не забыть оказанную ей услугу, она тем самым обеспечила себе верность и любовь всей России. Вот что, — продолжал граф Зубов, — доставило её царствованию такую спокойную уверенность и такую славу, потому что никто не колебался пожертвовать собой для неё, хорошо зная, что он будет за это вознаграждён. Но император своим сомнительным и колеблющимся поведением подвергает себя самым неприятным последствиям. Он обескураживает, расхолаживает своих истинных друзей, которые только и желают того, чтобы преданно служить ему».

Граф прибавил, что императрица Екатерина формально приказала им, его брату Платону и ему, смотреть на Александра, как на их единственного законного монарха, служить только ему и никому другому, с непоколебимым усердием и верностью. Так именно они и поступали. Какова же была теперь их награда? Слова эти были сказаны, чтобы оправдать себя в глазах молодого императора и чтобы доказать ему, что их действия были только необходимым следствием обязательств, которые Екатерина заставила их принять на себя относительно её внука. Но они не знали, что Александр и даже его брат Константин совсем не питали к памяти своей бабки почтения и привязанности, которые в них предполагались.

Во время разговора, длившегося более часа, я несколько раз прерывал графа, стараясь объяснить поведение молодого императора, не вступая, впрочем, в спор, что мне было нетрудно, так как я находился в то время в отсутствии и был чужд всему, что произошло.

Граф Зубов желал повидаться со мной и высказал мне всё, очевидно, с тем, чтобы я передал его слова императору. Формального обязательства сделать это я на себя не взял. Тем не менее, я не пропустил случая возможно скорее снять с плеч эту обязанность. На Александра слова графа Зубова, переданные мной с полной точностью, не произвели большого впечатления. Они, однако, показывали, что заговорщики, а в особенности их вожди, ещё гордились, и очень смело, своим поступком; что, приводя в исполнение заговор, они были уверены, что оказывают большую услугу России и получают право на благодарность, милости и доверие молодого императора, и что они считали себя необходимыми для безопасности и благополучия нового царствования. Они желали даже дать понять, что их отдаление и недовольство может грозить опасностью для государя и что, следовательно, не только из чувства благодарности, но и ради собственных интересов Александр должен окружить себя теми, кто возвёл его на престол раньше, чем он мог этого ожидать, и смотреть на них как на самую верную свою опору. Эта аргументация была довольно основательной и естественной в России, стране дворцовых переворотов, но она не произвела никакого впечатления на Александра. Как можно было вообразить и предположить, что он сможет когда-либо почувствовать привязанность к врагам своего отца (которого он любил, несмотря на его недостатки) и добровольно отдаться им в руки?

Поведение Александра вытекало из его характера, его чувств, его положения и не могло меняться. К тому же он удалил уже Палена, единственного, быть может, из вождей заговора, который своей ловкостью, связями, занимаемым положением, смелостью и честолюбием мог внушать некоторые серьёзные опасения и сделаться действительно опасным. Александр также сослал и удалил одного за другим вождей, которые не были опасны, но видеть которых ему было крайне неприятно и отвратительно. Один граф Валериан остался в Петербурге и был сделан членом государственного совета. Его приятная, открытая наружность нравилась императору Александру и внушала доверие. Доверие это, я думаю, поддерживалось искренней привязанностью, которую граф питал к императору, а также леностью графа, его равнодушием к таким постам, которые требовали работы, а в особенности — его необычайной слабостью к прекрасному полу, который почти всецело занимал его мысли.

Я хочу теперь описать заговор и его ближайшие последствия, которых я лично был свидетелем. Я воспользуюсь при этом и теми сведениями, которые я получил впоследствии, о ходе составления заговора и о том, как приступили к его исполнению. Я буду записывать мои воспоминания, главным образом, в том порядке, как они придут мне на память, или как я в то время постепенно узнавал различные подробности, не придерживаясь в рассказе какой-либо правильной системы. Тем не менее, из моего рассказа будет видно, как часто самые ловкие люди совершают ошибки, потому что они основываются на ложном определении своих обязанностей и средств, и не знают точно характера тех, от которых зависит конечный успех их замыслов и исполнение их желаний.

Тотчас после совершения своего дела заговорщики проявили свою радость в оскорбительной, бесстыдной форме, без всякой меры и приличия. Это было безумие, общее опьянение, не только моральное, но и физическое, так как погреба во дворце были разбиты, вино лилось ручьями за здоровье нового императора и героев переворота. В первые дни пошла мода на причисление себя к участникам заговора. Каждый хотел быть отмеченным, каждый выставлял себя, рассказывал о своих подвигах, каждый доказывал, что был в той или другой шайке, шёл одним из первых, присутствовал при фатальной катастрофе.

Среди бесстыдства этого непристойного шумного веселья, император и императорская фамилия не показывались, запершись во дворце в слезах и ужасе.

По мере того как первое возбуждение стихало, стали замечать, что проявление великой радости вовсе не обеспечивало успеха при дворе, что этот род бахвальства был гнусен, не доказывал ни здравого смысла, ни доброго сердца и что, хотя смерть Павла предотвратила большие несчастья для государства, тем не менее, для каждого было лучше и желательнее остаться в стороне от этого происшествия. Вожди заговора оправдывались тем, что они были вызваны на это причинами государственного характера, желанием спасти Россию, которое, по их словам, было единственным мотивом их поступка. Они старались основать на этом свою репутацию, возвышение и приобретение доверия.

Молодой император, придя в себя после первого ужасного потрясения и угнетённого состояния, почувствовал неотразимое, всё возрастающее отвращение к зачинщикам заговора, в особенности к тем, которым удалось своими доводами убедить его, что, уступая их намерениям, он совершенно не подвергал жизнь своего отца опасности и что дело шло единственно о том, чтобы низложить его отца ради спасения России, заставить его самого сложить с себя бремя верховной власти в пользу своего сына, пример чему подали уже некоторые монархи Европы.

Император Александр рассказывал мне, что граф Панин первый заговорил с ним об этом, и этого он ему никогда не простил. Этому человеку, казалось, было предназначено, более чем кому другому, играть важную роль в делах государства. Он имел для этого всё, что было нужно: известное в России имя, недюжинные таланты и большое честолюбие. Будучи ещё молодым, он составил уже себе блестящую карьеру. Назначенный русским послом в Берлин, он был отозван с этого поста императором Павлом и назначен членом Коллегии иностранных дел, под начальством князя Александра Куракина, его дяди по матери, верного друга Павла, товарища его детства и юности, который среди всех известных людей в государстве один смог избежать капризов своего властелина и сохранить к себе нечто вроде расположения монарха.

Граф Панин, выдвигавшийся тогда на сцену, был сыном генерала, память которого очень уважали, и племянником того министра, который был воспитателем молодого великого князя Павла, в первые годы царствования Екатерины II, и до самой смерти удержал за собой все свои должности и сохранил всё своё влияние. Молодой граф не мог не извлечь пользы из этого прошлого и рано приобрёл самоуверенность и апломб. Это был человек высокого роста, холодный, прекрасно владевший французским языком. Его письма, которые мне приходилось читать в архиве, были совершенны во всех отношениях, как в смысле стиля, так и в смысле содержания. Вообще он был известен среди русских за человека очень талантливого, энергичного и умного, но сухого, высокомерного и мало сходившегося с людьми.

Прослужив несколько месяцев в Коллегии иностранных дел, он не понравился императору Павлу. Император лишил его места и выслал обратно в Москву. Но, как будет видно ниже, граф сумел воспользоваться этим коротким промежутком времени и повлиять решительным образом на судьбы своей родины. Он чрезвычайно обрадовался вести о смерти императора Павла и тотчас же полетел в Петербург, полный самых заманчивых надежд. Действительно, его тотчас же назначили вице-канцлером. Во время моего предыдущего пребывания в Петербурге я никогда не встречал графа Панина, потому что, рано отдавшись дипломатической карьере, он очень редко приезжал туда. Его жена, одна из графинь Орловых, не сопровождала его за границу. Это была кроткая, добрая, приветливая особа, с доброжелательным, радушным сердцем, дружелюбно относившаяся ко мне. По возвращении моем в Петербург она хотела непременно сблизить меня со своим мужем и употребила на это много усилий, но как она ни старалась, её хлопоты не привели ни к чему. Если бы не было других причин, препятствовавших этому сближению, одной наружности графа, я думаю, достаточно было, чтобы сделать сближение почти невозможным. Я часто поражался ледяным выражением бесстрастного лица графа, которое, на прямом, как палка, туловище возвышалось в наполненной людьми зале, над всеми головами, и, правду сказать, не располагало подходить к нему. Впрочем, так как я встречался с графом очень редко и не имел с ним никогда продолжительных сношений, то моё мнение о его характере могло быть весьма ошибочным и даже несправедливым. Позже я узнал, что он прозвал меня «Сарматом», и, так как я тогда не имел никакого официального дела, он постоянно повторял вопрос: «Но чем же занимается Сармат?»

Как я уже сказал, Панин был отослан из Петербурга в Москву, не потому чтобы проникли в его тайну, но благодаря одному из тех частых и неожиданных капризов, вызываемых подозрительностью, которые отличали Павла I. Пален остался один работать на своём посту.

Россия сильно страдала, находясь под управлением своего рода маньяка, но способ, какой был применён для устранения всех этих затруднений, оставил в душе Александра на всю жизнь мрачный отголосок преступления, совершенного над его отцом, которое, как он был убеждён, пало на него и никогда не смоется с него в его собственных глазах.

В сущности, в этом событии сказались его чрезвычайная неопытность и наивное незнание людей и положения вещей в своём Отечестве, которые проявились и в его несбыточных мечтах о предполагаемых им реформах и о собственном удалении от дел. Но, тем не менее, «несмываемое пятно», как коршун, вцепилось в его совесть, парализуя в начале царствования самые лучшие, самые прекрасные его свойства и погружая его к концу жизни в глубокое уныние, в мистицизм, переходивший иногда в суеверие.

Со всем тем надо признаться, что император Павел вёл своё государство быстрыми шагами к неисчислимым потерям, к упадку, к полной дезорганизации сил страны и существовавшей тогда правительственной машины. Я уже говорил об этом раньше. Император Павел правил вспышками, скачками, порывами, без всякой связи, не смущаясь совершенно последствиями; правил, как человек, который не даёт себе никогда труда размыслить, взвесить все за и против, который приказывает и требует немедленного исполнения всякой фантазии, приходящей ему на ум. Его царствование стало, в конце концов, царствованием настоящего террора. Его ненавидели даже за его добрые качества, — потому что, в сущности, он желал справедливости, если только не забывал о ней в минуты своих вспышек, и порой его кары поражали тех, кто их действительно заслуживал. Поэтому в его царствование русские должностные лица менее злоупотребляли властью, были более вежливы, более сдержанны в своих дурных наклонностях, меньше крали, отличались меньшей грубостью даже в польских провинциях. Но эта справедливость императора, совершенно слепая, поражала без разбору; всегда пристрастная, часто капризная и жестокая, она беспрестанно висела над головами генералов, офицеров армии, гражданских чиновников и заставляла их втайне ненавидеть человека, перед которым они застывали от ужаса и который держал их в вечной неизвестности относительно их участи.

Однажды император, глядя испытующим взглядом на Палена, сказал ему: «Я получил извещение, что против меня составляется заговор». — «Это совершенно невозможно, Ваше Величество, — ответил генерал, улыбаясь со свойственным ему видом добродушия и откровенности. — Для этого надо было бы, чтобы участником его был и я».

Этот ответ успокоил Павла. Говорят, однако, что анонимные уведомления возбудили его подозрительность и что накануне смерти он послал за генералом Аракчеевым, чтобы назначить его на место петербургского генерал-губернатора, а Палена выслать. Если бы Аракчеев прибыл вовремя, Петербург сделался бы театром самых трагических сцен. Это был человек, одарённый чувством порядка, способностью руководить делами, разбираться во всем до мелочей с энергией, доходившей иногда до свирепости. С его возвращением последовало бы, вероятно, возвращение графа Растопчина, и император Павел мог бы быть спасён. Но, выслав многих из столицы, Павел остался окружённым лишь ничтожествами, которым он отдал главные правительственные должности. Князь Куракин, человек большой доброты и малого ума, руководил ещё внешней политикой. Некто Обольянинов, не обнаруживавший никаких признаков знаний и талантов, занимал важный пост генерал-прокурора, стоял во главе полиции и администрации государства, единственно потому, что когда-то он был управляющим гатчинским имением.

Человеком, пользовавшимся полным доверием Павла и имевшим на него влияние, был граф Кутайсов, бывший раньше цирюльником императора, а в то время обер-шталмейстером с кавалерской голубой лентой, добродушный человек и bon-vivant. При его аресте, на следующий день после смерти его господина, нашли в его кармане письма с доносом о заговоре, о времени его осуществления и об именах заговорщиков. Но граф Кутайсов оставил письма нераспечатанными. Со словами: «Дела до завтра», он положил их в карман, не подумав прочитать, чтобы не прерывать своих вечерних и ночных удовольствий.

Император Павел только что окончил с огромными затратами постройку Михайловского дворца. Выстроенный по его идее, он представлял из себя самую тяжёлую, массивную постройку, какую только можно себе представить, нечто вроде замка-крепости. Здесь, по мнению императора, им были приняты все меры предосторожности, обеспечивавшие ему полную безопасность.

«Я никогда не был так доволен, я никогда не чувствовал себя лучше и счастливее», — говорил он с довольным видом своим близким, устроившись в новом, едва оконченном дворце. Он воображал, что там он будет в полной безопасности.

В то время как граф Панин был выслан в Москву, зачатки заговора оказались вверенными Палену и Зубовым, которые одни только и были посвящены в тайну. Зубовы лишь недавно были возвращены Павлом из ссылки. Павел был к ним чрезвычайно предупредителен и осыпал их милостями, считая, что в своём новом замке ему нечего ни бояться, ни остерегаться их. Он желал благодеяниями приобрести их расположение.

Граф Панин и Зубовы, под разными предлогами, вызвали в Петербург своих друзей, генералов и офицеров. Губернатор столицы не был строг к отставным, приехавшим без разрешения в Петербург. Сам император Павел вызвал многих из высших чиновников и генералов для присутствования на празднествах, которые он хотел устроить по случаю предстоявшего бракосочетания одной из его дочерей.

Палену и Зубовым стоило лишь немного позондировать наиболее видных из этих сановников, чтобы, не открывая им ничего положительного, удостовериться в их настроении. Однако такое положение вещей не могло долго продолжаться. Всякий донос, даже недостаточно обоснованный, всякая малейшая неосторожность могли навести императора на след. Пугливый, подозрительный до крайности, он уже проявлял (по крайней мере, так думали) в словах, вырывавшихся у него, и в манере держать себя, тревожные признаки недоверия и беспокойства, которые с минуты на минуту могли заставить его принять самые ужасные решения. Неизвестно было послал ли он уже за Аракчеевым, и был ли призван вновь граф Растопчин. Первый жил в деревне, недалеко от Петербурга, и мог приехать в двадцать четыре часа.

Решено было приступить к выполнению замысла. Для этого была назначена ночь 25 марта 1801 года.

Вечером князь Зубов устроил большой ужин, пригласив всех генералов и старших офицеров, образ мыслей которых приблизительно был известен. Только здесь, за ужином, некоторые определённо узнали, в чём было дело и что именно им предстояло совершить после выхода из-за стола. Такой способ ведения заговора, без сомнения, был самый искусный: дать заговору созреть только среди двух-трёх главарей и довести его до сведения многочисленных участников драмы только тогда, когда наступит момент исполнения. Только такой образ действий мог обеспечить наилучший успех и предотвратить доносы, случайности, ошибки в расчётах, которые всегда угрожают заговору до его осуществления.

Князь Зубов изложил перед приглашёнными плачевное положение, в каком находилась Россия, и развернул перед ними картину опасностей, которым подвергалось государство и каждое частное лицо. Он напомнил о том, что безумный разрыв с Англией, противный существенным интересам русской нации, истощал источники её богатств, подвергал самым большим бедствиям порты Балтийского моря и столицу, что наконец никто из тех, к кому теперь он обращается, не мог быть уверен в участи, которую готовит ему завтрашний день. Он распространился о добродетелях великого князя Александра, о блестящей судьбе, ожидающей Россию под скипетром молодого государя, подающего большие надежды, которого славной памяти императрица Екатерина считала своим настоящим преемником. Ему она хотела бы передать власть, и только внезапная смерть помешала ей выполнить это намерение. Князь Зубов закончил свою речь, заявив, что великий князь Александр, придя в отчаяние от несчастий своего Отечества, решился спасти его, и что, следовательно, дело было только в том, чтобы низложить императора Павла, заставить его подписать акт отречения и, объявив императором Александра, воспрепятствовать его отцу губить себя самого и довершать разорение государства.

Зубовы и Пален повторили это перед собранием и подтвердили, что план был одобрен самим великим князем. Они поостереглись добавить, сколько понадобилось времени, чтобы добиться этого одобрения, и с какой величайшей трудностью, оговорками и ограничениями Александр наконец согласился на это предприятие. Этот последний пункт остался неясным, вероятно, каждый истолковал его себе по-своему, не очень стараясь вникать в него или же оставляя свои мысли при себе.

Колебания исчезли. В ожидании событий опустошались бутылки шампанского; головы кружились. Пален, на минуту вышедший по обязанностям генерал-губернатора, возвратился из дворца и объявил, что вечер и ужин прошли там хорошо, что император, по-видимому, ничего не подозревает, и что он, как всегда, отпустил императрицу и великих князей.

Лица, бывшие за ужином во дворце, потом утверждали, что помнят, как Александр (об этом говорили, как об одном из наиболее поразительных доказательств чрезвычайного притворства, в котором часто любили обвинять его) вечером за ужином, прощаясь с отцом, не подал вида, не выказал ничем приближения катастрофы, которая, он знал, приготовлялась на эту ночь. Никто, вероятно, не обратил тогда внимания на его состояние, потому что он часто рассказывал, как он был тогда взволнован, грустен и как страдал. Конечно, в таком настроении он и должен был находиться при мысли об опасностях, которым он подвергался, и той участи, которая ожидала его мать, его семью и многих других, если бы замысел не удался. К тому же великие князья по отношению к своему отцу должны были всегда вести себя сдержанно, не смея никогда выходить за рамки этой сдержанности. Эта постоянная привычка скрывать свои душевные движения и мысли, эта вынужденная безучастность, эта боязнь проявить своё намерение, — объясняет, почему никто в эту важную и последнюю минуту не заметил того, что происходило в его душе.

У Зубовых, среди возбуждённого вином веселья, которым каждый хотел заразить и своего соседа, для некоторых из приглашённых время прошло даже слишком быстро. Назначенный для исполнения момент настал.

В полночь двинулись в путь. Стоявшие во главе старались быть умеренными и сохранить присутствие духа, но бóльшая часть гостей была навеселе, некоторые даже не могли стоять на ногах.

Разделились на два отряда, каждый человек в шесть-десять генералов и офицеров. Оба Зубовы, Платон и Николай, и генерал Беннигсен встали во главе первого отряда, которому было назначено отправиться прямо в Михайловский дворец. Другой отряд был направлен к Летнему саду, чтобы проникнуть во дворец с этой стороны. Командование им принял на себя Пален. Плац-адъютант, знавший все проходные коридоры и двери дворца, где он по своим обязанностям бывал ежедневно, с потайным фонарём в руках вёл первый отряд и привёл его к входу в уборные комнаты императора, смежные с его спальней.

Молодой лакей, бывший дежурным, не хотел впустить заговорщиков и стал громко кричать: «Измена! Убийство!» Отбиваясь, он был ранен и обезоружен. Крики его разбудили императора Павла. Павел бросился с постели и подбежал к двери, которая вела в апартаменты императрицы и закрывалась большой портьерой.

К несчастью для него, в припадке ненависти к жене, он велел запереть и заставить эту дверь. Даже ключа не было от неё, потому ли, что его велел вынуть сам Павел, или же потому, что им овладели его тогдашние фавориты, бывшие в оппозиции к императрице, из боязни, чтобы ему когда-нибудь не пришла фантазия вернуться к жене.

В этот момент крика верного слуги — единственного защитника, которого имел в минуту наибольшей опасности этот государь, больше чем когда-либо веривший в своё всемогущество и окружённый тройным рядом стен и стражи, — крика этого было достаточно, чтобы внести ужас и смятение в ряды заговорщиков. В замешательстве они остановились на лестнице и стали советоваться.

Князь Зубов, предводитель отряда, оробел. В волнении он предложил поскорее уйти, но генерал Беннигсен, от которого я слышал часть того, о чём здесь говорю, схватил его за руку и восстал против этого опасного предложения. «Как! — сказал он. — Вы довели нас до этих дверей и теперь хотите отступить? Мы слишком далеко зашли, чтобы последовать вашему совету, который всех нас погубит. Бутылка откупорена, её надо выпить. Идём!»

Ганноверец Беннигсен решил тогда судьбу дела, со всеми его последствиями для России и Европы. Он был из числа тех, кому только в тот вечер сообщили о заговоре. Он становится во главе отряда, за ним первыми следуют самые смелые или те, кто был больше всего ожесточён против Павла. Они проникают в спальню императора и идут прямо к его кровати.

Павла там не было: новая тревога для заговорщиков. Ищут с фонарём в руках и скоро находят несчастного императора забившимся в складки портьеры, за которой он старался спрятаться от них. Ни жив, ни мёртв, в одной сорочке, он был вытащен оттуда. Это была расплата с жестокой лихвой за все ужасы, которые он когда-либо заставлял переживать. Страх сковал холодом его рассудок, лишил его способности говорить. Он дрожал всем телом. Его посадили в кресло, перед письменным столом. Худая, длинная, бледная и угловатая фигура генерала Беннигсена со шляпой на голове, с обнажённой шпагой в руках, должна была ему показаться страшным привидением.

«Ваше Величество, — сказал ему генерал, — вы мой пленник, и ваше царствование окончено. Откажитесь от короны, напишите и подпишите тотчас же акт отречения в пользу великого князя Александра».

Император был не в состоянии отвечать. Ему дали в руки перо. Вероятно, приготовили заранее черновой набросок акта отречения, чтобы дать ему его переписать. Дрожащий, почти без чувств, он уже собрался подчиниться их требованию, когда опять послышались какие-то крики.

Генерал Беннигсен, вынудив у низложенного государя подпись, которую у него требовали, вышел, как он мне часто говорил об этом, чтобы узнать, что это были за крики, восстановить порядок и принять необходимые меры для безопасности дворца и императорской фамилии. Но едва только Беннигсен переступил порог двери, началась ужасная сцена.

Несчастный Павел остался один с людьми, возбуждёнными против него безумной личной ненавистью за его несправедливости, преследования или только отказы в их просьбах. Вначале они возмутительно издевались над ним и оскорбляли его. По-видимому, его смерть была заранее решена между несколькими самыми ярыми заговорщиками, может быть, без ведома руководителей или, по крайней мере, без их формального согласия. Эта ужасная катастрофа, почти неизбежная в подобных случаях, была, без сомнения, ускорена благодаря крикам, заставившим выйти генерала Беннигсена и возбудившим у оставшихся в комнате заговорщиков тревогу и страх за самих себя.

Граф Николай Зубов, человек атлетического сложения (которого за его вид прозвали Алексеем Орловым из рода Зубовых), говорят, первый поднял руку на своего государя. Раз перешли эту границу, ничто уже больше не останавливало заговорщиков. Они видели в Павле только чудовище, тирана, непримиримого врага; то, что он совершенно уничтожен, его полное подчинение — не только никого не обезоруживало, но делало его в их собственных глазах столь же презренным и смешным, как и ненавистным.

Ему наносят удары. Один из заговорщиков, имя которого узнали позже и которое я теперь не могу вспомнить, развязывает свой форменный шарф и обматывает его вокруг шеи императора. Император отбивается. Чрезвычайная опасность, близость смерти возвращают ему способность говорить и некоторую силу. Он всовывает руку, которую ему удалось вырвать из рук своих убийц, между роковым шарфом и шеей и кричит: «Воздуху, воздуху!»

В эту минуту он замечает красную форму, которую носили тогда офицеры-конногвардейцы, и думает, что это его сын Константин, полковник этого полка, распоряжается его убийством. «Пощадите, Ваше Величество, пощадите, из сострадания! Воздуху, воздуху!!!»

Заговорщики овладевают рукой, которой он старался продлить свою жизнь. Шарф тянут за оба конца со страшной яростью. Несчастный император испустил уже последний вздох, а заговорщики всё ещё виснут на концах шарфа.

Труп тащат, бьют ногами и руками. Тогда трусы присоединяются к тем, кто совершил злодеяние, и превосходят их в жестокости. Возвращается генерал Беннигсен. Не знаю, был ли он искренно поражён тем, что произошло в его отсутствие и в чём он не принимал никакого участия. Он удовольствовался тем, что прекратил страшное безобразие этой сцены.

Тем временем крик: «Павла нет больше!», услышанный всеми запоздавшими заговорщиками, наполняет их радостью, в выражении которой они теряют чувства всякого приличия и достоинства. С шумом, в беспорядке они рассыпаются по коридорам и залам дворца, рассказывая друг другу про свои воображаемые подвиги. Многим удаётся продолжать пьянство, начатое за ужином: проникнув в дворцовые погреба, они пьют за смерть того, кого уже не было больше в живых.

Пален во главе второго отряда, по-видимому, заблудился в аллеях Летнего сада. Он явился со своей шайкой во дворец в ту минуту, когда преступление уже совершилось. Говорят, хотя я и не могу этого утверждать наверняка, что он опоздал нарочно, чтобы, в случае неудачи плана заговорщиков, сделать вид, что прибежал арестовать их и уверить императора Павла, что он был его спасителем. Как бы там ни было, но, явившись на место действия, он тотчас начал проявлять большую энергию, отдавал многочисленные распоряжения во всю остальную часть ночи, одним словом, — ничего не упустил для того, чтобы именно ему была приписана главная заслуга, усердие и искусство, решившие успех предприятия.

Легко видеть, до какой степени выполнение дела зависело от случайностей, несмотря на все заблаговременно принятые меры. Следующие обстоятельства докажут это ещё яснее. Заговор, правда, был выражением почти единодушных желаний высших классов и большей части офицеров, но не так дело обстояло с солдатами. Строгости, безрассудные неистовства императора Павла обрушивались обыкновенно на чиновников, на генералов и старших офицеров. Чем человек был выше рангом, тем сильнее подвергался он всему этому. Но только в очень редких случаях прихотливая строгость Павла касалась солдат. Кроме того, солдатам постоянно раздавали после парада и учения хлеб, мясо, водку и деньги. Ужас, испытываемый офицерами, и наказания, которым те ежедневно подвергались, не заключали в себе ничего неприятного для простого солдата. Наоборот, солдаты видели в этом даже некоторого рода удовлетворение за битьё палками и дурное обращение, которое они постоянно терпели от офицеров. К тому же, их самолюбию льстило то большое значение, которое придавалось солдатам, так как при Павле не было ничего важнее парада, учений. Нога, поднятая слишком рано, плохо застёгнутая пуговица привлекали к себе наибольшее внимание. Солдатам нравилось, их забавляло то, что их император, их великий ценитель, подвергал наказаниям и строгостям офицеров, в то же время при всяком случае обильно награждая войска за работы, бессонные ночи и всякие стеснения, которым они подвергались.

Одним словом, солдат, а в особенности гвардеец, — из которых многие были женаты и жили с семьями в некотором даже довольстве, — при Павле чувствовал себя хорошо, был доволен, привязан к императору.

Генерал Талызин, один из главных заговорщиков, очень любимый своим полком, взялся привести во дворец один из батальонов первого гвардейского полка, которым он командовал. По окончании ужина у Зубова, он собрал полк и хотел объявить солдатам, что строгости и тяготы их службы скоро кончатся, что наступает минута, когда они будут иметь государя снисходительного, кроткого, доброго, от которого им не придётся ожидать тех жестокостей, какие существуют в настоящее время. Он скоро заметил, что слова его слушали недружелюбно. Солдаты угрюмо молчали. Их лица приняли мрачное выражение, послышался ропот. Генерал не думал уже больше о красноречии, он поторопился закончить свою речь, произнеся коротко, обычным тоном, слова команды: «Пол-оборота направо, марш!» — и кучка людей, превращённых в машины, тронулась, повернулась, дала повести себя в Михайловский дворец и заняла там все аллеи.

Граф Валериан Зубов, лишившийся ноги во время польской войны, не мог присоединиться ни к одному из отрядов заговорщиков. Он явился во дворец вскоре после того, как распространилась весть о смерти императора Павла, и счёл нужным войти в зал, где стояла гвардейская пехота, чтобы убедиться в её настроении. Он поздравил солдат с новым молодым императором. Но это приветствие было плохо принято, и граф Зубов вынужден был поспешно уйти, чтобы не подвергнуться весьма неприятной манифестации.

Эти обстоятельства как нельзя лучше доказывают, насколько легко было бы императору Павлу раздавить заговорщиков. Если б император мог вырваться от них на одну минуту, если б он показался гвардии, находившейся во дворе дворца, если б он имел хоть одного человека, которого мог бы послать к гвардии, заговорщики не избежали бы гибели. Они были обязаны удачей только внезапности нападения. Это доказывает только насколько призрачен и невыполним был составленный Александром план держать своего отца под опекой. Если бы император Павел остался жив, кровь залила бы эшафоты, наполнилась бы Сибирь, и, по всей вероятности, его ужасная месть распространилась бы и на многих из членов его семьи.

Расскажем теперь, что происходило в эту ужасную ночь в той части дворца, которую занимала императорская фамилия.

Великий князь Александр знал, что приближалась минута, когда его отцу будет предложено отречься от престола, отказаться от власти. Взволнованный беспокойством, сомнениями, тысячей неясных тревог, он, не раздеваясь, бросился на постель. Около часу ночи в его дверь постучали, и он увидел вошедшего графа Зубова с взъерошенными волосами, с раскрасневшимся от вина и от только что совершенного убийства лицом, беспорядочно одетого. Он подошёл к великому князю, севшему на постели, и сказал ему хриплым голосом: «Всё сделано». — «Что сделано?» — в ужасе спросил великий князь. Он плохо слышал, а может быть, боялся того, что ему скажут, в то время как граф Зубов, со своей стороны, боялся назвать то, что было сделано.

Это немного удлинило разговор. Великий князь был так далёк от мысли о смерти своего отца, что не допускал возможности её. Наконец он заметил, что граф, не объясняя ясно, всё говорил ему: «Государь» и «Ваше Величество», тогда как великий князь думал быть только регентом. Это обстоятельство не позволило ему дольше сомневаться. Великий князь предался самой сильной скорби, самому острому отчаянию.

Надо ли этому удивляться? Даже честолюбцы не могут удержаться от содроганий, совершая преступление или хотя бы считая себя виновниками их. Великий князь совершенно не был честолюбцем ни в то время, ни после, по самым свойствам своего характера. Мысль, что он был причиной смерти отца, была для него ужасна; он чувствовал, словно меч вонзился в его совесть, и чёрное пятно, казавшееся ему несмываемым, навсегда связалось с его именем.

В это время слух о мятеже и покушении на жизнь императора дошёл до покоев императрицы. Она проснулась, вскочила и наскоро оделась. Известие о совершенном преступлении привело её в неописуемое возбуждение. Она была поражена. Ею овладел страх, ужас, жалость к мужу, беспокойство за себя. Редко бывает, чтобы императрицы, или даже просто иностранные принцессы, связанные родством с русским царствующим домом, не мечтали, хотя бы временами, о возможности получить доступ к престолу, в силу каких-нибудь неожиданных поворотов судьбы; не таили в сокровеннейших своих мыслях грёзы о том, что и на их долю может выпасть эта счастливая случайность, столь нередкая в России, столь подходящая к традициям, воззрениям и даже склонностям русских.

Императрица Мария, не владея собой от гнева и отчаяния, явилась перед заговорщиками. Её крики разносились по всем коридорам, примыкавшим к её комнатам. Заметив гренадёров, она несколько раз повторяла им: «Итак, нет больше императора, он пал жертвой изменников. Теперь я ваша императрица, я одна ваша законная государыня, защищайте меня, идите за мной!»

Генерал Беннигсен и граф Пален, приведшие во дворец отряд испытанных солдат, на которых они могли положиться в деле восстановления порядка, пробовали успокоить императрицу. С большим трудом им удалось насильно увести её в комнаты. Едва войдя туда, она тотчас снова хотела вернуться, не обращая внимания на часовых, поставленных у дверей. Казалось, в те первые минуты она решилась на всё, чтобы захватить в свои руки власть и отмстить за убийство мужа. Но императрица Мария ни наружностью, ни характером не была способна возбудить в окружающих энтузиазм или безотчётную преданность. Её слова, её многократные призывы не произвели на солдат никакого впечатления. Может быть, этому способствовал иностранный немецкий акцент, сохранившийся у неё в русской речи. Часовые скрестили оружие. Она отошла в отчаянии и досаде.

К её страданиям прибавилось горькое сознание того, что она совершенно безуспешно, без всякой пользы для себя, обнаружила своё честолюбие. Я никогда ничего не слышал о первом свидании матери и сына после совершенного преступления. Что говорили они друг другу? Какие могли они дать друг другу объяснения по поводу того, что произошло? Позже они поняли и оправдали друг друга, но в эти первые страшные минуты император Александр, уничтоженный угрызениями совести и отчаянием, казалось, был не в состоянии произнести ни одного слова или о чём бы то ни было думать. С другой стороны, императрица, его мать, была в состоянии исступления от горя и злобы, лишавших её всякого чувства меры и способности рассуждать.

Из членов императорской фамилии, среди ужасного беспорядка и смятения, царивших в эту ночь во дворце, только одна молодая императрица, по словам всех, сохранила присутствие духа. Император Александр часто говорил об этом. Она старалась утешить его, вернуть ему мужество и самоуверенность. Она не оставляла его всю ночь и отходила от него лишь на минуту, чтобы успокоить свекровь, удержать её в её комнатах, уговорить прекратить свои вспышки, которые могли стать опасными теперь, когда заговорщики, опьянённые успехом и знавшие, как они должны опасаться её мести, являлись хозяевами во дворце.

Одним словом, в эту ночь волнения и ужаса, когда все были взволнованы, каждый на свой лад, — одни, гордясь победой, другие, охваченные скорбью и отчаянием, — только императрица Елизавета сохранила самообладание и проявила моральную силу, которую все признали. Она явилась тогда посредницей между мужем, свекровью и заговорщиками и старалась примирить одних и утешить других.

В первые годы своего царствования Александр очутился в очень трудном и тяжёлом положении по отношению к участникам заговора. В продолжение нескольких месяцев он считал себя в их власти и не находил возможности действовать свободно.

Как различить перед лицом правосудия более или менее виновных? Ведь к последней категории принадлежали все знатнейшие люди армии, салонов обеих столиц, все высшие офицеры гвардии. Никто из петербургского общества не избежал бы этих обвинений. Как установить перед законом различную степень виновности отдельных участников?

Генерал Беннигсен никогда больше не показывался при дворе. Он лишился своего места литовского генерал-губернатора, которое было отдано генералу Кутузову. Только в конце 1806 года Беннигсен выдвинулся вновь, благодаря своей военной репутации, и Александр поставил его во главе армии, сражавшейся при Эйлау и Фридланде.

Князь Платон Зубов, заведомый вождь заговора, несмотря на все употреблённые им старания, не получил никакого назначения и, чувствуя, насколько императору было неприятно его видеть, уехал в свои поместья и там пытался создать себе подходящие условия жизни запоздалой женитьбой на одной красивой польке. Он скитался по Европе, не встречая ни в ком к себе уважения, и вскоре умер, не вызвав ничьих сожалений.

Я говорил уже о том, каким образом был выслан генерал Пален. То же было и с Паниным. По прошествии нескольких месяцев, перед отъездом на коронацию, император отрешил Панина от заведывания иностранными делами. Оба главные зачинщика заговора были отданы под надзор высшей полиции и получили приказание не только не показываться при дворе, но даже никогда не появляться там, где будет император, и быть всегда вдали от того места, куда он приедет. Карьера их была разбита и уничтожена. Им пришлось навсегда отказаться от сродной им общественной деятельности и влачить свою жизнь в уединении и заброшенности, из которых им уже не суждено было выйти.

Следует признать, что наказание, выпавшее на долю этих людей, так же как многих других, было самым тягостным, можно сказать, самым жестоким, какое только можно было бы наложить на них. Но всего беспощаднее император Александр наказал самого себя. Трудно описать, как глубока была его скорбь, как трогательны были его сожаления и угрызения совести, которые он постоянно старался оживлять и растравлять в своей душе.

Приближалось время коронации. Двор и вся петербургская знать отправились в Москву в конце августа 1801 года. Ясно представляю себе, что творилось в это время в душе императора среди окружавших его великолепных, разнообразных празднеств, пышности, блеска, почестей и расточавшихся перед ним выражений любви и энтузиазма. Празднества, приёмы, обряд коронования, без сомнения, ещё живее напоминали ему отца, всходившего при такой же торжественной обстановке по этим ступеням трона. Блестящий апофеоз верховной власти, вместо того, чтобы возбудить честолюбие Александра, льстить его тщеславию или развлекать его, наоборот, увеличивал до крайности его внутреннюю муку. Я думаю, он никогда не чувствовал себя более несчастным. Целыми часами оставался он один, молча, с угрюмым неподвижным взглядом. Это повторялось ежедневно; он никого не хотел тогда видеть подле себя.

Со мной он чувствовал себя всего приятнее, я всего менее стеснял его: с давних пор он доверял мне свои тайные мысли и страдания, поэтому мне, не в пример другим, было дозволено входить в его кабинет, когда он предавался этому мучительному упадку духа, этим отчаянным угрызениям совести. Иногда я входил самовольно, — когда он слишком надолго погружался в страшную задумчивость. Я старался вывести его из этого состояния, напомнить ему о его обязанностях, о работе, к которой он был призван. Александр смотрел на эти обязанности, как на тяжёлое бремя, которое надо было нести, но чрезмерные угрызения совести, его строгость по отношению к самому себе, отнимали у него всякую энергию. На мои увещания, на мои слова, с которыми я к нему обращался, желая поднять в нем энергию и надежду, он отвечал: «Нет, это невозможно, против этого нет лекарств, я должен страдать. Как хотите вы, чтобы я перестал страдать? Этого изменить нельзя».

Близкие ему люди боялись не раз, как бы он совершенно не лишился рассудка; и так как я был единственным в то время человеком, который мог говорить ему всё, не стесняясь, то меня постоянно просили об этом, и я думаю, что мои заботы не были бесполезны и помогли молодому императору не пасть под тяжестью преследовавшей его страшной мысли. Несколько лет спустя великие события, в которых император Александр играл такую выдающуюся и славную роль, доставили ему удовлетворение и в продолжение нескольких лет напрягли все его способности; но я убеждён, что впоследствии та же ужасная мысль снова завладела им, и именно благодаря ей он впал с течением времени в такое уныние, дошёл до такого отвращения к жизни и поддался, быть может, несколько преувеличенной набожности, которая является единственно возможной и действительной опорой человека среди мучительных страданий.

Не раз, когда разговор переходил на эту грустную тему, император Александр повторял мне подробности того, как он предполагал устроить отца в Михайловском дворце, предоставив ему, по мере возможности, пользование загородными императорскими дворцами. «Ведь Михайловский дворец, — говорил он, — был любимым жилищем отца, ему было бы там хорошо, он имел бы в своём распоряжении весь Летний сад для прогулок верхом и пешком».

Александр хотел выстроить там манеж и театр. Он мечтал о том, что ему удастся сосредоточить здесь всё то, что могло бы доставить удовольствие и развлечение его отцу и сделать его счастливым. Он судил о нём по себе. Благородному характеру Александра всегда была свойственна какая-то женственность, со всеми присущими ей приятными, положительными и отрицательными чертами. Часто случалось, что он мысленно строил планы, которые ему нравились, но которых нельзя было осуществить в действительности. На этом идеальном фундаменте он возводил целые фантастические замки, заботливо улучшая их в своём воображении. План, придуманный им для устройства судьбы своего отца путём устранения его от престола, был в высшей степени непрактичен. В особенности, этот план был невыполним в России. Александр был тогда молод, неопытен, почти детски доверчив, и эти природные черты его характера ослабели лишь с течением времени.

Глава IX

1801–1802 гг.

Характер Александра и его царствование. Неофициальный комитет. Министерские комбинации. Реформы. Отношения с Францией. Свидание с прусским королём в Мемеле. Преобразовательная деятельность. Внешние сношения

Взгляды и чувства Александра, казавшиеся мне столь прекрасными в русском великом князе, по существу не изменились и теперь. Но когда при императоре Павле Александр ближе стал к делам управления, а затем получил в свои руки неограниченную власть самодержавного монарха, его взгляды и чувства должны были получить иной оттенок. Однако он по-прежнему сохранял их в глубине своего сердца. То было нечто вроде многолетней тайной страсти, которую человек не решается открыть равнодушному и неспособному понять свету, но которая неотступно держит человека в своей власти, готовая увлечь его при первой возможности. Я ещё часто буду иметь случай возвращаться к этой черте, столь важной для выяснения характера Александра. Проникнутый сознанием своего могущества и тех обязанностей, которые оно на него возлагало, Александр временами походил на человека, любящего потешаться забавами детства и лишь с сожалением оставляющего любимое развлечение для обязательных занятий текущей жизни.

О прежних либеральных мечтаниях, доведённых до крайних пределов, не было больше речи. Император уже не заговаривал со мной ни о своём намерении отказаться от престола, ни о составленном мной по его требованию манифесте, которым он тогда остался так доволен. Я даже не знаю о дальнейшей судьбе этой бумаги. Но обо всем, что касалось проведения в жизнь практических идей, — о преобразовании суда, раскрепощении масс, о реформах, удовлетворяющих социальной справедливости, о введении либеральных учреждений, — обо всём этом он не переставал думать и заботиться: в размышлениях об этих предметах находил внутреннее удовлетворение.

Он понимал теперь, какие непреодолимые препятствия стоят на пути даже самых элементарных преобразований в России; но ему хотелось доказать своим близким друзьям, что его прежние, когда-то высказываемые им стремления нисколько не изменились, несмотря на перемену, происшедшую в его положении, что он не считает возможным обнаруживать эти стремления и открыто выставлять их перед публикой только потому, что общество слишком мало способно оценить их по достоинству и всего скорее приняло бы их с чувствами изумления и страха.

Тем временем правительственная машина продолжала действовать по старинке, и император вынужден был принимать участие в этой текущей работе. Чтобы найти исход тяжёлому внутреннему разладу своей души, Александр составил нечто вроде тайного совета из лиц, которых считал своими друзьями и единомышленниками. Молодой граф Павел Строганов, Новосильцев и я — составили первоначальное ядро этого совета.

Мы все уже давно были близки между собой, но с этих пор наши отношения сделались более серьёзными. Необходимость сгруппироваться вокруг императора и не оставлять его одного в борьбе за желанные реформы связывала нас ещё сильнее. Несколько лет уже мы служили примером тесной, постоянной и непоколебимой дружбы. Девизом нашего союза было — стоять выше всяких личных интересов и не принимать ни отличий, ни наград. Девиз этот совершенно не согласовался с обычаями страны, но он соответствовал идеям императора, и это внушало Александру особое уважение к его друзьям. Я оказался единственным истинным носителем этого девиза. Правда, он и подходил больше всего к моему исключительному положению. Товарищам же моим наш девиз не всегда приходился по вкусу, а в конце концов и сам император стал тяготиться сотрудниками, желавшими выделяться отказами от наград, к которым все так жадно стремились. Выше было уже указано, каким образом возник наш союз в Москве во время коронования императора Павла. Впрочем, ещё задолго до этого мы уже коротко знали друг друга, благодаря нашим ежедневным встречам у старого графа Строганова.

Четвертым членом, допущенным императором в тайный совет, был граф Кочубей. Кажется, я уже упоминал, что он ранее всех нас познакомился с великим князем Александром.

Кочубей был племянником графа Безбородко, министра, пользовавшегося большим уважением Екатерины. Ещё очень молодым он получил назначение в Константинополь, где сумел своей деятельностью заслужить одобрение русского правительства. При императоре Павле он был отозван из Константинополя, а на его место был назначен Тамара, о котором я поговорю в другой раз. Я встречался с Кочубеем за несколько лет перед тем, в Вене, перед его отъездом на восток. В то время он был единственным русским в Вене, к которому относились хорошо. То было в царствование Леопольда, когда в Польше заседал великий сейм, и в Австрии русские не всегда могли рассчитывать в салонах даже на любезный приём дам. Я вспоминаю, как графиня Каролина, впоследствии леди Гильфор, сказала весьма любимому венским обществом графу Чернышеву, попросившему ее во время розыгрыша её фанта сказать ему что-нибудь обидное: «Вы русский».

Но возвратимся к графу Кочубею. Он выглядел европейцем и отличался прекрасными манерами и потому легко завоевал расположение и уважение. Он был тщеславен — слабость, общая почти всем людям, но в особенности свойственная русским и вообще славянам. Это вызвало нападки на него со стороны столь же тщеславных людей; но по мягкости характера он оставлял подобные нападки без внимания. Он имел навык в делах, но ему не доставало широких и действительных знаний. Ум у него был точный, но неглубокий. Он отличался мягкостью характера, добротой, искренностью, которые редко можно встретить в России.

При всех этих свойствах в его душе глубоко гнездились некоторые чисто русские слабости: жажда назначений, отличий и, в особенности, богатства, чтобы покрывать свои личные издержки и расходы своей всё увеличивающейся семьи. Кроме того, он с чрезвычайной лёгкостью поддавался ходячим мнениям и всегда готов был следовать тем воззрениям, которые указывались высшей властью или же окружающей средой. Перед нами он высказывал либеральные взгляды, но всегда с какой-то недомолвкой, так как эти взгляды не могли совпадать с его собственными убеждениями.

К этим слабостям нужно прибавить ещё его тщеславие, которое ему при всем его желании никак не удавалось скрыть, за что два мои товарища преследовали его насмешками; я старался воздерживаться от таких насмешек, насколько мог, ценя его добрые свойства и его дружеское расположение, которое он мне оказывал как в то время, так и ещё долго впоследствии.

Мы пользовались в то время привилегией являться к столу императора без предварительного приглашения. Наши тайные собрания происходили два или три раза в неделю. После кофе и короткого общего разговора император удалялся, и в то время как остальные приглашённые разъезжались, четыре человека отправлялись через коридор в небольшую туалетную комнату, непосредственно сообщавшуюся с внутренними покоями их величеств, куда затем приходил и государь. Там обсуждались различные преобразовательные планы. Не было вопроса, который бы не затрагивался в этих беседах. Каждый нёс туда свои мысли, свои работы, свои сообщения о текущем ходе правительственных дел и о замеченных злоупотреблениях власти.

Император вполне откровенно раскрывал перед нами свои мысли и свои истинные чувства. И хотя эти собрания долгое время представляли собой простое препровождение времени в беседах, не имевших практических результатов, всё же, надо сказать правду, что не было ни одного внутреннего улучшения, ни одной полезной реформы, намеченной или проведённой в России в царствование Александра, которые не зародились бы на этих именно тайных совещаниях.

Тем временем настоящее правительство, — сенат и министры, — продолжали управлять и вести дела по-своему, потому что стоило лишь императору покинуть туалетную комнату, в которой происходили наши собрания, как он снова поддавался влиянию старых министров и не мог осуществить ни одного из тех решений, которые принимались нами в неофициальном комитете. Можно было подумать, что эта комната была масонской ложей, по выходе из которой люди возвращались к своей обычной мирской жизни.

Наши таинственные собрания не могли ускользнуть от внимания двора и вскоре стали всем известны. Нас прозвали «партией молодых людей». Члены неофициального комитета начинали уже выказывать нетерпение и громко выражать неудовольствие на то, что их роль сводилась к нулю, что до сих пор они не добились никаких практических результатов. Они торопили императора с приведением в исполнение высказанных им взглядов и тех предложений неофициального комитета, которые были им одобрены и признаны необходимыми. Раз или два хотели убедить его приступить к энергичным действиям, заставить себе повиноваться, устранить людей с устарелыми взглядами, служивших помехой всяким преобразованиям, и заместить этих людей молодёжью. Но подобные настояния оказывались безуспешными по той причине, что император, вообще склонный к уступчивости и не умевший идти к своей цели иначе, как путём частичных соглашений и осторожных попыток, кроме того, ещё и не чувствовал себя настолько господином положения, чтобы отважиться на мероприятия, казавшиеся ему слишком решительными.

В нашем комитете самым пылким был Строганов, самым рассудительным — Новосильцев, наиболее осторожным и искренно желавшим принять участие в делах — Кочубей. Я же был самым бескорыстным и всегда старался успокоить слишком сильное нетерпение других.

Те, кто побуждал императора принять немедленно энергичные меры, мало знали его. Такие настояния всегда вызывали в нем стремление отступить, поэтому они были совершенно нецелесообразны и только могли поколебать его доверие. Но всё же в виду того, что император жаловался на своих министров и ни одним из них не был доволен, неофициальный комитет, оставив пока в стороне вопрос о смене министров, занялся обсуждением способов, при помощи которых можно было бы выйти из области мечтаний и твёрдыми шагами вступить на почву практических мероприятий.

Решено было, что Строганов возьмёт на себя обязанности прокурора первого департамента правительствующего сената. Новосильцев был назначен секретарём императора. Положение это давало ему многие преимущества, так как теперь всякая бумага, поступавшая на имя государя, могла проходить через его руки, и кроме того он получал право объявлять императорские указы. Впрочем, вначале ему приходилось иметь дело исключительно с составителями разных проектов. Между ними иногда попадались люди не без таланта, но большей частью то были авантюристы, весьма сомнительной честности, какие в изобилии отовсюду стекаются в Россию при каждой перемене царствования. Должность эта вполне подходила Новосильцеву, благодаря его разнородным познаниям в области финансов и промышленности. Она явилась для Новосильцева, в свою очередь, хорошей школой и помогла ему выработаться в такого государственного деятеля, каким мы его знали впоследствии.

Был ещё пятый член неофициального комитета, Лагарп, воспитатель Александра, приехавший навестить своего бывшего воспитанника по его воцарении.

Возвратившись из Италии в Россию, я застал Лагарпа уже в Петербурге.

Лагарп не присутствовал на наших послеобеденных собраниях, но имел с императором частные беседы и постоянно подавал ему докладные записки с подробным обзором всех отраслей администрации. Первое время мы читали их на наших тайных заседаниях, но затем, благодаря нескончаемой длинноте этих записок, мы стали поочерёдно брать их к себе на дом, чтобы прочесть на досуге.

Лагарпу было в то время лет сорок с лишним, он был членом директории в Гельвеции и всегда носил форму, принадлежавшую ему в силу звания, и большую саблю на вышитом поясе, поверх платья. Он казался нам (я говорю «нам», потому что это было наше общее мнение) значительно ниже своей репутации и того мнения, которое составил о нем император. Лагарп принадлежал к поколению, воспитанному на иллюзиях конца восемнадцатого века, — к тем людям, которые воображали, что их доктрины, как новый философский камень, как новое универсальное средство, разрешали все вопросы, и что одними сакраментальными формулами можно рассеять все многообразные препятствия, выдвигаемые практической жизнью при осуществлении отвлечённых идеалов. У Лагарпа было для России своё всё исцеляющее средство, о котором он распространялся в своих писаниях так многоречиво, что у самого императора не хватало терпения дочитывать их. Я вспоминаю, между прочим, что он напал на выражение «регламентированная организация», которому он придавал, не без основания, большое значение, но которое повторял беспрестанно и с такой настойчивостью, что выражение это, в конце концов, стало его прозвищем.

Император, быть может, сам себе в том не признаваясь, чувствовал, что его прежнее высокое мнение о бывшем воспитателе начинает колебаться, тем не менее он всегда изыскивал предлоги к тому, чтобы возвысить репутацию Лагарпа в наших глазах. О личном характере Лагарпа император никогда не менял своего мнения.

Император очень не любил насмешливых отзывов о ничтожестве писаний Лагарпа, и наоборот, одобрение каких-либо предложений правителя Гельвеции доставляло ему большое удовольствие. Александру было приятно, когда он мог сообщить Лагарпу, что его идеи встречены одобрительно и получат осуществление, как только приступят к выполнению намеченных преобразований. Но несомненно, что пребывание Лагарпа в Петербурге в начале царствования Александра не имело никакого значения, как равно он не оказал никакого или почти никакого влияния и на последующие реформы этого царствования.

У Лагарпа хватило такта не выказывать желания присутствовать на наших заседаниях. Я думаю, что и сам император предпочитал не допускать его туда, во избежание разных толков по поводу того, что преобразованием империи руководит правитель Гельветической республики и признанный революционер. Тем не менее, самому Лагарпу всегда говорили, что он считается членом нашего комитета и что на наших собраниях для него всегда приготовлено место. Поэтому, уезжая, он уверял нас, что мысленно всегда будет принимать участие в наших совещаниях.

Тотчас по восшествии на престол императора Александра в Петербург поспешила приехать маркграфиня Баденская, мать императрицы Елизаветы, преисполненная счастья и нетерпеливого желания увидеть любимую дочь, с которой была разлучена уже семь лет. Маркграфиню сопровождал её супруг, Баденский маркграф, сын старого, ещё царствовавшего герцога, и старшая дочь их, принцесса Амалия. Влияние этой семьи было прямо противоположно тем идеям, которые тогда проповедывал Лагарп.

Маркграфиня была сестрой первой жены императора Павла. Третья сестра была замужем за великим герцогом Саксен-Веймарским; её дочь, вышедшая замуж за герцога Мекленбургского, была матерью герцогини Орлеанской. Я припоминаю, что во время приезда герцогини Орлеанской в Париж, я был поражён сходством с теми её родственниками, которых я знал в России. Первая жена Павла умерла в России в расцвете молодости и красоты. Императрица Екатерина, вся её семья и весь двор оплакивали её смерть в большей мере, чем её супруг, узнавший после смерти из неосторожно сохранённых ею писем, что сердце её принадлежало не только одному ему.

Маркграфиня была выше среднего роста, имела важный вид, во всех её движениях сквозило достоинство; нельзя было сомневаться, что в молодости она была красива и изящна.

В Германии она, по справедливости, пользовалась репутацией очень благоразумной и остроумной женщины, значительно выдававшейся по своему уму над обычным уровнем принцесс того времени. Пребывание маркграфини во дворце, видимо, оказало здесь влияние, противоположное тем принципам, выразителем которых являлся Лагарп. Казалось бы, это обстоятельство должно было нравиться императрице-матери, но вышло иначе.

Императрица Мария Феодоровна хмурилась и была недовольна. Слишком было велико несходство между этими двумя государынями, чтобы они могли понравиться друг другу. Маркграфине удалось выдать младшую дочь за шведского короля, отказавшегося от великой княжны Александры. Замужество это, считавшееся тогда в Европе самым блестящим, было триумфом, которым маркграфиня не могла не гордиться и который мало способствовал успокоению ревности императрицы-матери, тем более, что старшая сестра принцессы Амалии (сестры были близнецами) вышла замуж за курфюрста, сделавшегося вскоре за тем баварским королём, тогда как ни одна из русских великих княжон ещё не приобрела в замужестве такого высокого положения.

Со своей стороны, маркграфиня с огорчением видела, что императрица Мария сохранила за собой все преимущества царствующей императрицы, не уступая ни одного из них своей невестке. Став императором, Александр, особенно желавший успокоить свою мать, жалобы которой не прекращались со времени катастрофы, пресекшей жизнь Павла, оставил ей её прежний оклад в миллион рублей, назначенный ей Павлом по восшествии на престол, и ничего не прибавил к тому скромному бюджету, которым пользовалась его жена, будучи великой княгиней. Императрица Елизавета с готовностью подчинилась этому распоряжению, впоследствии поставившему её в очень тяжёлое положение и лишившему её возможности удовлетворять просьбы о помощи, с которыми к ней постоянно обращались.

Императрица-мать продолжала единолично заведывать различными благотворительными, просветительными и даже промышленными учреждениями, которые были поручены её ведению в царствование Павла. Маркграфине, конечно, хотелось, чтобы дочь имела возможность проявлять бо́льшую деятельность и распространять больше щедрот и благодеяний, которых имеют право ожидать и даже требовать от жены монарха.

Я был принят маркграфиней очень благосклонно, и позже, в продолжение многих лет, она оказывала мне честь своим расположением. Несколько раз говорила она со мной с самым живым интересом и всегда только об императоре. Она опасалась, чтобы задуманные им реформы не оказались несвоевременными, вредными и опасными по своим последствиям, и хотела, чтобы его разубедили в осуществимости его планов. Она не одобряла его стремления уменьшить пышность публичных церемоний и придворной обстановки. В особенности же ей не нравилась простота его манер, которая, по её мнению, слишком распускала его приближенных, что придавало двору вид, мало соответствовавший царскому величию. Она проводила параллель между Александром и первым консулом, который, наоборот, зная лучше людей и то, что нужно, чтобы заставить себя любить, уважать и повиноваться себе, окружал себя блеском и не пренебрегал ничем, что могло увеличить его престиж, без которого верховная власть не может существовать.

Маркграфиня хотела бы разбудить в своём зяте честолюбие и заставить его воспользоваться уроками, которые давал тогда миру этот могущественный гений. Она хотела бы, чтобы Александр, не ссорясь с ним, сделался бы уже с этих пор соперником Наполеона и чтобы его действия как правителя были бы, как и действия первого консула, постоянными доказательствами величия, силы, воли и решимости. «Русские, — говорила она, — нуждались в этом так же, как и французы».

Я постарался передать императору эти разговоры ввиду того, что высказанные в них правильные и справедливые взгляды могли оказать на него известное полезное влияние. Но подобные советы не производили на Александра никакого действия. Он восхищался Наполеоном, но не считал себя способным следовать ему как образцу. У них были две противоположные натуры, поэтому и пути их были различны. Только много лет спустя, величайшая опасность, угрожавшая России, безграничное честолюбие властелина Франции и его невероятные ошибки доставили Александру случай обнаружить свои недюжинные достоинства, и всё-таки его действия всегда носили характер оборонительный, хотя, тем не менее, и доставили ему победу над соперником.

Семья герцога Баденского, прогостив несколько месяцев в Петербурге, уехала в Стокгольм навестить шведскую королеву, младшую сестру императрицы Елизаветы. Во время этого путешествия их постигло большое горе. В дороге умер маркграф, из-за несчастного случая с экипажем. Несчастье это лишило маркграфиню возможности править в великом герцогстве и имело гибельные последствия для этой благородной семьи.

Летом 1801 года неофициальный комитет продолжал собираться. До отъезда государя в Москву на коронацию единственным результатом этих совещаний было удаление графа Палена.

Император чрезвычайно желал от него избавиться. Он стеснял государя, был ему противен и подозрителен. После удаления Палена очередь была за Паниным. Император колебался лишь относительно времени и формы его удаления. Вопрос долго обсуждался. Наконец решили Палена удалить и на его место назначить графа Кочубея. На этот раз император сдержал своё слово, так как выбор этот был ему приятен и, кроме того, оправдывался прошлым Кочубея. Было предположено временно оставить Панина в Петербурге.

Император, желавший избежать неприятных объяснений с Паниным, до последней минуты не показывал даже вида о принятом по отношению к нему решении. Те, кто рад был найти за Александром хотя какую-нибудь погрешность, по этому поводу вновь обвинили его в двуличии. Граф Панин подчинился монаршей воле, сообщённой ему письменно, и Кочубей вступил в должность, к большому удовольствию императора и всего нашего комитета.

Всё время, пока Панин оставался в Петербурге, он был окружён шпионами, не выпускавшими его из вида. По несколько раз в день император получал отчёты секретной полиции, с подробными донесениями обо всём, что делал Панин с утра и до вечера, где он был, с кем останавливался на улице, сколько часов провёл в том или другом доме, кто посещал его. Насколько было возможно, передавались даже и все сказанные им слова.

Отчёты эти, читавшиеся в неофициальном комитете, были составлены на таинственном языке секретной полиции, которым агенты её так прекрасно пользуются для того, чтобы казаться всегда необходимыми и придавать интерес даже самым незначительным своим донесениям. В сущности, в этих донесениях не было решительно ничего особенного, но императора чрезвычайно беспокоило и мучило присутствие в столице графа Панина. Император всегда ожидал с его стороны заговора и успокоился только тогда, когда Панин уехал из Петербурга. Постоянно преследуемый шпионами, ходившими за ним по пятам, и предупреждённый о впечатлении, которое он производил на императора, граф Панин сам решил удалиться из столицы. Вскоре за тем он получил строгий приказ никогда не появляться в тех местах, где будет находиться император. Приказ этот никогда не был отменён, и Панин уехал в Москву, затем в деревню, где и жил с тех пор в строгом уединении.

Таким образом, трое из «наших», как называл их император, оказались в сфере практических дел и на опыте познакомились с препятствиями и трудностями, с которыми приходится иметь дело, лишь только соприкоснёшься с правительственным механизмом и попадёшь в число его колёс.

Я остался единственным членом неофициального комитета, не приставленным ни к какому реальному делу. Это доставляло мне большое удовольствие. Честолюбие русского человека было мне чуждо. Я чувствовал себя экзотическим растением, лишь случайно пересаженным на постороннюю почву, и в моих душевных переживаниях всегда было нечто такое, что не могло вполне совпадать с наиболее задушевными помыслами людей, которые стали моими друзьями в силу неожиданных и совершенно исключительных обстоятельств. Меня часто тяготило и утомляло моё положение, я тосковал по родине, по родным. Меня преследовало весьма естественное желание вновь очутиться в их кругу и вернуть себе это счастье, в котором я нуждался сильнее, чем когда-либо.

Меня удерживала лишь моя личная привязанность к императору и надежда оказать пользу Отечеству. Но надежда эта часто казалась мне совершенно погибшей. И у меня, как у большинства людей, грёзы первой юности рассеялись, как утренний туман при свете дня. Кого обвинять в этом? Свет? Но зачем было ожидать от него больше, чем он может или умеет дать? Истинными виновниками горьких разочарований являются те, чьи притязания и ложные надежды идут поверх действительности, заходят за пределы того, что могут дать нам короткие минуты нашего земного существования. Но, обманувшись в несбыточных мечтах, начинаешь желать хотя бы того, чтобы не остаться в стороне от возможного счастья. Это именно и выпадало всего чаще на мою долю. Потому-то я был очень утомлён своим положением, и у меня постоянно мелькала мысль покинуть Петербург. Император ещё временами заговаривал со мной о Польше, но всё реже и реже. Когда видел меня расстроенным и озабоченным, он возвращался к этой теме, но это уже было не то, что раньше. Его утешения принимали какой-то неопределённый характер, или он совсем умалчивал о вопросах, говорить о которых становилось всё труднее и труднее; а между тем они-то и были единственным действительным звеном, которое нас связывало.

Хотя он избегал определённых объяснений, но всё же ему хотелось, чтобы я продолжал верить в то, что относительно Польши, так же как и относительно многих других вопросов, он не изменил своих намерений и воззрений. Но что мог он сделать в своём положении? Что был я вправе от него требовать?

По моем возвращении в Петербург я уже не застал там Дюрока, адъютанта первого консула, приехавшего в сопровождении другого офицера приветствовать императора по случаю его восшествия на престол. Смерть Павла, подобно удару молнии, поразила первого консула, возлагавшего большие надежды на покойного государя, столь властолюбивого и не допускавшего мысли, чтобы какого-либо из его приказаний нельзя было исполнить.

Бонапарту счастливо удалась попытка снискать расположение Павла I. Весть о том, что Франция возвращает России пленников в новой обмундировке, и о других заигрываниях с Россией, ловко проделанных Бонапартом, пришла в Петербург в тот момент, когда Павел был в страшном раздражении против Австрии и Англии из-за поражения русской армии в Швейцарии и Голландии.

В Голландии в 1799 году был высажен совместный русско-английский экспедиционный корпус для действий против французов. Однако операция была неудачной, и войска были эвакуированы морем. Он приписывал вину этих поражений своим союзникам. Другой причиной его раздражения было взятие англичанами острова Мальты. Бонапарт хитроумно предлагал этот остров Павлу, но англичане, став хозяевами острова, отказывались передать его Павлу, несмотря на то, что Павел был уже провозглашён гроссмейстером Мальтийского ордена.

Государь этот, пылкий в своих решениях и всегда способный на страшную непоследовательность, переходящий от одной крайности к другой, доводящий свои взгляды до последнего предела возможности, пока их не сменяло что-нибудь новое, увлёкся Наполеоном и французским правительством, которое раньше ненавидел, и возненавидел теперь союзников, которым выказывал раньше так много любви и расположения. Чувства его в этом направлении, как это всегда с ним бывало, шли crescendo.

После рыцарского вызова, о котором мы уже упоминали, он заключил морской союз с Данией и Швецией, имевший целью закрыть англичанам вход в Балтийское море и поддержать неприкосновенность нейтрального флота. Франция, Испания и Голландия должны были присоединить свои суда к флотам северных держав, чтобы бороться с морским деспотизмом англичан. Павел приказал всем донским казакам вооружиться и немедленно выступить в поход в Индию под предводительством атамана Платова. Хотя этот приказ и привёл всех казаков в изумлённый испуг, и атаман не знал даже, как привести его в исполнение, тем не менее стали готовиться к этому походу.

Император нежно любил свою старшую дочь, бывшую замужем за эрцгерцогом Иосифом, паладином Венгрии. В Вене у неё были неприятности, так как она была принята венским двором не так, как подобало. Это много способствовало обострению вражды Павла к Австрии. Он возненавидел эрцгерцога как принца австрийской крови, решил обратно вытребовать дочь и написал ей, чтобы она возвратилась в Россию. Но эрцгерцогиня умерла почти одновременно со своим отцом, избежав необходимости повиноваться его приказу. Она была очень красива и приветлива. Её красота и доброта покорили сердца венгерцев. Зловещие слухи, которые неминуемо распространяются при каждом случае преждевременной смерти какого-нибудь важного лица, возникли также и на этот раз. Смерть эрцгерцогини стали приписывать влиянию какой-то таинственной личности, которая, будучи обеспокоена успехами молодой эрцгерцогини и властью, приобретаемой ей над умами венгерцев, добилась того, что умышленно не были приняты все меры, необходимые для спасения эрцгерцогини. Говорили ещё и худшее. Как бы то ни было, остаётся фактом, что великая княгиня, супруга паладина, была очень холодно принята в Вене, что её красота и приветливость возбудили подозрения и не понравились императрице, второй жене Франца, имевшей всегда большое влияние на своего супруга.

Эта неаполитанская принцесса всегда отличалась завистливым и странным характером и необычайными привычками. Она любила всё чудовищное и наполняла свои сады странными и безобразными статуями. В её обращении было что-то скрытное, она всегда смотрела исподлобья и постоянно вращалась в обществе своих слуг. Только в этом кругу она чувствовала себя хорошо, потому что была уверена, что её никто не затмевает здесь ни красотой, ни умом. Для них она устраивала странные банкеты и любительские спектакли, в которых сама участвовала.

Франц, также не блиставший умом и не подходивший к высшему и более благородному обществу, в свою очередь, весьма хорошо приноравливался к низкой среде, о которой в Вене рассказывали странные вещи. Как бы там ни было, образ жизни и поведение неаполитанской принцессы придавали некоторое правдоподобие слухам о смерти эрцгерцогини, жены паладина.

Павел скончался, не узнав о внезапной смерти любимой дочери, которую надеялся увидеть в скором времени, и которая умерла одновременно с ним. Он был избавлен от этого последнего горя. Случись это при его жизни, вражда его к Австрии разгорелась бы ещё больше, и при его ожесточённости он, несомненно, объявил бы ей войну.

Трудно в таком кратком обзоре прошлых событий с ясностью представить себе всё, что могло бы случиться, если бы Павел продолжал царствовать.

Экспедиция Нельсона в Копенгаген, правда, помешала приведению в исполнение плана морского союза. Но Нельсон только благодаря смелости и счастью выпутался из затруднительного и рискованного положения, в которое попал. Если бы у датчан хватило храбрости упорствовать, нельзя знать, к чему бы могло привести такое смелое предприятие. Как бы то ни было, Дания объявила, что останется верна союзу, — так велик был ужас, наводимый на всех Павлом. Павел отдал приказ привести в оборонительное положение русские берега и порты, и я думаю, что едва ли английский флот, в том состоянии, в каком он находился, мог бы без значительных подкреплений отважиться на атаку Кронштадта или Ревеля. А благодаря этому получился выигрыш времени, и морской союз успел бы объединиться и окрепнуть.

Внезапная смерть Павла сразу разрушила все затруднения коалиции, но зато создала их для первого консула. Судьба, против всякого ожидания, дала консулу могущественного друга и потом тотчас же отняла его. Павел, увлечённый своей новой причудой, — любовью к Наполеону, — думал, что может совершенно не считаться с законностью прав претендента на престол Франции, лишь бы только у него хватило силы заставить себе повиноваться.

Павел изгнал Людовика XVIII из пределов России (вернувшегося туда только при Александре) и поддерживал Наполеона. Конечно, это скрепляло их дружбу и поощряло Наполеона к скорейшему захвату верховной власти. Павел разжигал его честолюбие. Смерть Павла всё изменила. Морской союз потерял силу и значение, берега и порты незачем было больше держать вооружёнными; приостановившаяся было, к большому ущербу владельцев рудников и землевладельцев, торговля возобновилась.

Донские казаки, крестясь и благодаря Бога, слезли с лошадей, на которых пробыли уже сутки по дороге на Кавказ. Смерть эрцгерцогини, жены паладина, имела теперь единственным своим последствием придворный траур, тогда как, останься Павел в живых, она несомненно осложнила бы и без того затруднительное положение Европы.

Первый консул, как я уже говорил выше, поспешил прислать своего адъютанта Дюрока в сопровождении ещё одного офицера, чтобы приветствовать Александра.

Непосредственным результатом смерти Павла было примирение России с Англией. Англия издавна была самым богатым потребителем русского железа, зерна, строительного леса, серы и пеньки, и приведение России на военное положение по отношению к Англии было одной из главных причин недовольства общества императором Павлом. После его смерти необходимо было изменить положение вещей. На скорую руку, худо или хорошо, устроили сделку, в которой чувствовалась поспешность и желание столковаться во что бы то ни стало. Интересы морских союзников были недостаточно охранены и капитальные пункты о нейтральном флоте были или обойдены молчанием или оставлены открытыми. Единственно, чего желали добиться как можно скорее — это прекращения враждебных отношений. В сущности, император Александр в то время ещё не питал большого расположения к Англии; наоборот, воспитание выработало в нем воззрения и симпатии совершенно расходившиеся с теми, которым следовала английская политика в лице Питта. Дюрок и его сотоварищ были приняты императором с большей предупредительностью и сердечностью, чем этого можно было ожидать в минуту реакции, направленной против недавних увлечений Павла Бонапартом. Но приём, оказанный Дюроку, был исключительно следствием тех чувств, которые тайно питал в глубине своей души Александр к принципам 1889 года, внушённым ему Лагарпом.

Александр был в восхищении от того, что видел наконец французов, участников знаменитой революции, которых считал ещё республиканцами. Он смотрел на них с любопытством и интересом: он так много наслышался о них и так много о них думал. Ему и великому князю Константину доставляло большое удовольствие именовать их «citoyen» — «гражданин», название, которым, как простосердечно думал Александр, они гордились. Но это оказалось вовсе не по вкусу посланцам Бонапарта, и им несколько раз пришлось заявлять, что во Франции больше уже нет обычая называться «гражданином», пока Александр и его брат не перестали так величать их.

Главным побуждением, руководившим первым консулом при посылке в Петербург доверенного адъютанта, было желание позондировать намерения молодого императора и предугадать заранее, чего Европа и Франция могут ждать от его царствования. Дюрок, говорят, написал Бонапарту, что нет оснований ни для надежд, ни для опасений. В тот момент этот отзыв казался совершенно правильным и вытекающим из верной оценки характера Александра, каким он представлялся в начале царствования. Однако последующие события доказали полную ошибочность этих предположений.

Граф Панин, ещё занимавший тогда свой служебный пост, заключил с Дюроком конвенцию, в которой не было затронуто ни одного из спорных вопросов, долгое время сеявших раздор и мешавших согласию между обоими государствами. В условии, подписанном в Петербурге, был только один достойный замечания параграф: Россия и Франция давали друг другу взаимное обещание не оказывать покровительства политическим эмигрантам и не помогать им в их усилиях, направленных против существующих в их странах порядков.

Параграф этот имел в виду легитимистов, но относился также и к полякам. Так, первый же государственный акт александровского царствования заключал в себе отказ от тех чувств, которые служили связью между нами.

Император ничего не сказал мне об этой статье. Выраженное в ней обязательство, конечно, было вполне естественно в договоре между двумя государствами, желавшими жить в добром согласии, то было необходимым следствием сближения между Россией и Францией, всегда гибельно отзывавшегося на Польше. Я с грустью указал на это императору, но он, хотя и с некоторым замешательством, ответил мне, что это ничего не значит; что нельзя было не принять этой статьи, предложенной французами, так как граф Панин раньше уже дал им на это своё согласие, но что это — только простая формальность, которая не должна меня тревожить, и что судьба Польши по-прежнему близка его сердцу. Впрочем, что может сделать человек, даже самый могущественный и одушевлённый самыми лучшими намерениями, пока обстоятельства не придут ему на помощь и не дадут возможности действовать и выполнить свои обещания? Всё же можно сказать с уверенностью, что в то время среди всех монархов только один Александр, хотя и не признаваясь в этом открыто, помнил о поляках и кое-как ещё занимался будущностью Польши.

Вся Европа, с Францией во главе, совершенно забыла в это время о Польше. Со времени люневилльского договора во Франции не было больше польской армии; легионы были распущены и отосланы в Сан-Доминго, с тем, конечно, чтобы никогда больше оттуда не вернуться. Истинные польские патриоты, потеряв всякую надежду добиться чего-нибудь от Франции для своего Отечества, ушли с французской службы. Впечатление от славного падения Костюшко и резни в Праге потускнело под влиянием несчастий и поражений в других странах. Никто больше не думал о нас. Можно ли было удивляться тому, что это общее забвение влияло также и на намерения Александра?

Не имея желания играть роль в делах России и нередко совершенно теряя поддерживавшую меня надежду быть полезным моему Отечеству, я то и дело впадал в глубокое уныние и не скрывал моей грусти и стремления вернуться к родителям. Император, отчасти по собственному благородному побуждению, отчасти, чтобы доказать мне, что его понятия о справедливости не изменились и что он остаётся при прежних намерениях относительно Польши, — принялся благодетельствовать отдельным лицам польского происхождения и рассыпать доказательства своего доброго расположения перед населением управляемых им польских провинций. Временами это подымало мой дух и доставляло мне утешение в моем горе, смягчало горечь сознания невозможности осуществить более заманчивые надежды, утрата которых должна была составить мучение всей моей жизни.

В течение первых двух лет царствования Александра я имел счастье оказать услуги многим из моих соотечественников, сосланным в Сибирь Екатериной или Павлом и забытым в изгнании. Александр вернул им свободу и возвратил их семьям. Дела о них были прекращены, конфискованные имения возвращены им. В тех же случаях, если эти имения были кому-нибудь отданы, император приказывал вознаграждать разорённых владельцев.

Эмигранты, служившие во Франции и в легионах, получили разрешение вернуться домой. Каждый мог жить у себя и пользоваться своим состоянием. Свою заботу о поляках император простирал и за пределы России: он интересовался теми, кто стонал в темницах Австрии. Кочубей с большой готовностью шёл навстречу желаниям государя. Аббат Коллонтай, считавшийся самым страшным революционером среди поляков, получил свободу и жил до смерти в польских провинциях, управляемых Александром. Графу Огинскому и многим другим было предложено вернуться. Кроме почёта и уважения, им были возвращены и их значительные состояния. Миновало время преследований, политических процессов и розысков, секвестров, конфискаций, недоверия и подозрительности. Настала, хотя и краткая, пора отдыха, доверия и успокоения. Я ещё буду иметь случай поговорить об этом.

Император хотел также улучшить в наших провинциях администрацию и урегулировать судопроизводство. Он отыскивал среди поляков людей, способных занять высшие посты в польских губерниях, чего тщательно избегали его предшественники из недоверия к полякам и из нежелания лишать русских чиновников доходных мест.

Судебные дела стали заканчиваться скорее и велись с соблюдением большой справедливости как на местах, так и в Петербурге, в Третьем департаменте сената, где сосредоточено было высшее управление польскими провинциями и который служил для них последней судебной инстанцией. Несколько мест в этом департаменте император предоставил полякам. Все это были прекрасные и добрые меры, заслуживавшие благодарность поляков. Но они не могли заменить утраченной национальной самостоятельности и далеко не соответствовали тому, о чем мы беседовали с Александром в годы юности.

Эти преимущества, выпадавшие на долю моих соотечественников, на время утешали меня. Но затем я уже не видел никакой возможности сделать ещё что-нибудь для своей родины. Я испытывал беспрерывно мучительную борьбу между чувством удовлетворения по поводу кое-каких достигнутых успехов и сожалениями и даже упрёками совести при сознании вечной невозможности вполне достигнуть своей цели и увидеть конечное осуществление своих заветных планов.

Мне казалось, что если мои надежды, основанные на добром расположении Александра к моей родине, и не рушились ещё целиком, то их выполнение во всяком случае отодвинулось в неопределённое будущее. В такие минуты меня охватывало уныние, и я изнемогал под бременем непобедимого отвращения ко всему окружающему. Хотя я и близко связан был с моими товарищами по неофициальному комитету, я всё же не мог вполне им довериться. Их чувства, их постоянно проявлявшийся чисто русский образ мыслей, слишком разнились от того, что происходило в глубине моей души, и потому я мог признаться без утайки в причинах своей печали лишь одному государю.

Действительно, наша прежняя доверительная дружба ещё не порвалась, хотя и приняла теперь более принуждённый характер. Как ни малозначительна была моя роль в текущих делах, я всё же более, чем кто-либо другой, пользовался доверием императора. Со мной он чувствовал себя свободнее, мне доверял больше, чем другим; я мог лучше понять его мысли, и мне было легче сказать ему правду о людях, делах и о нем самом.

Поездка на коронацию прервала наши тайные совещания, остававшиеся до сего времени малопроизводительными. Двор, министры, вся знать поехали в Москву. Это время, о котором я уже говорил, оставило во мне тяжёлые воспоминания. Нет ничего неприятнее тех дней, когда всё выбивается из твоего обычного порядка. Празднества всегда оставляют после себя какое-то чувство пустоты и скуки. В них есть нечто дутое, преувеличенное, и это утомляет и вызывает сознание тщетности мирских сует. Там не бывает естественного веселья, потому что веселиться приходится по приказу, по принуждению. Утомительные, долгие ожидания дают достаточно досуга для размышлений о ничтожестве всех этих удовольствий; безделье и праздность наполняют все время до пресыщения.

В России подобные празднества обставляются очень пышно. Русские умеют устраивать бесконечные маскарады, придворные балы, банкеты, иллюминации, фейерверки, обеды для народа, для войск, мачты с призами, фонтаны из вина и прочее.

Я столько насмотрелся на эти праздники, что получил к ним настоящее отвращение, и когда я слышу теперь о приготовлениях к праздничным торжествам, или случайно, стороной, попадаю на них, я испытываю великую радость от того, что не должен в них участвовать.

Какой-то оттенок грусти окрасил начало этого царствования, в полную противоположность с блеском пышных коронационных торжеств. Трагическая смерть отца, угрызения совести сына лишали празднества того подъёма, силы и оживления, которыми они должны были бы отличаться. За первой радостью, испытанной по случаю освобождения от необычайной тирании Павла, последовал упадок сил, обыкновенно порождаемый обманутыми ожиданиями. Это, впрочем, обычные явления каждого нового царствования, так как все классы общества при этом случае предаются преувеличенным надеждам, которые не могут выполниться и, следовательно, вызывают потом чувство разочарования.

Молодая и прекрасная чета, которую собирались короновать, не казалась счастливой и потому не могла вызвать и в других ни чувства радости, ни удовольствия, которых сама, по-видимому, не испытывала, не могла так сильно увлечь людей, чтобы заставить их забыть про свои личные огорчения и думать только о предлагаемых удовольствиях.

Александр не обладал умением властвовать над умами, увлекать и наполнять довольством тех, которых он желал привлечь к себе. Ему недоставало этой способности, столь необходимой монархам, в особенности, в первое время царствования. Коронационные торжества были для него источником сильнейшей грусти. Никогда не предавался он столь сильно мучениям совести из-за того, что хотя и невольно, но все же был причиной смерти своего отца. У него бывали минуты такого страшного уныния, что боялись за его рассудок.

Пользуясь в то время его доверием больше, чем кто-либо из его близких, я имел разрешение входить к нему в кабинет в то время, когда он затворялся там один. Я старался изо всех сил смягчить горечь упрёков, которыми он беспрестанно мучил себя. Я старался примирить его с самим собой, с той великой задачей, которая стояла перед ним и ради выполнения которой он не должен был щадить никаких усилий. Мои увещания оказывали далеко не полное действие, хотя все же побуждали его владеть собой, чтобы люди не могли слишком ясно читать в его душе. Но грызущий его червь не оставлял его в покое. Воспоминания этого времени — самые грустные в моей жизни, и я не могу возвращаться к ним без тяжёлого сердечного волнения.

На зиму двор возвратился в Петербург, и все вошло в обычную колею. Послеобеденные совещания возобновились, и скоро получили большое значение. Они ещё раз были прерваны путешествием императора весною 1802 года, которое было предпринято с политической целью.

Граф Кочубей встал во главе русской дипломатии. С этого же времени и государь начал посвящать специальное внимание дипломатическим делам. Кочубей избрал для русской политики систему, которую считал вполне отвечавшей воззрениям и планам императора и которая соответствовала также и его взглядам. Она заключалась в решении держать себя в стороне от дел Европы, возможно меньше вмешиваться в них, быть в дружбе со всеми, для того, чтобы иметь возможность посвятить всё своё время и внимание внутренним усовершенствованиям. Таковы, действительно, были взгляды и желания императора и близких ему людей, но граф Кочубей более всех был проникнут сознанием правильности и целесообразности этой системы и готовностью поддерживать и проводить её с настойчивой решительностью и несокрушимым постоянством. «Россия, — говорил он, — достаточно велика и могущественна по своим размерам, населению и положению. Ей нечего бояться с той или другой стороны, лишь бы она оставляла других в покое. Она слишком вмешивалась без всякого повода в дела, которые прямо её не касались. Ни одно событие не могло произойти в Европе без того, чтобы Россия не обнаружила притязаний принять в нём участия и не начинала вести дорогостоящие и бесполезные войны. Благодаря своему счастливому положению, император может жить в мире с государствами всего земного шара и отдаться исключительно внутренним реформам, не опасаясь, что кто-либо осмелится помешать ему в его благородной и полезной работе. Именно во внутренней своей жизни Россия может достигнуть громадных успехов в смысле установления порядка, экономического преуспеяния и правосудия во всех частях обширной империи, что вызовет процветание земледелия, торговли и промышленности. Что приносили многочисленному населению России дела Европы и её войны, вызывавшиеся этими делами? Русские не извлекали из них для себя никакой пользы, а только гибли на полях сражений и с отчаянием в душе поставляли всё новых рекрутов, платили всё новые налоги. Между тем, для действительного благосостояния России требовался продолжительный мир и постоянные попечения умной и миролюбивой администрации».

Мог ли император, одушевлённый преобразовательными стремлениями, совместно со своим либеральным неофициальным комитетом придумать что-либо лучшее? Эта политическая система до известной степени походила на ту, которой следует в настоящее время, при Людовике-Филиппе, Франция, не имеющая тех преимуществ географического положения, какие имеет Россия, а также на учение английских радикалов. Система эта, хотя во многих отношениях и правильная, имеет тот недостаток, что слишком последовательное её применение грозит чересчур принизить международное политическое положение страны. Страна рискует сделаться игрушкой и прислужницей более предприимчивых и более деятельных правительств. Система эта, если хотят следовать ей постоянно, требует также иного такта и способности твёрдо воздерживаться от вовлечения в какие-либо вредные полумеры. При современном состоянии политических отношений в Европе очень трудно избежать этой опасности, и император Александр вскоре же не миновал её. Государи Пруссии и России выразили обоюдное желание свидеться друг с другом. Первый усматривал в этом свидании непосредственную выгоду. Он надеялся при помощи России повернуть в пользу Германии весьма важное для неё дело о земельных вознаграждениях, которыми распоряжалась Франция. Александр же просто желал лично сблизиться со своим соседом и родственником. Он чувствовал к пруссакам и к королю их особенную любовь, объяснявшуюся военным воспитанием, полученным им в Гатчине. Для Александра было праздником увидеть прусские войска, о которых он был очень высокого мнения; он с удовольствием готов был воспользоваться удобным случаем расширить свои познания в военном строе и парадах. Он придавал большую важность познаниям этого рода и обладать ими почти в такой же степени, как и его брат Константин. Кроме того, Александру очень хотелось познакомиться с красивой прусской королевой, порисоваться перед ней и перед иностранным двором. Поэтому он с радостью отправился в Пруссию.

Его сопровождали граф Кочубей, в качестве министра иностранных дел, и Новосильцев, в качестве статс-секретаря. Кроме того, при государе находились его адъютанты и обер-гофмаршал граф Толстой, управлявший двором Александра ещё в бытность его великим князем и с тех пор оставшийся при нем. Это был человек искренно преданный государю, усердный, но недалёкого ума и малообразованный. Император вполне доверял ему, хотя и смеялся над ним нередко.

Свидание происходило в Мемеле, в стенах которого одни и те же монархи появлялись в разное время при весьма несходных условиях. В честь Александра было устроено много парадов, смотров и балов. Император сдружился с прусским королём. Дружбе этой король был обязан впоследствии сохранением своей монархии. Король поспешил тотчас же воспользоваться этим свиданием и дружбой с русским императором, чтобы заручиться поддержкой России, ввиду подготовлявшихся тогда Пруссией и Францией мер, направленных к секуляризации в Германии.

Граф Кочубей противился этому путешествию, политические последствия которого он предвидел. Он отговаривал императора от поездки в Мемель и сопровождал его против своего желания. Вмешаться в дело о земельных вознаграждениях — значило уклониться от принятой системы, ради служения чужим интересам. Но, главным образом, граф Кочубей, не одобряя этих мероприятий, старался отклонить Россию от участия в них ввиду того, что важная роль здесь принадлежала первому консулу, который назначал размеры для вознаграждений по своему усмотрению. Но Кочубей не мог ничего поделать, так как монархи вели переговоры помимо него и самолично обсуждали спорные пункты, — непригодный способ решения политических вопросов, благодаря которому люди действительно бескорыстные и благородные поневоле остаются одураченными.

Со времени этого первого свидания русского императора с прусской королевой началось их «платоническое кокетничанье». Такого рода отношения особенно нравились Александру, и он всегда был готов посвящать им немало времени. Лишь в очень редких случаях добродетели дам, которыми интересовался этот монарх, угрожала действительная опасность.

Королеву всегда сопровождала её любимая сестра, принцесса Сальмская, теперешняя герцогиня Кумберландская, о которой скандальная хроника могла бы порассказать многое. Присутствие принцессы уменьшало строгость этикета, оживляло разговор и придавало более интимный характер их встречам; принцесса была прекрасной поверенной тайных помыслов своей сестры; она была бы готова и на более существенную помощь сестре в этих делах, если бы в этом встретилась надобность. После одного из свиданий с прусским двором, император, в то время сильно увлекавшийся кем-то другим, рассказывал мне, что серьёзно встревожен расположением комнат, смежных с его опочивальней, и что на ночь он запирает дверь на два замка из боязни, чтобы его не застали врасплох и не подвергли бы слишком опасному искушению, которого он желал избежать. Он даже выказал это обеим принцессам, причём был более откровенен, нежели учтив и любезен.

Возвращаясь из Мемеля, император проездом через Литву оказал несколько милостей, уничтожил некоторые несправедливости и вообще показывал вид, что интересуется судьбой поляков и что его заботы о них не остановятся на этом. Но всё делалось наспех, на ходу, как обыкновенно совершаются путешествия монархов по их владениям.

По возвращении императора стали известны только что заключённые условия о земельных вознаграждениях. В сущности, это был всеобщий грабёж, из которого наибольшую пользу извлекала Пруссия. Церковные имущества рвали на части. Доли продавали в Париже с аукциона. Первый консул взял на себя общее руководство этими операциями, но ближайшим образом раздачей земель распоряжался Талейран, и, говорят, он гораздо охотнее удовлетворял не тех, за кем были действительные права, а тех, с кого он сам получал большое вознаграждение. Самые неоспоримые права приходилось подкреплять звоном монет. Германия была перекромсана в угоду Пруссии, которой покровительствовал Наполеон, и к выгоде тех, кто в Париже заведывал распределением земель.

Политический престиж Франции заметно возрос, между тем как значение России очень упало, хотя она и играла в этом деле лишь второстепенную роль. Её уговорили дать согласие на эту, в сущности, вовсе не благородную сделку, последствия которой она сама едва ли одобряла. Граф Кочубей был этим очень огорчён и пристыжен. В гостиных злословили по поводу политического ничтожества, в которое впала Россия. Франция гордилась. Прусские министры потирали руки. Всё это вредило императору в глазах высших общественных классов. Чтобы позолотить пилюлю, первый консул предложил некоторые привилегии Вюртембергскому и Баденскому домам, которые состояли в родстве с русской императорской фамилией, но они все же поняли, что дарование им этих привилегий зависело исключительно от доброй воли Франции, и если она и делала им эти милости, то только ради России. Но не так великодушно поступила Франция с герцогом Ольденбургским, beau-frefe’ом императрицы-матери, и несмотря на все свои жалобы, он не мог добиться лучшего отношения к себе. Первый консул имел основание быть недовольным его слишком немецкими взглядами и слишком резким поведением.

По возвращении государя из Мемеля наши тайные собрания возобновились. Неофициальный комитет приобрёл к этому времени большее значение, благодаря участию трёх его членов в государственных делах, главным образом Кочубея и Новосильцева. Приёмная Новосильцева стала всё более и более наполняться. Он предоставлял служебные места людям с новыми воззрениями. Множество дел проходило через его руки и на способе их разрешения чувствовался отпечаток преобразовательных стремлений.

Император нашёл в его лице человека, с помощью которого он мог применять на деле к русской жизни свои западноевропейские взгляды. Между прочим молодые преобразователи находили поддержку и среди старых, важных сановников империи. Первым из них был граф Строганов, отец графа Павла. Этот вельможа провёл большую часть жизни в Париже, во время царствования Людовика XV, бывал в обществе Гриммов, Гольбахов, Даламберов. Он посещал салоны дам, блиставших умом, где важные сановники сходились с литераторами. Здесь он почерпнул многие из своих воззрений. Речь его была пересыпана анекдотами и остротами того времени. По характеру это был человек легко воспламенявшийся и быстро успокаивавшийся. Он часто вспыхивал, но эта горячность спадала перед любым малейшим препятствием. Он представлял из себя странную смесь энциклопедиста и русского старого боярина. С умом и речью француза он соединял чисто русской нрав и привычки. Он имел большое состояние и много долгов, обширный дом, с изящной обстановкой, прекрасную картинную галерею, для которой сам составил систематический каталог, бесчисленное множество слуг и рабов, которым очень хорошо жилось у такого господина, и в том числе несколько лакеев-французов. В нем было много беспорядочности: обкрадываемый своими людьми, он сам же первый смеялся над этим. Его стол был открыт для всех. Каждый желающий в определённые дни недели мог явиться к нему в дом, к обеду. Но порядки у него в этом отношении были несколько иные, чем в доме обер-шталмейстера Нарышкина: у последнего бывало общество менее случайное и среди посетителей встречалось больше учёных и художников.

Для довершения набросанного мною портрета надо ещё прибавить, что эта смесь энциклопедиста со старым московским боярином делала дом и общество графа Строганова чрезвычайно приятным своей непринуждённостью и разнообразием. Сверх того граф выказывал ко всем необычайную доброжелательность, стремясь каждому доставить какое-либо удовольствие и уберечь от каких бы то ни было огорчений. Старый граф питал ко мне особую дружбу и сердился, если я пропускал его обеды. Я был принят в его доме как родной.

В силу своих природных наклонностей и благодаря убеждениям, заимствованным у французов, граф был либерален в своих воззрениях и стремлениях. Он стоял за то, чтобы каждому человеку была дана возможность счастья и свободы. Но в то же время он был в полном смысле придворным куртизаном, то есть царская милость, расположение и хороший приём при дворе были ему необходимы.

Не честолюбие или какие-нибудь расчёты вызывали в нём это чувство, нет, просто холодный приём, или вид нахмуренных бровей государя были ему невыносимы, делали его несчастным, лишали твёрдости духа и покоя. Граф Строганов был на хорошем счету у Екатерины, у Павла, у императрицы Марии, а в особенности у теперешнего государя. Александр питал дружбу к его сыну, бесконечно ценил общество молодой графини, которая, благодаря своей приветливости и характеру, имела даже на него влияние, а общество старого графа забавляло императора. Александр хорошо чувствовал себя в его доме, где собирались люди наиболее подходящие к нему и способные к пониманию новейших либеральных идей, к которым он питал в то время тайное пристрастие.

Это особое расположение, которым пользовалась в начале царствования Александра семья Строгановых, доставило старому графу большее, чем когда-либо значение. Так как он занимал место сенатора и пользовался, благодаря своим русским вкусам, большой популярностью среди дворянства своей губернии, где он отправлял должность предводителя дворянства, то его сочувствие зарождавшимся новым веяниям и горячее одобрение образа мыслей Александра и его молодых друзей оказывали ценную поддержку этим последним.

Но ещё гораздо более ценную поддержку нашла молодёжь в лице графа Александра Воронцова. В России Воронцов считался самым опытным государственным человеком. Он и граф Завадовский были друзьями графа Безбородко. Оба приходили к нему толковать о делах. Рассказывают, что будто после их ухода Безбородко приказывал растворять двери и окна, пыхтел, обмахивался, бегал по комнатам и восклицал: «Слава Богу, педагоги ушли!» Он называл их так потому, что они всегда читали ему нравоучения и упрекали за леность, чрезвычайную беспечность и малый интерес к делам, участие в которых могло бы принести пользу. Тем не менее, оба они были для него ценными друзьями.

Я не знаю, что заставило графа А. Воронцова в царствование Екатерины удалиться от дел. Временами он бывал очень капризен, его честолюбие не довольствовалось малым. В царствование Павла он всегда благоразумно держался вдали от Петербурга, хотя Павел и был очень расположен к семейству Воронцовых из-за связи Петра III с одной из их сестёр. Только с восшествием на престол Александра граф Воронцов снова появился в Петербурге, окружённый той же славой, какой пользовался при Екатерине и которая ещё увеличилась, благодаря его разумному поведению и продолжительному отстранению от дел.

Граф не присоединился к старым министрам, которые по познаниям и образу мыслей большей частью стояли ниже его. К тому же для предоставления ему места министра пришлось бы удалить кого-нибудь из них. Он занял более высокое положение, взяв на себя роль посредника между новыми идеями императора и старой русской рутиной и умерителя тех преобразований, которые, как он предвидел, должны были проистечь из стремлений молодого императора. Он был очень доволен, что, благодаря такому положению, мог в одно время и уступать желаниям государя, и направлять их, и этим самым обеспечить себе царскую милость и власть. Он встал на сторону молодых, а старых предоставил их собственной судьбе, зная, что во всякой новой организации за ним будет обеспечено первое место.

Граф Семён Воронцов после долгого отсутствия также приехал в Петербург. Человек он был вполне цельный, не признавал никаких оттенков и видоизменений в убеждениях и чувствах. Это был страстный, слепо приверженный к раз и навсегда воспринятой им идеи или избранного им своим кумиром человека. Во время революции, возведшей на престол Екатерину II, он был младшим офицером гренадёрского полка и гордо провозгласил себя сторонником несчастного Петра III, что, однако, не помешало ему впоследствии получить от Екатерины назначение послом в Англию. Известно, что одна из сестёр Воронцовых была фавориткой Петра III, в то время как другая была доверенным лицом Екатерины. Преданность, выказанная в молодости графом Семёном по отношению к Петру III, побудила Павла I вызвать его из Лондона в Петербург и предложить ему важнейшие должности в государстве, но тот постоянно отказывался от них и просил оставить его в Лондоне.

Благодаря своему благородному, положительному и открытому характеру, граф Семён приобрёл себе друзей в Англии, прижился в этой стране и был влюблён в Англию, более влюблён, чем самый коренной тори. Он так преклонялся перед Питтом, что всё, что походило, я не говорю даже на критику, а на какое-нибудь простое замечание или сомнение в политике, принципах или действиях этого министра, казалось графу Семёну абсолютной бессмыслицей, неизвинительным извращением ума или чувства. Кроме этого обожания Англии и Питта, у него было ещё одно чувство, более раннего происхождения и более естественное — обожание своего старшего брата. В нем он видел самого великого и самого добродетельного человека в России. Его слова были для него евангелием, его решения — пророчествами. Повиновение, уважение и преданность графа Семёна брату были трогательны, потому что они вытекали из сердца, действовавшего без расчёта. Отношения двух братьев были настолько хороши, что они не делили между собой полученного наследства. Граф Александр, взявший на себя заведывание всеми делами по имуществу, отдавал брату всё, что приходилось на его долю. Между ними не возникало на этой почве и тени какой бы ни было распри, и никогда никому и в голову не приходила мысль, что граф Александр может обидеть своего брата, проживавшего за границей.

Новосильцев во время своего пребывания в Англии, в царствование Павла, посещал дом графа Семёна, которому был представлен старым Строгановым. Он приобрёл его дружбу и доверие и стал близким членом его семьи. Новосильцев явился, некоторым образом, звеном, связавшим графа Александра с молодыми людьми нашего кружка.

По приезде в Петербург старого графа Воронцова, Новосильцев тотчас же стал бывать у него в доме, приобрёл его доверие и откровенно высказывал ему свои мысли. Приезд графа Семёна ещё более способствовал укреплению этих отношений и сделал их более действительными. Торийские убеждения графа Семёна являлись для России крайним либерализмом, и он не преминул повлиять на брата в смысле сочувствия к тем преобразовательным планам, которые уже начали принимать более ясные очертания в уме императора.

Сам граф Александр не был противником некоторых либеральных идей. По своим природным склонностям он способен был и воспринять их, и сочувствовать им. В нём осталась закваска той старой либеральной русской аристократии, которая хотела, призывая на престол императрицу Анну, ограничить её власть. Он рассказывал мне, что в молодости, отправляясь в путешествие по Европе и проезжая через Варшаву, в царствование Августа III, не мог представить для себя и для своего Отечества ничего более разумного и более благодетельного, как если бы Россия стала тем же, чем была в то время Польша, а её подданные получили те же права и преимущества, какими пользовались поляки. Русский аристократизм одного брата и чистый «торизм» другого сошлись на высокой оценке сената. Сенат стал их idee fixe. В нём они видели средство, основу и возможный источник всяких улучшений без каких-либо опасностей для государства.

Император продолжал устраивать свои тайные совещания, но, довольствуясь лишь обсуждением разных проектов, он по-прежнему не обнаруживал решимости взять на себя почин в осуществлении преобразований. Даже оба брата Воронцовы были недовольны в этом отношении императором. Наконец они, совместно с молодыми друзьями Александра, условились предпринять энергичное наступление на императора, чтобы вывести его из робкого бездействия.

С этой целью граф Строганов устроил у себя обед, на который пригласил императора и императрицу. Приглашены были также и оба Воронцовы. Каменноостровский дворец, в котором проводил лето император, отделялся от дачи графа Строганова лишь мостом, перекинутым через реку Неву, и император с императрицей пришли к Строганову пешком. После обеда, когда император, гуляя по саду, вошёл в один из павильонов, занимаемых Новосильцевым, мы все отправились туда же вслед за ним. Завязался разговор. Оратором для этого случая избран был граф Семён, который скорее других мог своими речами произвести впечатление на императора. Вследствие того, что он жил в Англии и не желал оставаться в России, он являлся лицом, незаинтересованным в том, что происходило в Петербурге, следовательно, он мог быть беспристрастным и имел поэтому больше прав быть выслушанным, а также и откровенно высказать свой образ мыслей. Но он оказался не так красноречив, как мы предполагали. Император, умевший очень искусно ставить собеседника своими возражениями в затруднительное положение, часто приводил в смущение графа Семёна и его брата. Императору хотели доказать, что он должен был что-нибудь предпринять, что новое царствование возбудило известные надежды, и Европа не менее России ждала от императора их осуществления. Но всё это были лишь общие фразы, и когда император задавал вопрос, на что же, собственно, в России должны быть направлены преобразования, и при помощи каких мер надо было приступить к их выполнению, — граф Семён и его брат, не считаясь ни с какими препятствиями и затруднениями, полагали, что всё достигнется через сенат, при помощи его восстановленного авторитета.

По их мнению, учреждение это, будучи облечено должной властью и авторитетом, может вполне обеспечить выполнение проектируемых реформ. Каждая фраза графа Семёна начиналась и кончалась сенатом, и, когда он не знал больше, что говорить и что отвечать императору, то неизменно возвращался к одному и тому же — к сенату. Сенат был в эту минуту его кумиром, он повторял его название как припев, за каждым словом. Мы думали, что император даже во сне должен был слышать голоса, кричавшие ему на ухо: «Сенат, сенат!» В этой аффектации графа Семёна было нечто смешное и неловкое, что не ускользнуло от нашего внимания и что могло скорее охладить императора, чем воодушевить его.

Положение сената, действительно, очень изменилось со времени его учреждения Петром I, и ему уже нельзя было приписывать той роли, которую он играл в непосредственно следовавшие затем царствования. Хотя во всех затруднительных случаях и прибегают к сенату, но в настоящее время сенат утратил своё значение настолько, что стал пустым именем, эхом, повторяемым ещё обществом, тщетно ищущим в нем точки опоры. Состоящий большей частью из инвалидов, людей бездеятельных, попадающих туда лишь за непригодностью и неспособностью ни к какому труду, сенат не был в силах отвечать на требования той или иной партии, взять на себя роль посредника между ними и вообще иметь над ними какую бы то ни было власть.

Наконец удалось облечь в более или менее выполнимую форму смутные и расплывчатые желания императора. Он отказался от своих крайних взглядов, которые можно было бы сравнить с холостым выстрелом в воздух, и в силу необходимости, сузил свои желания и планы, приспособив их к действительности и условиям данного момента. Но в минуты досуга, которым теперь пользовался всё реже и реже, он увлекался и тешился надеждами на будущий успех, что давало ему возможность не отрекаться окончательно от грёз юности, всё ещё не покидавших его.

Александр, с волновавшими его в юности столь далёкими от мира сего мечтами и планами, заменявшими ему холодный и здравый рассудок, представлялся мне растением, с тянущимся ввысь стволом, которое посадили в сухую, бесплодную почву, обрезав его молодые и обильные побеги, вследствие чего оно стало давать лишь слабые веточки и в конце концов должно совершенно погибнуть, в силу неблагоприятных для его роста условий.

Первым результатом этих трудов явилось опубликование императорского указа, имевшего целью восстановление и расширение прав и преимуществ главного государственного учреждения — сената. Такое начало было разумным средством для привлечения общественных симпатий на сторону дальнейших преобразований, которые должны были следовать за этим. Говоря о сенате, говорили языком, понятным гражданам русского государства и ласкавшим слух дворянства.

Сенат уже и раньше был в России высшей судебной инстанцией, высшим органом государственного управления. Хотя каждое повеление государя, какого бы рода оно ни было и в какой бы форме ни выражалось, как, равно, и каждое его слово, имело силу закона и должно было быть исполняемо безо всякого обсуждения, тем не менее высочайшие указы и решения, главным образом те, которые касались общих постановлений, гражданских или уголовных законов, проходили через сенат, на обязанности которого лежало обнародование их и надзор за их исполнением. Сенат должен был в разных своих департаментах не только представлять из себя высшую судебную инстанцию для всех гражданских и уголовных дел, но на его обязанности лежало также определение наказаний за нарушение правительственных распоряжений. Сенат пользовался правом, в случае надобности, издавать свои собственные указы на основании императорских указов для разъяснений и подробного истолкования этих последних. Свои постановления сенат представлял на высочайшее утверждение докладами.

Губернаторы и начальники казённых палат находились в непосредственном ведении сената и должны были представлять ему регулярно и по установленной форме отчёты. Все же сенатские решения и заключения по этим отчётам подлежали санкции императора. Ввиду несомых сенатом обязанностей он назывался «Правительствующим сенатом».

Не вполне ясно определённые обязанности сената, соединявшие и судебную, и исполнительную власть, и порядок ведения им дел, задерживавший и даже тормозивший ход внутреннего управления страны, — всё это не согласовалось с преобразовательными идеями императора Александра. Но всё было до того заедено рутиной, и подобное ведение дел до того вошло в привычки русского правительства, что не было возможности дотронуться до старой организации внутреннего государственного управления, не рискуя внести в неё ещё большего беспорядка.

Ввиду этого, преобразования не коснулись административных обязанностей сената. Они остались пока неприкосновенными. Предполагалось впоследствии изъять их из его ведения постепенно.

По мысли графа Воронцова, императорский указ в весьма торжественных выражениях подтверждал прежние права и преимущества сената. Кроме этих прав сенату давались ещё новые: предоставлялось право всеподданнейших представлений. В то же время постановлялось, что все министерства будут представлять подробные отчёты о своей деятельности в сенат, получавший право делать о них свои заключения и представлять эти заключения докладами на высочайшее усмотрение. Это было, — так, по крайней мере, надеялись в то время, — первым шагом к установлению в России народного представительства, так как целью реформы было освободить сенат от обязанностей исполнительной власти, оставить ему лишь власть верховного суда и, расширяя постепенно его полномочия, преобразовать в нечто подобное верхней палате; для этого со временем хотели включить в него депутатов, которые бы избирались дворянством.

Депутаты должны были бы совместно с сенатом, или в особых заседаниях, устраивать совещания и составлять доклады государю о деятельности министров и о том, поскольку уже действующие или же ещё находящиеся только в проекте законы и уставы соответствуют потребностям государства. Все эти реформы ни к чему не повели. Как мы увидим, дела вскоре приняли совсем иное направление.

Если за границей думают, что русский сенат имеет голос или может играть какую бы то ни было роль в судьбах России, то это мнение совершенно ошибочно. Оно только доказывает, что России там не знают и не имеют никакого понятия о том, что в ней происходит. Из всех политических учреждений всего света русский сенат, в своём настоящем виде, наименее способен внушить к себе уважение или действовать самостоятельно, ибо он не только не в состоянии проявить почина в государственных делах, но даже не может и воспринять чьей-либо чужой инициативы. Это манекен, который можно и должно двигать по-своему, так как в противном случае он совсем перестанет действовать.

Все, уставшие от деловой жизни и желающие удалиться от неё на покой, добиваются сенаторских мест. Сенат стал пристанищем людей, неспособных и негодных ни на какую службу, всех инвалидов и лентяев империи. Когда видят, что человек не может больше работать, и не знают, что с ним делать, его назначают сенатором. Сенат слепо повинуется государственным чиновникам (наз. прокурорами), облечённым в сенате полной властью. Прокуроры и секретари подготавливают сенаторам работу, вертят делами и составляют решения по своему усмотрению. Труд сенаторов заключается лишь в написании на бумагах своих имён, что они делают, часто даже не перечитывая того, что подписали.

Благодаря установленной форме и русскому приказному языку, указы и резолюции сената составляются чрезвычайно подробно и очень скучно, — более подробно и скучно, чем в какой бы то ни было стране. Каждое дело представляет из себя том необъятной величины. Какую надо иметь решимость, чтобы одолеть его? С восхищением называют имена нескольких сенаторов, — как исключение и героический пример, которому никто не следует, — перечитывающих с начала до конца то, что они должны подписать. В общем же, большинство отступает перед такой огромной работой и думает, что достаточно выполнило свой долг, подписав бумаги, не читая. Пусть судят поэтому, способно ли учреждение такого рода быть инициатором каких-нибудь реформ в государстве и настаивать на их осуществлении? Но так как в России нет другого учреждения с политическою властью, и только один сенат носит имя, с которым соединяется понятие о политическом корпусе, то поэтому сенат и упоминается беспрерывно при всяких случаях, и его неизбежно припутывают ко всякому делу.

Наконец указ о сенате был опубликован. Правительство вступило на новый путь. Император начал своё дело. Главные государственные учреждения были поставлены в новые условия. Этим было бы сделано уже очень многое, если бы состав сената был иным. Заложив первый камень здания правильной законодательной власти и создав зачаток ограничения самодержавия, благодаря чему получалась возможность в некоторых случаях сдержать и урегулировать эту всемогущую и часто необузданную силу, — император должен был заняться организацией своего правительства для того, чтобы сделать его работу более просвещённой, более правильной и систематической.

Русскому правительству в одинаковой степени недоставало всех этих свойств. Ни в чём не было порядка, дела шли безо всякой последовательности. Администрация представляла полный хаос, в котором не было ничего урегулированного и ясно определённого. Собственно говоря, в России из правительственных учреждений существовали только правительствующий сенат и следовавшие за сенатом, в порядке правительственной иерархии, коллегии: военная, морская и иностранных дел.

На первый взгляд, можно было подумать, что государство управлялось коллегиальными учреждениями. На самом же деле было не так. Один из членов каждой коллегии, обыкновенно президент, работал непосредственно вместе с государем, представлял ему доклады и передавал коллегии готовые высочайшие указы.

В сенате была сосредоточена вся административная власть, и генерал-прокурор, стоявший во главе сената, совмещал в своём лице должности министров внутренних дел, полиции, финансов и юстиции.

Наряду с этими учреждениями монархи заводили иногда отдельные департаменты, как например, департамент коммерции, и приказывали, чтобы доклады по делам этих департаментов делались им лично их председателями.

Точно так же императрица Екатерина часто выделяла из ведения сената покорённые провинции и временно поручала их управление какому-нибудь избранному лицу, такому как, например, Потёмкин или Зубов, которые представляли государыне свои доклады непосредственно.

Кроме того, самодержавным монархам докладывалось ещё бесконечное количество дел через их статс-секретарей. Высочайшие указы по этим делам направлялись в сенат для приведения их в исполнение. Но монархи, приняв доклады сената или коллегии от министров или других уполномоченных чиновников, часто вместо того, чтобы санкционировать их, тотчас же откладывали их в сторону, а затем, по представлению кого-нибудь из секретарей, которому поручали рассмотрение данного доклада, или изменяли, или совсем отменяли представленный доклад, или же делали постановление, совершенно противоположное тому, которое предлагалось в докладе. Из этого ясно, как великолепно была приспособлена такая организация для процветания самого полного произвола и как она поощряла своенравие и причуды, от которых так трудно избавиться тому, кто пользуется неограниченной властью.

Император Павел, считавший себя великим знатоком военных дел и в особенности ревниво охранявший прерогативы своего единовластия в армии, передал все дела, которыми должны были заведывать чиновники Военного министерства, в ведение одного из своих адъютантов, того, к которому он имел наибольшее доверие. Адъютант этот сообщал военному министру волю императора. Повышения в чинах, назначения, доклады Военной коллегии, дела Военного совета представлялись на высочайшее усмотрение через этого же адъютанта. Для Морского ведомства император имел другого адъютанта.

Дела по Ведомству иностранных дел велись весьма странно. Формально считалось, что ведение их находилось в руках Коллегии иностранных дел, состоящей обычно из трёх членов, но каждый из членов работал с государем самостоятельно, и на его обязанности лежала какая-нибудь особая корреспонденция или особое дело, хранившиеся в тайне от других членов коллегии. Естественно, что каждый делал все возможное, чтобы занять такое место и добиться такого знака доверия.

Фавориты Екатерины любили вмешиваться в подобные дела правительства, доставлявшие им богатые подарки иностранных держав. Для ведения с державами переговоров, которые поручала им императрица, они пользовались одним из членов Коллегии иностранных дел, обыкновенно таким, кто умел устраивать свою карьеру, благодаря способности угождать. Так поступали в последние годы царствования Екатерины князь Зубов и граф Морков, главные виновники двух последних разделов Польши. (Граф Остерман и граф Безбородко в совете, собранном по этому поводу, высказались против раздела и уничтожения Польши.)

При Павле внешней политикой часто руководили его любимцы-адъютанты. Вице-канцлер или старший член коллегии имел в своём ведении лишь части административную, финансовую и текущую корреспонденцию. Понятно, что такая дельная и способная государыня, как Екатерина, не терялась среди подобной организации и могла, несмотря на многие неудобства и полный во всем беспорядок, в конечном результате придавать равномерный ход делам государства.

Император Павел также, при всей своей ужасной непоследовательности и постоянных неожиданных переменах, в некоторые моменты проявлял самую решительную и жестокую волю, которой должны были моментально повиноваться все колеса правительственной машины. Но монарх со слабым и неустойчивым характером, каких встречается немало в подобного рода условиях и при таком способе управления делами, может создать только самые серьёзные затруднения и постоянно рискует наделать массу ошибок. Не будучи в состоянии схватить общее положение дел и всесторонне рассмотреть какой-нибудь вопрос, он должен будет действовать слепо, наудачу, теряясь в хаосе взглядов и мнений отдельных лиц, часто заинтересованных в том, чтобы скрыть от него правду. Он никогда не может идти вперёд к определённой цели.

Итак, Россия должна быть благодарна императору Александру и тем, чьи советы он принимал, за желание ввести больше порядка и системы в правительственный механизм государства.

Реформа имела целью учредить, по примеру большей части европейских государств, отдельные министерства, точно определять область работы каждого из министров, сосредоточить в каждом министерстве все подлежащие ему дела, сконцентрировать, таким образом, их деятельность и этим увеличить ответственность главных государственных чиновников.

Кроме того, помимо разных других последствий, которых ждали от этой реформы, надеялись, что она послужит также и действительным средством против злоупотреблений, взяточничества и бесчисленных хищений, составлявших страшную язву России, и против которых все принимавшиеся до сих пор меры были бессильны.

Итак, император Александр учредил впервые в России министерства — внутренних дел, финансов и юстиции, — до этого времени объединённые в лице генерал-прокурора сената, министерство народного просвещения — ведомство, которому в России не уделяли никакого внимания, вследствие чего оно было в полном забросе, министерства коммерции, иностранных дел, морское и военное.

По отношению к этому последнему Александр, проникнутый принципами своего отца, не хотел отклоняться от его системы и оставил при себе адъютанта для ведения дел Военного министерства. Всё, что касалось армии, вплоть до какого-нибудь малейшего производства, должно было исходить непосредственно от императора, от его личной воли, и армии это должно было быть известно. Армия была кумиром — никто не должен был её касаться, никто не должен был вмешиваться в её дела; разве только по инициативе и при прямом участии самого императора.

Должность этого адъютанта впоследствии, из подражания Наполеону, преобразована в должность генерал-майора, что служит доказательством, что Россия считала себя всегда на военном положении и желала во всякую минуту быть готовой к войне.

Наконец появился манифест, возвещавший о преобразованиях в государственном управлении. Помимо извещения об учреждении министерств, в нем объявлялось, что отныне подпись императора на всех указах будет контрассигнована подлежащим министром. Это была ещё одна новая попытка ввести в России ответственность власти.

Для совместного обсуждения министрами важнейших государственных дел, имеющих отношение к различным министерствам, был учреждён Комитет министров.

Созданный этой реформой правительственный механизм как бы увенчивал собою государственное устройство, став поверх механизма, ранее существовавшего и оставленного в прежнем виде, хотя, конечно, и подчинённого теперь всем последствиям, вытекавшим из введения новых учреждений.

Сенат сохранял свои прежние права и обязанности, к ним были даже прибавлены ещё новые, весьма важные. Но права его, относившиеся, собственно, к области административной, должны были постепенно суживаться и перейти в простую формальность. Настоящая административная власть правительства, не имевшая до того времени конкретного и легального выражения, за исключением особы самого самодержца, сосредоточивалась теперь в деятельности новых министерств.

Совет оставался без перемен; в нём заседали разные важные лица, из которых большая часть не попала в члены новых государственных учреждений. Император продолжал ещё время от времени отсылать некоторые неприятные или запутанные дела на обсуждение этого, так называемого «совета», чтобы давать ему некоторое время какую-нибудь работу и не прекратить слишком быстро его существование. Но вскоре совет утратил окончательно всякое значение и оставался в таком положении до тех пор, пока Александр не нашёл целесообразным пересоздать его по совершенно иному и гораздо более широкому плану.

Преобразования эти, могущие показаться политической азбукой в других странах, для России были нововведением громаднейшей важности. Манифест об учреждении министерств вызвал много шума во всей стране, а в особенности в гостиных Петербурга и Москвы. Всякий судил о новом учреждении по-своему. Большинство рассматривало эту реформу не с точки зрения её действительных достоинств и пользы, которую она могла принести государству, а по тому, как она должна была отозваться на личной карьере каждого. Получившие места в новых учреждениях одобряли реформу, те же, которые остались за штатом, порицали её, как слепое увлечение молодости, направленное на изменение древних и уважаемых учреждений, под действием которых возвеличилась Россия.

Важные сановники, с которыми не советовались и которые не ожидали таких значительных преобразований, чувствовали себя застигнутыми врасплох. Их теперь заслонили те, кто при Павле и в начале царствования Александра держался в стороне. Обойдённые старики старались излить свою желчь, с сожалением подсмеиваясь над молодыми людьми, намеревавшимися преобразовать государство, и над глупостью некоторых старцев, согласившихся играть роль орудия рабского и неискусного подражания Европе.

Снисходительность и доброта императора давала простор этим критическим нападкам, поскольку такая критика вообще допускается в России. Впрочем, эти нападки находили кроме того некоторую поддержку в императрице-матери, которая в душе была недовольна тем, что её сын не обнаруживал особой склонности прибегать к её советам и что она не могла влиять на его решения. Она усматривала во всех этих новшествах пугавший её зародыш либерализма, и её салон сделался средоточием противников реформ, которые шли туда изливать своё недовольство.

Одновременно с манифестом, возвещавшим преобразование государственного управления, были обнародованы и назначения на вновь учреждённые должности. Замещение этих должностей было самой трудной стороной реформы. Салоны и общественное мнение, — если только можно признать его существование в России, — уделяли этой стороне дела гораздо больше интереса, нежели самим преобразованиям, которые имели значение лишь для будущего.

Во главе управления встал граф Александр Воронцов, назначенный министром иностранных дел со званием канцлера. Он давно уже пламенно желал получить это звание, которое в течение долгого времени никто не носил. Граф Кочубей без сожаления и даже с радостью оставил Министерство иностранных дел, где, по его мнению, нечего было делать, ввиду необходимости придерживаться пассивной политической системы, которую он считал наиболее пригодной для России и наиболее соответствовавшей характеру, намерениям и желаниям императора. С горячим одушевлением вступил он на новое поприще, открывавшееся перед ним с учреждением Министерства внутренних дел, во главе которого он был поставлен.

Важные отделы полиции и администрации, составившие ведомство этого министерства, перед тем совершенно затеривались среди массы обязанностей, возложенных на сенат, генерал-прокурора и случайно распределявшихся между несколькими секретарями государя. Графу Кочубею предстояло множество работы по упорядочению издавна запущенной администрации. В отдалённых провинциях правительственная власть действовала без всякого надзора, никому не подчинялась, никем не направлялась и была предоставлена всем злоупотреблениям, какие только может создавать невежество и алчность мелких чиновников. Перед Кочубеем лежала благородная и трудная задача, которую ему предстояло выполнить или, по крайней мере, положить начало её выполнению.

Если графу Кочубею не удалось достигнуть желаемых успехов, то, конечно, не потому, что ему не хватило доброй воли и усердия. Он начал с устройства канцелярии; разделил её на несколько отделений и каждому поручил определённую часть дел обширного министерства. Он призвал к себе на службу всех сведущих и опытных в разных отраслях управления людей, каких только мог отыскать. Он старался поднять значение должности губернаторов и назначал на эти места людей, личные свойства и положение которых могли служить ручательством их честности, и которые, хотя бы и при недостаточном знакомстве с делами, обещали быстро освоиться с ними, благодаря служебной опытности и добросовестному желанию принести пользу службе.

Казалось, порядок начинал понемногу устанавливаться среди того мрачного хаоса, который дотоле заволакивал горизонт русской жизни. Народ немедленно ощутил кое-какие благие результаты этого порядка. Припоминаю, что снабжение населения солью, имеющее столь важное значение в обширной стране, получило более правильную организацию. В то время в России существовала свободная торговля солью, но лишь одно правительство имело возможность снабжать солью все части государства, эксплуатируя разбросанные в различных местностях соляные озера или выпаривая соль из морской воды. Граф Кочубей принял меры к тому, чтобы добывание соли в отдалённых местах и её перевозка обходились как можно дешевле, с таким расчётом, чтобы население могло покупать соль по более сходной цене, а правительство имело бы возможность покрывать свои расходы по соляной добыче. Я не могу припомнить сейчас всех нововведений, предпринятых Кочубеем, не думаю, чтобы многие из них удержались долгое время.

До тех пор в России не было Министерства финансов. Теперь оно было учреждено, и во главе его встал граф Васильев, бюрократ, способный и честный человек, бывший в финансовых делах правой рукой князя Вяземского, единственного генерал-прокурора времён императрицы Екатерины, о котором отзывались с похвалой. При всех переменах, происшедших со времени смерти князя Вяземского, последовавшей, если не ошибаюсь, в 1794 году, государственный казначей Васильев оставался необходимым человеком и его не смещали, так как без него не могли обойтись. Это был опытный, деловой работник, честный, неподкупный, понимавший, как мне кажется, новые идеи и принимавший их в тех случаях, когда они ему представлялись своевременными.

Все отрасли государственных доходов, водочные заводы, банки и прочее поступили в ведение нового Министерства финансов, так же как и широко организованный горный департамент. Должность государственного казначея была временно поручена Г., родственнику графа Васильева, занявшему после его смерти место министра финансов.

До реформы обязанности министра юстиции были выполняемы генерал-прокурором сената. Генерал Беклешов не хотел оставить за собой это министерство, так как бóльшая часть его дел отошла теперь к министерствам внутренних дел и финансов.

При учреждении Министерства юстиции министром был назначен сенатор Державин. То был личный выбор императора, сделанный без нашего содействия, тот, кто составлял ядро новой администрации, не принимал в этом назначении никакого участия.

Державин был человек честный. Вместе с тем он был талантливый поэт, написавший несколько лирических произведений, весьма ценившихся и действительно исполненных поэтического одушевления. Но он был малообразован и не знал иностранных языков. Императора прельстили пылкие чувства и поэтические мечты Державина, о которых тот умел с ним говорить. Александр никогда не мог устоять перед тем, что называют «прекрасными фразами»; чем туманнее они были, тем легче он их воспринимал, так как чувствовал в них нечто сродное своим мечтам, отличавшимся тем же важным недостатком — неопределённостью. Императору нравились пылкое изъявление либерализма, особенно же он был чувствителен к преклонению перед его личностью за его преданность идеям гуманности.

Император поддерживал с некоторыми лицами непосредственные сношения и иногда вводил таких людей в наши собрания. Он любил покровительствовать им и защищать их от нашей критики, на которую нас вызывало иногда более близкое знакомство с ними. Ему нравилось завязывать такие особые отношения помимо друзей, у которых он уже тогда подозревал существование особого согласия. Поэтому он заботился о том, чтобы с самого возникновения министерства провести туда лиц, стоявших обособленно от его прочих друзей и связанных только с ним одним.

Между тем надлежало подумать и о том, какие должности предоставить в новых правительственных учреждениях молодым друзьям императора, ведь именно на них Александр возлагал свои надежды, им предстояло ревностно продолжать начатое им дело и заботиться о выполнении реформ, столь дорогих его сердцу. Граф Кочубей уже был пристроен, но что было делать с другими? Назначить их министрами — это было бы слишком много.

Наконец решено было создать должности товарищей министров. Назначенные на эти места молодые люди имели возможность направлять действия своих начальников сообразно со взглядами императора, а императора держать непосредственно в курсе дел.

Граф Павел Строганов попросил назначить его товарищем министра внутренних дел, чтобы работать вместе с графом Кочубеем. Новосильцев сделался товарищем министра юстиции, оставаясь в то же время и секретарём императора. Его прежняя должность, как равно и новая, которую он получил, были одними из самых важных. Именно при его посредстве император должен был начать реформу законодательства и суда. Новосильцев был сведущ в юриспруденции и в политической экономии. Пребывание в Англии не прошло для него бесплодно, он там много читал по этим вопросам и приобрёл известные познания. В России в то время никто не превосходил его познаниями по части государственного управления, какие только можно было почерпнуть из современной французской и английской литературы. Его практический ум не поддавался обольщениям пустых теорий и умел всегда останавливаться в границах возможного. Он обладал искусством и умением обходиться не только с отдельными личностями, но и со всем русским обществом, которое прекрасно изучил. Это были его хорошие качества, дурных же он тогда ещё не проявлял. К его заслугам надо также отнести и то содействие, которое он оказывал стремлениям Александра улучшить положение крестьян; именно он редактировал первый указ о крестьянах. К этому мы ещё вернёмся впоследствии.

Новосильцев преобразовал комиссию составления законов. Ещё Екатерина занималась этим важным вопросом, за что её и прославляли Вольтер и Дидро, но работы эти не имели других результатов, кроме опубликования философско-филантропического наказа, который был написан Екатериной для комиссии по сочинению проекта государственного уложения. Комиссия эта вскоре была упразднена, и работы её никогда не увидели света.

Новосильцев, по желанию Александра, вернул к жизни это умершее и погребённое более двадцати лет назад учреждение. При помощи немецкого юриста, барона Розенкампфа, он учредил комиссию для составления законов по обширному и хорошо составленному плану, и ему удалось придать её работам систематический характер. Имелось в виду собрать все регламенты, указы и прочее, все существующие русские законы, распределив их по содержанию на отделы, главы, статьи и прочее и составить, таким образом, свод законов гражданских, уголовных, административных, законов о торговле и так далее.

Итак, предстояло вести параллельно две работы: 1) пересмотр и классификацию всех русских законов и указов, начиная с самых старых; 2) редактирование систематической росписи, на основании которой нужно было распределить материал, с указанием определённого места каждому указу, количество которых было громадно.

Таким путём надеялись выяснить и удалить из свода все столь частые в русских законах повторения и противоречия, исправить многие ошибки, восполнить пробелы, изгладить позорные черты, свойственные старому законодательству. Вся эта работа по изменению и улучшению законов должна была быть произведена без нарушения национальных начал. Эти начала должны были озариться светом новой юриспруденции, но было заранее твёрдо решено относиться с уважением ко всему, издавна выработанному здравым народным разумением. Император Александр желал, чтобы именно в этом духе производились работы по составлению нового свода законов. Это напоминало систему, по которой был составлен кодекс Юстиниана, с той только разницей, что собрание римских законов представляло собой сокровищницу мудрости и законодательной науки, и единственным недостатком его являлось, быть может, чрезмерное богатство несколько запутанного материала, тогда как в России основной материал, над которым предстояло работать, обильный по количеству, но находившийся в большом беспорядке, был скуден и беден истинно ценным содержанием. Потому для этой работы требовались люди равные или даже превосходящие тех, которые работали для Юстиниана, способные самостоятельно исправлять крупные несовершенства материала и заполнять его пробелы, одним словом, истинные законодатели.

Кроме свода законов для России подобную же работу предстояло выполнить отдельно и для иноземных или привилегированных её провинций, как, например, Лифляндии, Эстляндии, Курляндии, польских провинций Малороссии, из которых каждая имела свой язык, свои обычаи и свои особые законы.

Эта большая работа, начатая по известной системе, некоторое время велась весьма энергично. Министр юстиции возложил её на своего товарища Новосильцева, и тот занялся исключительно ею. Систематические росписи были составлены Розенкампфом. Пока Новосильцев и Розенкампф оставались на своих местах, работа подвигалась. Однако, насколько я знаю, ожидаемых плодов она не принесла. Так всегда бывает в России, когда до завершения предпринятых работ происходит смена лиц, к ним приставленных.

Из молодых людей, окружавших императора, один я остался без назначения. Александр предложил мне пост товарища министра иностранных дел. Граф Воронцов соглашался взять меня в товарищи. Все мои тогдашние друзья, и в особенности император, побуждали меня принять это предложение. Я долго отказывался, выставляя на вид, что моё назначение возбудит удивление и недовольство среди русских. Но император утверждал, что во время исполнения моей миссии при сардинском короле я хорошо зарекомендовал себя донесениями и образом своих действий, и что поэтому моё назначение никого не удивит; что к тому же граф Воронцов, единственный человек, имевший в этом деле право голоса, выразил согласие. На это я возразил императору, что ему лучше, чем кому-либо другому, известны мои чувства к родине, что они никогда не могут измениться и что у меня есть некоторые основания опасаться, что чувства эти, при первом же случае, могут оказаться в противоречии с обязанностями той службы, которую он желал доверить мне, ввиду чего было бы гораздо правильнее и удобнее для меня отказаться от неё. Император ответил, что в данную минуту он не видел ни одного из тех затруднений, которых я опасался, а если бы они и появились, то у меня всегда будет время удалиться, что он, наоборот, предвидел возможность иных обстоятельств, более отвечающих моим чувствам.

Ко всему этому император прибавил ещё и весьма лестные для меня слова: «Надо, — говорил он, — платить свой долг человечеству; если обладаешь талантами, не следует отказываться применять их там, где они могут быть наиболее полезны». Я долго сопротивлялся, но император не сдавался на мои доводы. Он решил назначить меня на этот пост. Эта мысль стала одной из тех его непреодолимых фантазий, которые им овладевали и от которых он излечивался только после их осуществления. Он настаивал с такой добротой и любезностью, что я, в конце концов, согласился под строгим уговором, что буду тотчас освобождён от моих обязанностей, лишь только они окажутся несовместимы с моими чувствами поляка, которые всегда останутся неизменными.

Я намеревался, впрочем, прослужив несколько лет, своим отношением к делу доказать императору свою искреннюю привязанность и благодарность за дружеское доверие, которое он оказывал мне. Но с грустью принимал предложение, так как это значило начинать новый путь, полный опасностей; к тому же этот пост удерживал меня в Петербурге, где я всегда чувствовал себя, как птица на ветке, или как чужеземное растение, не могущее пустить там корней. Я же стремился только к тому, чтобы возвратиться к своим, ибо вдали от них жизнь меня не радовала.

Я не стану рисовать себя более предусмотрительным, более глубокомысленным, чем я был на самом деле. Принимая место, я решил не делать ничего, что могло бы неблагоприятно повлиять на будущие судьбы моего Отечества. Но у меня не было определённого представления, определённого плана относительно тех услуг, которые я смогу оказать Польше в моем новом положении.

Мне было сделано другое, действительно, заманчивое в этом отношении предложение, как бы в награду за то, что я наконец уступил желаниям императора. Император поручил мне заведывание учебными заведениями в восьми польских губерниях, то есть во всей той части Польши, которая находилась под его скипетром.

Учреждение министерства народного просвещения было для России замечательным нововведением, богатым по своим важным и полезным последствиям, истинное значение которых я не возьмусь определить теперь, находясь вдали от этих дел. Как бы там ни было, потомство должно быть благодарно императору Александру и тем молодым друзьям его, которые поддерживали его достохвальные намерения и находили способы приводить их в исполнение, хотя и были осыпаемы за это столькими упрёками.

До царствования Александра народное образование в России находилось в самом неудовлетворительном, жалком положении. Петербургская академия наук, если и пользовалась известностью, то только благодаря некоторым иностранным учёным, которых правительству удалось привлечь в Россию. Эйлер приглашён был в академию уже стариком, почти перед самой смертью. Академия эта, мемуары которой большей частью писались на французском или немецком языках, не имела никаких связей со страной и совершенно не влияла на успехи русского просвещения.

Московский университет также стоял обособленно и посещался лишь сотней учеников, содержавшихся на казённый счёт. Студенты, учившиеся за свой счёт, появлялись там весьма редко.

Кроме этих двух учреждений, стоявших наверху учёной и литературной лестницы, в России не было никаких других учебных заведений, кроме школ, называемых народными. В них довольно плохо преподавались первоначальные сведения по весьма немногим предметам. Эти школы находились в руках жалких учителей, от праздности и скуки впадавших в пьянство. Никто не посылал своих детей в эти школы; никто не интересовался ими и не говорил о них. После учреждения Министерства народного просвещения Россия изменила свой облик. Существовавшие уже университеты — московский, виленский и дерптский были наделены большими средствами. Основаны были ещё три новых университета: петербургский, харьковский и казанский. Каждый из этих университетов был поставлен во главе определённой части России, составившей его округ, и университет должен был руководить делом народного образования во всем своём округе.

Виленский университет был вполне польским. Об этих провинциях я поговорю позже. Тем не менее, мне кажется, будет полезным заметить здесь, что в последующие годы вся территория Польши покрылась школами, где национальное чувство могло развиваться вполне свободно. Университет, в который я пригласил известнейших местных учёных и нескольких знаменитых иностранцев, руководил этим движением усердно и умно, как нельзя лучше. Никто не удивлялся этому, так как это являлось прямым следствием благородных намерений императора, хотя впоследствии русские много кричали и восставали против этих нововведений. В Казани должно было сосредоточиться заведывание просвещением татар и Сибири. Каждый университет имел своего попечителя. Собрание попечителей составляло совет по народному образованию, в котором председательствовал министр. Император назначил попечителями лиц, подававших надежду, что дело образования не останется лишь на бумаге, но что оно усердно и с успехом будет двинуто вперёд.

Дерптским попечителем назначен был генерал Клингер, начальник одного из кадетских корпусов. Это был порядочный человек, известный немецкий писатель, немного болтливый, либерал до утопичности, что не мешало ему состоять на службе у больших деспотов, впрочем, человек благонамеренный, преисполненный стремления служить процветанию и распространению наук. Эксцентричные и химерические взгляды, высказываемые им в очень резкой форме, чисто по-немецки, создали ему репутацию человека откровенного и энергичного. Все эти качества расположили Александра в его пользу.

Граф Северин Потоцкий был назначен попечителем харьковского университета. Харьковская губерния находилась в соседстве с Польшей, и её население проявляло большую склонность к образованию. Граф Северин в качестве поляка был отмечен великим князем Александром. Он наравне с нами был близок Александру, восторгался его качествами и долго считал его своим кумиром. Будучи харьковским попечителем, граф, кроме того, состоял сенатором Третьего департамента сената, в котором решались по апелляции дела польских провинций. Как сенатор, граф Северин приобрёл в России известность, о чём мы поговорим позже.

В качестве попечителя, он с усердием и настойчивостью занимался своим университетом, пригласил в него известных учёных и часто объезжал вверенные ему провинции.

Наибольших успехов достигли университеты виленский и дерптский, после них — харьковской. Дворянство Лифляндии, Эстляндии и Курляндии высказалось против дерптского университета, объявившего себя защитником крестьян и третьего сословия.

Один из профессоров этого университета, Паррот, был до крайности прямодушный человек, питавший безграничную привязанность к Александру. Он необычайно заботился о здоровье императора и часто проявлял эти заботы. Я помню, между прочим, что госпожа Паррот послала Александру связанный ею жилет, который, по её словам, обладал свойством сохранять жизнь императора. Паррот умолял Александра носить этот жилет. Благодаря такой восторженной любви он сумел приобрести дружбу Александра. Во время частых поездок Паррота в Петербург император приглашал его к себе и много беседовал с ним.

Попечителем московского округа назначили Муравьёва, бывшего воспитателя и секретаря великого князя, человека достойного, но чрезвычайно боязливого и без всякой энергии. Император назначил его товарищем министра народного просвещения для того, чтобы не говорили, что должности товарищей министров розданы были исключительно его молодым друзьям и чтобы не казалось, что эти должности созданы для них.

Новосильцев был назначен попечителем петербургского округа. Но так как в Петербурге медицинская школа уже находилась в ведении Министерства внутренних дел, а юридический факультет не мог быть открыт, пока комиссия составления законов не окончит свою работу, Новосильцев ограничился учреждением нормальной школы или философского факультета, с специальной целью приготовлять юношество к преподавательской деятельности по наукам точным, административным и литературе.

Первые шаги этой школы были блестящи. Она дала, казалось, выдающихся по знаниям учеников. Но это продолжалось недолго; впоследствии ученики эти не оправдали возлагавшихся на них надежд.

Школа эта закрылась, не дав сколько-нибудь солидных результатов. Настоящий университет, наделённый привилегиями и имуществом, вероятно, удержался бы лучше, что доказывается примером университетов московского и харьковского, которые, хотя и пришли в упадок, однако не прекратили своего существования, как ни небрежно к ним относились.

Граф Завадовский был назначен министром народного просвещения. Он был секретарём графа Румянцева одновременно с князем Безбородко, и дружеские отношения их с тех пор не прерывались. Граф Румянцев посоветовал Екатерине взять их обоих к себе в секретари, чему они и обязаны своей блестящей карьерой.

Безбородко быстро выдвинулся своей смышлёностью и способностью к работе. Он пользовался доверием монархини и достиг высшего сана. Уверенный в самом себе, он был единственным человеком, не ухаживавшим за фаворитами и державшимся собственными заслугами. Завадовский сумел добиться успеха в другом роде. Он стал фаворитом императрицы, привязался к ней и чувствовал себя очень несчастным, когда через шесть месяцев она удалила его от себя. Два его друга, Безбородко и Воронцов, старались уговорить его отнестись ко всему по-философски. Как бы в утешение он получил от императрицы подарки, даже более значительные, чем те, которые она всегда делала своим отставляемым фаворитам, так как Екатерина видела в нём не только обыкновенного фаворита, но признавала за ним ещё и другие достоинства. Впоследствии он женился, и при дворе к нему продолжали относиться хорошо. Благодаря своему другу Воронцову, а также и своей репутации человека, хорошо знавшего русский язык, им были написаны некоторые манифесты времён императрицы Екатерины, он получил пост министра. Он жил на счёт этой приобретённой им репутации и слыл за учёного.

Это был сговорчивый человек, с добрым и справедливым сердцем, но немного топорный. Его ум, так же как и его фигура, могли поворачиваться только целиком. Он трудно соображал и не схватывал оттенков мысли. Вместе с тем у него было желание и претензия разбираться в реформах и новых веяниях и, кроме того, самолюбие, благодаря которому он вовсе не хотел быть в числе стариков, не умеющих ничему учиться и ничего не забывающих. Всё же это не мешало ему обладать самыми характерными чертами русского администратора: полной подчинённостью и глубокой покорностью всему, что шло свыше. Он охотно и с восторгом говорил о классиках и цитировал отрывки, оставшиеся у него в памяти. Родная литература его очень интересовала. По какому-то странному случаю он учился в польской иезуитской школе и знал латынь. Он не забыл польского языка и хвалился этим, с восторгом отзываясь о нашем старом поэте Иване Кохановском, некоторые стихотворения которого знал наизусть. Благодаря этому в нём осталось нечто вроде симпатии к Польше и полякам, что отражалось даже на меню его обедов, на которых постоянно подавались польские кушанья.

В то время как другие попечители часто встречали препятствие со стороны министра, не всегда расположенного следовать преобразовательным и прогрессивным идеям, я, со своей стороны, никогда не мог на него пожаловаться. Мне он выражал полное доверие. Достаточно было мне внести какое-нибудь предложение, и он необычайно охотно поддерживал его. Я очень ему благодарен за ту снисходительность, откровенность и дружбу, с которыми он всегда относился ко мне.

Глава X

1803 г. — начало 1804 г.

Дипломатия и придворные интриги. Болезнь канцлера

Как видно из предыдущего, мне очень посчастливилось с русскими стариками, но больше всего с канцлером, сделавшимся моим начальником, когда я поступил в Министерство иностранных дел. Он с самого же начала стал выказывать мне дружбу и полное доверие, посвятив меня во все без исключения дела министерства.

С момента учреждения министерства я стал принимать участие во всех совещаниях графа Воронцова с иностранными представителями, и граф поручал мне составление протоколов, представляемых им на высочайшее усмотрение. Работу эту я исполнял с большой тщательностью, и он оставался ею доволен. Известно, что в хорошо составленном протоколе излагается в более точном и ясном виде то, что говорилось без особого порядка на заседаниях. Канцлер был доволен моим изложением его взглядов, так как я точно передавал его мысли, выражая их лишь более полно. Я понимал то, что он хотел сказать, и это очень ему нравилось. Работа эта давала мне возможность упражняться в редактировании бумаг, и потому была мне чрезвычайно полезна.

Кроме того, заседания, на которых я присутствовал, знакомили меня с отношениями России к иностранным державам. Мне было ещё поручено и составление депеш, являвшихся результатом этих заседаний, и рескриптов императора на имя русских посланников при иностранных державах. Согласившись взять на себя эти обязанности, я от всей души с необыкновенным рвением отдался работе, желая этим отплатить императору за его дружбу и доверие ко мне.

Мне случалось работать по восемь или девять часов без перерыва, после чего я начинал чувствовать какие-то нервные боли. Застав меня однажды в таком болезненном состоянии, доктор Роджерсон посоветовал мне не утомлять себя до такой степени, предупредив, что это может привести к печальным последствиям. По своей молодости я не обратил тогда особенного внимания на предостережение врача и теперь думаю, что, действительно, благодаря именно такой усиленной работе я впоследствии, во время моего пребывания в России, так сильно страдал нервными болями.

Политика русского правительства при канцлере Воронцове в главных чертах оставалась той же, какой была и при графе Кочубее. Она приобрела лишь больше достоинства и силы в смысле внешнего выражения. Отвечавшая во всём характеру и стремлениям императора Александра, она сводилась к прежнему принципу: быть в хороших отношениях со всеми и совершенно не вмешиваться в европейские дела, чтобы не быть вовлечённым дальше, чем этого желали. Одним словом, тщательно избегать всяких трений во внешних сношениях, в то же время делая вид, что Россия нисколько не боится других держав. Итак, сущность её осталась той же, изменилось лишь внешнее проявление. Русский кабинет принял высокомерный тон, который вводил в заблуждение относительно его настоящих намерений и несколько напоминал тон дипломатических переговоров времён Екатерины.

Канцлер, весьма остерегавшийся всякой ссоры и даже просто натянутых отношений с какой-нибудь из сильных держав, считал уместным, когда к этому представлялся удобный случай, внушать слабым страх перед русским могуществом и давить на них всей его тяжестью. Так случилось со Швецией. Оба правительства поспорили из-за одного ничтожного островка, расположенного на реке, отделявшей настоящую Финляндию от провинции того же имени, принадлежавшей России.

Спор возник по поводу вопроса, на каком рукаве реки должен находиться мост, обозначающий границу. Вопрос этот оставался некоторое время открытым. Канцлер решил сразу и круто покончить с ним: он принял по отношению к Швеции сухой и дерзкий тон. Ввиду того, что депеши по этому делу надо было писать на русском языке, составление их не было поручено мне, чему я был очень рад. Благодаря этому обстоятельству, шведский король и его правительство подарили меня впоследствии своим доверием. Между тем русское правительство стало показывать вид, что готовится к разрыву со Швецией. Генералы исследовали шведскую границу. Сам император отправился туда же. Мы с графом Павлом Строгановым и Новосильцевым сопровождали его.

Мы объехали всю границу большей частью верхом на лошадях. В этой стране гранит, составляющий основную подпочву, часто едва прикрыт лёгким слоем земли. Здесь встречаются необычайные пейзажи, великолепные водопады, но страна мало заселена, и нам часто приходилось ночевать в редко разбросанных деревушках и у пасторов, из которых некоторые не знали никакого языка, кроме финского. При деревнях и пасторских усадьбах есть луга, но общий вид страны грустный и пустынный. Я говорю здесь только о территории, принадлежащей России, так как другие части Финляндии более богаты и хлебородны.

Далее города Або местность становится более приятной, и жители там как будто более зажиточны.

Император осмотрел остров и мост, из-за которых был поднят такой шум. Маленькие, жалкие, они не казались стоящими того, чтобы из-за них так горячо спорили. Затем мы отправились на осмотр крепости и порта — стратегического пункта, потерявшего уже всякое значение, который теперь, в случае войны, должен был явиться центром русских операций, так как там находилась стоянка канонерских лодок. Производившимися в этих местах сапёрными работами руководил бывший тогда начальником сапёров генерал Сухтелен, назначенный впоследствии русским послом в Швецию. Работы эти далеко ещё не были окончены, хотя и подвигались вперёд. Сухтелен производил их по новой системе своего изобретения, более простой, чем системы Вобана и Коегорна, являвшейся комбинацией этих двух систем. Применение её давало результаты, удовлетворявшие всем требованиям.

Шведский король, со своей стороны, сильно заупрямился и не желал уступать требованиям России, предъявленным в таком высокомерном тоне.

Шведский посол в Петербурге, граф Штединг, несколько раз по этому поводу выражал мне своё удивление. Он пожимал плечами, говоря об оскорбительном для Швеции тоне, с каким велись переговоры об этом, в сущности, пустячном деле.

Швеция очень долго стояла на своём, ввиду чего Россия продолжала военные приготовления. В конце концов, Швеции пришлось уступить и принять условия, продиктованные Россией.

Дело шло о столь маловажных уступках, что Швеция не могла совершить безумство и начать из-за этого войну. Никто в таком исходе и не сомневался. Канцлер всё же гордился победой, которую было так легко одержать и не прибегая к унижению Швеции, что, на мой взгляд, было бы более предпочтительным политическим приёмом.

Подобное поведение России неизбежно должно было оставить горький осадок в сердце соседа, перед которым уже много раз были виноваты, и который, несмотря на свою относительную слабость, мог при случае причинить много вреда. Но канцлер Воронцов знал свой народ или, по крайней мере, тех, кто говорил от его имени. Он знал, что всякое проявление могущества, будь оно даже несправедливым, нравится русским; что первенствовать, повелевать, подавлять — потребность их национальной гордости. Не будучи в состоянии справиться с сильными, канцлер нападал на слабых, надеясь этим выдвинуть правительство молодого императора. Я убеждён, что это была одна из причин, побудивших его громко трезвонить о «победе» над Швецией; но русское общество не далось в обман.

В обеих столицах, среди чиновников и военных, — класса, который позднее встал во главе общественного мнения, — чувствовалась общая неудовлетворённость, смутное желание чего-то лучшего, каких-нибудь более утешительных радостных событий, более льстящих народному тщеславию. Надо сказать, что в то время общественное мнение в России далеко не было расположено в пользу императора Александра, и вообще, в течение всего этого царствования, император лишь изредка и на короткое время приобретал популярность. В эти же годы его поведение в особенности было слишком безыскусственно, намерения слишком чисты и слишком клонились к благу большей части подданных, чтобы получить должную оценку в стране, высшие классы которой вкусили уже извращённой цивилизации, и свыше всякой меры были охвачены алчностью и тщеславием. Его доброта, мягкость, чистота намерений, все эти качества, которыми в молодости обладал Александр, были совершенно недостаточны для того, чтобы создать ему популярность. Вопреки всем усилиям канцлера, общество не выражало большого удовлетворения по поводу победы, одержанной над таким незначительным противником, каким была в его глазах Швеция: наоборот, скорее оно даже было недовольно старым министром за то, что он хотел пустить пыль в глаза и поиграть на струнах его тщеславия.

В то время австрийским послом в России был граф Сован. Он являлся к канцлеру всегда в полной парадной форме и вносил большую торжественность в ход заседаний.

Тогдашняя политика Австрии велась в жалобно-сентиментальном тоне, весьма непохожем на теперешний. После Люневильского мира австрийский двор искал утешение и хотел вызвать к себе сожаление. Русское правительство старалось не отталкивать этих чувств, но взамен не предлагало Австрии ничего, кроме бесплодных уверений в сочувствии её интересам и своём желании ей добра.

Представителем берлинского двора в Петербурге являлся граф Гольц. Из своей многолетней службы Гольц вынес лишь то, что может дать хорошая память и навык. Это был мягкий и добрый человек, сильно подчинявшийся своей жене, которая отличалась немного крикливой и резкой живостью характера. Граф Гольц занял в Вене место Люкезини в то время, когда Пруссия, нарушив изменнически договор, заключённый десять лет назад, забрала свою долю из остатков разграбленной Польши. Он выказывал мне уважение, в котором проглядывало сожаление, — скажу, почти стыд, — за поведение своего правительства по отношению к моей родине. Могу добавить здесь одно воспоминание, совершенно личного свойства. Предшественником Гольца в Петербурге был Тауенцин, прославившийся позже, как один из самых искусных прусских генералов. Ещё гвардейским офицером он бывал у моей матери в Берлине во время её пребывания там по случаю бракосочетания моей сестры с принцем Вюртембергским. Он очень увлекался Констанцией Нарбут (впоследствии госпожа Дебовская), просил её руки и получил отказ. Но это не имело других последствий, кроме того, что в Петербурге мы с братом часто получали от него приглашения на обед.

Отношения с Пруссией держались всецело на близости двух монархов, так как кабинеты не питали друг к другу никакой симпатии. К тому же и русская армия, и русское общество также не были расположены к Пруссии. Русские смотрели неодобрительно на её двусмысленное поведение, угодливое подчинение Франции и приобретения, полученные ценою этого подчинения, и не жалели для неё своих насмешек. Однако император оставался верен своей дружбе с королём и тому высокому мнению, которое у него составилось о прусской армии. Это постоянство Александра, много раз порицавшееся в Петербурге, имело, тем не менее, очень выгодные последствия для России; она достигла того, что привязала к себе Пруссию и сделала её чем-то вроде своей спутницы. Хотя связь эта неоднократно прерывалась, все же нельзя оспаривать выгод, весьма действительных, приобретённых этим временным союзом.

Англия только что заключила Амьенский мир. Английским послом в Петербурге был сэр Джон Варрен, превосходный адмирал, но посредственный дипломат. Он олицетворял собою ничтожество министерства Аддингтона, которое его назначило на этот пост.

В те времена английскому правительству редко удавалось сделать счастливый выбор, потому что, хотя дипломатической карьеры многие очень домогались, тем не менее среди английских дипломатов было мало людей способных. На самые важные дипломатические посты там назначались или по протекции или по взаимному соглашению политических партий, с целью поддержать министерство или же получить несколькими голосами больше в палате общин. Повышения по службе производились только по выслуге лет; отсутствие ума и хорошей подготовки не представляло к этому никакого препятствия. Вследствие этого, тогдашние английские дипломаты, за малым исключением, не отличались ни искусством, ни усердием. Теперь это положение вещей совершенно изменилось, и англичане могут считаться самыми искусными дипломатами Европы.

Немного раньше назначения сэра Джона Варрена в Петербург приезжал погостить герцог Глочестер, племянник короля Георга III.

Представителем Франции был генерал Гедувиль, приобретший некоторую известность при усмирении Вандеи, но он оказался мало пригодным для поддержания репутации французской дипломатии, ум и искусство которой как будто ещё больше возросли во время консульства и при министерстве Талейрана. Выбирая министром человека с таким добродушным, мало выдающимся и, скажу даже, скучным характером, французское правительство имело, вероятно, намерение успокоить общественные опасения и усыпить подозрения тех, чью дружбу хотело приобрести. В дипломатии наступил период затишья, какое наблюдается после грозы или непосредственно перед ее наступлением.

В отношениях России с другими влиятельными державами не было ничего сколько-нибудь важного, ни даже интересного. Они сводились к незначительным сношениям, к обмену громкими фразами, за которыми скрывалось лишь одно общее желание: «Будем сидеть спокойно, избегать всяких трений и столкновений». Настроение это разделялось даже теми правительствами, которые пострадали от заключения мира; им было бы весьма желательно сделать какие-нибудь новые шаги в надежде вернуть проигранную партию, но они не смели признаться в своих помыслах.

Сама Англия не предвидела ещё близкого разрыва. Австрия если и вздыхала, то потихоньку и только там, где она надеялась быть услышанной, не скомпрометировав себя своими жалобами. Пруссия же была довольна своим постоянством в сохранении нейтралитета, и видела в этом для себя источник благосостояния и прогресса. Даже Франция, и та застыла: первый консул занялся организацией внутреннего управления страны и составлением законов. Но взгляды всех обращались к этой могущественной силе, которая, как думали все, недолго будет довольствоваться доставшейся ей и уже использованной ею обширною властью.

Вся континентальная Европа страшилась Франции. Россия, хотя и была по-прежнему настроена миролюбиво, но принимала тон, доказывающий, что она сознает своё равенство сил с Францией и считает себя лично независимой. Отношение русского канцлера с генералом Гедувилем свидетельствовали о дружественном расположении Франции и России, покоившемся на их взаимном уважении. Был заключён даже какой-то русско-французский договор, точное содержание которого я не помню и который, впрочем, не мог заключать в себе ничего важного. Канцлер воспользовался этим случаем, чтобы предложить французскому послу обычный подарок, заключавшейся, если не ошибаюсь, в 4000 дукатах и золотой табакерке, усыпанной бриллиантами, с портретом государя.

Во время совершения этого договора канцлер был болен; он принял генерала Гедувиля в постели. Приступили к обмену подписей. Это происходило в моём присутствии. На постели, подле табакерки, были разложены мешки с дукатами. Я никогда не видел лица более сияющего и возбуждённого, чем лицо доброго генерала, при виде этих мешков. Он походил на лакомку, увидевшего стол с прекрасными яствами. Картина эта запечатлелась в моей памяти, и я не могу удержаться, чтобы её не описáть.

Генерал, забывая весь decorum и то, что ему следовало бы сказать по поводу подарка с портретом императора, видел перед собою только мешки с золотом. Он завладел ими с комичной любовью, не отрывал от них глаз, трогал руками. Это был очень добрый человек, и каждому было бы приятно видеть его таким довольным, если бы к этому счастью не примешивалось что-то малодостойное и мало приличествовавшее данным обстоятельствам. Бывают минуты, когда человек забывается и выказывает свою внутреннюю природу во всей её наготе, увы! далеко не красивой. Это, вероятно, случалось с каждым, так как каждый может поддаться какой-нибудь слабости и быть захваченным ею врасплох.

Среди лиц, составлявших русский дипломатический корпус, выше всех стоял шведский посол барон Штединг. Он выделялся и своим умом, и благородством образа мыслей. Очень простой по внешности, он так же просто умел смотреть и на вещи. Поведение его отличалось при всяких обстоятельствах безукоризненной честностью, тактичностью и чрезвычайным благородством. Он обладал редкой способностью всегда оценивать по достоинству и людей, и события. В молодости, состоя полковником американской службы, он за отличие на войне получил крест св. Людовика, и как протестант носил его на голубой ленте. Позже почтенный доверием Густава III и будучи поставлен во главе армии, он отличился в сражениях с русскими в 1789 и 1790 годах. После подписания мира был назначен послом в Петербург, где уже был известен военными заслугами. Пост этот он занимал в продолжение трёх царствований, оставаясь в самые трудные минуты верным слугой своего Отечества и никогда не теряя заслуженного им высокого уважения.

Из всех людей, с которыми мне приходилось встречаться, он казался мне лучшим, наиболее достойным уважения, одним из тех, кого нельзя не любить и кого всегда хотелось бы иметь своим другом. Я думаю, что он и был им для меня, постольку, конечно, поскольку это позволяли наши различные положения, благодаря которым мы впоследствии должны были совершенно расстаться.

Положение моё в министерстве, как лица второстепенного, позволило мне совершено не принимать активного участия в размолвке, возникшей между Россией и Швецией. К тому же канцлер желал вести это дело лично сам, чтобы иметь возможность приписать исключительно себе заслугу той победы, которую полагали одержать над Швецией. Эта спесь сильнейшего, это оскорбительное выказывание превосходства, способ, к которому прибегли, чтобы вырвать у более слабого вещь, совершенно бесценную, желая овладеть ею только лишь с целью унизить противника, — всё это было мне глубоко противно, и я не считал подобные приёмы хорошей политической тактикой.

Моё мнение о поведении русского правительства в этом деле дошло до сведения шведов, и они выразили мне свою благодарность и доверие. Тех, которые мне это передали, я думаю, уже большей частью нет в живых.

Внутри России административные учреждения продолжали развиваться и улучшаться в направлении, о котором говорилось выше, пока одно обстоятельство неожиданно не прервало этого движения по пути прогресса.

Граф Северин Потоцкий, как я уже упоминал, был близок с великим князем Александром; дружеские отношения их продолжались и после воцарения Александра. Граф Северин преклонялся пред качествами и убеждениями императора. Пользуясь его доверием, Потоцкий часто представлял ему памятные записки по разным вопросам. Помимо других важных прав и преимуществ, дарованных императором Александром сенату, он получил также и право всеподданнейших представлений.

Правом этим сенат ещё ни разу не воспользовался. Граф Северин вполне естественно был убеждён в искренности либеральных воззрений императора. (Император также считал себя в этом отношении искренним.) Поэтому Потоцкий считал полезным и похвальным делом побудить сенат воспользоваться данным ему правом всеподданнейших представлений. Он даже думал, что это будет приятно государю, так как даст ему возможность увидеть счастливые плоды его добрых начинаний. Случай для этого скоро представился, и вот при каких обстоятельствах. Хотя в России все дворянское сословие и избирало себе военную карьеру, но военная служба была необязательна для дворян, и они могли, по желанию, оставлять её во всякое время.

Эта двойная привилегия была дарована дворянству указом Петра III, за что его часто благословляли. Император Александр сохранил эту привилегию лишь за дворянами, дослужившимися до обер-офицерского чина, для дворян же унтер-офицеров назначил обязательный двадцатилетний срок службы. Это было, конечно, нарушением прав дворянского сословия, гарантированных ему жалованной грамотой.

Указ произвёл тяжёлое впечатление на общество. Все поголовно обвиняли в этом военного министра, старого чиновника, человека, как говорили, низкого происхождения, усматривая в нем автора указа, сумевшего повлиять на императора. Граф Северин Потоцкий поспешил воспользоваться этим обстоятельством, чтобы дать сенату возможность применить на деле дарованные ему права. Он приготовил речь, в которой, усматривая в этом указе нарушение грамоты, предлагал сенату, как важнейшему государственному учреждению, сделать свои представления императору.

Речь эта была прочитана в общем собрании сената. Сенаторы, видя, что инициатором здесь является один из приближенных императора, и что его горячо поддерживает старый граф Строганов, думали, что они могут голосовать в этом смысле, не компрометируя себя. Сенат был даже рад случаю попробовать впервые проявить свою независимость именно в таком деле, где не усматривал никакого риска, так как все были уверены, что, в конце концов, все это было не чем иным, как маленькой комедией, разыгранной с ведома императора.

Предложение графа Северина было принято, несмотря на протест генерал-прокурора, министра юстиции; протест этот считали симулированным с целью придать более правдоподобности маленькой, нарочито устроенной истории.

Граф Строганов, избранный вместе с другими двумя сенаторами для вручения императору сенатского представления, взялся за эту миссию с удвоенным усердием и пылом, но его ожидало большое разочарование, так как дело приняло совершенно иной оборот.

Строганов и его товарищи были приняты императором очень холодно. Граф не вынес такого сухого приёма, смешался, не знал, что сказать, и ушёл совсем сконфуженный. Император новым указом, в котором делал строгий выговор сенату, приказывал ему не вмешиваться в дела, его не касающиеся, и подтвердил постановление, против которого восставал сенат в своём представлении, сделанном по инициативе графа Северина.

К моему большому удивлению, Новосильцев согласился пойти навстречу несправедливому гневу императора и написать указ, в котором сенату объявлялся выговор. Такой неудачи в первой либеральной попытке было достаточно, чтобы обескуражить людей, благородные стремления которых, надо сказать, были не очень-то глубоки. Я не слышал с тех пор, чтобы сенат пытался вновь проявить независимость. С его правами, которые он никогда не применял к делу, в конце концов, вероятно, совершенно перестали считаться.

При первом моем свидании с императором, после этого случая, я не мог удержаться, чтобы не посмеяться над той чрезмерной тревогой, которую вызвала в нем попытка сената занять новое положение. Мои шутки не понравились Александру и, я думаю, что мои либеральные наклонности вызвали тогда в глубине его души некоторое беспокойство, которое, вероятно, он припомнил впоследствии. Это была полоска света, пролившегося на истинный характер Александра, представившийся мне тогда в новом и, к несчастью, слишком правдивом виде. Великие мысли об общем благе, великодушные чувства, желание пожертвовать ради них своими удобствами и частью своей власти и даже в целях более верного обеспечения будущего счастья людей, подчинённых его воле, совсем сложить с себя неограниченную власть, — всё это искренно занимало некогда императора, продолжало занимать его ещё и теперь, но это было скорее юношеским увлечением, нежели твёрдым решением зрелого человека.

Императору нравились внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища; ему нравилось, что его правительство внешне походило на правительство свободное, и он хвастался этим. Но ему нужны были только наружный вид и форма, воплощение же их в действительность он не допускал. Одним словом, он охотно согласился бы дать свободу всему миру, но при условии, что все добровольно будут подчиняться исключительно его воле.

Положение графа Северина, после его либеральной попытки, уже больше не восстановлялось; его ещё принимали при дворе и относились к нему по-прежнему, но он уже не пользовался доверием и расположением государя.

Благодаря своему поступку, Потоцкий приобрёл большую популярность в Москве и других провинциях империи; на него смотрели как на настоящего русского патриота и благородного защитника дворянских привилегий. Эта слава была так приятна графу, что из-за неё он позабыл свои прежние польские чувства. В молодости, на сейме третьего мая, человек этот был горячим польским патриотом, в старости же, забыв о своей родине, думал только о том, чтобы увеличить своё состояние, приятно пожить, и ради препровождения времени причислял себя в России к оппозиции. В конце концов, у него вошло в обычай постоянно переезжать из своих имений в Петербург, где он присутствовал в сенате, и обратно. Во время этих путешествий он много читал и приготовлял речи, которые ежегодно произносил то в Москве, то в Петербурге.

Так как по свойству своего ума он склонен был скорее к скептицизму, чем к активности, то от него редко можно было добиться какого-нибудь положительного мнения. Чувство не играло никакой роли в его решениях — они всегда неизменно диктовались лишь расчётом. Однако самолюбие превозмогало у него опасение за свою судьбу; впрочем, эти опасения, по правде, не могли слишком удручать его, так как Александр, в особенности в то время, никого не преследовал. Можно было не нравиться императору, ничем не рискуя при этом. Граф Северин сохранял за собой, пока хотел, места сенатора и попечителя, дававшие ему возможность заниматься любимой деятельностью. Умный и образованный, в глубине души он вечно колебался во всем, за исключением лишь того, что касалось его материальных интересов. Религиозное чувство было ему совершенно чуждо. Человек с подобным характером должен был к концу жизни совершенно очерстветь. Я больше никогда с ним не встречался. Александр дал ему в пятидесятилетнее пользование значительное количество земли. Я помогал ему, насколько мог, устроить это дело. Позже я оказал также некоторые услуги и его сыну Льву. Благодаря этому, между нами установились хорошие отношения, длившиеся во всё время моего пребывания в России и прервавшиеся потом, как прерывается шум дня при наступлении ночи.

Если бы человеческая натура могла довольствоваться только возможным, Александр должен был бы удовлетворить русских, так как он доставил им спокойствие, довольство, даже некоторую свободу, чего они не знали до начала его царствования; одним словом, во всей русской жизни чувствовался известный прогресс. Но русские желали другого. Похожие на игроков, жадных до сильных ощущений, они скучали от однообразия благополучного существования. Молодой император не нравился им. Он был слишком прост в обращении, не любил пышности, слишком пренебрегал этикетом. Русские сожалели о блестящем дворе Екатерины и о тогдашней свободе злоупотреблений, об этом открытом поле страстей и интриг, на котором приходилось так сильно бороться, но вместе с тем можно было достичь и таких огромнейших успехов. Они сожалели о временах фаворитов, когда можно было достигать колоссальных богатств и положений, каких, например, достигли Орлов или Потёмкин. Бездельники и куртизаны не знали, в какие передние толкнуться, и тщетно искали идола, перед которым могли бы курить свой фимиам. Обречённые отныне на бездействие и скуку, они не знали, куда применить всю свою пошлость. Их низость оставалась без употребления.

Московские фрондёры были настроены не лучше по отношению к новому положению, занятому двором, потому что они чувствовали себя выбитыми из колеи постоянного критиканства и совершенно не радовались преимуществам, которые могли бы иметь от этих перемен. Впрочем, их либерализм совершенно разнился от либерализма Александра, склонявшегося, подобно императору Иосифу, скорее на сторону демократических идей и идей равенства. Но либерализм Александра стоял выше либерализма императора Иосифа в том отношении, что отливался в более мягкие формы.

Только одна лишь императрица-мать старалась поддержать прежние обычаи и блеск при дворе. Молодой двор, напротив, отличался даже преувеличенной простотой, полным отсутствием этикета и принимал у себя только близкое общество, где не было никаких стеснений. Император и его семья являлись в парадных платьях только по воскресным и праздничным дням, по возвращении от обедни. Обеды и вечера давались большей частью во внутренних покоях и ни в чем не походили на то, чем были в предыдущие царствования. Впоследствии император полюбил блеск и пышность, но в начале своего царствования он придавал всему этому, можно сказать, даже слишком мало значения.

В то время как Наполеон окружал себя пышностью и публичными церемониями по образцу прежних царствований, Александр любил оставаться в тени и держал себя как частное лицо. Люди, желавшие ему добра, упрекали его за это, между прочим, и упомянутая уже выше маркграфиня Баденская, его belle-mère, особа, обладавшая большими достоинствами, которая хотела бы, чтобы Александр развил в себе все нужные для государя способности и таким образом достиг бы всех возможных успехов.

Она старалась возбудить его примером Наполеона, но это ей не удалось. Оба императора следовали во всем совершенно противоположным направлениям. Один разрушал, другой восстановлял силу старых идей. Их постоянно сравнивали между собой, и эти сравнения оказывались не в пользу Александра в глазах тех самых русских, для которых он трудился. Поэтому в первые годы своего царствования Александр вовсе не был популярен. А между тем никогда он не был так предан служению благу своего Отечества, как в то время. Но люди требуют, чтобы им импонировали, не останавливаясь перед шарлатанством. Ни в ком эта потребность не чувствуется так, как в русских.

Александр в начале своего царствования совершенно не обладал такой способностью, он приобрёл её впоследствии, но даже и потом, несмотря на его большие успехи, он никогда не мог сравняться по степени популярности и морального влияния со своей бабкой. Та могла сказать о русских то, что Бонапарт сказал о французах, — что они были у неё в кармане.

Так как император поставил себе законом уважать чужие мнения, разрешать всем открыто высказываться и никого не преследовать, то не требовалось большой храбрости, чтобы порицать его и говорить ему правду. Потому на это решались все, а в особенности, салоны обеих столиц. Там происходила беспрерывная критика всех действий правительства. Эта критика, подобно волнам бушующего моря, то шумно вздымалась, то опадала на время, с тем чтобы снова подняться при малейшем дуновении ветра.

Таково было состояние общественного мнения в России в первые годы царствования Александра. Старые придворные, успокаивая молодых, говорили, что все новые царствования начинались одинаково. По их словам, первые годы царствования Екатерины были ознаменованы такими же преобразовательными стремлениями. Но одно обстоятельство, касавшееся частным образом Александра, было предметом непрерывных нареканий по его адресу и постоянной критики. Это моё присутствие подле него и назначение меня на очень высокий пост. Чисто почётное звание не смущало бы русских, но они не могли свыкнуться с тем, что я стою во главе государственных дел. Поляк, пользующийся полным доверием императора и посвящённый во все дела, представлял явление оскорбительное для закоренелых понятий и чувств русского общества.

Благосклонность ко мне императора, надо признаться, действительно могла подавать повод к подозрениям, злословию и наговорам со стороны общества, или, вернее, русских салонов. Ведь родители мои никогда не скрывали своего отвращения к русскому влиянию; у них было даже отобрано состояние за участие в польской революции, где они действовали против русских. Каким же образом молодой человек, сын их, никогда не скрывавший своей горячей преданности интересам родины, часто проявлявший ее и беспрестанно доказывавший эту преданность своим старанием поднять в чисто национальном духе народное образование в польских провинциях, — каким образом он мог пользоваться доверием и расположением государя и иметь влияние на его решения? Сколько оснований для сомнений и подозрений! Ведь легко можно было предположить, что молодой поляк этот неискренен, что он изменяет интересам России, питает задние мысли в пользу Польши и что, при случае, он пожертвует ради них своим долгом друга и министра. Было что сочинять на эту тему, и пользоваться этим не упускали случая.

Все честолюбцы, считавшие себя более достойными монаршего доверия, чем подозрительный чужеземец, все молодые придворные, окружавшие Александра, не могли не примкнуть к этим подозрениям. Но как ни естественно было их беспокойство, оно, по правде, имело мало оснований. Никто, я думаю, никогда так ревностно, так преданно не служил Александру, как я. Он лучше чем кто-либо знал мою привязанность к родине, и именно это моё чувство было источником уважения и дружбы, которыми он меня почтил, и первой основой, на которой возникли наши близкие отношения.

В то время император не думал, что действительное благо России несовместимо с благом Польши, или же, быть может, не отдавал себе хорошо отчёта в этом важном вопросе и, видя его разрешение лишь в далёком будущем, не считал необходимым серьёзно вникать в него. Пока же принимал мои услуги, которые я искренно оказывал ему, и считал, что было справедливым и даже надлежало в виде награды за них предоставить мне некоторую свободу действий в польских провинциях, находящихся под его скипетром.

Конечно, я воспользовался этим добрым его расположением и посвятил свои заботы, главным образом, развитию народного образования, которое я вёл в национальном духе, и организовал более широко и в большем соответствии с требованиями времени. Русские не могли понять моих отношений с Александром. Эти отношения, действительно, можно было объяснить только нашей чрезвычайной молодостью, тем, что мы встретились в годы, когда охотнее поддаются благородным порывам, нежели обдуманным планам. Чувства эти не исчезли в нас и в последующее время, но мы уже хранили их безмолвно, не возобновляя взаимных признаний, для чего у нас более не хватало и досуга. Притом же наша близость была окончательно закреплена. А когда она рушилась, мы расстались. Русские упорно не хотели признавать в этих отношениях ничего, кроме честолюбия и притворства с моей стороны и недальновидности со стороны молодого императора. Они подозревали меня в тайном сочувствии Франции, в желании вовлечь Александра в сношение с Бонапартом и держать его в зависимости от Бонапарта, так сказать, под очарованием его гения.

Петербургские салоны именно на меня возлагали преимущественную ответственность за то, что Александр немного терялся в делах европейской политики. В этом хотели видеть, не смея этого высказывать, доказательство того, что я действовал заодно с Францией. Императрица-мать разделяла такое мнение и передавала те же опасения кругам военной молодёжи. Положение моё было нелёгкое.

Действительно, роль России в делах Европы не была ни такой блестящей, ни такой значительной, как этого можно бы желать; она совершенно не соответствовала притязаниям русского тщеславия. Александр затмевался первым консулом, который, достигнув вершины военной славы, вносил в дипломатические отношения, до сих пор всегда сдержанные, такие же быстрые и неожиданные решения, которые составляли секрет его несравненных успехов на полях сражений. Идя впереди всех во всяком деле Европы, он с каждым днём брал над всеми перевес, завоёвывал всё большее и большее значение и уже намеревался стать скоро верховным властителем европейских судеб. Я слышал постоянные упрёки в мягкости, в недостатке собственного достоинства и энергии, которые делались русскими своему правительству. Что можно было отвечать на это? Сводить причину этого на характер и воззрение Александра значило бы направить порицание на него одного.

Среди людей наиболее честолюбивых и беспокойных, наиболее раздражённых, скажу — почти наиболее взбешённых благосклонностью, которою я пользовался, был молодой князь Долгоруков. Его гнев против меня, его страстное желание выдвинуться и играть роль в своём Отечестве, в котором какой-то чужеземец, подозрительной семьи и подозрительной нации, смел взять верх над ним, его злоба по поводу того, что этот иностранец вмешивается в государственные дела и втёрся в доверие государя, в то время, как он сам считал себя и достойным этого доверия, и способным получить его, — все эти взволновавшие его страсти, в конце концов, разбудили, к удивлению многих, его ум. Возмущение против меня стало в то время исходной основой русской партии.

В качестве генерал-адъютанта императора он постоянно бывал во дворце, и я встречался с ним там очень часто. Он преследовал меня разными упрёками и насмешками по поводу слишком сдержанного поведения России, повторяя беспрестанно, что ей надо было бы избрать новый путь. Выведенный однажды из терпения, я предложил ему обращаться со всеми своими рассуждениями не ко мне, а к канцлеру, стоявшему во главе кабинета. Этот ответ показался ему увёрткой. Он ответил мне, что мы с канцлером умышленно сваливаем друг на друга ответственность и отсылаем желающих получить объяснение друг к другу, чтобы избежать затруднения, в которое поставила бы нас необходимость дать определённый ответ.

Разговор этот чуть было не перешёл в ссору, но вмешался император и признал виновным князя Долгорукова, который с тех пор больше не заговаривал со мной о политике. После этого мои отношения с Долгоруковым окончательно порвались, но он продолжал свои интриги с ещё большим ожесточением. Но все интриги его не удались, и это раздражило его ещё более. Однако при Павле отношения наши были весьма хорошими. Он выказал мне большое доверие в одном своём столкновении с Винцингероде, о котором я уже упоминал и о котором ещё поговорю.

Это был очень честный, чопорный и очень щепетильный в вопросах чести немец. По поводу какого-то разговора с князем Долгоруковым он решил вызвать его на дуэль. Оба согласились иметь секундантом меня одного. Дуэль происходила в саду. Я зарядил оба пистолета и поставил противников таким образом, чтобы было наиболее шансов на промах с обеих сторон. Всё обошлось благополучно, так как оба промахнулись, и инцидент закончился полным примирением обеих сторон. Здоровье канцлера начинало расшатываться. Он уже несколько раз был серьёзно болен. Мысль отправиться к себе, в свои поместья, часто приходила ему в голову, но он предполагал воспользоваться только временным отдыхом и не имел никакого желания удалиться от дела окончательно. Помню, как-то однажды, во время болезни, я сидел у его постели; у него был сильный жар. Возбуждённый, в забытьи, он проговорил несколько фраз, открывших мне его настоящие мысли. «Эти молодые люди, — говорил он, — хотят всем управлять, но я этого не позволю, я один буду стоять во главе дел».

Я решил, что ему, вероятно, внушили подозрение относительно тех, кого называли друзьями императора. А может быть, подозрения эти возникли в его уме и сами по себе. Я убеждён только, что меня он никогда не подозревал и никогда не верил наговорам на меня. Он сохранял полное и чрезвычайное доверие ко мне до самой своей смерти. Меня это, действительно, удивляет, когда я вспоминаю, сколько людей, заинтересованных в том, чтобы нас поссорить, старались добиться этой цели.

Канцлер Воронцов, на которого часто клеветали, был способен на дружбу и доверие к людям, хотя редко кого дарил ими. Деликатность и благородство его поступков граничили почти с добродетелью, и хотя эти чувства и не покоились у него на строго определённых убеждениях, тем не менее верно то, что они вытекали из доброго и мягкого сердца. Всегда готовый всем услужить, он судил о других с большой снисходительностью. Никогда, даже в минуты самых откровенных разговоров, я не замечал в нем ни чувства ненависти, ни мстительных побуждений.

У императора составилось непоколебимое предубеждение против графа Воронцова, которое возрастало с каждым днём. Его немного устаревшие приёмы, звук голоса, манера говорить нараспев, вплоть до привычных жестов, всё в нем было антипатично Александру. Часто болея, канцлер посылал меня с докладами к императору. Александр радовался, что приходил не канцлер, а я. Несмотря на всё хорошее, что я ему говорил о Воронцове, император высмеивал своего старого министра, передразнивал его и часто высказывал желание от него отделаться. Это было время наибольшего расположения ко мне со стороны императора и моего наибольшего влияния на дела.

Император одобрял только те депеши и рескрипты, которые составлялись мной. Желание канцлера удалиться на отдых не встретило поэтому никакого препятствия со стороны императора, который, наоборот, всеми способами поддерживал его в этом намерении.

Тем временем отношения между Россией и Францией начали портиться. В Париж был послан граф Морков. В глазах русских это был человек чрезвычайно искусный, прототип и, в некотором роде, последнее живое воспоминание дипломатии старых екатерининских времён. Подвергшийся опале в царствование Павла, он был сослан в Подолию, в одно из тех имений, которые были конфискованы у моего отца. По воцарении Александра он примчался в Петербург. Приезд его напугал министра иностранных дел графа Панина. Панин понял, какую опасность представит для него пребывание близ двора такого умного человека, как граф Морков, на которого с минуты на минуту мог пасть выбор и расположение императора.

Он задумал удалить Моркова. В тот момент было чрезвычайно важно возобновить добрые отношения с Францией. Ввиду этого послом к первому консулу надо было назначить человека, способного контролировать его политику, сдерживать её и уметь поддерживать достоинство России. Эту важную миссию возложили на графа Моркова, который с радостью взял её на себя. Он догадывался, что внушает к себе мало симпатии со стороны Александра и не найдёт в Петербурге удовлетворения своему честолюбию. Притом ему было очень приятно вновь увидеть Париж после революции, играть там видную роль перед Бонапартом и другими новыми знаменитостями.

Граф Морков не всегда оправдывал свою репутацию искусного дипломата. Его легкомыслие было причиной ужасного недоразумения, из-за которого расстроилось бракосочетание шведского короля со старшей великой книжной, что ускорило смерть Екатерины. Несмотря на своё отвращение к первому консулу и его министрам, граф Морков не сумел ничем помешать расчленению Германии, совершенному ради вознаграждения князей, потерявших часть своих земельных владений, и для удовлетворения жадности Пруссии. Дело это было представлено на усмотрение императора Александра в совершенно законченном виде, когда уже было слишком поздно и невозможно что-либо изменить. Моркову надлежало предупредить его и не допускать до этого. Россия должна была спешить выступить со своими условиями относительно качества и количества этих земель до тех пор, пока все статьи договора и размер земельных вознаграждений не были ещё окончательно установлены Францией, устроившей настоящий торг на эти земли.

Несомненно, трудно было бы достичь хорошего результата, но всё же необходимо было употребить хотя какие-нибудь усилия для его достижения. Граф Морков ничего подобного не предпринял. Он не обеспечил для русского кабинета достаточно времени для того, чтобы дать ему возможность высказать своё мнение и настоять на его выполнении; благодаря этому Россия была вынуждена присоединиться к этой сделке, как ребёнок, которого могут заставить делать, что угодно.

Граф Морков, давнее создание Зубовых, встал на сторону Зубовых в их ссоре с Безбородко, что погубило его в глазах Павла. Нужно ли добавлять, что он был врагом Польши и что вместе с Зубовым он высказался за её разрушение, так как все его воззрения и чувства были в соответствии с этим фактом. Он был воплощением духа государства и государственной дипломатии, несправедливой и безжалостной.

Морков был расточителен и очень неприятен в денежных делах. Он любил подарки, но принимал их лишь в тех случаях, когда был уверен, что это не заденет его гордости.

Нужно признаться, что назначение графа Моркова не могло способствовать прочному скреплению согласия между двумя правительствами. В этом отношении он составлял полную противоположность с добрым и тихим генералом Гедувилем. Его лицо, изрытое оспой, постоянно выражало иронию и презрение. Круглые глаза и рот, с опущенными углами, напоминали тигра. Он усвоил себе речь и важные манеры старого версальского двора, прибавив к этому ещё большую дозу высокомерия. В его обращении было мало вежливости и ни следа учтивости. Он прекрасно говорил по-французски, но его слова были большей частью едки, резки и неприятны; в них никогда не проскальзывало и тени чувства. Этот-то перл русской дипломатии был отправлен во Францию, в знак выражения желания России остаться с Бонапартом в дружбе. Вначале консул принял Моркова с большой предупредительностью и остался доволен его действиями при переговорах о земельных вознаграждениях и тем, что он допустил Францию осуществить раздел Германии. Тем не менее, через некоторое время презрительная манера обращения и сарказмы, которые охотно позволял себе граф Морков в салонах, вызвали к нему со стороны первого консула сначала холодность, а затем привели и к настоящим между ними столкновениям. Одно из них было настолько резко, что русский посол не мог сомневаться в том, к чему оно клонилось.

Наполеон на одном собрании решил излить свою злобу на русского посла, а вместе с тем возможно чувствительнее оскорбить в его лице представителя русского правительства. Он избрал для этой цели первого попавшегося поляка. Случайно он напал на человека самого ничтожного, смирного и боязливого. Может быть, он выбрал его умышленно, чтобы не оставить никакого сомнения, что делает это с намерением уязвить самолюбие Моркова.

Одним словом, Бонапарт, заметив в толпе некоего М. Z., человека глуповатого и ничтожного, схватил его за пуговицу, растолкал скрывавшую его толпу и, обратившись к нему, стал грубо и резко говорить о разделе Польши, нападая на тех, кто допустил и совершил этот раздел, после чего покинул собрание, даже не поклонившись Моркову.

Французский кабинет в одной из депеш дал почувствовать России своё недовольство графом Морковым и желание иметь от России такого представителя, который более способствовал бы поддержке хороших отношений между двумя государствами. Действительно, насколько граф Морков обладал всеми качествами, необходимыми для поддержания, даже в ущерб сближению между державами, славы и достоинства своего правительства, настолько же был мало пригоден для того, чтобы склонить на свою сторону умы и восстановить добрые отношения.

Это приключение на дипломатическом поприще сослужило службу Моркову и привело его к предмету его желаний: он был награждён орденом св. Андрея. Канцлер полагал, что в данном случае надо было сделать какой-нибудь эффектный и исполненный достоинства шаг; император разделял это мнение.

Вместо выговора или отозвания из Парижа, Моркову был отправлен с курьером орден св. Андрея. Морков явился на первую же аудиенцию к Бонапарту, украшенный пожалованным орденом, с видом ещё более гордым и более самодовольным, чем обычно.

На этот раз первому консулу не удалось поставить своего противника в смешное положение. Но, хотя самолюбие графа Моркова и одержало победу, он всё же не захотел дольше оставаться в Париже и, считая свою карьеру оконченной, просил отозвать его.

Глава XI

Отъезд канцлера

Я остаюсь один во главе министерства. События и переговоры 1804 г. Война 1805 г.

Я подхожу к самому выдающемуся периоду моей жизни. До сих пор я играл в министерстве второстепенную роль, теперь ответственность ложилась всецело на меня одного. Канцлер хотел удалиться от дел лишь временно; но император подготовлял все к его окончательному уходу. Александру непременно хотелось иметь меня министром иностранных дел. Это был один из тех капризов, какие часто являлись у Александра, и он не мог успокоиться, пока не удовлетворял их. Если подобная фантазия приходила ему в голову, он постоянно возвращался к ней и всячески стремился к её достижению. Тогда он уже не рассуждал, насколько она была хороша или дурна, полезна или вредна, его занимала лишь мысль устранить все препятствия. Добившись успеха, он успокаивался и часто начинал относиться равнодушно и даже враждебно к тому, чего так горячо добивался.

Наконец канцлер категорически объявил, что здоровье его требует временного отдыха. Тогда явился вопрос о его заместителе. Я спросил его, кого он думает оставить на своём месте? «Вас, конечно, — ответил он мне. — Это в порядке вещей и иначе и быть не может».

Как известно, таково же было и желание императора, исполнения которого он ждал с большим нетерпением. Что мне было делать? Должен ли я был принять на себя такой трудный и опасный пост? Не лучше ли было мне удалиться, отказавшись от всего? Но я думал об этом следующее: отстраняясь от дел, я ничего не выигрывал в общественном мнении; заняв столь важный пост, я буду подвергаться тем же подозрениям и клеветам не больше, чем раньше. Удалиться же сейчас, значило отступить перед трудностями и доказать, что я не чувствую в себе достаточно сил на борьбу с ними. К голосу самолюбия присоединилась ещё и мысль высшего порядка, успокаивавшая мою совесть: я льстил себя надеждой создать политическую систему, которая, основываясь на принципах справедливости, могла бы со временем оказать счастливое влияние на судьбы Польши. Я уже предвидел разрыв с Францией. Русские всегда подозревали меня в желании склонить русскую политику к тесной связи с Наполеоном, но я был далёк от этой мысли, ибо для меня было очевидным, что всякое соглашение между этими двумя государствами было бы гибельным для интересов Польши! Итак, не было, следовательно, ничего, что бы останавливало меня от вступления на путь, уготованный мне стечением обстоятельств.

К тому же, окружавшие меня друзья со всех сторон настаивали, чтобы я принял на себя эту обязанность. Император не допускал ни малейшего возражения по этому поводу. Молодые люди, мои коллеги, не хотевшие, чтобы из-за моего ухода распадалась наша партия, и все, до старого канцлера включительно, казалось, будто сговорились заставить меня занять эту должность.

Канцлер уезжал с уверенностью, что возвратится, но не прошло и года, как состояние его здоровья, а может быть, и прелести спокойной жизни заставили его изменить своё намерение. Он написал мне, что решил оставить службу, но что не просит ещё отставки из боязни отдать меня во власть всех интриг, которым подвергнет меня его уход. Уезжая, он говорил мне, что по его возвращении дом его будет, как подобает дому канцлера, открыт для всех. До сих пор он никогда не приглашал к себе ни одного члена дипломатического корпуса. Он сам говорил, что это неловко, и строил большие планы относительно того, как в будущем исправить это нерадение. Оставляя меня на своём посту, он был уверен, что передаёт свою должность человеку, который будет сердечно рад его возвращению; поэтому, покидая Петербург, он употребил всё своё влияние в присутственных местах и среди некоторых старых сенаторов, чтобы заручиться их поддержкой в мою пользу. Но большего он сделать не мог. Он совершенно не пользовался влиянием среди наиболее отзывчивой к государственным делам части русского общества.

Канцлер обещал часто писать мне и наставлять своими советами. Действительно, он завёл со мной обширную переписку, которая меня очень тронула, как доказательство его дружбы ко мне; но вскоре я не мог ни поддерживать её, ни даже внимательно читать всего, что он мне писал, ввиду того небольшого количества свободного времени, которое у меня оставалось от дел.

Как я уже говорил, друзья мои всячески убеждали и уговаривали меня остаться и занять пост министра внутренних дел. Говорю «остаться», так как было ясно, что, отказавшись, я не мог бы не покинуть двора. Ввиду намерения канцлера возвратиться на свой пост, было весьма естественным, что он не желал, чтобы временным его заместителем был кто-либо иной, кроме меня. Что же касается императора, то, помимо его общего ко мне расположения, он также находил, что наиболее спокойным будет не производить в министерстве никаких перемен и, за отсутствием министра, предоставить вести дела товарищу министра.

Из-за тесного кружка сплотившихся вокруг меня, расположенных ко мне, я не слышал бешеных криков, раздававшихся при одном только предположении, что мне будет предоставлено управление делами внешней политики.

Наконец канцлер уехал. Я согласился замещать его, и император радовался, как ребёнок. Но партия русской молодёжи не скрывала своего возмущения и гнева. Даже сама императрица Елизавета усматривала в моем согласии дурные намерения, или, по крайней мере, неделикатность по отношению к императору. По её мнению, пост этот, требовавший такого огромного доверия, я согласился принять вопреки желанию общества (так, по крайней мере, ей казалось), и она была убеждена, что я отнимаю у императора любовь народа.

Императрица перестала после этого со мной говорить, кланяться и даже смотреть на меня. Она употребляла все меры, чтобы не оставить во мне никакого сомнения о причинах этой немилости, которая длилась более года и прекратилась лишь после возвращения из Аустерлица. Таким образом, я имел дело с сильным противником, но, раз приняв решение, я ничем не смущался и думал только о том, чтобы как можно лучше справиться со своей задачей.

Случилось так, что как раз во время перемены, поставившей меня во главе министерства, некоторые известные русские дипломаты находились в Петербурге. Я говорил уже о графе Моркове; уход канцлера, по-видимому, ещё более укрепил его решение оставить дипломатическую карьеру. Назначенный членом совета, он удалился в свои поместья в Подолии, подаренные ему Екатериной, отдыхать на лаврах дипломата. Там он только и делал, что изливал желчь в бесконечных процессах с соседями. Всё время, как он был в Петербурге, я вменял себе в обязанность советоваться с ним о текущих делах и о затруднениях, возникавших с первым консулом. Он благоволил не отказывать мне в своих советах, которые всегда давал с холодным и презрительным видом сознания своего превосходства, и уехал, я думаю, убеждённый в том, что дела России впадут в полное расстройство, благодаря способу их ведения. Он не всегда скрывал своё раздражение и показывал, что мало придаёт значения личности Александра, хотя это и не мешало ему падать ниц перед одним только словом своего властелина. Он умер, кажется, до войны 1812 года.

Прибывший на короткое время из Вены граф Разумовский сказал мне полушутливым, полупрезрительным тоном: «Так это вы руководите нами?» — «По-видимому», — ответил я ему.

Возвратившись на свой пост, он решил посылать мне только депеши о текущих делах, а более важные и более секретные оставлял для докладов, адресовавшихся лично Его Величеству. Этот образ действий не удался ему. Александр был оскорблён тем, что таким обходным путём критикуют сделанный им выбор. Ему не понравилось, что в деле, касающемся службы у него, позволяли себе не доверять лицу, которому он сам оказывал доверие, и он отдал Разумовскому приказ, чтобы все бумаги без исключения проходили через мои руки. С тех пор не было более вопроса о каких-нибудь замалчиваниях со стороны графа Разумовского, и между нами установилась частная переписка. То же было и с графом Семёном Воронцовым, возвратившимся в Англию на свой пост. Но о нём я должен поговорить особо.

Граф Семён отличался честным и открытым характером, но имел обыкновение судить о вещах и людях резко, не допуская никаких оттенков между хорошим и дурным, которых по справедливости нельзя не принимать во внимание. Питая неограниченное доверие к суждениям своего брата, он всецело проникся его хорошим мнением обо мне. Имеющаяся у меня в руках переписка с ним свидетельствует о том интересе, с каким он защищал меня от клеветнических нападок и поддерживал на посту, занимаемом мною по желанию императора и канцлера, своего брата. Не было такого вида поддержки, которого бы он мне не оказал.

Что же касается его взглядов на дела и влияния на них, то в этом отношении ему можно было бы сделать некоторые упрёки.

Но ошибки его вытекали из цельности характера, делавшего его безграничным поклонником Англии, единственной в то время страны, управлявшейся свободными учреждениями. Граф не только по-дружески привязался к Питту, но, скажу прямо, почти безгранично преклонялся пред ним и перед некоторыми из его коллег. Это слишком острое чувство мешало ему беспристрастно разбираться в ходе дел и сообразовать свою политику в различных случаях с истинными интересами и России, и всей Европы. Те же недостатки встречались и у представителей России при дворах австрийском и немецком, с той только разницей, что ни граф Разумовский, ни, в особенности, Алопеус не искупали их высокими достоинствами, отличавшими графа Семена.

Доверительные отношения, завязанные Разумовским в Вене и раболепство Алопеуса перед знатными берлинцами были причиной многочисленных неточностей, попадавшихся в присылаемых ими рапортах. Озабоченные больше чем следовало желанием сохранить во что бы то ни стало хорошие отношения России с этими державами, они часто совершенно уничтожали впечатление от наших представлений, произвольно смягчая их содержание. Чтобы избавиться от столь большого неудобства, император решил послать в Берлин Винцингероде, о котором я уже упоминал. Винцингероде, скорее предубеждённый против Пруссии, чем расположенный к ней, решил ничего не замалчивать о военных приёмах этой державы и о неустойчивой политике её государственных людей. Сообщённые им сведения подавали мало надежды на то, что в случае разрыва России с Францией можно ожидать содействия от Пруссии.

Невозможность полагаться вполне на сведения, даваемые графом Семёном Воронцовым, вызвала посылку в Англию ещё одного лица. То был Новосильцев. Выбор этот, одобренный канцлером, удовлетворил также и графа Семёна. Во время своего последнего пребывания в России он ближе познакомился с Новосильцевым и оценил его ум и политические взгляды. Новосильцев получил приказ проехать через Берлин, чтобы позондировать настоящие намерения этого двора, а затем отправиться с этой же целью в Лондон. Он должен был в случае необходимости побывать также и в Париже, чтобы предложить там условия, которые наиболее способствовали бы сохранению мира. После ухода графа Моркова самыми видными представителями русской дипломатии остались граф Разумовский и граф Семён Воронцов.

Дружба канцлера и высказанное им обо мне хорошее мнение весьма способствовали устранению размолвок, которые могли бы возникнуть между старыми русскими дипломатами и молодым поляком, обязанным руководить ими.

Некоторое время дела шли по-старому. Это было в некотором роде продолжение политики старого министерства. Но эту пассивную систему мира и покоя, избранную графом Кочубеем, систему, к которой канцлер присоединил самоуверенность и чувство собственного достоинства, было трудно поддерживать. Страна, привыкшая к постоянным успехам Екатерины и к скачкам Павла, не могла довольствоваться второстепенной и незначительной ролью, даже если бы это и обеспечивало ей долгое и непрерывное внутреннее благополучие. К тому же, на мой взгляд, политика великой державы не должна быть ни пассивна, ни безразлична. Её целью не может служить забота лишь о собственных интересах, при полном равнодушии к задачам общего блага. Такое узкое понимание политических задач привело бы к неподвижности и обесцвечению внешней политики, к неизменному ограничению её круга одними домашними делами, что не согласовалось бы с сознанием своего могущества и с стремлением к благородной славе.

Неизменные интересы, не возвышающиеся до более широких и потому более благородных планов, являются слишком обманчивой основой и руководящей нитью политики. Такая система, замыкающаяся в круг узких, близоруких и робких соображений, открывает свободный простор честолюбивым стремлениям других держав, предоставляя им все благоприятные шансы, которыми последователи этой ложной системы не умеют пользоваться для собственных, более благородных целей. Слишком хорошо известно, что не таков был до сих пор дух старой русской политики. Наоборот, никогда ни одно государство, исключая римское, не вело политики более обширной, более неспокойной и более упорной. К этому надо прибавить, что она никогда не считалась с принципами права и справедливости.

С самого начала царствования Ивана Васильевича Грозного у московских царей начал проявляться инстинкт завоеваний, и, прибегая поочерёдно то к хитрости, то к войне, они умели с редким искусством увеличивать свои владения за счёт своих несчастных соседей. Но главным образом при Петре I русская политика приняла решительный и устойчивый характер, которому наследники его уже не изменяли. Россия не перестаёт с неумолимою настойчивостью преследовать цель, которая заключается ни более ни менее, как в подчинении себе большей части Европы и Азии и сосредоточении в своих руках возможности вязать и решить судьбы соперничающих с ней народов. Эта цель была ясно задумана и указана Петром I своим преемникам. Нет такого пути, на котором он не сделал бы первого шага, нет цели, которой не старался бы достичь с энергией и искусством, могущими служить примером для его преемников.

Пётр I нанёс смертельные удары Швеции и Польше. Он начал борьбу с Персией и Турцией. Встал во главе греков и славян и создал для России флот и армию европейского образца. Толчок, данный его железной волей русской нации, продолжал действовать и теперь; начинания, им предпринятые, развиваются все в том же направлении. Цели, им поставленные, к которым Россия по счастливому стечению обстоятельств подошла очень близко, преследуются и теперь, и Европа не в состоянии удержать Россию на этом пути. Внутренние неурядицы могли на некоторое время замедлить развитие России; но дух Петра Великого носится всегда над нею, и его чрезмерное честолюбие заложено в глубине сердца каждого русского.

Если некоторые колебания, испытываемые в настоящее время Россией, и заставят её приостановить исполнение своих планов, все же невероятно, чтобы она когда-либо от них совершенно отказалась. На некоторое время Россия уклонилась от столь могущественной политики. Это было в начале царствования Александра. Молодой, чистосердечный, безобидный, мечтающий только о любви к людям и либерализме, страстно преданный добру, к которому всегда стремился, но которого часто не умел отличить от зла, и которое, между прочим, так трудно достижимо, он с одинаковым отвращением смотрел и на кровавые войны Екатерины, и на деспотические безрассудства Павла и, достигнув трона, оставил в стороне жадность, лукавство, чрезмерное честолюбие, — одним словом, все те идеи захвата, которые составляли душу старой русской политики.

Фантастические проекты были на время забыты. Александр обратил все свои заботы на внутренние улучшения и серьёзно думал осчастливить, насколько возможно, своих подданных, как русских, так и инородцев. Впоследствии, почти против своего желания, он был увлечён на обычный путь, свойственный русской политике, но в первое время царствования об этом не было и речи, и в этом заключалась действительная причина непопулярности Александра в России.

По характеру Александр не походил на русского; он отличался от соотечественников и достоинствами и недостатками, и казался среди них каким-то экзотическим растением, далеко не чувствуя себя счастливым.

Как бы там ни было, поставленный судьбой во главе внешней политики России, я находился в положении солдата, заброшенного в силу дружбы или случайности в чужие ряды и потому сражающегося с особым усердием из-за чувства чести и из-за того, чтобы не оставить своего товарища, друга или господина. Александр, смею сказать, был для меня в то время и товарищем, и другом, и господином. Его безграничное доверие ко мне обязывало меня как честного человека служить ему как можно лучше, и вызывало во мне желание привести, насколько было возможно, в блестящее состояние дела России, пока они находились в моих руках.

К тому же я твёрдо верил, что мне удастся примирить стремления, свойственные русским, с гуманными идеями, направив жажду русских к первенству и славе на служение общечеловеческому благу. Это была великая, но и далёкая цель, к которой надо было идти с большой последовательностью и настойчивостью. План был громаден; необходимо было хорошо обдумать его и проявить много терпения и искусства при его выполнении. Я воображал, что все задуманное мною в этом направлении в достаточной степени удовлетворит национальную гордость русских.

Я хотел бы, чтобы Александр сделался, в некотором роде, верховным судьёй и посредником для всех цивилизованных народов мира, чтобы он был заступником слабых и угнетаемых, стражем справедливости среди народов; чтобы наконец его царствование послужило началом новой эры в европейской политике, основанной на общем благе и соблюдении прав каждого.

Мысль эта не покидала меня; я постоянно был занят ею и старался найти для неё формы, применимые на практике. С этой целью я составил собственный политический план, который и разослал циркулярно всем нашим представителям при иностранных дворах. В циркуляре этом, который должен был служить введением к моей новой политической системе, им предписывалось поведение, полное сдержанности, справедливости, честности и беспристрастного достоинства.

Я долго работал над достижением этого политического плана, в основу которого вложил принципы, подробно изложенные мною позже в труде «Опыт о дипломатии» (Essai sur la diplomatie). Я упорно разрабатывал свой план наряду с занятиями текущими делами. Но я не пожал плодов; этому помешали бесчисленные трудности, вставшие на моем пути, и быстрый ход тех событий, которые привели к моему падению. Но всё то время, как я оставался у дел, направление их было тесно связано с этими принципами, хотя и не всегда в такой степени, как бы мне хотелось.

Жизнь нередко заставляет нас медлить с осуществлением своих идей и видоизменяет их применительно к течению событий… Приходится соглашаться на уступки ради избежания многочисленных затруднений, которые обнаруживаются на каждом шагу; уступки печальные и часто совершенно разбивающие самые дорогие, долго обдумывавшиеся наши планы.

Моя политическая программа пришлась по душе Александру ввиду тогдашнего направления его мыслей. План мой касался далёкого будущего, оставлял открытое поле воображению и всякого рода комбинациям и не требовал немедленного решения, немедленных действий. Александр был единственным человеком в своём государстве, способным до известной степени понять важное значение подобной системы, и разумом, скажу вернее — совестью, воспринять её принципы. Но всё же и он воспринимал их только поверхностно.

Удовлетворяясь высказанными в моей программе общими принципами и формой, в которой я предлагал их осуществить, он не помышлял о том, чтобы глубже вникнуть в суть вещей и дать себе отчёт в тех обязательствах, которые налагала на него подобная политическая система, в тех трудностях, которые возникли бы при приведении ее в исполнение. Мои коллеги, как казалось, во многом разделявшие мои взгляды, благосклонно слушали представленный им мною беглый очерк моей политической программы, в которую я включил освобождение греков и славян, и пока я развивал идею той первенствующей роли, которую должна будет играть Россия, говорил о могущественном влиянии, которое она приобретёт в делах Европы, моя аудитория была за меня; но лишь только я затронул цели и обязательства, вытекавшие для России из этого первенствующего положения, как только я заговорил о правах других народов, о принципах справедливости, которые должны сдерживать честолюбие, я заметил, что одобрения стали реже, холоднее и сдержаннее.

Моя политическая программа, основным принципом которой была справедливость и законность, необходимо вела и к постепенному восстановлению польского королевства. Но, чтобы не подходить прямо к тем затруднениям, которые должно было встретить это новое направление дипломатии, столь противное укрепившимся идеям, я избегал произносить имя Польши. Идея её восстановления вытекала сама по себе из моей программы и того направления, которое я хотел дать русской политике. Я говорил только о постепенном освобождении народов, несправедливо лишённых их политической самостоятельности; я не боялся говорить о греках и славянах, ибо подобная мысль не шла вразрез со взглядами и желаниями русских; однако по логической последовательности те же принципы естественно должны были быть применены и к Польше. Относительно этого между нами как бы существовало нечто вроде безмолвного соглашения, но также безмолвно понималось и то, что временно надо было ещё избегать определённого упоминания о моем Отечестве. Я чувствовал, как необходима была эта осторожность. Среди русских не было людей, расположенных к Польше. Позже я убедился, что правило это не имело исключений, и что ни одного русского нельзя было бы переубедить в этом вопросе.

Как-то раз зашёл разговор о превратностях судьбы, перенесённых Польшей. Новосильцев рассказал при этом, что, проезжая через Польшу в эпоху восстания Костюшко, он был остановлен крестьянами, потребовавшими от него паспорт. Так как паспорт был написан на немецком языке, и никто не мог его прочесть, то послали за одним немцем, жившим неподалёку. Новосильцев воспользовался своим знанием немецкого языка и стал умолять явившегося немца спасти его. Немец, расчувствовавшись, уверил крестьян, что к пропуску нет никаких препятствий, и отпущенный Новосильцев получил возможность свободно присоединиться к принцу Нассаускому, участвовавшему в осаде Варшавы. Я стал самым решительным образом порицать поведение немца. «Как, — возразили на это мои коллеги, — вы не помогли бы спасти Новосильцева?» — «Конечно, нет», — отвечал я.

Мой ответ, по-видимому, очень удивил их, из него они могли заключить, что наши взгляды весьма расходились. Подобные случаи повторялись за время наших постоянных сношений очень часто. Я не имел никаких оснований скрывать моих мнений и моих чувств. Никто не был о них осведомлён лучше самого императора, который знал вполне образ моих мыслей.

Хотя новая система и подвергалась упрёкам в том, что она теряется в туманных очертаниях отдалённого будущего, в мечтах и утопиях, тем не менее вскоре не замедлили обнаружиться её серьёзные практические результаты. Нельзя было играть выдающуюся роль в делах Европы, брать на себя задачи судьи и посредника, препятствовать жестокостям, несправедливостям и хищениям, не встретившись при первых же шагах с Францией.

Если бы Франция захотела играть ту же благодетельную роль, она явилась бы опасной соперницей России. Но руководимая огромным талантом и безграничным честолюбием Бонапарта, она стремилась делать как раз обратное тому, чего желали мы. Поэтому, рано или поздно, столкновение между ней и Россией было неминуемо. Наполеон не выносил соперников на своём поприще. Все попытки быть с ним в этом отношении на равной ноге кончались неудачей. Каждый его союзник должен был либо подчиниться его воле, либо вскоре превратиться в противника и объявить ему войну.

При первых же намёках на применение новой системы само собой наступило охлаждение в наших отношениях с первым консулом. Наши сношения приняли такую окраску, из которой ясно было видно, что обе стороны не расположены к взаимным уступкам.

Явилась необходимость сговориться с Англией, единственной, кроме России, державой, чувствовавшей себя в силах бороться с Францией, узнать по возможности её настроения, намерения, принципы её настоящей политики, а также и то, чего можно было от неё ожидать в случае успешного выполнения наших планов.

Присоединение к нашим планам влиятельного кабинета могущественной державы, возможность идти с ним рука об руку к общей цели, — давало бы нам громадное преимущество. Но прежде всего предстояло удостовериться не только в наличном настроении Англии, но и в её планах относительно будущего, взвесить все случайности, которых можно было ожидать в случае смерти Георга III или перемены министерства Питта.

Необходимо было, чтобы Англия поняла, что одного желания сражаться вместе против Наполеона было недостаточно для установления неразрывной связи между её правительством и правительством России, что связь эта для действительного своего упрочения должна была основываться не на общей неприязни, но на самых возвышенных принципах справедливости и человеколюбия.

Это была трудная и деликатная миссия. Она была поручена Новосильцеву, который как член министерства и неофициального комитета был в курсе всех наших воззрений и планов и, казалось, лучше, чем кто-либо другой, понимал и разделял их. Новосильцев уже раньше жил несколько лет в Англии и имел там обширные знакомства. Он не только в совершенстве знал английский язык, но, что было главнее, изучал экономическое и финансовое положение Англии. Кроме того, он был очень близок с английским послом (щепетильность которого надо было щадить). Ввиду всего этого, выбор его казался нам подходящим во всех отношениях.

Уезжая, Новосильцев получил две инструкции: одну официальную, другую секретную. В этой последней я старался изложить все пункты, которых нужно было добиться, или по поводу которых надо было прозондировать почву и выведать взгляды британского правительства. Я дал ему также письмо и к Фоксу. Принц Уэльский, которому предстояло наследовать после своего отца или заменить его в качестве регента, питал полное доверие к этому государственному человеку и его партии.

Новосильцев нашёл Питта очень мало подготовленным к принятию наших предложений и всецело поглощённым своей собственной точкой зрения на дела Европы. Граф Семён, преклонявшийся перед узкой системой английского кабинета, всегда был готов бороться против тех перемен, которые мы хотели ввести. В силу ли затруднений, вытекавших из такого положения вещей, по другим ли причинам, но Новосильцев не справился достойным образом со своей важной миссией. Она требовала большой осторожности, сдержанности и твёрдости в следовании данным ему инструкциям. Он же едва упомянул о тех условиях, которым мы придавали наиболее важное значение, даже не произнёс название Польши и совершенно не коснулся вопроса о настоящем положении Европы, ставящем её в зависимость от случайности, — положении, в какое она попала, благодаря проявлениям беззакония, которое было необходимо искоренить.

Кроме того, относительно некоторых пунктов Новосильцеву дана была инструкция не принимать никаких решений, не снесясь предварительно с своим правительством. Мы требовали, чтобы Англия, согласно своему обязательству, очистила Мальту. Впоследствии вопрос этот обсуждался в парламенте, и лорд Нельсон поддерживал то положение, что Англия, действительно, обязалась это сделать и что выполнение этого обязательства не подвергало бы её никакому серьёзному неудобству. Как бы там ни было, высокомерный отказ Англии давал нам право тотчас же прекратить едва начавшиеся переговоры. Наше достойное поведение должно было послужить доказательством нашего искреннего намерения идти по пути права и истинного добра, которого мы желали Европе. Впрочем, наш образ действий не замедлил произвести и на саму Англию большое впечатление, показав ей, с каким вниманием она должна была бы отнестись к нашим справедливым требованиям. Намеченный нами план имел за собой ещё и то преимущество, что облегчал Новосильцеву возможность заехать в Париж. Но он не воспользовался этим и поспешил возвратиться в Россию, оставив дальнейшее направление событий на волю Англии.

Глава XII

Подготовка к войне

Убийство герцога Энгиенского. Отношения России и Франции. Разрыв. Переговоры с Пруссией. Поездка в Берлин. Война. Аустерлиц

Отношения, создавшиеся между Россией и Францией, были таковы, что достаточно было малейшего повода для жесточайшего столкновения между этими державами, одушевлёнными столь разнородными стремлениями. По действиям первого консула было ясно, что повод к тому не замедлит представиться. Событие, послужившее таким поводом, имело ту особенность, что оно сводилось всецело к нарушению начал справедливости и права, без всякого отношения к чьим-либо материальным интересам.

Захват герцога Энгиенского французским отрядом, имевший место на территории свободной страны, с которой Франция находилась в мирных отношениях, суд над герцогом и последовавшая немедленно за этим казнь, поразили Европу и вызвали повсюду изумление, ужас и негодование. Для тех, кто не был свидетелем этого волнения, трудно и представить себе степень его силы. Событие это произвело на императора и на всю императорскую семью сильнейшее впечатление, которое они не только не скрывали, а наоборот, выказывали не стесняясь. Известие о казни герцога Энгиенского привезено было курьером в субботу. На следующий же день двор облёкся в траур. Император и императрица, проходя после обедни через зал, где ожидали члены дипломатического корпуса, совершенно игнорировали присутствие там французского посланника, разговаривая в то же время с лицами, находившимися подле него.

Действительно, Россия не могла остаться безучастной зрительницей такого попрания справедливости и международного права, ввиду той роли, которую она наметила для себя в европейских делах. Я составил ноту, произведшую тогда некоторое впечатление. Она была передана в Париж французскому министерству через Убри, который был в то время нашим представителем в Париже.

Россия громко протестовала против поступка первого консула, служившего доказательством полного забвения самых священных начал. Россия требовала объяснения, которое могло бы ее удовлетворить, хотя и было ясно, что подобного объяснения Франция дать не могла.

Ответ не заставил себя долго ждать. Он был резок и оскорбителен. Министр иностранных дел Талейран, чтобы доказать неуместность выступления России по поводу казни герцога Энгиенского, напоминал, что во время смерти императора Павла Франция не позволила себе спрашивать какого-либо объяснения. Помимо этой официальной депеши, генерал Гедувиль сообщил мне ещё содержание частного письма к нему Талейрана, в котором тот старался подсластить горечь депеши. В этом письме Талейран рекомендовал ему обратиться частным образом ко мне, говоря, что первый консул доверяет мне и моим знаниям и потому уверен, что, умея пользоваться моим положением, я не захочу довести оба государства до расторжения между ними согласия, не только полезного для них, но и необходимого для блага всей Европы. Это заигрывание не произвело, конечно, на меня никакого впечатления; я даже видел в нем некоторое для себя оскорбление. Очень сухо я ответил, что все будет представлено на усмотрение императора, и я не могу ничего сказать раньше, чем узнаю его волю, но что мне кажется ясным, что если бы Франция действительно желала поддержать доброе согласие между обоими государствами, то ей следовало бы дать иной ответ.

Сношения между обоими кабинетами не могли долее продолжаться. Граф Морков ещё раньше покинул Париж. Генерал Гедувиль взял отпуск под предлогом устройства личных дел, оставив уполномоченным Рейнваля. Насчёт того, какое решение должен был принять русский император, сомнений быть не могло; впрочем, неизбежность такого решения предвидели уже при отправлении в Париж первой ноты. В момент полного разрыва сношений с Францией император созвал совет из всех министров и некоторых других известных лиц. Мне поручили мемориал с подробным изложением всего дела и указанием способа его разрешения.

Ввиду неотложной спешности дела и поведения французского правительства, не позволявшего никакого промедления в принятии предполагавшихся мер, мемориал этот я должен был написать в одну ночь. В нём я доказывал, что захват и казнь герцога Энгиенского, совершенные первым консулом, являются нарушением народного права, что ответ его на сделанные по этому поводу Россией представления не только неприличен, но и оскорбителен; что и в настоящее время он продолжает свои захваты, не считаясь ни с каким правом, ни с чьими интересами, кроме собственных; поэтому является излишним, даже недостойным, поддерживать сношение с правительством, которое настолько не уважает само себя, что не может воздержаться от наиболее вопиющих правонарушений, и которое не может внушать никакого доверия, потому что попирает ногами все принципы справедливости в отношении других государств.

Далее я говорил, что, быть может, и удастся, выразив энергичное порицание, заслуживаемое таким поведением, несколько смягчить вытекающие из него следствия, но если это окажется невозможным, то Россия обязана отклонить от себя всякую тень солидарности, не поддерживать сношений с державой, не отступающей перед подобными злодеяниями.

Мемориал я кончил предложением объявить Франции о разрыве с ней всяких дипломатических сношений, отозвать из Парижа русское посольство и послать паспорта французскому посольству в Петербурге, с требованием немедленно покинуть пределы России. Французов же, проживавших в России, не подвергать никаким притеснениям, торговли с Францией не прекращать и консулов оставить на своих постах.

На изложении мемориала, конечно, отразились волнения ночи, проведённой за работой, я не мог придать выражениям необходимую умеренность, смягчить резкости, которые могли закрасться в первую редакцию, так как пришлось писать с большой поспешностью.

Ознакомившись с содержанием мемориала, император, председательствовавший в совете, предложил каждому из присутствовавших свободно высказать своё мнение, прибавив, что желал бы, чтобы вопрос был обсуждён всесторонне. Поощрение это, однако, не вызвало очень оживлённых дебатов. Бóльшая часть министров совершенно не занималась внешней политикой; считая, что намерения государя ими предугаданы, они совершенно не чувствовали желания переутомлять свои мозги возражениями и критикой. Для этого у них не было ни решимости, ни способностей. Только один граф Кочубей высказал своё мнение. Он знал заранее о готовившихся мероприятиях. Он высказался в том смысле, — и все чувствовали правдивость его мнения, — что для России не представляло ничего опасного прервать сношения с Францией, что, наоборот, устранение от сношений с нею спасёт Россию от многих неприятностей, хлопот и огорчений, которые являются неизбежными, если иметь дело с правительством, претендующим на единоличное господство в Европе.

Существенные возражения против принятия подобных мер сделал лишь граф Румянцев, бывший в то время министром коммерции, а позже министром иностранных дел и канцлером. Он не симпатизировал Англии и питал склонность к Бонапарту.

Это был дипломат екатерининской школы, способный своими абсолютными теориями привести кабинет Александра к прежней русской политике. Несколько лет спустя, ему, действительно, и удалось достичь этого.

Граф Румянцев признавал, что после всего происшедшего трудно воздержаться от такого шага, который указал бы миру на нашу решимость не давать спуска оскорбительным действиям Франции и не оставлять за нею последнего слова. Тем не менее, граф находил, что было бы лучше от такого шага воздержаться.

Высоко ценя руководившие императором в данном вопросе мотивы чести, уважение к справедливости и народному праву, он считал, однако, что не следовало также пренебрегать и реальными выгодами, и что, объявляя в такой категорической форме свое окончательное решение, надо раньше быть уверенным в благоприятных для себя результатах, то есть в том, что все кончится в пользу России и что можно рассчитывать на поддержку других держав; что Россия во всякое время свободна принять то и другое решение, но что как в том, так и другом случае, оно должно быть принято не из-за отвлечённых принципов, но в предвидении тех выгод и безопасности, которые послужили бы к его оправданию. В каждом из этих случаев надо идти иным путём, предвидеть другую цепь событий, добиваться иных выгод. Он спрашивал, сознает ли русское правительство все последствия шага, который собирается сделать, идёт ли на этот риск, ясно представляя себе все его результаты и наконец имеются ли гарантии того, что государство действительно воспользуется теми выгодами, какие сможет извлечь из этого, и ограждено ли оно от опасностей, которые может вызвать подобное решение.

На это я возразил, что государству не угрожает никакая опасность, что целью предполагаемого шага было исключительно удовлетворение чувства чести и справедливости, без всякого намерения извлечь какие-либо выгоды, в которых совершенно не нуждались, ибо император довольствовался лишь выполнением долга благородства и честности по отношению остальной Европы и что, благодаря своему благоприятному положению, он имеет полную свободу обдумать меры, необходимые для ограждения интересов и безопасности своего государства, если бы понадобилось предпринять таковые. На этом прения окончились. Государь утвердил изложенные в мемориале представления и повелел их выполнить.

Я пригласил Рейнваля, передал ему ноту с объяснением мотивов решения императора, а также и паспорты для немедленного отъезда посольства из Петербурга.

Рейнваль отнёсся к этому сообщению с большим спокойствием, не пытаясь делать никаких возражений, которые, действительно, при данном положении дела явились бы совершенно излишними. Считая справедливым смягчить неприятность столь внезапного отъезда всего посольства из Петербурга, я, по возможности, постарался устранить всякого рода затруднения. Впоследствии он благодарил меня за это, равно как и генерал Гедувиль, которому я также старался оказать зависевшие от меня услуги.

Современные историки, по моему мнению, не представили этого события в надлежащем свете. Характер отношений, установившихся тогда между Францией и Россией, не имел себе примера в истории. Чисто моральный мотив разрыва, — ибо жертвой Наполеона был вовсе не русский князь императорской крови, и петербургский кабинет отнюдь не имел прямого повода выражать неудовольствие, — был чем-то совершенно новым в дипломатических летописях. Наше выступление было вызвано нарушением народного права и международных законов. Но это не было объявлением войны, и подданным обоих государств не угрожали проистекающие от неё несчастья. То было простое заявление о невозможности продолжать сношение с державой, совершенно не уважавшей самых существенных принципов, тем прекращением сношений с человеком, оскорбляющим своим образом действий наши убеждения, к какому прибегают и в частной жизни, но которое тем не менее не обязывает нас вызывать его на дуэль.

Ни одна из держав не последовала примеру России. Правда, что эта последняя находилась тогда в исключительно благоприятном положении. Только она одна на континенте сумела сохранить свою независимость и могла охранять своё достоинство. Недоступная для Франции, с тех пор, как та не имела больше флота, она была в своём презрительном спокойствии грозна, как неподвижно нависшая туча, заряженная грозой и бурями. Россия должна была бы сохранять как можно дольше это импонирующее положение. Со всех сторон к ней направлялись просьбы о поддержке, о союзе с ней, со всех сторон ей выражали знаки уважения. Выйти из этого единственного в своём роде положения Россия должна была бы только вследствие весьма основательных причин, и лишь вполне убедившись в том, что и её собственные, и общие интересы побуждают её к активному выступлению. Но вышло иначе.

Чтобы понять ход тогдашней политики и то ожесточение, которое проявила вся Европа в борьбе с Бонапартом, несмотря на наносимые им поражения, надо вспомнить состояние общественного мнения в Европе в то время.

Восхищавшиеся французской революцией в её первые моменты видели в Бонапарте героя либерализма. Он казался им предназначенным самим Провидением для того, чтобы доставить торжество справедливости, и своими великими и успешными делами разрушить бесчисленные препятствия, выдвигаемые жизнью на пути желаний угнетённых народов.

По мере того как Наполеон обманывал эти ожидания, симпатии к нему охлаждались. Французская республика и Директория, без сомнения, поступали преступным и безрассудным образом, но правительство это, ошибаясь в средствах, не изменяло, однако, цели. Оно нанесло наибольший вред своему делу, но не ушло от него. Возможно, что к правительству Директории вернулся бы рассудок, что оно научилось бы лучше служить принципу, который всегда объявляло своим, принципу освобождения народов и всеобщей справедливости. Но всякая иллюзия, всякая вера в это сделалась невозможной, как только Бонапарт встал во главе Франции. Каждое его слово, каждый поступок показывали, что он хотел действовать только силой штыка и численностью войск. В этом была главная ошибка царствования Наполеона. Благодаря ей, он лишился огромной власти. Он перестал быть оплотом справедливости и надеждой угнетённых народов, а отказавшись от этой роли, которая составляла всю силу республики, несмотря на все её пороки и безрассудства, Бонапарт встал в ряды честолюбцев и обыкновенных монархов. Он выказал себя человеком величайших талантов, но без всякого уважения к правам личности, человеком, желавшим все поработить и подчинить своему капризу.

Поэтому-то, когда настал момент начать с ним борьбу, на это пошли без малейших колебаний, ибо в этом видели поход против силы, переставшей служить справедливости и добру. Это мнение, охватившее всю Европу, перешло и на русское общество и увлекло русский кабинет на такой путь, где он не имел возможности, — греша, быть может, излишней поспешностью, — точно определить роль, подходившую России при данных условиях. Амьенский мир, встреченный с одинаковым энтузиазмом по обе стороны пролива, был нарушен событием, вокруг которого Наполеон поднял шум с обычной ему резкостью. Но в данном случае права были на его стороне. Он потребовал немедленного очищения Мальты, занятой англичанами, под строгим условием уйти оттуда тотчас же по заключении мира.

Судьба этого острова по общему согласию должна была решаться всеми державами сообща. Англия высокомерно отказалась от выполнения этой статьи, и война загорелась немедленно. Новое министерство отправило в Петербург послом лорда Говера.

Говер в то время был ещё молодым человеком. Он обладал не только природной осторожностью, но и тактичностью, сказывавшейся в каждом его слове и в манере обсуждать дела. Мне он выражал полное доверие, а часто даже и искреннюю дружбу. Его сопровождал Карл Стюарт, имевший случай научиться дипломатическому искусству, занимая уже несколько лет пост секретаря посольства. Впоследствии оба они стали очень известны в Париже, где они несколько раз сменяли друг друга, когда лорд Говер, сделавшись лордом Гренвиль, присоединился к вигам, между тем как Карл Стюарт остался в рядах тори.

Лорд Говер приехал в Россию с важным поручением, — склонить императора к союзу с силами, направленными против Франции, и оказать им активное содействие. Австрийское правительство, во главе которого стоял Кобенцель, также прислало нового посла, графа Стадиона, с поручением проникнуть в истинные намерения России. Поскольку решительно действовало английское правительство, постольку действия австрийского были проникнуты робостью и скрытностью. Австрия постоянно опасалась скомпрометировать себя преждевременным обнаружением её действий перед Англией, так что нам пришлось скрывать некоторое время от Англии наши сношения с Австрией, чем Англия была недовольна, и граф Семён, быть может, с чрезмерным рвением передавал нам её упрёки.

Выступая на мировой арене, Наполеон отбросил всё, что могло заставить поверить в его высокую и благородную миссию. Это был Геркулес, не думавший больше о гуманности, а стремящийся употребить свою силу на порабощение мира. Все его желания сводились к восстановлению всюду неограниченной власти в её прежнем виде и со всеми её злоупотреблениями. Он превратился в обыкновенного узурпатора, и было вполне справедливо бороться с ним его же средствами. Борьба с ним сводилась теперь уже не к сопротивлению силе — освободительнице мира, а к сопротивлению силе, не руководившейся никакими принципами, а желавшей все поработить своему капризу. Поэтому во всё время его правления перед его честолюбием и несправедливостью бледнели все остальные честолюбия и несправедливости, угнетавшие человечество. Их скрывало зловещее всепожирающее пламя, поднимавшееся над головой Европы.

Вот почему во всех странах, без исключения, все принципиальные и сильно чувствующие люди, все, кто дорожил достоинством своего Отечества, кто был проникнут чувством независимости, а также честолюбием и мужеством, — все единодушно составили оппозицию Наполеону.

Спрашивается, какая партия стояла тогда на его стороне? На это можно ответить, что такой партии вовсе не существовало. Наполеона поддерживали лишь те, у кого страх пересиливал все другие соображения и кого всюду заклеймило общественное мнение. Сторонников Наполеона становилось больше в такие моменты, когда укреплялась мысль о бесполезности какой бы то ни было оппозиции, о том, что противодействие Наполеону повлечёт за собою лишь новые бедствия. Но, — повторяю ещё раз, — партия Наполеона держалась лишь страхом перед ним. Как только ослабевал этот страх и действительные чувства прорывались наружу, эта партия тотчас рассеивалась, и все голоса сливались в общий протест против человека, который превратился в обыкновенного тирана, и всюду стремился поработить всех и каждого под своё иго.

С самого начала царствования Александра роль России, как мы уже говорили, благодаря образу мыслей государя, могла быть только ролью примирительницы между партиями и державами, политика которых носила все признаки взаимного ожесточения. Под влиянием тех же побуждений император склонился на уговоры Пруссии и согласился принять участие в запутанном вопросе о земельном вознаграждении Германии. В этом деле представители заинтересованных партий позволили себе разного рода пристрастные и корыстные действия, мало приличествовавшие их званию. Это не соответствовало чистым намерениям императора, который, хотя и поддерживал требование родственных ему принцев и относился немного пристрастно к Пруссии, все же не имел другой цели, как с соблюдением возможно большей справедливости вывести Германию из запутанного положения, в которое её ввергли революция и войны Франции. Русское правительство, в силу одушевлявших его тогда идей, способно было заставить взволнованную Европу прислушаться к голосу мира и к призыву к общему соглашению. Характер государя и его министров, всегда оказывающий большое влияние на ход событий, должен был придать ещё более твёрдости образу действий русского правительства и расположить всех с готовностью и с доверием откликнуться на его призывы.

Граф Панин своим образом мыслей и всей своей личностью, вплоть до наружности, мог внушить иностранцам одно лишь недоверие. Но заменивший его граф Кочубей, и в особенности канцлер, граф Воронцов, обладали в высокой степени теми свойствами характера, которые располагают к себе даже наиболее враждебно настроенные партии.

Канцлер искренно желал устранить затруднения, успокоить вражду, поступать справедливо, вникая в доводы каждого. Он говорил всегда спокойно, мягко, с достоинством, не раздражаясь возникавшими неприятностями. Каждый раз, когда в Европе загоралась вражда, не перестававшая вызывать войны, Россия всегда предлагала своё посредничество, на которое никто искренно не откликался и которое всегда отклонялось, в особенности — Францией.

«История консульства и империи» заключает в себе историю Европы до конца царствования Наполеона. Это поистине громадное произведение всегда возбуждает интерес, поддерживаемый искусным изложением; оно полно подробностей, включённых в рассказ, с целью заинтересовать и осведомить читателя, невольно удивляющегося такому обилию глубоких практических знаний по разным отраслям администрации и политики.

Приступая к составлению своего прекрасного труда, Тьер был влюблён в своего героя, но это не помешало автору по мере разработки предмета отнестись к нему беспристрастно и даже строго. Тьер всегда стремится к беспристрастию, и большей частью это ему удаётся; но я все же позволю себе заметить, что в некоторых случаях он не следует до конца столь важному для историка долгу беспристрастия.

Несколько пренебрежительный тон, которым он говорит о молодых друзьях русского императора, кажется мне не вполне справедливым. Эти люди не все уж были так юны. Граф Кочубей, Новосильцев и новые министры были в таком возрасте, который нельзя назвать крайней молодостью. Как бы то ни было, этому кружку принадлежит большая заслуга, так как он вывел Россию из роковой бездны. Беспорядок и распущенность были заменены благоустроенным и точно определённым управлением, и русская империя сравнялась наконец с другими правильно организованными европейскими странами. Что же касается внешней политики, то желание направить русское честолюбие к достойной и справедливой цели, мне кажется, не заслуживает той немного строгой критики, которой подвергает его Тьер.

Наполеон, на мой взгляд, был наиболее велик во время своего консульства; он был велик как администратор, как искусный восстановитель финансовой силы Франции; он был велик и своими победами, и своей политикой, направленной на утверждение мира. Однако и тогда уже он позволял себе бесполезные строгости и жестокости. Менее великим представляется он мне за то время, когда он облёкся в императорское достоинство, накрылся короной и занялся придворным церемониалом, титулами, старинным этикетом. Всё, что походит на тщеславие, умаляет истинное величие. Но восхищение перед Наполеоном автора «Истории консульства» от этого не уменьшается, как видно по тому благожелательному красноречию, с которым он описывает всё это. Тем не менее, он предвидит, что Наполеон, ступив на покатую плоскость, уже более не сойдёт с неё и роковым образом будет стремиться к последней цели безграничного честолюбия и тщеславия.

Я спрашиваю теперь: какая из двух политических систем была добросовестнее, нравственнее, мудрее? Та ли, которая была внушена безумным желанием создать единую всемирную империю, или та, которая была порождена неосмысленным, если так можно назвать его, стремлением к миру и справедливости?

Своими победами Наполеон создал новый порядок вещей, но недолговечность и быстрое разрушение этого порядка ясно доказали, что его первоначальные планы не отличались большей практичностью, чем и те последующие, которые сам Тьер называет «химерическими грёзами»; но те, по крайней мере, могли быть оправданы благородными и пылкими стремлениями, тогда как его завоевательные мечты являлись лишь результатом страстей и личных интересов, доведённых до крайней степени. Тьер знал об участии, какое принимал аббат Пиатоли в начавшихся тогда переговорах. Хотя он и признавал за этим лицом некоторые заслуги, но, по-моему, он был к нему не вполне справедлив.

Аббата Пиатоли вызвала в Польшу моя тётка, княгиня Любомирская. Она поручила ему воспитание усыновлённого ею Генриха Любомирского. Подружившись с Генрихом Любомирским, я во время моего первого путешествие в Париж, в 1776 и 1777 годах, естественно, находился под влиянием аббата Пиатоли. Влияние это могло послужить мне только на пользу.

Аббат Пиатоли, как и многие, носящие это звание, вёл жизнь светского человека. Это был человек весьма учёный. Он поочерёдно отдавался различным наукам и обладал даром лёгкого изложения. Помимо всего этого, у него было пылкое, способное к самопожертвованию сердце. Тьеру остаётся не вполне понятным, что человек может отдаться охватившей его идее по одному лишь порыву великодушия. Это именно и случилось с аббатом Пиатоли. Лишь только он ознакомился с положением Польши и тем, как она управлялась, он задумал работать для её освобождения и предавался этому делу до тех пор, пока в нем жила надежда на возможность осуществления этой идеи.

Тогдашнее положение моей родины ещё не испытавшей тех потрясений, через которые она прошла впоследствии, весьма отличалось от теперешнего. Это было затишье после шторма. Воспоминание о Барской конфедерации, несомненно, жило в народе. Противорусская партия, конечно, существовала, но она была слаба и бессильна оказать какое-либо сопротивление произвольным действиям русского посольства. Люди с наиболее высокой репутацией, имена которых произносили с наибольшим уважением, выдвинулись на Барской конфедерации, как, например, генерал Ржевусский. У этого человека должны были учиться те, кто желал работать над подготовкой более свободного существования для польского народа.

Под диктовку Пиатоли я написал по этому поводу мемориал, который и послал с верной оказией моим родителям, зная их образ мыслей, а также маршалу Игнатию Потоцкому и генералу Ржевусскому, зятьям моей тётки, княгини, жены маршала.

Была надежда, что люди этого круга сообща окажут полезное влияние на ход дела и добьются некоторых практических результатов. Я помню, что провёл всю ночь над перепиской этого мемориала. Он произвёл очень хорошее впечатление, и мне очень жаль, что не могу теперь найти его копии.

Пиатоли более не разлучался с поляками и их делом. Он продолжал заниматься воспитанием князя Генриха и сопровождал княгиню в Англию, Вену и Галицию. По приезде его в Варшаву, во время великого сейма, ему предложено было место секретаря короля Станислава. То было время, когда король, освободившись от русского ига, присоединился к национальной партии. Своим влиянием и советами Пиатоли помогал удерживать короля на новом, искренно избранном им пути. Позже, когда этот несчастный король, поддавшись советам канцлера Хрептовича, конституционного министра иностранных дел, подчинился роковому решению Торговицкой конфедерации, аббат Пиатоли, потеряв надежду служить доброму делу, отказался от занимаемого им положения.

Пиатоли обладал большим воображением, помогавшим ему выходить из затруднений, но вместе с тем он всегда отличался и большим здравым смыслом, бескорыстием и способностью легко применяться к создавшемуся положению. После падения Польши он нашёл себе убежище у герцогини Курляндской, познакомившейся с ним в Варшаве. Это было в то время, когда она явилась требовать от великого сейма возвращения своих прав на Курляндию. Она отличалась сильно развитым чувством пылкого патриотизма, которому не изменяла никогда. Курляндские дела заставили герцогиню приехать в Петербург. Пиатоли сопровождал её.

Встреча с ним доставила нам большое удовольствие. Он не только не забыл наших прежних отношений, но, напротив, старался их возобновить. А я со своей стороны был в восторге от того, что в его лице получал себе такого надёжного и способного помощника. Достаточно было наметить ему основные пункты какой-нибудь системы или дипломатической комбинации, и он тотчас же предусматривал всевозможные её следствия. Обыкновенно он предлагал слишком много различных способов и приёмов, но зато он отлично умел ограничивать и суживать свои предложения, сообразно сделанным ему замечаниям.

Тьер пользовался черновыми набросками наших первых совместных бесед о наших проектах и способах их выполнения. Составлять суждение по столь неполным материалам, которые явились лишь первоначальным наброском наших идей, было бы не только чрезмерно строго, это было бы и несправедливо; и, несомненно, Тьер был далёк от несправедливых побуждений. Разумеется, я нисколько не обманывался насчёт многих затруднений, которых нам следовало ожидать и которые в некоторых случаях могли оказаться непреодолимыми. Захват Гибралтара англичанами не оправдывался соображениями справедливости; то было, наоборот, насилием над международным правом. Отказавшись от этого, Англия могла бы отделить Испанию от Франции и связать её с общими интересами Европы.

Отправляясь в Мадрид к своему посту, барон Строганов, проезжая через Лондон, должен был коснуться там этого вопроса с возможно большей осторожностью, считаясь с британской обидчивостью. То была, так сказать, попытка приступить к изменению политики английского кабинета; попытки эти и до настоящего времени не дали удовлетворительных результатов. Хотя и отвергнутый в целом, план этот, однако, заключал в себе пункты, всплывавшие на поверхность всякий раз, когда подымался вопрос о восстановлении политической карты Европы. Германия, Нидерланды и Италия неоднократно возвращались к этой идее, занимавшей ещё Карно в то время, когда он был членом Директории. К ней, действительно, и должны были возвращаться при разных обстоятельствах, так как идея эта лежала в самой природе вещей.

Предложения России могли удовлетворить Францию. Но плохой приём, оказанный им Англией, в особенности её решительный отказ очистить Мальту, давали России право и основание выступить из коалиции. Такое решение, при твёрдом его проведении, придало бы иной характер переговорам и повело бы к иным результатам.

Общее направление умов в Европе отразилось и на России и увлекло за собой императора и его неофициальный комитет. Воспротивиться этому общему направлению значило бы навлечь на себя подозрение в готовности уступить внушениям Франции. Австрия уже вооружилась; она настаивала на составлении общего плана военных действий, с целью обеспечить себя от опасности чужеземного вторжения. Надлежало подумать о подготовке к выполнению этого общего плана, на случай, если бы война стала неизбежной.

К этому и приступили в Петербурге, с одной стороны, совместно с Австрией, с другой — с Англией. Англия обязалась доставить деньги для вооружения Европы. Переговоры длились некоторое время и представляли большие затруднения. Английские дипломаты находили требования Австрии чрезмерными. Наконец при помощи взаимных уступок пришли к соглашению. Часть субсидий была предназначена на долю Пруссии, которую мы не переставали воодушевлять и держать в курсе дел депешами, тон которых принимал все более настойчивый характер.

Должен признаться, что маловероятность вступления Пруссии в состав коалиции не особенно огорчала меня. Я, конечно, не упускал ни одного довода, способного склонить её к участию в союзе, но с удовольствием предвидел необходимость, в случае её отказа, пренебречь её требованиями, так как тогда Царство Польское восстановилось бы под скипетром Александра. Это было бы встречено с энтузиазмом, ибо в то время не было других способов воскресить Польшу, оставленную даже Францией.

Между тем Наполеон, как будто нарочно желая устранить всякую возможность мирного исхода, короновался королём Италии, совершенно не считаясь с правом престолонаследия. Овладев Генуэзской республикой, угрожая Неаполю и лишив всякой будущности Савойский дом, он этим ещё более увеличил общее осуждение и, кроме того, отнял у России всякую надежду добиться тех условий, отказаться от которых ей не позволяла честь.

Таким образом, не могло быть и речи о чем-либо другом, кроме подготовки к борьбе, казавшейся неизбежной. Очень трудно было добиться согласия Англии на выдачу субсидии в размерах, требуемых Австрией. Это было делом нелёгким. Однако, благодаря нашему вмешательству, соглашение состоялось. Три миллиона фунтов стерлингов решено было дать Австрии, другие три миллиона предназначались на устранение колебаний Пруссии. Для этой же цели было пущено в ход все дипломатическое искусство, и цель была достигнута. Армия из русских и шведских войск направилась к острову Рюгену и Штральзунду.

Русскими войсками командовал генерал Толстой. Корпус русской армии, находившийся в Корфу, должен был плыть к Неаполю. Другая армия, под начальством генерала Кутузова, направилась к австрийской границе, чтобы иметь возможность оказать помощь генералу Макку, сосредоточившему свои силы близ Ульма. Наконец генерал Михельсон выступил к прусской границе с целью положить конец нерешительности берлинского кабинета. Все эти передвижения произведены были по плану, предложенному Австрией и обсуждённому сообща всеми союзниками. План этот, казалось, отвечал всем требованиям положения. Если он и не удался, то лишь по вине самих австрийцев. В случае, если бы Пруссия не согласилась присоединиться к коалиции, мы должны были, не останавливаясь, идти дальше и обойтись без её согласия.

Для императора Александра настала пора явиться на театр событий. Я замечал, что по мере того, как приближался час действий, его решимость ослабевала. Тем не менее мы двинулись в путь. Во время путешествия курьеры Алопеуса привозили нам рапорты, преисполненные тревог по поводу сильного впечатления, которое произвело на прусского короля и некоторых его генералов, весьма ценимых императором, движение русских войск. Александр решил остановиться в Пулавах у моих родных. План пройти через Пруссию без её разрешения не был оставлен. Император продолжал также твёрдо стоять на мысли объявить себя королём Польши. Я написал об этом графу Разумовскому, чтобы приготовить австрийский двор к этой комбинации. Австрия не высказалась против этого плана, но поставила условием сохранение прежних границ Галиции.

По пути мы встретили лорда Говера, возвращавшегося из Англии, который объявил там, что в случае, если Пруссия не даст своего согласия, Англия передаст России субсидию, предназначенную прусскому королю. Кроме того, он уведомил нас, что в случае восстановления Польши, Англия изъявит на это своё согласие.

Я выехал из Бржезе с тем расчётом, чтобы приехать в Пулавы сутками раньше императора. Там я застал всех в волнении и хлопотах по приёму императора. Майору Ортовскому были специально поручены все нужные приготовления, и он вошёл для этого в сношение с австрийскими властями и соседями Пулав. Кроме императора и его свиты, ожидали ещё прохода двух корпусов: корпуса генерала Михельсона и генерала Бугсгевдена. Князя Понятовского предупредили о намерении императора восстановить Польшу. Понятовский должен был встать во главе движения и придать ему национальный характер.

Тотчас по моем приезде в Пулавы польские агенты отправились в Варшаву, чтобы возвестить о готовящемся приезде императора. На следующий день император прибыл к моим родным. Он выказал им чувства дружеского расположения, которые их чрезвычайно тронули. Император казался счастливым, что находится в местности с более мягким климатом, среди лиц искренно ему преданных. Он наслаждался преимуществами этого климата, так сильно отличавшегося от климата Петербурга. Мои мать, сестра и брат старались, насколько было возможно, сделать ему приятным его двухнедельное пребывание в Пулавах.

Однако решение императора пройти через Пруссию без её согласия сильно поколебалось. Он попросил свидания с королём, для чего послал к нему князя Долгорукова, охотно взявшего на себя миссию, идущую в разрез с моими надеждами.

В это время император Наполеон, мало обращавший внимание на препятствия, которые считал маловажными, прошёл безо всякого разрешения Пруссии через одну из её провинций, загораживавшую путь и мешавшую его планам.

Оскорблённый таким поведением, прусский король разрешил свободный переход и русским войскам, и торжествующий князь Долгоруков явился с приглашением императора в Берлин для переговоров с прусским королём о ближайших мероприятиях. Такой исход уничтожил на этот раз надежду на возрождение Польши, но этот рухнувший план доказал Наполеону, что Польша не переставала существовать и что было необходимо заняться её судьбой, о чём он, казалось, совершенно забыл со времён Люневилльского договора и с тех пор, как императорский сан поглощал всё его внимание.

Император уехал из Пулав, пообещав побывать у нас ещё раз. Мы отправились в Варшаву, нигде не останавливаясь. Исключение сделали только для Вилановы, где хозяин дома, князь Понятовский, предложил нам завтрак. После завтрака многие находившиеся в замке лица провожали императора несколько вёрст за Варшаву верхом. Они возвратились в грустном настроении, убедившись в том, что погас первый луч надежды на счастье их родины.

В Познани мы встретили мою старшую сестру, возвращавшуюся в Пулавы в сопровождении своих двух воспитанников. Император сделал ей визит и был с ней, по обыкновению, весьма любезен. Позже она говорила мне, что была поражена его красотой. Действительно, его прекрасное лицо, светившееся радушием, сразу располагало к себе всех, кто с ним сталкивался.

Получив согласие прусского короля на проход русской армии, император чувствовал видимое облегчение. Мы прибыли в Берлин, и нам оказан был там самый блестящий приём. Королева употребила всё обаяние своего ума, чтобы сделать императору пребывание в Берлине приятным и устранить затруднения, созданные Гаугвицем.

Одному из министров, Гарденбергу, влияние которого возрастало по мере того, как дела вступали в новую фазу, и которого поддерживала королева, удалось добиться благоприятного окончания переговоров.

Третьего ноября 1805 года был подписан Потсдамский договор. Союз двух монархов был подтверждён клятвой Александра, данной на могиле Фридриха Великого. Пруссии дан был один месяц для подготовки к войне.

Назначили день и даже час начала неприятельских действий, на случай если предложения Гаугвица не будут приняты Наполеоном. Но в это время прибыл эрцгерцог Иоанн с самыми зловещими известиями об успехах Наполеона. Император со свитой поспешно покинул Берлин и отправился навстречу императору Францу, который направлялся к армии, находившейся под командой генерала Кутузова. Кутузов, следуя плану, присланному из Вены, вступил через Галицию в австрийскую Силезию.

Излишне вновь пересказывать здесь события, так прекрасно описанные автором «Истории консульства и империи». Упомяну только о тех фактах, которые не могли дойти до сведения этого автора, а также выскажусь по тем вопросам, в которых я расхожусь с Тьером. Сделаю pro не без сожаления. Тьер относился ко мне очень снисходительно, я сказал бы даже, что он выказывал мне большое расположение, которое живо трогало меня, и мне хочется выразить ему здесь мою благодарность.

Из Берлина император направился в Веймар, где хотел навестить свою сестру. Старый великий герцог был ещё жив; несмотря на преклонные лета, он все ещё был полон жизни и сил. Хороший наездник, он когда-то проехал верхом большое расстояние от Карлсбада до Веймара. По-видимому, он хотел подражать своему предку, отличившемуся в Тридцатилетней войне.

В Веймаре нас приняли с истинным радушием. Там мы познакомились с некоторыми знаменитыми писателями: Гейне, Шеллингом, Гердером, Виландом, жившими при Веймарском дворе, и затем продолжали путь, так как Александр торопился приехать в Ольмюц, где его ожидал император Франц. Этот монарх, на долю которого выпали наибольшие лишения и опасности, старался утешить своих союзников, указывая на то, что ему уже приходилось переживать подобные бедствия, но он не поддался им.

Короткое пребывание в Ольмюце ушло на переговоры относительно предстоящих действий. Полковник Вейротер, назначенный начальником генерального штаба, провёл с нами некоторое время в Пулавах и сумел приобрести большое влияние на образ мыслей Александра. Это был очень храбрый и сведущий в военном искусстве офицер, но, как и генерал Макк, слишком полагался на свои часто сложные комбинации и не допускал мысли, что они могут быть разрушены ловкостью врага. Пребывание в Ольмюце Вейротера и Долгорукова, пыл которого действовал заразительно на императора, немало способствовали его воодушевлению. Тем временем приехал граф Кобенцель. Он проронил несколько неосторожных фраз о том, что в трудные минуты монархам необходимо становиться самим во главе войск.

Император решил, что в этих словах заключался совет или, быть может, упрёк. Не обращая больше никакого внимания на наши советы, он не придавал значения нашим настоятельным указаниям на то, что его присутствие при армии лишит Кутузова возможности осторожно руководить действием войск, чего приходилось опасаться в особенности ввиду робкого характера Кутузова и его привычек придворного. Итак, император отправился к армии. Я же задержался на несколько часов в Ольмюце для отсылки корреспонденции. Окончив это дело, я также пустился в путь.

В нескольких милях от Ольмюца мне повстречался император Франц и его свита, завтракавшие на траве. Император пригласил и меня к завтраку, но я отказался, спеша присоединиться к Александру.

Проехав добрых четыре мили, я добрался до Вишау, который был уже занят русскими войсками. Они только что одержали небольшую победу над одним французским отрядом, который, отступая, оставил нескольких пленников. Император двинулся вперёд. Вся главная квартира торжествовала. Теперь шёл вопрос о том, что предпринять по отношению к французской армии. Наполеон подошёл к Брюнну. Его аванпосты шли параллельно с нашими. Я нашёл императора почти у самых передовых постов, окружённого военной молодёжью и очень довольного одержанной им при Вишау победой.

Обсуждался вопрос, следовало ли движением налево подойти к эрцгерцогам Карлу и Иоанну, отодвинув принца Евгения к Италии или же было бы удобнее повернуть направо и соединиться с прусской армией, которая должна была в определённый момент принять участие в действиях союзных армий. Верх одержало первое мнение. Здесь сказалось влияние Вейротера и других австрийских офицеров.

Самым важным тогда было воздержаться от всяких наступательных действий, так как это могло вызвать опасные случайности. Надо было выждать время, пока подойдут эрцгерцоги и, главное, пока проявит себя Пруссия, двинув свою армию, весьма желавшую приступить к наступательным действиям.

Было сомнительно, чтобы Наполеон отошёл от Брюнна, где находились его резервы и продовольствие. Если же бы он и сделал эту ошибку, русская армия всё-таки должна была отказаться от сражения и отступить навстречу подходивший к ней подкреплениям. Император и его тогдашние советчики допустили большую ошибку, вообразив, что Наполеон находился в опасном положении и что он собирался отступать. Французские аванпосты, действительно, казались робкими и нерешительными: это поддерживало в русских войсках иллюзию, и с наших аванпостов ежеминутно приходили донесения, сообщавшие о готовящемся отступлении французской армии. Забыли о чрезвычайно важном значении настоящего момента, и отдались всецело желанию не упустить такого прекрасного случая уничтожить французскую армию и нанести, как предполагали, решительный и роковой удар Наполеону.

Во время нашего флангового движения мы видели на высотах, скрывавших от нас французские позиции, офицеров, появлявшихся один за другим для наблюдения за нашим передвижением, которое выполнилось в полном порядке. Наша армия заняла желаемое положение, и мы могли теперь отступить в порядке и приблизиться к эрцгерцогам даже в случае, если бы Наполеон захотел нас преследовать, что было маловероятно.

Первого декабря к Наполеону прибыл граф Гаугвиц с ультиматумом, в случае отклонения которого Пруссия должна была немедленно присоединиться к коалиции. В этот же день русский император утром получил письма Долгорукова, который щедро осыпал Александра похвалами, говоря, что он своим присутствием и доблестью подымает мужество войск.

Французская армия подавала все признаки скорого отступления. Поэтому у нас решено было наступать, чтобы воспользоваться положением врага. Хотя и не ожидали встретить сопротивления, все же на всякий случай решили определить движение каждого корпуса. Это было поручено полковнику Вейротеру, так как он прекрасно знал местность, которую много раз объезжал и даже измерял. Я не присутствовал при этих совещаниях, ибо был совершенно иного мнения. Я не знаю, был ли допущен к этим совещаниям генерал Кутузов, но если он там и был, то, конечно, его мнение во внимание принято не было.

Инструкции, которыми должен был руководствоваться каждый генерал, получены были ими, кажется, только утром второго декабря. Вечером первого декабря, в сумрачную и холодную погоду, император, окружённый наиболее приближенными лицами, шагом ехал по направлению к тому месту, где на следующий день должно было начаться сражение. Мы встретили отряд кроатов, которые затянули одну из своих национальных песен, протяжных и меланхоличных. Пение это, холод и хмурое небо привели нас в грустное настроение. Кто-то сказал, что завтра понедельник, день, считавшийся в России несчастливым; в тот же момент лошадь императора поскользнулась и упала, он же сам был вышиблен из седла. Хотя это приключение и окончилось благополучно, все же некоторые увидели в нем дурное предзнаменование.

На следующий день на рассвете, около семи часов, император, окружённый друзьями, отправился на место, которое, по общему плану, должно было служить центром действий. Союзная армия состояла из корпусов Бугсгевдена, авангарда под командой князя Багратиона, из гвардейского корпуса под начальством Милорадовича, одного резерва, который должен был бы оставаться под непосредственной командой генерала Кутузова и наконец из одного австрийского корпуса под начальством принца Иоанна Лихтенштейна, который должен был участвовать в сражении, в случае, если бы таковое состоялось.

Когда мы прибыли к этому месту, я оглянулся кругом и увидел большую равнину. Колонна австрийской инфантерии, показавшаяся мне малонадёжной, готовилась стать в боевой порядок. Тревога виднелась на лицах австрийского генерала, офицеров и даже солдат; одни только артиллерийские офицеры не поддавались общему угнетённому настроению и выражали безусловную веру в действие своих пушек. Наши фланги, казалось, были лишены всякой защиты; справа виднелась гвардия, которая по плану должна была продвинуться ещё дальше, что затрудняло помощь с этой стороны, а с левого фланга делало её и совсем невозможной.

Утром наши аванпосты безуспешно атаковали французов. Вдруг мы увидели французские колонны, быстро мчавшиеся вперёд и отбрасывающие выставленные против них отряды. Когда я увидел быстроту, с какой мчались французские войска, я почувствовал в этом плохое предзнаменование для исхода этого дня. Император был также поражён быстротой их движения, произведшего настоящую панику в австрийских рядах.

Надо заметить, что на этом важном пункте, который должен был быть центром военных действий, не было кавалерии.

Минуту спустя стали кричать, что необходимо подумать о безопасности императора. Каждый поворачивал свою лошадь и бросался скакать, куда попало. Я последовал примеру других и прискакал к возвышению, с которого мог видеть всё, что делалось там, где находился русский гвардейский корпус и вся кавалерия. Я отчётливо видел атаки, производимые двумя линиями неприятельской кавалерии, из которых каждая поочерёдно нападала, а затем возвращалась обратно, натыкаясь на укрепления, которые, казалось, мешали движению.

Атаки эти, повторенные несколько раз, задержали меня некоторое время на холме. Приблизившись в следующую минуту к правой стороне, к месту, где шла борьба между гвардией и французами, я встретил принца Шварценберга. Я убеждал его восстановить порядок в находившихся подле него отрядах и остановить их отступление. Вначале он как будто уступил моим настояниям, но через минуту спохватился и сказал, что боится вмешиваться в план действий, когда всё уже было в полном разгаре.

Почти в ту же минуту мне попалась многочисленная батарея русской артиллерии, которую её командир, совершенно сбитый с толку, направлял в противоположную от места сражения сторону. Я заставил его вернуться назад и идти на помощь отрядам, находившимся впереди. По счастливой случайности мне удавалось находить императора в различных пунктах, куда он попеременно являлся; он часто посылал меня вперёд, чтобы видеть, что там делалось. Иногда же я случайно оставался совершенно один.

Надо было думать об отступлении, и император направился к Аустерлицу, ещё занятому отрядом Багратиона, превратившимся теперь в арьергард. Туда собрались и его адъютанты: генерал-адъютант Ливен, генерал Милорадович, князь Михаил Долгоруков, младший брат князя Петра, гораздо умнее, чем тот. Он был ранен в бедро, что, однако, не помешало ему продолжать сражаться. Я заметил среди них также и несчастного Вейротера, который был на всех пунктах сражения и подвергал себя риску с большим мужеством, желая помочь беде, одним из главных виновников которой был он сам. Он падал от усталости, был в отчаянии и поспешил исчезнуть, даже не пытаясь оправдаться. Некоторые офицеры, которым удалось взять нескольких пленников, представляли их императору, уверяя его в своей преданности и повторяя, что они готовы пролить свою кровь для славы и спасения империи.

Я не знаю, что сталось с нашими друзьями, но ни один из них не явился на это собрание. Разделённые смятением, происшедшим на всех пунктах, они не могли найти императора и, кажется, растеряли свои экипажи.

В то время как все мы находились подле императора, генерал. Милорадович довольно странным образом обратился ко мне со словами: «Как это вы можете быть так спокойны?» При этом он взглядом указал мне на генерал-адъютанта графа Ливена, лицо которого выражало страшное беспокойство и глубокое уныние.

Было крайне необходимо принять меры для поддержания сношений с Багратионом, который один остался на месте перед торжествующими войсками Наполеона, так как можно было опасаться, что замешательство может произойти и в его отряде. Генералу Винцингероде поручили доставить Багратиону приказ отступить к Аустерлицу и продержаться там насколько возможно дольше, не подвергая себя, тем не менее, какой-либо опасности.

Вскоре мы услышали крики французских солдат. Ими возвещалось прибытие к армии Наполеона. День склонялся к вечеру. Генералы вернулись на свои посты, а император для безопасности должен был отправиться в Голич. Проехав вперёд, чтобы видеть, что делалось на нашем левом фланге, я встретил бежавшие в полном расстройстве колонны генерала Бугсгевдена. Бедный генерал потерял шляпу, платье его было в беспорядке. Завидя меня ещё издали, он закричал: «Меня покинули, меня принесли в жертву!» Он продолжал своё отступление, а я поспешил к императору.

Настала ночь, и мы шагом брели по шоссе, ведущему в Голич. Император был чрезвычайно подавлен. Страшное волнение, перенесённое им, отозвалось на его здоровье. Я был с ним один и кое-как помогал ему. Мы провели так два дня и три ночи, прежде чем добрались до Голича.

Проезжая через деревни, мы только и слышали несвязные крики солдат, искавших в вине забвения превратностей судьбы. Местным жителям приходилось от этого очень плохо, и вокруг нас постоянно происходили беспорядочные сцены. Проездив несколько часов, мы прибыли наконец в более значительное селение. Там я нашёл комнату для императора, и мы немного отдохнули. Лошади наши все время были наготове, на случай преследования. В самом деле, если бы несколько французских эскадронов были посланы докончить наше поражение, я не знаю, к чему бы это привело.

В союзных войсках не было больше ни полков, ни главного корпуса. Это были просто толпы, бежавшие в беспорядке, грабившие и тем ещё больше увеличивавшие безотрадность этого зрелища. Я хотел соединить обоих императоров в одном месте, чтобы лучше обеспечить их безопасность, но это мне не удалось. Император Франц брёл своей дорогой, поручая мне иногда передать от его имени утешение Александру. Оно заключалось всегда в одном и том же: он уверял нас, что уже переживал подобного рода несчастья и, хотя в данный момент зло обрушивалось непосредственно на него, он все же далеко не терял надежд.

Глава XIII

Лето 1809 года

Революция, заставившая Густава-Адольфа отказаться от трона. Сведения, полученные от весьма осведомлённых шведов, замешанных в этих событиях

Давно уже поведение шведского короля приняло такой характер, благодаря которому он не мог рассчитывать на расположение своих подданных. Его не любили за произвол и властолюбие, проявленное им на Норкопингском сейме и в разных других случаях. Даже люди самые умеренные и миролюбивые опасались его склонности заниматься одними лишь крупными общественными вопросами, совершенно не считаясь с выгодами и интересами своей страны, которые требовали, наоборот, чрезвычайно осторожной, скорее даже пассивной политики, могущей предохранить Швецию от вмешательства в какую-нибудь разорительную войну. Со времени разрыва с Россией опасения шведов ещё более возросли. Однако факты показывают, что король мог бы удержаться на троне. При умелом направлении военных действий и правильном употреблении тех средств, какие давала ему Швеция, он не потерял бы Финляндии. Но для этого требовались ум и умение приобрести любовь народа.

Поставленный в критическое положение политикой короля народ думал, что король сам станет во главе войск, как это делали его предшественники, приучившие к тому шведов; но Густав-Адольф поступил совершенно иначе: вместо того чтобы действительно стать во главе войск и воодушевлять их своим присутствием, он остался в Стокгольме, и деятельность его выразилась лишь в том, что он руководил военными действиями издали и для продолжения войны выжимал последние ресурсы страны. И в самом деле, у него была армия численностью до 120 000 человек, — число, в которое трудно поверить, приняв во внимание, что всё население Швеции, выставившее это количество солдат, не превышало двух миллионов. Но войска большей частью не получали жалованье, были плохо вооружены, плохо одеты и ещё хуже обучены. Поэтому в неуспешности войны с русскими Швеция, действительно, могла обвинять только короля.

В то время, когда русская армия дошла уже до Наза, а шведский генерал Сандельс шёл к Куопио, сообразуя свой путь с движением отряда Клингспора, завоёванные Россией берега, так же как и берега русской Финляндии, оставались почти без охраны, благодаря неудачным распоряжениям Бугсгевдена. Шведы составили три экспедиции, по три тысячи человек каждая, которым было назначено высадиться у берегов Або. Соединившись с отрядом Сандельса, экспедиции эти могли бы нанести неприятелю большой ущерб.

Но король, находившийся в это время на Аландских островах, послал приказ начальникам экспедиций ожидать его дальнейших распоряжений. Распоряжений этих он не прислал, и один из начальников, храбрый и талантливый генерал, не получая никакой инструкции, пришёл в отчаяние и, в конце концов, самовольно высадился с своим отрядом на берег, успешно вступил в бой, но достиг лишь того, что пробил себе дорогу к Клингспору.

Король, рассерженный поступком генерала, в действительности заслуживавшим только одобрения, и видя в этом недостаток повиновения себе, отдал генерала под суд; генерал был осуждён и получил свободу лишь благодаря вспыхнувшей в Швеции революции. Два другие генерала, накачавшись вдоволь в волнах залива, вернулись в Стокгольм с экипажем, умиравшим от усталости и стужи.

В Стокгольме разыгрались одна за другой ужасные сцены. Пароходы, которые король посылал с солдатами нового набора, плохо одетыми и снабжёнными плохим провиантом, возвращались в порты с замёрзшими телами, и трупы эти приходилось топорами отдирать от мест, к которым они примёрзли, и сбрасывать в море.

Одной из экспедиций, посланных на Аландские острова, король приказал употребить все усилия, чтобы удержаться на этих островах и дать скорее перебить всех солдат до последнего, чем уступить неприятелю хоть одну пядь земли.

Назло нелюбимым им жителям Стокгольма, король устроил госпиталь в опере и приказал хоронить мёртвых в полдень, чтобы население Стокгольма не было избавлено от удручающих зрелищ.

Для усиления средств он произвольно увеличил налоги в четыре или пять раз, и тем довёл обложение до такого уровня, при котором население, при всем желании, не могло аккуратно выплачивать налоги, так как их общая сумма превышала количество денег, находившееся в обращении во всем королевстве. Совет, которому по закону принадлежало право обнародовать приказы короля, отказался опубликовать этот приказ и послал своего президента, генерала Дронара графа Вахтмейстер, к королю с соответствующими представлениями. Король был чрезвычайно разгневан этим поступком и приказал, не переча его воле, через два часа объявить об увеличении налогов. Члены совета думали было подать в отставку, так как мера эта нарушала конституцию, но затем решили повиноваться, чтобы не запутывать и не ухудшить ещё более положение дел. Несмотря на это, король сохранил вражду к тем, кто всего более настаивал на этом протесте, и в особенности к барону Штедингу.

Кроме вышеупомянутых трёх экспедиций король послал ещё и четвертую, составленную из гвардейцев, с приказом высадиться в Финляндии и идти к русской границе, к Выборгу. Так как экспедиция эта была послана совершенно отдельно от других войск и состояла всего из двух тысяч человек, то она, в конце концов, была вынуждена возвратиться в Стокгольм.

Король пришёл в ярость, осыпал гвардейцев оскорблениями и раскассировал их полки, оставив для себя только два немецких полка. Напрасно командовавший экспедицией генерал представил ему мемориал, доказывавший, что идти дальше было невозможно, что он ушёл только после того, как потерял третью часть солдат, и что если кто должен был нести в этом случае наказание, то только он один, потому что гвардейцы лишь повиновались его приказаниям, — всё было совершенно бесполезно, — король наградил генерала, но гвардии наказания не уменьшил.

По мере того как дела принимали всё более и более плохой оборот, ярость короля увеличивалась. Он поклялся скорее пролить последнюю каплю шведской крови, чем согласиться на мир, называл изменниками всех, кто осмеливался говорить о мире, трусами — кто живым возвращался с поля битвы, сам же распоряжался военными действиями, руководясь текстом Апокалипсиса и течением небесных светил, описанным в астрологических альманахах. Столь безрассудное и самовластное поведение все сильнее раздражало умы.

В мае организовался заговор с целью вывести королевство из отчаянного положения, в котором оно очутилось. Дворяне, оскорблённые выходками короля на норкопингском сейме и вследствие этого сложившие с себя дворянское звание, были самыми деятельными членами этого заговора. Но было необходимо, чтобы удар нанесла одна из армий. Всего скорее могла это сделать армия, находившаяся на Аландских островах, но она считала бесчестным оставить свой пост в момент ожидания битвы. Поэтому за это взялась западная армия, находившаяся в Норвегии.

Подполковник Адлерспарре, арестовав прежде всех старших офицеров, в которых не был уверен, с отрядом в шесть или семь тысяч человек направился к Стокгольму. Король был так мало любим, что узнал о приближении армии лишь тогда, когда она находилась уже близ самой столицы.

Первым известил его об этом барон Штединг, но король не поверил своему бывшему слуге. Он все ещё сердился на барона за инцидент в совете. Преданность, выказанная бароном при сообщении столь важного известия, о котором никто не смел заговорить с королём, только разгневала короля. Этому монарху невозможно было служить преданно. Он не доверял тем, кто был наиболее к нему привязан. Он заподозрил, что Штединг хитрит с ним с целью заставить его заключить мир, так как тот часто давал ему советы в этом духе. Король обращался с Штедингом то сурово, то с притворным расположением, но всегда питал к нему вражду, так как никогда никому не прощал даже воображаемых обид.

Офицера, принёсшего барону Штедингу это известие, он велел предать военному суду. Наконец один курьер, бежавший от инсургентов, рассеял все сомнения короля. На мгновение он отдал справедливость барону Штедингу и хотел послать его навстречу восставшей армии, но барон ответил, что возьмёт это на себя лишь в том случае, если король обещает заключить столь желанный для Швеции мир и объявить созыв сейма. Тогда король пришёл в полную ярость, усмотрев в этих условиях стремление предписывать ему законы, стал грозить Штедингу отдачей под суд, на что тот ответил, что его невинность и законы Швеции защитят его. Кажется, это произошло в утро последнего дня, за несколько минут до начала революции.

Король, вместо того чтобы принять меры для успокоения умов, или же стать во главе войск, которые он успел бы ещё собрать вокруг себя, и идти навстречу бунтовщикам, решился на бегство из Стокгольма в Сконию, предоставив административную власть и защиту столицы бургомистру. Для перевозки всего, что ему хотелось взять с собою, он велел выставить на каждой станции по две тысяче лошадей и по полторы тысячи лошадей для артиллерии.

Удалившись в Сконию, он намеревался собрать там армию и начать действия против инсургентов.

В два часа утра к королю позвали главного директора банка, гофмаршала Ферзена. Его величество, желая взять с собою все деньги, находившиеся в банке, приказал Ферзену выдать их ему. По существующим в Швеции законам банк находится под охраной государства, и король не имеет права самолично распоряжаться правительственными деньгами.

Граф Ферзен вначале указал его величеству на невозможность исполнить это приказание, но, в конце концов, объявил, что ничего не может решать без своих коллег, и потому находит, что требования его величества должны быть предъявлены правлению банка. Король отпустил Ферзена, сказав, что так и сделает. Пока происходило всё это, Стокгольм ещё не спал.

Случилось так, что в этот день давался большой бал, на который собрались все наиболее известные лица, поэтому намерение короля бежать, его приказы и действия тотчас же стали всем известны. Поднялась всеобщая тревога. Думали, что уже настала минута полного разорения страны; каждый был убеждён, что если бы королю удалось исполнить свой план, гражданская война стала бы неизбежной. Ввиду наступившей крайности признали необходимым, чтобы министры, совместно с наиболее знатными лицами, отправились к королю, обрисовали ему положение вещей и убедили его отказаться от своего намерения. Но заговорщики, чувствуя всю несостоятельность подобной попытки, отправились к генералу Адлеркрейцу с заявлением, что он должен спасти Отечество. Накануне генерал был у барона Штединга и откровенно говорил с ним. Но видя, что барон, хотя и не оправдывает поведение короля, все же предан ему, он умолчал о своих намерениях. Адлеркрейц ничего не обещал заговорщикам, заявив им, что решит, как надо действовать, смотря по тому, к каким результатам приведут уже принятые другими попытки.

На следующий день утром сенешал Вахтмейстер, больной семидесятилетний старик, не встававший с постели, велел отнести себя к королю, желая вместе с маршалом Клингспором представить его величеству всю опасность его положения. Король принял его чрезвычайно дурно и велел уйти, говоря, что не нуждается в его советах, и что тот должен заботиться лишь о своих делах, не вмешиваясь в дела короля.

К ночи заговорщики запаслись эскадроном гвардейских кирасир, чтобы в случае надобности занять подъездные к дворцу дороги.

Явившись утром в переднюю короля с четырьмя своими адъютантами, генерал Адлеркрейц встретил там полковника Сильверспарре. Генерал горячо стал говорить ему о делах, об ужасном положении, в котором очутилась Швеция, и необходимости спасти Отечество от угрожавшего ему разорения. Так как полковник Сильверспарре оказался одного с ним мнения, то он сообщил ему свой взгляд на единственно оставшееся средство помочь злу и спросил, может ли он рассчитывать на его помощь в нужную минуту. Полковник ответил на это утвердительно, и они протянули друг другу руки, ещё за минуту до того не зная, что между ними состоится такой уговор.

Немного спустя, когда Клингспор и Вахтмейстер, несмотря на все сделанные ими попытки заставить короля отказаться от принятых им решений, вышли из его кабинета, не добившись никакого результата, Адлеркрейц решил не откладывать долее выполнение своего плана. В сопровождении четырёх адъютантов и полковника Сильверспарре он вошёл к королю. Король, чрезвычайно удивлённый тем, что к нему явились люди, не имевшие права входа, спросил, как они смели это сделать и что им нужно. Заговорщики встали на колени, заклиная его величество внять мольбам всей Швеции и не губить самого себя. В ответ на это король закричал, что хотел бы видеть того, кто осмелится помешать ему поступать так, как он хочет. Тогда, потеряв всякую надежду уговорить его, заговорщики поднялись с колен со словами: «Мы». Король пришёл в страшную ярость и, крича об измене, хотел выхватить свою шпагу, но полковник Сильверспарре вырвал её у него. После этого король впал в совершенно безучастное состояние, сел на стул и сидел, опустив глаза и не произнося ни слова.

Однако распространившийся в замке слух о покушении вызвал большое волнение. Гвардия и драбанты устремились к кабинету короля во главе с дежурным генерал-адъютантом Миленом. В тот же момент Адлеркрейц отворил обе половинки дверей кабинета, и все увидели короля, смиренно сидевшего и не выказывавшего никакого сопротивления. Уверенным тоном Адлеркрейц закричал на солдат, как они смели позволить себе такое нарушение дисциплины, и вырвал из рук Милена адъютантский жезл, дающий в Швеции большую власть; подняв его, он от имени короля скомандовал солдатам удалиться, что они тотчас же и исполнили. Затем двери кабинета закрыли, полагая, что король никуда не уйдёт оттуда. Выйдя с адъютантами в приёмную и встретив там министра Дугласа, генерал Адлеркрейц предложил ему и его коллегам, находившимся здесь же, пойти успокоить короля. Войдя в кабинет, министры оставались там некоторое время. Один из офицеров, желая посмотреть, что там делается, подошёл к двери и увидел, что король шпагой Дугласа открывает потайную дверь, о существовании которой заговорщики не знали и через которую разными коридорами король мог выйти во внутренние дворы замка.

Заговорщики тотчас же бросились за ним в погоню. Видя себя окружённым и почти что настигнутым, вместо того чтобы защищаться шпагой, король бросил часы в лицо одного из заговорщиков. Но на этот раз он бы от них ускользнул, если бы не некий майор Грюнн, бывший когда-то охотником. Зная все проходы во дворце, Грюнн с сообразительностью охотника бросился прямо во внутренний двор, куда вели выходы из потайных коридоров. При появлении короля он обхватил его сильными руками и принёс обратно, не давая возможности ни вырваться, ни поранить его шпагой. В то время как он нёс его через двор, отбивавшийся король закричал одному из стоявших на карауле часовых, чтобы тот стрелял. По-шведски приказание это передаётся словом «schout».

Грюнн, не растерявшись, закричал почти то же слово, что сказал король, но изменив «schout» на «schouk», что означает «болен». Это, вероятно, и заставило часового подумать, что король болен и что его надо отнести в его покои.

С этого момента для охраны короля приняли самые строгие меры. Он находился всегда на виду у поставленных для его охраны офицеров. К этому же времени все заговорщики уже собрались во дворец. Они отправились к герцогу Зюдерманландскому, прося его принять на себя регентство. Герцог, по-видимому, ничего не знавший о заговоре, так как ввиду его слабохарактерности остерегались посвятить его в это дело, вначале отказывался, но затем уступил.

Король, несмотря на выказанное сопротивление, был перевезён в замок Гринсгольм. Его удалось уговорить попросить для себя именно этот замок, так как остальные находились якобы на пути западной армии, направлявшейся к столице, и ещё потому, что по расположению комнат Гринсгольм представлял возможность лучшей охраны.

Герцог Зюдерманландский принял на себя регентство. Каждый занялся своими делами, и утренние происшествия оставили так мало впечатления, что в тот же вечер театр был открыт при переполненном зрительном зале.

Если бы у короля было больше решимости и мужества, или же, если бы Милен не растерялся и встал во главе гвардии и драбантов, успех заговора был бы сомнителен, или, по крайней мере, вызвал бы кровопролитие, во время которого король мог и ускользнуть.

Говорят, будто в критическую минуту Сильверспарре подошёл к королю и сказал ему на ухо, что если он произнесёт ещё хотя одно слово или же сделает хотя одно движение, его убьют, и что будто эта-то угроза парализовала окончательно все способности короля. Позже для него уже не было спасения, так как заговорщики успели собраться, подняли город и заняли все пути. Поэтому, если бы королю и удалась попытка убежать из дворца, он, вероятно, был бы убит: так мало было у него друзей, как среди военных, так и среди дворян и буржуазии.

Говорили даже, что и немецкие войска более не выказывали ему преданности, потому что отданный ещё за несколько дней перед тем приказ зарядить ружья пулями не был исполнен. Таким образом Грюнн, действительно, может считаться спасителем короля и, пожалуй, именно поэтому король — как это ни странно на первый взгляд — в настоящее время любит этого офицера более всех других и называет его своим лучшим другом. Грюнн состоит теперь в охране Гринсгольма.

Королева-мать была чрезвычайно удручена всеми этими событиями, но не вышла из той пассивной роли, которой держалась во время царствования супруга и сына. Царствующая же королева, когда ей сообщили обо всем происшедшем, говорят, воскликнула: «Со стороны шведов меня это не удивляет!» Слова эти, быстро разнёсшиеся по всей Швеции, укрепили в народе мысль, что королева ненавидит и Швецию, и шведов, и что ненависть к шведам, замечавшуюся в короле, а также и его привязанность к Германии и немцам можно приписать отчасти и её влиянию.

Говорили, что королева убедила своего супруга продлить в 1804 году своё пребывание в Германии и поддерживала в нём странную мысль, что он, сидя в Швабии, может управлять королевством.

Может быть, именно благодаря такому мнению о королеве, которое она не заботилась рассеять, несмотря на все редкие и прекрасные черты своего характера, решено было отстранить от престола и наследника, так как помимо того, что он был ребенком слабым и не подавал больших надежд, он был несовершеннолетний, а во время несовершеннолетия сына, по законам, правом регентства пользовалась бы королева. У шведов же были основания опасаться, что переход власти к королеве повлечёт за собой возвращение к правительственной системе короля, а в особенности боялись того, что в этом случае все участники революции подвергнутся мести.

Король с того времени остался в Гринсгольме и, кажется, отлично себя там чувствовал, в особенности потому, что туда позволили переехать и королеве. Большую часть времени он проводил за чтением Библии. С тех пор как он лишился престола, нерасположение к нему стало безграничным. Уверяли, будто он уже три раза терял рассудок: первый раз ещё до совершеннолетия, второй — после своего путешествия в Россию и в третий — перед низложением. Правда, иногда казалось, что он страдает припадками мании, свидетелями которых бывали не только его подданные, но порою также и иностранные послы.

Так, например, Ниртон, Торнтон и Мэри часто подвергались его вспышкам. Торнтона, не желавшего обещать ему сумму больше той, которую хотело дать английское правительство, он прогнал от себя самым оскорбительными образом и, недовольный твёрдостью его характера, потребовал от Англии его отозвания и назначение на его место Мэри, который, как известно было королю, отличался более слабым характером и которым было легче вертеть. Но по приезде Мэри, во время первого же с ним разговора, не найдя в нем ожидаемой сговорчивости, король вдруг повернулся и ушёл, чрезвычайно удивив министра таким приёмом.

Тотчас по взятии на себя управления страной, герцог Зюдерманландский написал Адлерспарре письмо, в котором говорил о счастливом окончании революции и о возможности вернуть западную армию к границе, ввиду достижения той цели, ради которой она была призвана в Стокгольм. Адлерспарре ответил в таком роде: «Западная армия, которой он имел честь командовать, с восторгом приветствует счастливый для страны переворот, а в особенности предоставление герцогу первого правительственного поста; но что он и его товарищи по оружию поклялись расстаться только лишь после полного достижения поставленной себе цели, заключавшейся в созыве сейма и установлении порядка вещей, обеспечивающего свободу и счастье Швеции; что их собственная безопасность требовала, чтобы они не разъединялись и продолжали свое дело до тех пор, пока цель эта не будет достигнута, и пока из совета нового правительства не будут удалены лица, способствовавшие своими взглядами гибели Швеции». Так как западная армия продолжала придвигаться к Стокгольму, регент поспешил удалить из государственного совета Эрентейна, Дугласа и Зибета, бывших при короле Густаве-Адольфе IV министрами иностранных дел, финансов и юстиции. Ввиду того что наиболее выдающуюся роль в этой революции играл Адлерспарре, не лишнее будет сказать о нем несколько слов.

Военная карьера и литературная деятельность интересовали его с самой ранней юности. Несколько раз из-за несправедливого отношения к нему он бросал военную службу и отдавался литературе. Он издавал журналы, считавшиеся в Швеции лучшими. Его слог отличался замечательной ясностью, изяществом и силой, затрагивавшиеся им вопросы свидетельствовали о его разнообразных познаниях в истории, политической экономии и финансах.

Король Густав-Адольф, всегда недовольный всем, что только способствовало распространению просвещения в Швеции, запретил перед войной Адлерспарре издание журнала. Приказ этот был дан через Зибета, бывшего тогда министром юстиции. Предполагают, что, настаивая на отставке Зибета, Адлерспарре руководился отчасти личной местью.

Его речи в качестве депутата норкопингского сейма были замечательны по силе и красноречию и считались лучшими из всех речей, там произнесённых. Он постоянно находился в оппозиции и был наиболее выдающимся её членом, но не последовал примеру депутатов, сложивших с себя дворянское звание.

Он с отличием участвовал в первой шведской войне в качестве адъютанта герцога Зюдерманландского и перенёс от герцога несправедливости, на которые имел право жаловаться. Во время последней войны Адлерспарре пожелал быть вновь принятым на службу и был зачислен в чине подполковника. Есть предположение, что у него были более обширные планы, и что он нашёл бы достаточно смелости, настойчивости и таланта для их выполнения. Хотя он умеет, когда нужно, владеть собою, но, по слухам, он человек очень сильных страстей, и главная из них — честолюбие и желание властвовать. Кроме того, он не легко забывает полученные обиды. Одним словом, его причисляют к таким людям, которые способны быть господами самых трудных положений, выдвигаются в революциях и умеют достигать даже верховной власти.

Подозревают, что и Адлерспарре имел такие же виды и хотел сыграть роль Наполеона в миниатюре. Поведение его, действительно, могло возбудить подобное подозрение. Его торжественный въезд в Стокгольм, во главе западной армии, носил характер триумфа. Он составил себе конвой из пятидесяти солдат и двух пушек. Затем, потребовав отставки старых министров, заставил назначить себя в совет, а впоследствии — в законодательную комиссию сейма. Он особенно заботился о поддержании установившегося при его содействии в войсках согласия. Подобное поведение вызывало многих на размышление и почти никому не нравилось. И снова короля обвиняли в слабости за то, что он переносил все это. Но общее неудовольствие против Адлерспарре возросло ещё больше, когда в день коронации нового короля он появился на торжестве во главе многочисленной кавалькады из всех офицеров своей армии.

Догадавшись, по-видимому, о составившемся о нём в обществе мнении, он принял вдруг решение сложить с себя все должности и уехать в свои имения. Там он выгодно женился на богатой и красивой женщине и жил как частное лицо, занимаясь исключительно хозяйством.

Поведение его по отношению к русскому посланнику также следует отметить. Тотчас после революции и шагов, сделанных новым шведским правительством к примирению с Россией, в Стокгольм был послан Алопеус разузнать всё, что там происходит и выяснить положение вещей. Адлерспарре, бывший до войны в весьма дружеских отношениях с Алопеусом, стал по его приезде избегать его до такой степени, что сказался даже больным, чтобы не присутствовать на одном обеде, на который были приглашены все члены совета и русский посланник.

Точно так же, будучи однажды в гостях у лица, к которому приехал и Алопеус, он попросил хозяина дома выйти к Алопеусу, сам же видеться с ним отказался. Люди обыкновенно склонны усматривать в поступках других следы какого-нибудь личного интереса. Хотя в большинстве случаев такая оценка и оказывается верной, но все же нельзя отрицать и возможности ошибок. Так как поведение человека, о котором идёт здесь речь, не вполне выяснено, а действия его не могут служить верным ключом к разгадке его подлинных побуждений, то лишь близкие к Адлерспарре люди могли бы разъяснить нам, действительно ли им руководили в данном случае приписываемые ему намерения.

Возможно, что он был просто человек талантливый, с характером, искренно желавший спасти Отечество и положить конец господствовавшему там самовластию. Но, прибегнув для этого к мерам, наиболее соответствовавшим, по его мнению, данному положению вещей, и, добившись, насколько это было возможно, задуманной цели, он увидел, что его поступки оцениваются несправедливо. Поэтому, желая уйти на покой с почётом, он удалился в свои поместья, в то же время будучи всегда готовым в случае надобности вновь начать служить Отечеству. Отношение же его к русскому посланнику можно объяснить тем, что целью революции, зачинщиком которой он являлся, было прекращение произвольного и гибельного правления короля, но отнюдь не желание действовать на пользу иностранной державы, погубившей Швецию своей политикой. Впоследствии Адлерспарре был вновь призван в Стокгольм на прежнее место в совете, где в настоящее время играет главную роль.

Новое шведское правительство кажется ещё не вполне прочно установившимся. Оно все ещё находится в периоде революции, вообще думают, что в недрах Швеции и до сего времени кроются элементы, могущие вызвать новые волнения. Вновь избранный король по натуре своей страшно слабохарактерен, а годы ещё больше увеличивают в нем этот недостаток. Он оказывается игрушкой в руках то одной, то другой партии. Желая в одинаковой степени угождать всем партиям, он поочерёдно поддаётся той из них, которую считает в данный момент наиболее влиятельной. Личный состав совета совершенно неспособен восполнить то, чего недостаёт в характере короля. Совет состоит большей частью из никуда не годных и больных стариков. Остальная часть его членов или люди нуждающиеся, несвободные даже от подозрений во взяточничестве, или же беспокойные и несогласные друг с другом из-за различия партийных воззрений.

К первым надлежит причислить маршала Клингспора, человека хитрого, осторожного, скрытного и большого корыстолюбца. Он постоянно жаловался на понесённые им во время этой войны потери и на затруднительность своего материального положения. По всей вероятности, он был бы очень доволен, если бы какой-нибудь иностранный принц пожелал воспользоваться его услугами и за это устроил его денежные дела. Затем следует Лагербиль, прежний секретарь короля Густава-Адольфа, бывший также одним из зачинщиков революции. Отличительными свойствами Лагербиля являются талантливость, большая способность к работе, столь же большое легкомыслие и беспринципность. С этим у него соединяется и большая нужда в деньгах, а следовательно, и желание достать их даже ценой измены своему долгу.

К числу вторых можно отнести Адлерспарре, который, после временного удаления от дел, теперь снова вернулся к ним, затем генерала Адлеркрейца. Но Адлеркрейц, хотя и считается человеком достойным уважения, решительным и талантливым, стремящимся к добру, но все же к нему, как финну, несправедливы, ибо между финнами и шведами испокон веков существует вражда. Адлеркрейц или предвидя такое к себе отношение, или же не желая рисковать своими финляндскими поместьями, дал понять Алопеусу, во время его пребывания в Стокгольме, что будет считать себя шведом, пока будет длиться война, но после заключения мира намерен возвратиться в Финляндию и разделить судьбу своего Отечества. Желая вознаградить Адлеркрейца за оказанные им услуги, новый король хотел передать ему свой полк, но офицеры этого полка явились к королю в полном составе и стали умолять не обижать их и по-прежнему оставаться их шефом. Король согласился.

Этот вполне естественный со стороны офицеров поступок, однако, был, по-видимому, принят Адлеркрейцем за личную обиду и, надо полагать, ещё более увеличил его неудовольствие. Швеция понесёт в его лице истинную потерю. Новый министр иностранных дел, бывший шведским посланником в Варшаве и Берлине, человек вполне изысканный, с пылким сердцем, но не слышно, чтобы за ним числилось много высоких талантов. Долгое время его считали благосклонно настроенным к французам и врагом России. Он женился на польке и всегда выказывал себя весьма преданным сторонником этой страны. Бывший шведский посланник в Петербурге Штединг теперь также назначен членом совета. Он искренно привязан к королю, хотя тот часто обращается с ним дурно.

Говорят, что эта его привязанность делает его подозрительным в глазах товарищей и что даваемые им в последнее время королю советы, а также тот факт, что он первый сообщил ему об ожидаемом прибытии в Стокгольм западной армии, уменьшили то всеобщее доверие, каким он пользовался благодаря своим заслугам, благородству и бескорыстию, ибо на политику короля страна смотрела как на самое большое для себя бедствие и прекращение этого правления считала своим спасением.

Говорят, что годы произвели в Штединге обычное влияние и отразились на его способностях и характере. Огорчение, причинённое ему несчастиями, постигшими его родину, конечно, более всего способствовало тому, что он опустился. Его упрекают также в том, что он согласился подписать гибельный для Швеции мир с Россией, но ведь он вынужден был взять на себя эти переговоры по настоянию короля. Его считали наиболее способным добиться для Швеции хороших условий, ввиду имевшихся у него в России связей и уважения, которое он там приобрёл. Но все его усилия не привели ни к чему. После этого он стал стремиться уехать из Стокгольма, с тем чтобы возвратиться туда позднее уже в качестве частного лица. Не удивительно, что при таком составе правительства в Швеции ожидают ещё дальнейших перемен. В момент заключения мирного трактата королевство это находилось в последней крайности. Поход против генерала Каменского, под предводительством Вреде и Вахтмейстера, был последним усилием Швеции. Не получив ожидаемого результата, Швеция принуждена была согласиться на самые тягостные условия, так как у неё хватило бы средств на продолжение войны не более как на несколько месяцев. Конечно, если бы в тех же условиях находился Фридрих II, то он, несомненно, продолжал бы войну.

Лишь один путь намечался для Швеции к тому, чтобы хотя до некоторой степени поправить свои дела. То была надежда на присоединение Норвегии. Но в Фридрихсгамском договоре не было ни одного секретного параграфа, который затрагивал бы этот вопрос, в возмещение Швеции её огромнейших потерь, доходивших до трети всех её владений. Впрочем, Швеция, по-видимому, за свои жертвы добилась, по крайней мере, того, что в договор не была включена Дания, и вопрос о Норвегии был обойдён глубоким молчанием. Дания не будет в состоянии одними своими силами защитить Норвегию от шведов, а установившийся в Швеции республиканский порядок скорее расположит норвежцев к соединению со Швецией, тем более, что в Норвегии недовольны господством Дании; к тому же по нраву и обычаям норвежцы более приближаются к шведам.

Шведский король начал войну из-за Норвегии по весьма неудачному плану. Армфельд, поставленный во главе армии, разбросал на большом расстоянии свои войска и, неосторожно подвигаясь вперёд, всюду был разбит по частям. Храбрые, полные сознания своего достоинства норвежцы отлично сражались под предводительством принца Гольштейн-Августенбурга, хорошего генерала, пользовавшегося их доверием. При выборе его наследником престола, помимо различных других мотивов, руководствовались и желанием самих норвежцев. Вместе с тем в этом видели средство подготовить соединение Швеции и Норвегии. Если война будет продолжаться до будущего лета, возможно, что шведы опять попытаются овладеть Норвегией, разве только эта последняя отделится от Дании, по примеру Ирландии, станет под покровительство Великобритании, или же отказ принца Августенбургского принять трон изменит планы шведов. По слухам, новый наследник обладает военными и администраторскими талантами. Его считают сторонником французов. Быть может, самый его выбор был внушён Францией, потому что вначале шведы хотели было предложить корону одному из великих князей или же принцу Ольденбургскому, для великой княгини, его супруги.

Шведские депутаты, прибывшие в Петербург тотчас после революции, заговорили об этом, но в Швеции скоро отказались от этой мысли. Она также не встретила сочувствие и в России, вероятно, как ввиду тех обстоятельств, при которых новый король получил шведский престол, так и ввиду готовящейся новой конституции, ограничивавшей власть короля, а также и того революционного брожения, которое предполагали в стране. Всё это вместе делало шведский престол малопривлекательным. Тот факт, что в новом сейме большинство оказалось на стороне крестьянского сословия, обнаружившего мятежное настроение, вызывал опасение, что Швеция будет театром ещё новых волнений. Среди крестьянского сословия имеются люди, выдающиеся своей талантливостью и здравым смыслом. Крестьянство добилось уже больших уступок от дворянства и духовенства. Кроме того, говорят, что существует ещё партия, желающая возвратить престол наследному принцу. Вообще, в Швеции есть люди, настроенные мятежно, а наличные условия способны волновать их ещё больше.

Но самым беспокойным среди шведов считается Армфельд. Подпавший под опалу при короле Густаве-Адольфе, за ошибки, сделанные им во время военных действий в Норвегии, он стал одним из любимцев теперешнего короля и заседает в совете. А между тем в одну из своих поездок за границу Норвегии он высказывал мысль, что следовало бы посадить на престол наследника и что он готов стать во главе его партии и немедленно приступить к действиям. Но в Швеции Армфельд совершенно не пользуется доверием и не может иметь там приверженцев. По-видимому, он сам останется в Швеции, но постарается сохранить имеющиеся у него в Финляндии земли и пенсии.

Всю жизнь Армфельд был человеком беспринципным. Был ли он вообще безнравственным, этого я утверждать не могу. Наряду с недостатками он обнаруживал и хорошие качества, был предан своему начальству и справедлив.

Что бы ни случилось, Швеция, по-видимому, рано или поздно бросится в объятия Франции или, по крайней мере, вернётся к той политике, которой она некогда следовала и которая, кажется, наиболее отвечает её интересам.

Понесённые ею потери, неизвинительное и жестокое по отношению к ней поведение русского кабинета, полная беспощадность, выказанная к ней Россией при заключении мира, — все это вместе взятое необходимо должно внушить этому гордому и воинственному народу жажду мести и желание восстановить свою честь и интересы.

Чувство это, ослабленное теперь несчастием и бессилием, когда-нибудь воскреснет. Державы, и главным образом Россия, полагают, что Швеция стала слишком ничтожной, чтобы из-за нее стоило делать большие затраты, сызнова создавать в ней партии и вести интриги, после того, как она почти вернулась к старой системе правления. Жалость, почти презрение, которые вызывает в настоящее время Швеция при виде её разрушенных сил, весьма послужат ей на пользу, если спасут её от разрушительной политики, которая явилась главной причиной её несчастий. То был единственный недостаток этого народа, но им парализовались все его доблести.

Республиканский дух, утверждение которого считается опасным для Швеции, может послужить ей на пользу, если он будет правильно направляем, и если вместо того, чтобы с ним бороться и стремиться к его истреблению, будут заботиться об упорядочении всех его проявлений. При этом условии развитие республиканского духа будет содействовать не ослаблению, а укреплению Швеции и, может быть, обстоятельства ещё сложатся таким образом, что Швеция начнёт играть роль и явится весьма неудобным и вредоносным врагом России.

Content

Чарторижский Адам Ежи Мемуары

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII