Маша Трауб

Плохая дочь

© Трауб М., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Все совпадения с реальностью случайны, но закономерны.

* * *

– Зачем она это делает? Внимание привлекает? – спросила меня наш домашний врач, которую я вызвала к заболевшей дочери.

У меня всегда так – все и сразу. Наверное, как у всех. Судьба, подбрасывая проблему, от которой ты начинаешь сходить с ума и жаловаться на жизнь, и проклинать эту самую судьбу, тут же выдает в качестве нравоучения еще одну беду. Будто говоря: «Посмела жаловаться на жизнь? Думаешь, это трудности? Так я покажу тебе, что такое настоящее горе».

Я очень часто вспоминаю легендарного доктора Хауса, который, чтобы отвлечься от нестерпимой боли в ноге, сломал себе запястье. И шокирующая боль от перелома забивает постоянную боль в ноге, кажущуюся уже невыносимой, отвлекает от нее. Так поступает и судьба. Тебе страшно и горько? Ха, сейчас ты поймешь, что такое по-настоящему страшно и горько. Жалуешься на меня? Минуточку. Да что там, буквально секундочку! Сейчас начнешь молить о пощаде и о том, чтобы я была к тебе хоть капельку благосклонна. Не веришь ни в бога, ни в черта? Атеистка? Агностик? И с этим справимся, и ты уверуешь во всех известных богов во всех религиях, вместе взятых. Верующая, но давно не была в церкви – побежишь. Некрещеная – покрестишься. Умоляешь избавить тебя от бессонницы? Ты не знаешь, о чем говоришь. Сейчас я устрою тебе настоящую бессонницу, и то, что ты принимала за нее, покажется глубоким и спокойным сном.

Интуиция, предчувствия, знаки судьбы? Господи, нельзя же быть такой тупой! Сколько еще знаков тебе требовалось послать? Только о себе и думаешь, эгоистка! Хоть по сторонам иногда смотри!

Иногда судьба, фатум, провидение, или как там звать эту дамочку, и правда путает последовательность. Сначала выдает трагедию, а потом пытается прикрыться трагикомедией. Или фарсом. Логика у судьбы точно женская – необъяснимая.

У меня тогда заболела дочь. Ничего серьезного, обычная простуда, но я уже была на нервах. Накануне в больницу попала моя мама. И вроде бы тоже ничего ужасного – она под контролем врачей, я видела ее буквально утром и знала, что все будет хорошо.

Я вызвала врача для дочери. Скорее даже для себя – снять тревожность. Ждала от судьбы еще какого-нибудь подвоха или посланного испытания.

Кто-то думает, что две женщины всегда смогут договориться. Если считать, что судьба – женского рода, то у меня нет с ней ничего общего. Даже раздражает временами. Это как быть «серым кардиналом» при школьном родительском комитете, когда глава комитета принимает решение, а ты подрываешь ее репутацию несогласием. Просто высказываешь сомнение в родительском чате и склоняешь на свою сторону большинство.

Вот и мы с судьбой так же – вместе, рядом, в постоянном контакте, но никак не договоримся. И ничего общего между нами нет. Вообще разные представления о прекрасном! Судьба что-то решила, а я пытаюсь ее переубедить. Надо при этом действовать осторожно, мягко, но требовать твердо и решительно. Как с маленьким ребенком. И стоять на своем до последнего. Если нельзя конфету перед ужином, значит нельзя. Судьба для меня как маленький ребенок: иногда капризный, иногда упрямый. Иногда пробует, где край и можно ли за него заступить. А что будет, если вот такое испытание пошлю? А если такое? С судьбой не действуют методы шантажа и запугивания. Она верит в лесть – наглую. В комплименты – как каждая женщина. Ласка, нежности, уговоры, компромиссы приносят бо́льший результат, чем скандалы. И самое главное – судьба ни за что не признает, что была не права и ошиблась адресатом.

Когда у меня случаются неприятности, я стараюсь представить себе, что имею дело с трехлеткой. Опускаюсь на колени, чтобы смотреть глаза в глаза, и пытаюсь договориться. Глупость, конечно, но мне так проще сохранить здравый рассудок.

Тогда судьба опять перепутала – сначала мама попала в больницу, а потом дочь слегла тряпочкой, хотя, согласно сценарию, должно было быть наоборот.

Врач прописала дочери покой, любимую еду в любых количествах и когда пожелает, прогулы тренировок и школы, а еще мультики и книжки. Дочь устала от всего – соревнований, контрольных в школе в конце триместра, ответственности и плотного графика.

Я слушала врача, в очередной раз клятвенно обещая не устраивать ребенку передозировку витамином С. За день я успела влить в дочь настой шиповника, чай с лимоном, скормить аскорбинку в ударной дозе и уже выложила клюкву, чтобы сделать морс.

Пока врач выписывала справку, я рассказывала, что устала, как собака, сама кашляю уже третью неделю, да еще мама в больницу попала, и теперь у меня точно начнется бурная жизнь. Вот во время рассказа о маме, выписывая уже мне рецепт на антибиотики, врач и задала вопрос, на который у меня нет и никогда не было ответа. «Зачем она это делает?» Этот вопрос я сама себе задаю с того возраста, когда поняла, что моя мама – не мое начало и я не ее продолжение. Она – другой человек. Нет, не посторонний, просто другой. Произошло это достаточно рано. Раньше, чем мне хотелось бы. Мама была из тех женщин, которые перегрызают условную пуповину и меняют юбку на брюки, чтобы не оставалось ни малейшего шанса прицепить к ней ребенка булавкой. Не отпускать от себя. Подольше удерживать рядом, опекать, продлевать детство. Только не в случае с моей мамой, которая никогда не «мыкала» – «мы поели, мы поспали, мы покакали». Никогда со мной не сюсюкалась, не придумывала ласковых прозвищ, терпеть не могла тисканья, совместного сна. Мама считала, что ее жизнь – это ее жизнь, а моя – именно моя. И я ей очень благодарна за то, что она считала меня отдельной личностью. Не довеском, придатком, не собственной маленькой копией, надеждой на исполнение тех мечтаний, которые не удалось реализовать. Всегда, с раннего детства, я была самостоятельной, полноценной единицей. Не ее дочерью, а самой по себе. Машей.

Сразу хочу предупредить – любителям порассуждать о том, что автор через текст пытается справиться с собственными комплексами и травмами, дальше читать не стоит. Тем, кто считает, что я должна «проработать эти моменты с психотерапевтом», тоже лучше отложить книгу. Тем, кто верит, что все проблемы из детства и во всем виноваты мама, папа, старший брат, сестра, двоюродный дядя или бабушка, – тоже. Эта книга – всего лишь история. Одна из многих, которую мне хочется рассказать. Использование первого лица в повествовании – литературный прием. Замените «я» на Настю, Катю, Лену. А образ мамы на тетю, бабушку, сестру – не важно. В каждой семье найдется такой персонаж.

Я хочу, чтобы, читая эту книгу, вы улыбнулись. Многие читатели мне говорили, что, когда я рассказываю о маме, – это весело, забавно. Всем бы такую маму и бабушку внукам. А вот если вы представите, что это именно ваша мама? Но ведь это не ваша мама, а моя, так что, надеюсь, вы не будете сдерживать смех, слезы и другие эмоции. За что очень благодарна маме – умению смеяться. Именно эту способность я точно впитала с пресловутым материнским молоком.

Мама предпочитает телеграфный стиль в общении. Упрямо шлет эсэмэски, хотя у нее есть Вотсап. «Дор. Хор. Вс.в. Б» – стандартное послание, означающее, приблизительно «Дорогие, все хорошо. Всегда ваша, бабушка». Потом мама стала использовать аббревиатуру «НВ». Я долго догадывалась, но потом спросила. Мама обиделась:

– Разве не понятно? Навеки ваша!

«Откл в связи с ух-ом». Семь утра. Мой телефон, с отключенным звуком во всех мессенджерах, реагирует громкой трелью только на эсэмэс-сообщения. А эсэмэски мне шлют только банк, центральное УГМС с призывом не ходить под шаткими конструкциями и мама. Каким ухом? Что значит откл? Естественно, я перезваниваю. Оказывается, мама ушла в магазин и временно будет не на связи. «Ух-ом» означает уходом.

Одно время мама, освоившая виртуальный покер, способная найти на просторах интернета любую информацию и лучше меня разбирающаяся в телеграм-каналах, переписывалась со Сбербанком. Сбербанк сообщал ей, что на карту зачислен перевод. Мама писала в ответ «спс, аминждали». То есть «спасибо, а мы и не ждали». Перевод приходил от меня. Сбербанку же мама отчитывалась о тратах – на лекарства, на уколы и прочие нужды. Советовалась, стоит ли купить абонемент в бассейн или ходить разово…

– Мам, тебе хватает денег? – спросила как-то я.

– Я же всегда отвечаю! – обиделась мама.

Отчего-то она решила, что я ни при чем, а Сбербанк – молодец. И с ним ей понравилось общаться. Деньги присылает регулярно, на письма не отвечает. Значит, все хорошо. Сбербанк ничего не говорил про нецелевое расходование средств, когда она на всю сумму накупала подарков для внуков, и не кричал, что не надо этого делать. Не ругался и не призывал прекратить транжирить деньги бог знает на что. Молчал в ответ, что для мамы означало полное одобрение ее трат.

Я боюсь звонков от мамы и вздрагиваю от каждого полученного сообщения. Хотя звонит она мне редко, отчего-то считая, что это моя обязанность.

– Мам, ну ты же не барышня, которая не может первой позвонить кавалеру! Что такого? Позвони сама! – кричу я.

– Я не хочу тебя отрывать, – немедленно обижается мама, припоминая, что я не звонила ей уже сутки.

– Господи, да лучше оторви меня, чем я потом буду за сердце хвататься!

Если я звоню маме, то никогда не знаю, кто мне ответит. Она может нажать случайно кнопку громкой связи, и я буду слушать онлайн-трансляцию. Вот позвонила один раз. Мама, видимо, нажала не туда, и я услышала в трубке:

– Пока, ребят. Заходите, если что.

Какие ребята? Почему они должны зайти к пенсионерке, если что? Конечно, я начала беспокоиться.

– Мама! Мама! Кто у тебя там? – орала я.

– Ой, это ты? А я думаю, почему у меня телефон орет? – удивилась мама. – Что ты опять такая нервная? Как ни позвонишь, все время в истерике!

– Мам, кто у тебя только что был? – спросила я, заикаясь, представляя себе всех мошенников мира, вместе взятых.

– Мосгаз, – ответила мама.

Я слишком много смотрю сериалов. И сериал про Мосгаз тоже смотрела. Наверное, в моей голове замкнулись не те контакты, и я стала орать про соблюдение элементарных норм безопасности.

– Да утечка газа была, – ответила мама, – воняло на весь подъезд. Вот ходят ребята и проверяют по всем квартирам. Конечно, я попросила предъявить удостоверение.

– А зачем ты им сказала: «Заходите, если что»?

– Ну вдруг я газ забуду выключить?

– У тебя плита электрическая! Какой газ? У вас во всем доме плиты электрические!

– Да? – удивилась мама. – А кто это тогда был? Такие приятные парни, вежливые.

Но когда по квартирам ходил самый настоящий участковый, с самым настоящим удостоверением, и спрашивал про соседа – того разыскивали по какому-то делу финансовому, не могли дозвониться, – мама вдруг решила не вступать в разговор с представителем органов. Мало того, что ему не открыла, так через дверь еще и лекцию прочитала о том, что думает о тех, кто ходит по квартирам и собирает сведения о соседях. Кажется, выдала историческую справку про доносы и репрессии. Успела дойти до 37-го года. Вернулась в современность, упомянув сфабрикованные дела, коррупцию во власти. Тот участковый приходил к маме еще дважды, и дважды она объявляла, что без ордера его на порог не пустит. Но то ли участковый пытался оценить степень сумасшествия гражданки и стоит ли вызывать карательную медицину времен советской власти, о которой мама тоже прочитала отдельную лекцию, то ли просто ему было интересно… Все-таки у мамы высшее юридическое образование, много лет проработала адвокатом, так что она легко оперировала профессиональной лексикой. Я склоняюсь к тому, что участковому было интересно – мама блестящая рассказчица и прирожденный лектор.

Когда участковый вернулся к поводу для визита и спросил, как давно мама видела соседа снизу, моя родительница сообщила, что сто лет не видела. И вообще с ним не знакома. Сидит, мол, дома, на улицу выходит редко. Соседка справа – вот та точно умерла. А соседа слева родственники из квартиры выжили, сволочи. Вот о них она много может рассказать. О соседе снизу ничего не знает.

Этот сосед, кстати, мою маму обожает. Иногда приносит ей сигареты и бутылку вина. Без всякой просьбы может появиться с картошкой, луком и другими тяжелыми продуктами.

– Мам, а если он и вправду совершил преступление? – спросила я.

– Нет, он не мог. В последний раз привез мне с собственной дачи два ведра яблок.

– Мам, маньяки и убийцы тоже могут яблоки привозить и быть крайне приятными людьми.

– Ты мне будешь рассказывать? А то я маньяков и убийц не видела! Ха!

Да, видела. После института она решила стать следователем, раскрывать особо тяжкие преступления. И лишь отработав несколько лет в этом качестве, перешла в адвокатуру и переквалифицировалась в юриста-хозяйственника. Дела по разделу имущества, разводам и наследству приносили больше денег. А мама вынуждена была зарабатывать, чтобы содержать дочь и мать – меня и бабушку.

Впрочем, я считаю, что мне еще повезло с мамой. Вот ее лучшая институтская подруга, тетя Света, работала в детской комнате милиции. И на учете состояли оба ее сына. По месту жительства, так сказать. Я в детстве жила у них в семье. Слава богу, что недолго, а то тетя Света и меня поставила бы на учет к себе в комнату. Ребята, кстати, нормальные парни, всерьез рассказывали мне о том, что мать их точно в колонию отправит. Даже глазом не моргнет. Тетя Света считала, что я стану проституткой и она должна это предотвратить. Мне тогда было лет десять, и я слова-то такого не знала. Но на всякий случай даже дышала через раз в присутствии тети Светы. Ее сыновья меня просветили, рассказав, кто такие проститутки, и я вообще дышать переставала, едва видела тетю Свету. К счастью, мамина подруга решила снять с себя ответственность за мое будущее и срочно вызвала маму из командировки – я очевидным образом страдала астмой, похудела, позеленела, ходила с синими кругами под глазами, потому что мне снились кошмары. Но не только тетя Света была в этом виновата. Ее сыновья тайком показали мне фильм про Фредди Крюгера и пугали по вечерам, намазывая на лицо томатную пасту и налепив на пальцы когти, вырезанные из пластмассы. Я боялась глаза закрыть. Тетя Света понимала, что такими темпами ее подопечная скоро концы отдаст и она точно не успеет поставить меня на учет в детскую комнату. Поэтому сдала меня обратно. Мама, проведя со мной сутки, за которые я успела несколько раз перестать дышать, шарахнуться от собственной тени и проорать всю ночь, отправила меня к бабушке – на излечение.

Уже став взрослой, я спросила маму, почему она тогда не придушила собственными руками тетю Свету, которая довела меня до такого состояния. И продолжала с ней дружить долгие годы. Мама удивилась и ответила:

– Она хотела как лучше. И не тебе ее судить. Она одна с двумя детьми, без мужа, да еще на такой работе. Тетя Света работала как проклятая всю жизнь, без выходных и проходных. Мы все тогда тяжело жили, но Светка жилы рвала, чтобы парней прокормить. И, кстати, она настоящая, честная, и на работе на нее молились – за своих ребят, тех, кто на учете стоял в детской комнате, могла голову отгрызть. Многих от колонии спасла. Да что там – и кормила, и рубашки им стирала, как родным.

Старший сын тети Светы все же попал сначала в колонию, а потом на зону за кражу шоколадных батончиков. Он даже не воровал: старшие ребята, обносившие магазин, попросили постоять на стреме. За службу расплатились батончиками. Поймали только его, с вещественным доказательством – целой коробкой. И тетя Света тогда не включила связи, не пыталась договориться, ничем не помогла сыну. Виноват – надо отвечать. А младший сбежал в другой город. Тетя Света о нем ничего не знала, да и не хотела знать, приравняв побег сына за лучшей или просто другой жизнью к предательству.

– Мам, почему тетя Света так поступила? Разве она не должна была защищать сына всеми способами? Ведь у нее были возможности! И почему не стала искать младшего? Ведь легко могла узнать, где он! – спросила я.

Мама не ответила.

Я все-таки думаю, что дело тут в особенностях поколения послевоенных детей, родившихся в конце сороковых годов прошлого века. Не знавших отцов, рано потерявших матерей. Выживавших, вечно голодных, очерствевших. Мама, например, мечтала вернуться в интернат, где провела год, – бабушка уезжала на заработки и не могла взять с собой дочь. Мама рассказывала, что только там она начала наедаться. Там у нее появились первое платье и первые чулки, пусть и казенные. В интернате ей нравилось, потому что всегда была еда. Баланда, невкусно, но регулярно: три раза в день.

– Все равно не понимаю, – сказала я маме, и она наконец начала рассказывать.

Тетя Света, 1946 года рождения, так и не смогла избавиться от чувства голода. Сколько бы ни съела, все равно не наступало чувство насыщения. Она и когда училась в институте, постоянно объедалась, ей становилось плохо, начиналась рвота. Кровавая. Ее отправляли в больницу, подлечивали, она выходила – и снова по новой.

– У нее нет ни одного целого ребра, все переломаны, – рассказывала мама про свою подругу, – и нос сломан. Ее мать вышла замуж, и это считалось невероятной удачей. Но отчим бил и Светкину мать, и саму Светку смертным боем. Мать терпела, потому что муж приносил деньги. И с мужем выживать было легче. Ей все бабы завидовали, пока в гробу не увидели – она умерла от побоев.

– И тетя Света осталась с отчимом после смерти матери?

– А куда ей было деваться? Их квартира перешла к нему – он там был прописан. Но он хотя бы не выгнал ее на улицу, а ведь мог.

– Мам, что значит «хотя бы»? Почему она сама не ушла? Почему никому не сказала? Не пожаловалась?

– Другие времена были. Он фронтовик, прошедший всю войну, герой, грудь в орденах. А она кто? Ты думаешь, на чьей стороне была бы правда? Светке все говорили, что она должна ноги отчиму целовать за то, что он ее оставил. Да еще и удочерил.

– И продолжал избивать.

– Ты не смеешь ее судить. Всех нас. Мы жили в других условиях. – У мамы задрожал голос, она готова была расплакаться.

– И поэтому не любили собственных детей?

– Нас не научили любить. Но мы вас хотя бы выкормили. Вы не знали, что такое голод, – отрезала мама.

– Это не оправдание. Я бы никогда не отдала своего ребенка в семью случайных знакомых.

Это был запрещенный прием, поскольку я говорила уже о себе, о своем детстве.

– Жизнь заставила, отдала бы. – Мама бросила трубку.

Я знаю, что она плакала весь вечер, и я рыдала. Только мама могла делать это не таясь, а я лила слезы в ванной, открыв кран на полную мощность, чтобы не услышали мои дети. Не испугались. Для ребенка слезы матери – самый большой страх. Это я точно знаю. Мама не должна плакать, она не имеет на это права. Мама должна улыбаться, смеяться. Некоторые женщины убеждены, что они должны быть такими для мужа – здоровыми, красивыми, ласковыми, всегда в хорошем настроении. Вовсе нет. А вот для ребенка – обязаны.

– Мам, я никогда не буду воспитывать своих детей так, как ты воспитывала меня! – закричала однажды я. Мне было лет шестнадцать. – Да ты меня вообще не воспитывала!

– Ну и слава богу, – спокойно ответила мама.

* * *

Кавказское воспитание. Почему оно засело в подкорке? Мама вытравляла воспоминания, уничтожала огромный кусок жизни, избавлялась от акцента, сжигала все мосты, чтобы даже не вспоминать о селе, в котором выросла. Она сделала все возможное и невозможное, чтобы я, ее единственная дочь, родилась, выросла и жила в Москве. Чтобы мои дети, мамины внуки, жили в столице, получали образование, работали. Но меня вырастило северокавказское село, из которого сбежала мама. Подарило счастье, тепло, любовь.

Мы никак не можем договориться.

– Мам, я не приеду на дачу, не могу, устала, – говорю я.

Она обижается, конечно. Но я и вправду больше не могу. Когда мама приезжала к бабушке в село, сразу принималась красить, белить, ремонтировать, заливать бетоном, перекладывать печку, перестирывать, перетряхивать. Все две недели отпуска она вкалывала по дому.

То же самое повторилось, когда выросла я и у нас появилась дача. Я приезжала и начинала красить, сажать цветы, перестирывать на руках пять комплектов постельного белья, которые мама собрала к моему приезду. Я драила дом, двор, перемывала, перетряхивала. К концу дня падала без сил, забыв, что даже не успела поесть. Мама считала, что так и должно быть – ведь она делала то же самое для своей матери. Обязанность. Я не езжу на дачу, потому что меня там ничто не привлекает. Это не бабушкин двор, не ее забор, не ее яблони. Мама посадила куст жасмина, когда родился ее внук. Сейчас этот жасмин превратился почти в дерево. Он цветет, распускается.

– Жасмин зацвел, – сообщает мама, – приезжай, посмотри. Запах на весь участок. Как у бабушки.

У бабушки в палисаднике не рос жасмин. Бабушка любила гребешки. Не знаю, как правильно они называются: длинный стебель и цветок, напоминающий петушиный гребень. Без запаха. Сирень – белая, фиолетовая, розовая. Мое детство пахло сиренью. На все школьные праздники мы приходили с ветками сирени. Искали цветки-пятилистники, на которых загадывали желание, и съедали, чтобы исполнилось. Розы, шикарные, росли во дворе каждого дома, а чахлые тюльпаны – только на клумбе на площади перед сельсоветом. Гвоздики – главный цветок всех торжеств – привозили из города. В селе гвоздики никто и не держал за цветок. Бесполезный, не то что ромашка или василек. Из полевых цветов делали отвар, а какой отвар из гвоздики?

Бабушка любила кизиловые кусты, запах цветущей вишни и липы. А еще кизиловое варенье, вишневую настойку, чай с липовым отваром. Жасмина в этом списке никогда не было. Мама придумала себе свой аромат и его историю. Мы все так делаем.

* * *

Когда судьба в очередной раз ошиблась дверью и постучалась в мою, она, как всегда, взяла себе в помощники мою маму. Когда я задумываюсь о смысле жизни, всегда появляется мама и делает так, чтобы до меня наконец дошло – смысла в жизни в принципе нет. А есть обязательства, ответственность и все остальное. Как только я благодарю судьбу за бездействие, душевный покой, относительное спокойствие, судьба немедленно напоминает, что у меня есть мать. Какой покой? Какое бездействие? Быстро взяла себя в руки и побежала!

В тот момент – я точно это помню – мне было хорошо и спокойно. На удивление. Я обсыпала солью все, что возможно. Обстучала все деревянные поверхности в доме и собственный лоб, чтобы не спугнуть редкое ощущение благополучия, тишины во всех сферах, включая душевные. Душе тоже иногда требуется отдых от надрыва.

Я позвонила маме. Мне захотелось с ней поговорить, просто так. Не спрашивать, есть ли у нее таблетки. Не планировать, когда она сможет к нам приехать. Не напоминать о том, что надо показаться врачу и повторить курс массажа. Не отговаривать от идеи поехать в Кисловодск, например, потому что врачи после страшной аварии и перелома позвоночника категорически запретили ей летать и поднимать больше двух килограммов. Маме до конца жизни были рекомендованы спокойный режим, размеренные прогулки по парку, мониторинг давления, амбулаторное наблюдение. Категорически исключить стрессы. Конечно, не пить, не курить.

Она тогда объявила, что если бросить курить и пить коньяк, то зачем вообще дальше жить? Тем более рентген удивительным образом подтвердил, что легкие у нее абсолютно чистые, несмотря на пятидесятилетний стаж курильщика. И печень в соответствии с возрастом, даже лучше, хотя мама за свою жизнь выпила столько коньяка и прочих напитков, что печень должна была уже отвалиться.

Я понимала, что маме скучно жить. Неинтересно. Она не из тех, кто находит удовольствие в заботе о собственном здоровье. Книги, современные сериалы – да. Мама следит за новинками. Она читает прессу в разных источниках, включая телеграм-каналы. Телевизор не смотрит принципиально. Но все это не то. В какой-то момент, наверное, после той страшной аварии, мама потеряла смысл жизни. В глобальном, что ли, значении.

Внуки? Она их безумно любит, но никогда не была той бабушкой, которая водит в детский сад, забирает, отводит на кружки, встречает из школы, готовит, шьет костюмы к утренникам, заплетает косички или помогает сделать домашнее задание. Моя мама – бабушка-праздник. Приезжает тогда, когда ей хочется. Проводит с внуками столько времени, сколько захочет. И я всегда уважала ее право на собственную жизнь. Никогда не упрекала. Я выстраивала собственную жизнь и работу так, чтобы мама оставалась для моих детей фейерверком, Дедом Морозом и феей-крестной: приезжает редко, но так ярко, что воспоминаний на год хватит. Она бабушка, которая ведет себя не как бабушка, а как не пойми кто. И ни у кого из друзей детей нет такой. Наша – уникальная во всех смыслах. Впрочем, мне и не приходилось прилагать особых усилий, чтобы поддерживать эту ее репутацию.

Но сейчас, когда мама жила одна – в городе или на подмосковной даче, я не знала, чем ей помочь, чем занять ее время. Да и странно менять жизнь, когда уже все давно сложилось, сто раз обговорено, отплакано. Я жила отдельно с шестнадцати лет, дачу люто ненавидела, как и квартиру, которая была для меня не домом, а, скорее, перевалочным пунктом. Когда сын был маленьким, я снимала дачу, имея собственную на берегу реки, и мама считала это нормальным. Позже я старалась сделать так, чтобы мы с детьми проводили лето на море. И мама всячески это поддерживала. Теперь же, когда мой сын уже вырос и сам решает, куда ему ехать, а дочь проводит летние месяцы на сборах, мама всех зовет на дачу. Обижается. Плачет.

Я ничего не могу с этим поделать. У нас нет опыта совместной жизни и общих интересов. Я все равно считаю себя виноватой – в том, что не могу себя перебороть, пересилить. Но я прекрасно знаю, чем все закончится. Спустя полчаса примусь собирать только что разложенные вещи, загружать их в багажник, заводить машину, пытаясь унять тремор в руках, чтобы уехать как можно скорее. Мы физически не можем жить вместе. Нет навыка. Но если вы приедете к моей маме в гости, то ни за что не захотите уезжать. Вам будет вкусно, весело. Она расскажет миллион историй, и вы будете хохотать до истерики и искренне считать, что моя родительница – уникальная женщина, блестящая рассказчица. И будете правы. Так и есть. Но лишь в том случае, если вы ей не дочь.

В тот вечер, когда я ей позвонила – просто так, без повода, хотя еще утром сделала дежурный звонок, – мама ответила сама. Но говорила невнятно. В принципе имела полное право – лето, теплый вечер. Никто не мешал ей выпить вина в свое удовольствие.

– Мам, ты выпила? – спросила я на всякий случай, потому что сразу начинаю подозревать худшее, и в мозгу включается «мигалка»: если выпила, то с кем? Новый поклонник? Очередной брак – скоротечный и бессмысленный? Мне придется хоронить ее очередного мужа? Нет, только не это. Пожалуйста. Я уже это делала. Больше нет никакого желания.

– Зачем ты это делаешь? – спросила меня подруга, когда я рассказала, что вынуждена браться за любую работу. Надо оплатить содержание маминого мужа в частном хосписе. Не только содержание, но и лекарства. А потом и похороны, потому что родственники мужа будут звонить, требовать.

– Ради мамы, – ответила я. – Она его любит и приезжает туда каждый день.

Моя приятельница сказала, что ни за что бы так не поступила. Пусть родственники того мужчины за все платят, беспокоятся и организовывают.

– Они не будут. Даже копейки не дадут. А мама с ним больше не может. Она устала и боится.

– Скажи маме, что у тебя нет денег на ее мужа, – предложила подруга.

– Я не могу.

Я действительно не могла. Родственники маминого мужа, когда он умер, выставили требования – захоронение, крест, отпевание, венки. Я все оплатила лишь с одним условием – чтобы они не звонили маме. Чтобы все переговоры велись через меня.

Наверное, надо было позволить случайным родственникам пообщаться с мамой. Тогда не было бы безумия со здоровенным крестом. Когда его выгрузили из машины, мама, едва закурив, поперхнулась табачным дымом.

– Это что? – спросила она у меня.

– Родственники сказали, что твой покойный муж был глубоко верующим человеком, – ответила я.

Мама нецензурно выругалась.

Из церкви во время отпевания она вышла и закурила на ступеньках. Кто-то из старушек-прихожанок сделал ей замечание. Мама выругалась так, что старушку сдуло. Потом моя родительница фотографировала объявление, висевшее на дверях: «Вход с колясками не благословляется». Это объявление ее потрясло.

– Они там что, совсем уже? – кричала мама. – А сколько, интересно, стоит благословение зайти с коляской?

Пока священник с плохой дикцией отпевал сразу троих преставившихся, в числе которых был и мамин муж, моя родительница разбиралась с церковной кассой. Я была даже рада, что она нашла себя в скандале, в каком-то деле. Мама подсчитала, сколько стоят свечи, иконы и какую выручку в день, месяц и год имеет церковь. В ходе дискуссии ей выдали официальное благословение заходить в церковь хоть с коляской, хоть в штанах. Еще немного, и ей разрешили бы курить внутри.

Когда мама увидела кусок грязной глиняной земли, железную оградку, которая, как в общежитии, близко соседствовала с остальными, брошенные на дорожке бутылки водки, обертки от конфет, то отказалась бросать на гроб горсть земли, которая и землей не была – скорее глиной, смешанной с грязью. Не стала ждать, когда воткнут в землю деревянный крест и положат пошлые венки с искусственными цветами. Здоровенные, китчевые.

– Отвези меня домой, – велела она.

Я отвезла.

Мама больше ни разу не была на могиле мужа. Не отмечала ни девять дней, ни сорок, ни годовщину смерти. Она не просила отвезти ее на кладбище, чтобы посадить цветы, поставить памятник вместо деревянного креста. Она отрезала от себя прожитые с ним годы, будто их и не было. Как когда-то решила, что не выросла в селе и не знает осетинский язык, на котором говорила, читала, писала. Я уважала ее право. Мужа, пусть очередного, но подарившего ей несколько лет счастливой жизни, как мне казалось, она вычеркнула из своей памяти за ненадобностью.

Мои дети его знали и считали дедушкой. Именно мне пришлось объяснять им, что дедушка заболел и умер. Сын хотел поехать в больницу, потом на похороны, но мама запретила категорически. Дочка же еще долго переживала, если заболевали я или муж.

– Вы не умрете? – спрашивала она.

– Нет, конечно, – отвечала я, едва сдерживая слезы.

Если бы бабушка поговорила с внучкой, если бы объяснила, что дедушка был уже стареньким, что в больнице он лежал не от простуды, а от опухоли мозга, если бы просто приехала, ее внучка, возможно, переживала бы меньше. Я – мама, у меня одни слова. Бабушка могла найти, подобрать другие, чтобы объяснить смерть дедушки.

Хотя нет, лучше не надо. Я знаю, что бы сделала моя мама. С порога бы объявила: «Он тебе не дедушка». Так она поступила со мной, когда я спросила, когда увижу папу. «Какой он на хрен тебе папа?» – ответила мама и рассказала мне, на тот момент восьмилетней, что отца у меня нет. А мужчина, которого я считала своим отцом, – вообще мне никто. И теперь даже маме никто. Так, воспоминание, и то не факт.

Тот мамин муж, которого я называла папой, любила и по которому скучала, прислал мне на окончание школы подарок. Передал через третьих лиц. Мама об этом даже не знала. На домашний телефон позвонила женщина и попросила встретиться с ней в метро, назвала станцию, в центре зала. И молча передала конверт. Там была огромная, по моим понятиям, сумма.

– Это тебе от папы, – улыбнулась женщина.

Я едва удержалась, чтобы не спросить – от какого именно? Но для себя я решила, от кого деньги. И даже если не от того мужчины, который любил меня как родную дочь, заменил мне не только отца, но и мать, делал со мной уроки, встречал после музыкальной школы, покупал наряды и выиграл для меня школьный конкурс – требовалось нарисовать кроссворд по Древней Греции, – я все равно считала, что этот подарок от него.

– Только маме не говори. Это тебе, – сказала женщина.

Да я и не собиралась! На эти деньги я купила себе платье для выпускного, на который решила пойти. Не собиралась, потому что нечего было надеть. Мама в тот момент, кажется, даже не подозревала, что я окончила школу. У нее вообще провалы в годах. Она то прибавляла мне лет, то убавляла, на свое усмотрение. Сейчас она убеждена, что мне немного за тридцать, хотя мне уже за сорок. Мама отказывается в это верить – ведь тогда ей придется признать свой реальный возраст. Поэтому я для нее все еще тридцатилетняя женщина, можно сказать, все еще девушка, а она молода и прекрасна. И ей тоже минимум на десять лет меньше.

Я купила себе платье, долго придумывая, как совру маме, откуда я его взяла. Решила сказать, что подружка дала поносить. Но мама не спросила, даже не заметила. Она была в новом романе, который вскоре закончился очередным браком. Конечно, мне было обидно. Не из-за того, что мама не заметила мое платье, мой выпускной, сам факт того, что я окончила школу. Не из-за того, что она не присутствовала на концерте, не поздравляла учителей вместе с остальными родителями. Мне было обидно из-за другого: я почти две недели придумывала речь, объяснение, откуда взяла деньги на платье и туфли, а она даже не поинтересовалась.

Я не была на выпускном в институте. Не ходила на вручение дипломов, где многие мои однокурсники сидели рядом с родителями. У меня не было денег на платье, взнос за ресторан, где праздновался выпуск. Я давно работала, и зарплаты хватало на еду и минимальные бытовые нужды. На вручение дипломов я не попала, потому что меня не отпустили с дежурства. Сколько слез я тогда пролила – мама не знает. Наверное, поэтому сейчас удивляется моей выдержке. Она не знает – если я позволю себе расплакаться, то не остановлюсь. Не смогу. Слезы меня потопят, а это слишком большая для меня роскошь. Я не имею права ходить опухшей, лежать в кровати и страдать. Не имею права говорить, что не могу встать, нет сил готовить обед или ужин, стирать, гладить. Я себе это не позволяю не ради себя или мужа. Ради детей.

* * *

– А что, я не имею права выпить? – с вызовом спросила мама в тот вечер. Ее язык явно заплетался. И тогда уже мне стало плохо.

– Мам, подойди к зеркалу и попробуй улыбнуться, – строго велела я.

– Кому? – уточнила светским тоном родительница.

– Себе! Посмотри на себя в зеркало и улыбнись!

– Хорошо, раз ты настаиваешь… – ответила мама и положила трубку.

Кажется, я успела накраситься, переодеться, собрать сумку и встать у двери готовой к выходу. Мамин телефон, на который я продолжала дозваниваться, отзывался длинными гудками. Когда я уже вызывала лифт, мама наконец взяла трубку.

– Почему ты не отвечала? – заорала я как полоумная.

– Ты же мне сама велела улыбаться себе в зеркале.

– Ну? – не поняла я.

– Зеркало в ванной, телефон в комнате, я стояла и улыбалась. Не знаю, правда, зачем.

– Пожалуйста, я тебя очень прошу, скажи мне, ты выпила или нет?

– Ну немного, – призналась мама.

– Сразу нельзя было сказать? – заорала я.

– Вот поэтому и не сказала. Ты начала бы кричать. И что мне делать?

– Иди пей дальше.

– Больше не улыбаться? Кстати, а зачем я это делала?

– Затем. Я боялась, что у тебя инсульт.

Не знаю, сколько времени прошло. Где-то полгода. За это время у мамы начало скакать давление, кардиограмма не отличалась стабильностью. Учитывая семейный анамнез – женщины в моем роду умирали или после нескольких перенесенных инсультов, или от инфаркта, – я волновалась и просила маму следить за собой, не забывать пить таблетки и регулярно проходить обследование.

Я звоню ей каждый день. Иногда дважды на дню. Если не звоню, то знаю, что или мой муж списывался с тещей, или внуки выходили с ней на связь. При этом понимаю – она ни за что, ни за какие коврижки не позвонит мне, если что-то случится. До последнего будет говорить, что у нее все хорошо. Еще и обидится, если я начну допытываться. Детский сад какой-то.

Я позвонила. Мама ответила, но речь была замедленной, невнятной.

– Мам, как ты себя чувствуешь? – спросила я.

– А что? – Она любит отвечать вопросом на вопрос.

– Скажи, как тебя зовут? – попросила я, поскольку решила, что в зеркало она больше не пойдет смотреться. А человек с признаками инсульта не в состоянии ответить на самый простой вопрос или произнести простейшую фразу.

– Ээээ, – ответила мама.

Я немедленно впала в панику.

– Мама, ты можешь поднять обе руки на уровень плеч? – закричала я.

– Ээээ, – ответила мама.

Тогда я приехала, чудом не угодив в аварию, поскольку неслась с таким превышением скорости, как в молодости не гоняла. Хорошо, что родительница тогда находилась в московской квартире, а не на даче. Пусть на другом конце города, но все же не два часа добираться.

Когда я ворвалась в квартиру, открыв дверь своим ключом и проклиная все на свете – я забыла, что дверные замки в маминой квартире открываются в обратную сторону, не слева направо, а справа налево, а дверь – не внутрь, как у всех нормальных людей, а наружу. Я долго ее толкала, не понимая, почему она не поддается, давила на дверной звонок, но мама не открывала. Потом я вспомнила, что есть еще один замок – нижний. И если его закрыть изнутри, снаружи дверь не отопрешь. Вот это самый ужасный из моих кошмаров – мама закроется, и я не смогу войти в квартиру.

Не знаю, в каком состоянии пребывали установщики дверей и замков, но, кажется, им было очень хорошо, раз они сделали так, что ни один вор при всем желании в трезвом уме в квартиру не смог бы проникнуть.

Когда я наконец ворвалась, обещая вырвать дверь с косяком и поставить новую с нормальными замками, передумав все страшные мысли, то нашла родительницу не лежащей на полу, а стоящей на подоконнике. В квартире воняло так, что у меня глаза начали слезиться. Запах я узнала – дихлофос или что-то вроде того. Ядреное, если не ядерное.

Тут уже у меня закружилась голова, и было от чего – мама стоит в раскрытом окне, пахнет дихлофосом. Вот что я должна была подумать?

– Мам, привет, – ласково и тихо сказала я.

Мама, естественно, чуть не вывалилась в окно.

– Ты с ума сошла? Так пугать! Да у меня сейчас инфаркт будет! – заорала она, вцепившись в косяк.

Речь у нее при этом была не очень внятной.

Я побежала на кухню, чтобы исключить алкогольную версию. Исключила. На плите стояла лишь турка с остатками кофе. Никаких пустых бутылок или бокалов на столе.

Я вернулась в комнату. Мама слезла с окна.

– Ну и зачем ты приехала? – Она говорила так, что я с трудом ее понимала. Вид при этом был вполне бодрый, но не слишком здоровый.

– Как зачем? Ты меня напугала. Пожалуйста, можешь высунуть язык?

– Зачем?

– Так надо.

Мама попыталась высунуть язык, но у нее не получилось.

– Больно, – сказала она и схватилась за голову.

Конечно, я вызвала «Скорую», сообщив, что у мамы подозрение на инсульт. «Скорая» приехала быстро. Маме измерили давление – на удивление стабильное. Сделали кардиограмму – тоже в норме. Врач сидела и не понимала, что происходит. Мама пыталась ругаться, но у нее плохо получалось – язык не ворочался.

– А чем так пахнет? – спросила врач.

– Дихлофосом, не знаю почему. Она в окне стояла, чуть не упала, – ответила я.

– Ольга Ивановна, зачем вам дихлофос? – спросила врач.

– Комбат не помогает, – ответила мама, – доместос тоже.

– Спутанное сознание, – сказала врач.

Я согласилась, потому что тоже не могла понять связь дихлофоса с командиром батальона и чистящим средством для унитаза.

Мы с врачом перебирали возможные диагнозы. Мама лежала и молчала. Парень-фельдшер молча забрался на подоконник, открыл окно и до пояса высунулся наружу.

– Так и дихлофос не поможет, – произнес он.

– Славик? – У врача взметнулись брови.

– У вас пылесос есть? Где стоит? – не отвечая врачу, спросил Славик у мамы.

Та махнула в сторону коридора. Славик кивнул и пошел за пылесосом. Врач следила за действиями фельдшера, забыв вернуть брови, которые уползли на пару сантиметров выше, на положенное место.

– Доктор! – закричала я, поскольку мама покраснела, и ее лицо стало похожим на раскаленную сковородку для блинов.

– Не понимаю, ничего не понимаю, – развела руками врач. – Похоже на аллергию.

– Точно! – обрадовалась я и кинулась к своей сумке, куда успела запихнуть все лекарства для экстренной помощи, включая шприцы разных объемов – от инсулиновых до тех, что на пять миллилитров, – нашатырь, шоколадку и антигистаминные препараты трех видов. Пока я давила в ложке и растворяла в стакане сразу две таблетки, бездействующая и явно ошалевшая врач смотрела, как фельдшер Славик разматывает шнур пылесоса, тянет его к окну, забирается на подоконник и начинает пылесосить стену с другой стороны дома. Если честно, я тоже слегка обалдела от подобного зрелища.

– Доктор, кто сошел с ума? Мы или они? – спросила я, поскольку мы с врачом находились, так сказать, по одну сторону баррикад, а мама со Славиком – по другую.

– Не знаю, – ответила врач, достала из кармана таблетку и положила под язык. Я в это время заставляла маму выпить растворенные таблетки, причем врач даже не поинтересовалась, какие именно.

– Надо матку высосать. Потом мешок в кипяток. Если матка останется, монтажной пеной залить, – радостно комментировал свои действия Славик.

Мама, чье лицо все еще не отличалось нормальными формой и цветом, попыталась что-то сказать, но у нее не получилось. Тогда она подняла большой палец. Врач, кажется, в тот момент решила сделать себе кардиограмму и прощупать пульс.

Где-то через сорок минут мама приобрела человеческий вид – уже не казалось, что она поставила себе на лицо раскаленный утюг. Я разливала по бокалам коньяк. Врачу налила двойную дозу, исключительно в медицинских целях. Оказывается, суматошно собираясь, я сочла необходимым запихнуть в сумку и бутылку коньяка. Славик, пропылесосив стену дома, устроился в кресле и выпил коньяк. Я сходила на кухню и сделала ему бутерброды, которые он съел, кажется, не жуя.

– Такого выезда у меня еще не было, – улыбался Славик с набитым ртом.

– У меня тоже, – отозвалась врач.

– Ой, надо Саныча позвать! – воскликнул Славик и схватил телефон. Через минуту я ставила на стол дополнительную рюмку и резала новую порцию бутербродов.

Мама пришла в себя. Таблетки от аллергии подействовали, поэтому она смогла рассказать про осиное гнездо, образовавшееся в стене дома. О том, как она пыталась заливать ос кипятком, прикармливать их медом, сахарным раствором и прочими народными средствами, но ничего не действовало. Даже комбат и доместос… Тогда она решила забрызгать ос дихлофосом – еще удивлялась, как он вообще у нее оказался. Вроде бы не покупала. Но, видимо, одна из ос залетела в квартиру и приземлилась в чашке с кофе. Мама сделала глоток, и оса отомстила за весь свой род, ужалив маму в язык. Когда я звонила и требовала, чтобы она назвала свое имя, моя родительница беспокоилась за мое здоровье, а не за свое. Когда я попросила ее вытянуть руки, мама совсем разволновалась и сделала еще один глоток из чашки с остывшим кофе. Видимо, еще одна оса оказалась кофеманкой, и мама ее едва не проглотила. Поскольку осы стали ее раздражать, она решила объявить им войну и кинулась в окно с дихлофосом. А тут и я приехала с выпученными глазами, будто меня оса укусила не в язык, а в оба глаза.

Славик же оказался специалистом по осиным гнездам – у его матери в доме точно такая же история с осами произошла буквально неделю назад. И только с помощью пылесоса и монтажной пены избавились от гнезда.

– Закон парных случаев, – заметила врач.

– Это как? – спросил Славик.

– Если один странный случай или диагноз случился, точно жди второго, – ответила врач.

* * *

Прошло, кажется, еще полгода. Я позвонила маме – она жила на даче, занималась садом, фотографировала розы и куст жасмина. Я была с дочкой за границей и звонила через день. Связь неизменно оказывалась плохой – кажется, из-за того, что мама пустила вьюн по проводам вай-фая или не вьюн и не по вай-фаю. Но она опять разговаривала странно. Еле ворочала языком.

– Мама! – заорала я, надеясь, что связь не прервется. – Что? Отвечай! Тебе плохо? Оса в язык укусила?

Мысленно я уже составляла в голове список людей, которые смогут экстренно сорваться и поехать к маме на дачу в ста двадцати километрах от Москвы.

– Ты больше ничего не хочешь спросить? Тебя больше ничего не интересует? – немедленно обиделась мама.

– Нет!

– Сейчас разговорюсь. Попробуй помолчи неделю. Я же только мысленно с цветочками общаюсь. С кем мне разговаривать? Практики нет, вот язык и не ворочается.

– А соседи? Ты ездишь в магазин? – продолжала вопить я.

– Мне с ними давно неинтересно. Чего я там нового услышу? Только с Аликом разговариваю, когда он приходит траву косить во дворе. С ним интересно.

– Алик не говорит по-русски!

– Именно поэтому у нас с ним прекрасные отношения! Он меня не понимает, а я его. Знаешь, я решила – если еще раз выйду замуж, то за Алика.

Про Алика, который был то ли Алибеком, то ли Алиханом, я знала только то, что он работает на постоянной основе у хозяев участка в конце деревни – сторожем, мастером на все руки. Когда хозяева отсутствуют, Алик подрабатывает на других участках. Знала и то, что на родине у него остались жена и пятеро детей. Все деньги он отправляет семье, регулярно, стабильно и щедро, поэтому его там ждут, но не так, чтобы сильно.

– Ты не можешь выйти за него замуж! – закричала я.

– Конечно, не могу. Просто я поняла, что мне нужен мужчина, на которого я кричу, а он думает, что я ему приятные вещи говорю, – ответила мама. – Вот смотрю на Алика, а он уже все понял безо всяких слов и идет достригает там, где не достриг… Ну что, я уже нормально разговариваю?

Пришлось признать, что мама «разговорилась». Никаких подозрительных симптомов. И мне не нужно менять билет на самолет.

* * *

Когда в моем телефоне на экране высвечивается «мама», я делаю глубокий вдох, длинный выдох, останавливаюсь на аварийке, если за рулем, и иду к домашней аптечке, если нахожусь дома. Никогда не знаешь, чего ждать.

Я откуда-то ехала. Точно помню, что купила огромные плетеные корзины для всякой всячины и долго запихивала их в багажник. Сверху чудом засунула пакеты с продуктами. Я не люблю водить машину, несмотря на многолетний стаж. Но в тот день сидела за рулем с удовольствием. И кажется, впервые поняла свою знакомую, которая говорила, что за рулем отдыхает. Руль и скорость ей в удовольствие. Я ехала домой и наслаждалась тем, что солнце светит, но не слепит, машин много, но не пробка. Зазвонил телефон, и я включила громкую связь.

– Да, мамочка, – спокойно и ласково ответила я, хотя никогда не называю маму «мамочкой». Обычно сразу строго спрашиваю: «Что случилось?» День был настолько хорош, что не должен был принести плохих новостей.

– Это не мамочка, – ответил мужской голос, – это врач. Мамочку вашу везем в больницу.

Я молчала, надеясь, что не перепутаю педаль газа с тормозом. Включила аварийку, но по-прежнему ехала в левом ряду. Медленно. Водители сигналили, показывая жестами, что обо мне думают. Они же и вывели меня из ступора. Точнее, он – водитель фуры. Я пыталась перестроиться в правый ряд и, видимо, эту фуру подрезала. Когда услышала длинный пронзительный гудок, очнулась.

– В какую больницу? – спросила я и долго слушала гудки. Перезвонила, но на звонок никто не ответил. Я звонила каждые три минуты – безрезультатно.

Отчего-то я решила, что мне срочно нужен бензин. Залить полный бак. Непременно под завязку. Свернула на ближайшую автозаправку, из тех, на которых нет помощников. Я стояла возле машины и не понимала, куда нужно воткнуть шланг. Машина старая. Миллион раз я заправляла ее самостоятельно. Почти двадцать лет водительского стажа. Да я знаю, как с помощью резинового шланга перелить бензин из канистры в бензобак и в какой момент нужно выплюнуть этот шланг, чтобы не наглотаться бензина. Но в тот момент не понимала, куда подевался бензобак. Дважды обошла машину, пытаясь представить, куда сунуть пистолет. Мужчина-водитель на соседней колонке ухохатывался, решив, что дамочка совсем ку-ку. Разве что телефон не вытащил и не стал снимать, а то я бы точно стала героиней Ютьюба. Ноги меня не держали. Обняв заправочный пистолет, я села рядом с колонкой. На помощь пришла женщина, принимавшая оплату в кассе. Она подошла, силком вытащила из моих рук пистолет и заставила встать.

– Тебе плохо? Что случилось? – спросила она.

Женщина говорила по-русски с сильным акцентом. Я вдруг решила догадаться, какой именно акцент. И не могла, хотя, как правило, умею это делать. На бейджике у кассирши я прочла «Бэлла». Значит, «красивая». Написано с двумя «эл» и через «э» оборотное, что тоже удивительно. Обычно пишут «Бела» – с одним «эл» и через «е».

В селе, где я выросла, имя Белла (с двумя «эл» и через «е») было достаточно распространено. Обычно девочек и даже женщин звали сокращенно «Белка». Я в детстве считала, что Белка – в честь белки, то есть зверя. И моя одноклассница Белка была ярким тому подтверждением. Она и вправду походила на зверька – узкое лицо, мелкие зубы, все время суетилась, куда-то бежала.

Была еще тетя Белла, которой пугали всех маленьких и даже вполне подросших детей. У тети Беллы росли усы – длинные и черные. И даже борода, но короткая – тетя Белла ее подстригала. Ног ее я никогда не видела, а вот руки, покрытые густым волосяным покровом, наводили настоящий ужас.

Так что, когда я узнала настоящее значение имени, испытала шок. Ни Белку, ни тетю Беллу красавицами называть язык не поворачивался. Даже при богатом воображении. Даже если они твои родственницы.

Я посмотрела на женщину, которая пыталась меня поднять, – она показалась мне невероятно красивой.

– Вам подходит имя, – сказала я.

– Ой, не говори так! – рассмеялась женщина. – Бабушка меня назвала. У нас в роду все женщины высокие, волосы густые, черные, а я родилась маленькой, лысой и рыжей. Мама сутками плакала надо мной. Отец говорил, что и хорошо – замуж не выйду, им в помощь останусь, в другую семью не уйду. А бабушка сказала, что слышать ничего не желает и я «выправлюсь». Над ней все соседки смеялись. Так почему ты такая? Болеешь? Или тебя кто так обрадовал, что ты тут с пистолетом обнимаешься?

– Мама в больнице, не знаю, в какой, – вдруг призналась я этой женщине. – И не могу заправить машину. Надо ехать в больницу, а бензина нет. То есть почти полбака. А вдруг надо больше?

– Бак не там у тебя, – покачала головой Бэлла.

– Что?

– Надо с другой стороны. Шланг сюда не дотянется.

Да, я просто забыла, с какой стороны у меня находится бензобак. Села в машину и подъехала с другой стороны колонки. Вышла. Снова вытащила пистолет, но заглушка не открывалась. Я била по ней рукой, отковыривала, но она не поддавалась. Подумала, что заглушка примерзла, а спрей, который отмораживает замки, в бардачке, внутри. И я его не смогу достать. То, что бензобак не имел отношения к дверям машины, мне в голову, конечно, не пришло. И то, что бензобак открывается, если машина заведена, забыла напрочь. Если бы меня в тот момент попросили назвать домашний адрес, я бы точно замешкалась с ответом.

– Спрей внутри. Может, кипятком полить? Примерзло, – сообщила я Бэлле, которая смотрела на меня с тревогой и качала головой.

– Дорогая, кипяток тебе надо, а не машине. Нет, кипяток не надо. Таблетку надо. Где примерзло? Смотри, тепло еще. Видишь? Солнце светит. Ты кнопку нажми. Ключи у тебя в руках. Ох, дорогая, совсем тебе нехорошо. Самой в больницу надо. Зачем так себя терзать, что мне смотреть страшно. Сегодня красиво. Листья везде. Как правильно говорить по-русски, когда листья падают?

– Листопад, – ответила я.

– Как листопад? Ты грузинский знаешь? Листопад по-грузински говоришь, – удивилась Бэлла.

– Фильм есть такой, у Отара Иоселиани. Грузинский режиссер. Я его очень люблю.

– У тебя бабушка не грузинка? – удивилась Бэлла.

– Нет, дед по матери якобы осетин, но я в это больше не верю. А маму в больницу увезли. Только сейчас узнала.

– Что такое якобы? – спросила Бэлла. Она произносила слова очень красиво, как могут произносить только грузинки, нежно и одновременно дерзко, как песню. «Йакоби». В армянском языке тоже красиво, но жестче, резче, а в грузинском даже ругаться можно так, будто песню поешь. В осетинском лучше промолчать и не задавать вопросов. Сдержанность, выдержка, умение брать себя в руки в любой ситуации. Не выносить сор из избы. Не показывать, как тебе сложно, больно, насколько сильно ты страдаешь. Никто не должен видеть твоих слез. Мужчина может кричать, женщина должна приветливо улыбаться. Мужчина может заплакать, женщина не имеет права на открытые эмоции. Этому меня учили с детства.

Я прекрасно помню все запреты и правила. В селе девочкам их вбивали в головы с раннего детства. «Держи при себе свое плохое настроение. Разве муж захочет женщину, которая не встречает его улыбкой?» «Зачем жалуешься? Если болит – потерпи. Или сходи и полечись, чтобы никто не знал, особенно свекровь. Мужу не нужна больная жена. А свекрови нужна здоровая невестка, чтобы по дому успевала». «Устала? Кому это интересно? Свекрови или твоему мужу? Улыбайся свекрови, мужа встречай так, будто луна с неба для тебя спустилась». «Будь послушной, не смей дерзить и спорить. Или что про тебя подумают? Что тебя плохо воспитывали. Один раз промолчишь, два раза потом «спасибо» скажешь, что рот не открыла». «Твоя семья, твои беды остаются за забором твоего дома. Никто не выносит мусор в общий двор. Общую дорогу перед воротами метут так, как во дворе не стараются. Зачем нужно, чтобы соседки языки распускали? Если одна соседка увидит, что ты недовольна, считай, все село узнает. Одна услышит, как ты жалуешься, все услышат. Потом к тебе этот слух вернется, в твой дом, до родственников дойдет. Ты виноватой останешься, не соседка, которая про тебя придумает то, чего и не было». «Беда, горе пришли в дом? Чернота на душе? Никому мы не нужны в горе. Люди сторонятся чужой беды. Ты хочешь проверить, кто настоящий друг и кинется на помощь, а кто нет? Не стоит. Иногда в иллюзиях жить легче, чем переживать предательство. Запомни – никто не поможет. А если и поможет, считай это чудом».

– Якобы – это «вроде бы». Нет доказательств. Никто не может подтвердить точно, – пояснила я Бэлле.

– Как нет доказательств? – ахнула она и сделала тот жест, который свойствен жительницам не столицы, даже не маленького городка, а скорее сельским, тем, кто ничего не боится. Взмах руками – как в танце, но можно легко представить, что в руках кинжалы.

– Так. Семейная легенда.

– Как легенда? Разве бывает в семье легенда? В книжках бывает! Если ты своя, то должна знать. Люди должны знать. Ты у людей спрашивала?

– Нет, не было возможности.

Эта идея и ее воплощение принадлежали моему сыну. Он, как всякий молодой человек, интересовался собственными корнями, происхождением. Со стороны отца – все понятно, до десятого колена. Сохранился семейный фотоархив, записи на любительскую камеру. В бумагах нашлась даже квитанция об оплате пошлины в связи с бракосочетанием его дедушки и бабушки. Дипломы, удостоверения, школьные дневники и почетные грамоты – все разложено по папкам. Всю историю семьи мужа можно проследить по этим бумажкам. С моей же стороны – чистый лист. Ни одного свидетельства, ни единого доказательства, несколько размытых фотографий. Я могу подтвердить, что у меня была бабушка. На этом все заканчивается. Остальное – красивые истории, то ли придуманные мамой, то ли случившиеся в действительности. Ничем не подтвержденные, но завораживающие своей необычностью, яркостью и не всегда реалистичностью.

Сын поддался распространенному увлечению и решил узнать свое происхождение по анализу ДНК. Для эксперимента он выбрал меня. Я водила палочкой по внутренней стороне щеки, мы хохотали, высказывая предположения, что покажет анализ. Сын отправил данные, и мы стали ждать.

Конечно, я не утерпела и рассказала маме, что теперь по моей слюне наконец раскроются страшные семейный тайны. Мама бросила трубку и не отвечала на звонки дня три. Я попросила сына позвонить бабушке и спросить, какого лешего она опять не берет трубку. Внуку бабушка ответила. Я слышала ее крик, сводившийся к тому, что правда никому не нужна, что все эти поиски корней – чушь, анализ ДНК – вообще полная ерунда. Моя мама – воинствующая атеистка, верит лишь в достижения современной медицины, обладает здравым рассудком и не раз говорила, что если бы раньше в криминалистике существовали современные технологии, то многие убийства были бы раскрыты. И вдруг – на тебе, анализ ДНК она отвергает! Да, в Бога она не верит, но в генетику, наследственные заболевания – свято. Даже сын догадался, что бабушка явно знает больше, чем рассказывает.

– Мы тебе расскажем, когда получим результаты, – сказал сын.

– Не надо! Ничего не хочу знать!

Мне вдруг стало любопытно – с чего вдруг мама так испугалась.

– Может, расскажешь, что покажет тест? А то вдруг я сильно удивлюсь? – поинтересовалась я.

– Зачем тебе вообще это понадобилось? – Мама тут же сорвалась на крик.

– Не мне, твоему внуку, – ответила я.

Мама тогда сообщила, что у меня не только дед-осетин, но и бабушка осетинка. А ее русская фамилия – по первому мужу. Даже назвала фамилию рода, к которому якобы принадлежала бабушка. Мы спросили у знакомого историка, специалиста. «Редкая фамилия», – ответил он коротко и, мне кажется, тоже многого решил не договаривать.

Результат теста показал слишком широкий географический ареал проживания моих предков. Кавказа в нем не было в принципе. Ни в каком виде. Зато нашлись балты. Впрочем, балты находятся у многих. Я пыталась развить тему происхождения, но мама опять сделала вид, что страдает амнезией. Она подтверждала легенду, которую когда-то я приняла на веру и с которой жила всю свою жизнь.

Чего боялась и боится мама? Что мой дед окажется не князем, в чем она меня убеждала годами, а простым крестьянином? Что у меня в роду куда больше осетин, чем я думала? Ну и что? Почему она так старательно забывала свое прошлое и срывается на крик, если кто-то ей о нем напоминает? Зачем годами, десятилетиями вымарывать из памяти воспоминания и лишать корней, истории семьи меня, свою дочь, своих внуков, наконец? Почему она это делает? Вопрос, на который у меня нет ответа.

– А вы случайно не гурийка? – спросила я Бэллу.

– Откуда знаешь? Так, сейчас давай ты оставишь этот бензин и пойдешь со мной. Я тебе кофе сварю. Я могу. Слушай, какие проблемы? Принесла плитку и пью нормальный кофе. Почему все автомат хотят? Им жить надоело? Я выпила то, что этот автомат говорит «кофе». Знаешь, я думала, так долго умирать буду, что двоюродному брату позвонила на всякий случай. Чтобы приехал и убил меня, так я мучилась. Ты какой кофе любишь?

– Средний.

– Нет, ты не осетинка, – ахнула Бэлла, – ты грузинка. Как так семейная легенда? Почему нет доказательств? Ты доказательство! Посмотри на себя. Может, дед у тебя и осетин, но прабабка точно грузинка!

– Это точно исключено, но спасибо за комплимент. Мне приятно.

– Мне будет приятно, если ты сейчас перестанешь тут меня пугать, выпьешь кофе и лицо сделаешь не такое, как у моей тетки перед смертью. Слушай, такое лицо у нее красивое в гробу было, будто она не в деревне выросла, а из рода знатного произошла. Ей все женщины на похоронах завидовали. Бледная, будто солнца в жизни не видела, нос тонкий. Все спрашивали: что, тетя Ника себе операцию перед смертью сделала? Кто ей такой нос подарил? Неужели дядя Гия разорился? Ты не представляешь, какой нос был у тети Ники при жизни! Сначала ее нос в комнату заходил, потом через пять минут тетя Ника появлялась. Дядя Гия говорил, что нос его жены такую тень делает, что во дворе зонтик от солнца не надо ставить. Какая тетя Ника красивая лежала мертвая! На свадьбе ее нос из-под фаты торчал, а тут курносая стала! И глаза на пол-лица. Как у тебя сейчас. И такая белая, как ты сейчас. Дядя Гия, когда жену в гробу увидел, так чуть на ней снова не женился. Так и ходил счастливый, каким на свадьбе не был. Все подходили к нему и комплименты тете Нике делали! Как ему было приятно! Подожди, я Ашота позову. Он поможет. Ашот! Иди сюда!

– Не Ашот я, сколько раз говорить? Амир. – Откуда-то из недр подсобки вышел парень.

– Прости, дорогой, я Ашота каждый день вспоминаю. Такой он хороший был, так меня понимал, что мне рот не надо было открывать. Так я по нему скучаю. – Бэлла чуть не заплакала. – Смотри, женщине плохо, ничего не может, у нее мать в больнице. Только что узнала, когда к нам ехала. Ей бак нужен. Сделай ей бак. Как сына тебя прошу.

Амир взял ключи, сел, завел. В какой-то момент я подумала: пусть этот парень угонит машину, и тогда я переключусь – избавлюсь от мыслей, тревоги, боли, которые засели в моей голове и сводили с ума. Если у меня угонят машину, я смогу очнуться. Мама. Она умудрялась вытеснять все прочие мои заботы и переживания. Просто талант какой-то.

Амир завел машину, благодаря чему крышка бензобака вдруг открылась. Залил полный бак. Бэлла довела меня до подсобки, усадила на складной стульчик. Потом колдовала над конфоркой и крошечной, на один глоток, туркой. Кофе она налила в такую же крошечную чашку, настоящую, фарфоровую. Я пришла в себя, едва дотронувшись до чашки.

– Откуда у вас такое сокровище? – спросила я.

– Привезла. Не могу пить из других, – пожала плечами Бэлла.

Все было очень странно. Когда я рассказывала эту историю знакомым, мне говорили, что от волнения и переживаний я напридумывала то, чего и быть не могло. Возможно. Я готова была согласиться. Но тонкий ободок той чашки, рисунок я помню до сих пор, как и ощущение в пальцах. Да одна эта чашка наверняка стоила как вся бензозаправка.

Бэлла взяла мою сумку, достала кошелек, несколько купюр, пробила бензин, вернула кошелек, сдачу, чек и десять раз сказала, что все кладет мне в сумку. Я пила кофе и чувствовала, что начинаю соображать, руки перестают трястись.

– Что мне делать? – спросила я у Бэллы и Амира, который протер стекла машины грязной тряпкой, чего я терпеть не могу, но в тот момент чуть не расплакалась от такой заботы.

– Звони, – сказала Бэлла.

– Звонила, не отвечает, – ответила я.

– Тогда я позвоню! – воскликнула Бэлла.

В этот момент на заправку приехал еще один автомобиль.

– Девушка, работать собираемся? – спросил молодой мужчина.

– Если я девушка, то съезди на заправку, тут рядом. У них еда есть. И девушек сколько захочешь. А я тебе бабушка. Не видишь, женщине плохо? Ей еда нужна и сладкое что-нибудь.

– Ты когда ела в последний раз? – уточнила у меня Бэлла.

– Не помню, вчера, наверное, – ответила я.

– А я должна гадать, отчего ты тут мне на голову упала! – возмутилась Бэлла.

– «Скорую» могу вызвать, – предложил мужчина.

– Дорогой, привези еды, чтобы она в «Скорую» сытая села. Кто ее там кормить будет? Вернешься, обслужу, как брата, – сказала Бэлла мужчине, но не грубо, а нежно. Твердо, решительно, но с уважением. Я всегда поражалась этой способности – так говорить, что у собеседника даже не закрадывается мысль возразить, при этом сразу же хочется исполнить все, что потребовала эта женщина. Причем исполнить с удовольствием.

Мужчина уехал, что-то буркнув под нос.

– Не вернется, – пожал плечами Амир.

– Почему никто не помогает друг другу? Разве так сложно? Разве я его не попросила? Человеку плохо жить, если он не помогает, если никому не нужна его забота. Вот этот парень почему не захотел? Ему бы хорошо потом было. И мимо него бы случайные люди не прошли. Все возвращается, – сказала Бэлла и снова начала колдовать над туркой и плиткой.

– Не всегда возвращается, – прошептала я.

– Откуда знаешь? Почему в это веришь? – возмутилась Бэлла. – Надо в хорошее верить!

– Но вы же сами не верите, – пожала я плечами.

Случайный водитель вернулся, не прошло и десяти минут. Привез сэндвич, круассан, шоколадку, бутылку воды.

– Прости, дорогой. Я о тебе почти плохо думала. – Бэлла подошла и обняла молодого мужчину так, как мать обнимает взрослого сына. С такой нежностью, что тот подчинился. Наклонился, чтобы Бэлле было удобнее держать его в объятиях. – Пусть больше никто о тебе так не думает, как я. Даже почти не думает. Пусть тебе всю жизнь будет так хорошо, как мне сейчас. Пусть к тебе твое добро вернется!

– Мне двадцать литров, пожалуйста, – сказал мужчина, смутившись и покраснев.

– Деньги отдайте, пожалуйста, – попросила я Бэллу.

– Не надо, – отмахнулся мужчина.

Амир пошел помогать залить бензин, а я откусила от сэндвича. И меня тут же вырвало.

– Ох, бедная ты моя. Если есть не можешь, совсем плохо, – забеспокоилась Бэлла.

– Не переживайте, просто невкусный, – попыталась оправдаться я.

– Если болеешь, ничего не вкусно, – справедливо заметила Бэлла. – А мама у тебя взрослая?

Откуда-то из глубин подсознания я выловила это слово – «взрослая». Моя подруга-грузинка, говоря о пожилой женщине, никогда не произносила «старая», только «взрослая». «Очень взрослая» могло означать, что бабушке исполнилось минимум девяносто, а то и все сто лет. Но «взрослая» звучало уважительнее, чем «старая».

– Семьдесят, – ответила я.

– Так зачем она так себя ведет? – Бэлла имела в виду, что моя мама еще не настолько взрослая, чтобы не соображать, что творит, и впасть в маразм. – Разве она взрослая? Бабушка Ани в этом возрасте только жить начала, замуж вышла, в первый раз. По двору так бегала, что молодые ей завидовали. Бабушка Ани говорила – такую любовь узнала, о какой даже говорить невозможно – слов таких счастливых нет. Какая она красивая была! Куда она свои морщины дела? Скажи своей маме, что она еще не взрослая! Бабушка Ани в девяносто три умерла. Жила бы и дольше, если бы ее муж первым не умер. Она без него не смогла. У них такая любовь была, что все сплетницы рты закрыли, все родственники помирились, дом новый построили, ради них – бабушки Ани и дедушки Вахо. Все к ним приходили – дети, внуки, правнуки. Всем хорошо в новом доме было. А как праздновали фарфоровую свадьбу – двадцать лет! Весь город гулял. Столько фарфора гости надарили, что правнукам хватит. Такие красивые бабушка Ани с дедушкой Вахо сидели, так друг на друга смотрели, что все молодые плакали. Они любили друг друга, за руки держались. Дедушка Вахо бриллиантовое кольцо бабушке Ани подарил. Она так радовалась, целовала кольцо, потом руку дедушки Вахо. Он встал и сказал такие слова про свою жену, что у всех за столом сердце на секунду остановилось. Как он говорил! Какая Ани красавица, какая умница, какое она солнце, появившееся в его жизни. И никто из родственников не посмел возразить. Когда дедушка Вахо умер, ее солнце тоже закатилось. Бабушка Ани не хотела жить, хотя ее все умоляли. Она ушла в тот же год, что и дедушка Вахо. Их похоронили в одной могиле. Надеюсь, на небесах они счастливы. Живут вместе. Дедушка Вахо так и держит бабушку Ани за руку.

– Я боюсь. Не выдержу, у меня сил нет. Совсем. Я не готова еще. Моя бабушка, мамина мама, умерла в шестьдесят девять. И ее мама в этом же возрасте, – призналась я.

– Кто тебе сказал, что твоя мама умирает? – удивилась Бэлла.

– Никто не сказал, – ответила я.

– Если бы умерла, уже бы тебе дозвонились. Похоронщики быстро работают. Родственники еще горе не успели осознать, а уже платить должны. Если никому не нужны твои деньги, значит, мама твоя жива, – резко и справедливо заметила Бэлла.

– Откуда вы знаете?

– Знаю. У меня брат двоюродный умер. Не здесь. Дома. Меня родственники так быстро нашли, будто рядом стояли. До этого десять лет не нашли, так не нашли, что телефон потеряли, знать не знали. Если тебе еще не позвонила троюродная тетка, значит, мама жива.

– У нас нет родственников, – сказала я.

– Э… дорогая, когда человек умирает, родственники всегда находятся…

– Некому находиться.

– Квартира есть? Дача есть? И ты думаешь, никто их не хочет? После смерти моего брата такие троюродные братья-сватьи объявились, что я только успевала знакомиться! Люди вспоминают про кровь, когда им выгодно.

– Вы сейчас как моя мама говорите. Разве не бывает по-другому? Из чувства долга, ответственности, родственных связей, доброты, наконец?

– Не бывает, – ответила резко Бэлла.

– Не вы ли меня только что убеждали в том, что встречаются хорошие люди и надо верить в лучшее? – возмутилась я.

– Ты такая умная, что глупости сейчас говоришь. Так бывает у женщин. Бог их в одном месте одарил, а в другом лишил. Кому мы нужны? Никому. Особенно если с нас нечего взять.

Бэлла забрала у меня телефон и позвонила по тому номеру, который я набирала уже раз сто. Я услышала, что ей удалось дозвониться.

– У меня тут женщине плохо. «Скорую»? Нет! Она мать потеряла! Нет, потеряла не значит умерла! Зачем так говоришь, дорогая? Потеряла, потому что найти не может и переживает так, что ей плохо. В какой больнице потеряла? Зачем звоню, если знаю больницу? Там, где телефон, там и ее мать. А если телефон у тебя, значит, скажи мне номер больницы, куда я звоню по этому телефону. Дорогая, я хочу узнать, что мне делать с женщиной, которая такая бледная, что сейчас умрет у меня на заправке. Ее мать в больницу забрали. Зачем мне проблемы? Просто давай мы сейчас сделаем так, чтобы я еще эту женщину к вам не привезла. Кто я? Бэлла! Нет, не родственница. Нет, она не может говорить, потому что забыла, как дышать. Не имеешь права сообщать не родственникам? Ох! Понимаешь, дорогая, мать женщины, которая сейчас опять умирает у меня на глазах, к телефону не подходила. А теперь ты по нему ответила. Вот и скажи мне, куда я звоню! «Скорую»? Если не скажешь, какой номер больницы, то я вызову «Скорую»! И милицию вызову, потому что женщина не помнит, куда ей ехать. Себя не помнит! А еще пожарников вызову, потому что Амир опять курит на заправке. Амир! Иди сюда, возьми огнетушитель, поставь рядом и только после этого кури на здоровье. Ты хочешь, чтобы мы красиво сгорели? Так давай сначала эту женщину отправим домой! Амир! Ты меня слышишь? Иди сядь в песочницу! Да, можешь там курить! За что мне такое наказание? Как я скучаю по своему Ашоту! Зачем он меня бросил и оставил вместо себя этого мальчика, которого я даже убить не могу, так люблю! Да, дорогая, конечно, я слушаю. Если бы у тебя была свекровь, которая умела хором говорить сразу со всеми и еще кричать успевала, ты бы тоже научилась, как я. Что? Амир, иди сюда, я тебя убью, и мне легче станет. Дорогая, давай уже ты мне скажешь про номер больницы, и я не возьму грех на душу. О господи, бедной девочке совсем плохо. Так плохо, что я не знаю, что делать. Как какой девочке? Которая мать потеряла! Почему маленькая? Какая полиция?

Бэлла замолчала. Меня тошнило после каждого глотка кофе. И после съеденного кусочка шоколадки. Желудок скручивало, рвало желчью. Правда, желчь пахла кофе, который сварила для меня Бэлла. Рядом стояли два молодых человека – Амир и тот парень, который назвал Бэллу девушкой, а потом привез для меня еду и шоколадку с соседней заправки. Мне было стыдно. Но ничего не могла с собой поделать. Я наконец расплакалась. Когда плакала в последний раз? Давно. Или недавно?

Для меня это случилось буквально вчера. Мама говорила – «вот ты вспомнила, сто лет назад это было». Я тогда ответила на телефонный звонок, и вместо мамы услышала голос незнакомого мужчины, который строго спросил, являюсь ли я родственницей такой-то? Да. Являюсь. Дочь. Врач сообщил, что мама попала в аварию и ее везут в больницу. Он терпеливо, несколько раз повторил номер больницы, продиктовал адрес. Но не назвал город, а мне не пришло в голову уточнить. Я искала маму в Москве, а нашла в Подмосковье, причем не в ближайшем. Позже об этом расскажу.

– Прости, дорогая, я не понимаю, что она говорит, – сказала мне Бэлла, возвращая телефон. – Наверное, я плохо понимаю по-русски. Хотя эта женщина ни на одном языке не понимает, раз так себя ведет. Она трубку бросила. Разве так можно делать? Сложно потратить лишнюю минуту, чтобы кому-то стало легче и спокойнее? Если я звоню, значит, мне надо. Или кому-то надо.

Бэлла присела на табуретку и сама чуть не расплакалась.

– Спасибо, что дозвонились. Какой номер больницы, вы поняли? – спросила я.

– Шестьдесят семь или пятьдесят семь. Семь точно. Эта женщина, слушай, такая неприятная. Зачем она в больнице работает, раз такая неприятная? Она очень быстро говорила. И голос у нее такой резкий и злой. Как она замуж выйдет с таким голосом? У меня голова разболелась, а что будет с ее мужем? Надо было ей сказать, чтобы молчала, если хочет замуж выйти.

– Может, она замужем. – Я нашла в себе силы улыбнуться.

– Может, я не на заправке работаю? – хмыкнула Бэлла. – Может, тетя Ника готовить умела? Или дядя Гия ее так любил, что жить без нее не мог? Нет, он ее любил, посмел бы он другое заявить, только сейчас снова жениться собирается. Всем рассказывает, что его Ника взяла с него обещание – он найдет себе женщину, которая о нем позаботится. Слушай, такой фантазер, что книги писать может. Про инопланетян, фантастические. Я, когда такое услышала, смеялась два дня. Если тетя Ника из гроба встанет и новой жене волосы вырвет – вот в это я поверю. Если девочка нервная и не замужем, что я, по голосу не пойму? Да они из машины выходят, я уже все про них понимаю.

– И про меня тоже поняли?

– Конечно, – хмыкнула Бэлла, принимая вызов. – Дети у тебя есть. И сердце разрывается. К маме надо ехать и к детям надо. Муж у тебя есть. Но ты ему не позвонила, когда здесь оказалась. Значит, не хочешь, чтобы он знал. Бережешь его. Или наоборот. Сама все хочешь сделать. Потому что гордая. Или обиду на мужа держишь в сердце.

– Бэлла, вам экстрасенсом надо работать, а не на заправке, – рассмеялась я. – Так что с дядей Гией?

– Ой, он себе жену быстро нашел. Я ему звонила и спрашивала – если я приезжала на похороны тети Ники, можно я на его свадьбу не приеду? Он обиделся и сказал, что я должна принять его новую жену. И обязана забрать его завещание.

– О, может, он вам дом завещает? – спросила я.

– Нет. Дядя Гия такой сплетник, что тете Нике не приходилось с соседками общаться. И всем давно сообщил, что написал в завещании. Дом он жене оставит. Новой. А я должна за его похоронами проследить. Сделать так, как он хочет.

– И что он пожелал? – Мне стало интересно.

– Дорогая. Давай ты сейчас поедешь домой. Потом снова приезжай, я тебе все расскажу. А сейчас позвони мужу или не звони мужу. Но не надо себе зубы заговаривать. Тебе надо ехать, дорогая. А мне надо работать, иначе как я поеду к дяде Гие на свадьбу? – Бэлла ласково подвела меня к машине.

– Да, вы правы. Я поеду. Не обижайтесь, если не вернусь. Но вы навсегда останетесь в моем сердце. – Я обняла Бэллу.

– Да, дорогая, пока бензин не кончится. Но давай ты не будешь сюда возвращаться. Ты ведь здесь оказалась не потому, что тебе заправка понадобилась.

– Мне нужно было оказаться именно здесь. Я в это верю.

– Ой, не начинай давай. Я тебя умоляю. А то я сейчас плакать начну. Тетя Ника тоже так говорила. Верила, что люди не просто так встречаются или оказываются в том месте, в котором не должны появиться. Когда найдешь свою маму, передай ей, чтобы она была здорова. Скажи, Бэлла ей пожелала. И мужу позвони. Когда тетя Ника заболела, я первая узнала. Сразу ей деньги отправила. Все, что было. Копила, чтобы комнату снять, а не угол. Платье хотела купить новое. Тетя Ника так тогда на меня обиделась, на мои деньги. Сказала, она меня ждала, а не чтобы я от нее откупилась. Я спросила: «Разве тебе не нужно, чтобы у тебя все было? Лекарства, уход? Почему нужно страдать и не хотеть лечиться?» Знаешь, что тогда тетя Ника сделала? Отказалась от лечения. Наотрез. Объявила, что она все равно умрет, месяцем раньше, месяцем позже, а деньги пропадут. И ей будет жалко. Вот что за упрямая женщина была, как я ее любила! Тетя Ника мне мать заменила. Позвонила и потребовала, чтобы я приехала и забрала свои деньги. Что она перед смертью хочет меня увидеть. Как я тогда плакала! Я ведь помочь хотела. Пусть бы хоть неделю она еще прожила, мне было бы лучше. Зачем она не захотела лечиться? Мы тогда с ней сильно поругались. Я не могла понять, зачем тетя Ника меня хочет? Зачем не хочет помощи? Разве деньги – не помощь? Я ведь так старалась, копила. Что важнее – сидеть и за руку держать, потому что больше ничего не можешь дать? Или все отдать, лишь бы человек не умер? Не знаю. До сих пор не знаю. Я тогда обиделась на тетю Нику и не поехала. Сейчас бы поехала. Сидела и держала за руку. Ты должна сказать мужу, что он тебе нужен. Детям скажи все честно, не придумывай. И к маме поезжай. Сиди рядом.

– Она не хочет меня, отказывается. Я ей наняла женщину, которая приходит, убирает, продукты приносит, готовит. Так мама ее встречает котлетами, кофе ей варит. Спрашивает, не в комочках ли пюре? Меня она никогда так не встречала. Ни разу к моему приезду не то что котлету не пожарила – чайник не поставила. Они с этой женщиной созваниваются, переписываются. Мне мама не звонит никогда. Иногда мне кажется, что она не помнит дней рождения внуков. Она может выгнать меня из дома. Или, если приехала к нам, уйти, не попрощавшись. Вдруг собраться и хлопнуть дверью. Чтобы потом все за ней бежали и спрашивали, что случилось. Успокаивали, возвращали. Я больше не бегаю. Сил нет. Она всегда верила в формулу «не надо меня жалеть, лучше помогите материально». И меня так воспитала. С детства внушала, что слезы ничем не помогут. Держать за руку и сочувствовать? Я точно знаю, что она скажет: «Иди и заработай на то, чтобы у твоей матери было все – палата, врачи, лекарства. А уж желающих подержать меня за руку, причем за деньги, я и сама найду». Вот приходящая женщина и держит ее за руку. За деньги. А я работаю, чтобы у нее все было – и лекарства, и продукты.

– Ох, дорогая… Не знаю, что тебе сказать. Я тете Нике гроб оплатила, хороший, самый лучший, а мои родственники все равно меня проклинают. Говорят, откупилась. А надо было за гробом идти и волосы рвать. Я спрашивала: «Вы ее тогда в простыне похоронили бы?» Они сказали, что тете Нике все равно, хоть в простыне. То, что я приехала на день позже, мне так и не простили. Знаешь, как я себя успокаиваю? Если бы приехала вовремя, все равно осталась бы виноватой. В любой семье есть тот, кто виноват. И всегда будет, что бы ни сделал.

– Бэлла, спасибо вам за все, – сказала я.

– Пусть господь тебя хранит, девочка, – ответила Бэлла, помогая мне сесть в машину.

Меня выруливали с заправки Амир и тот случайный парень, который привез еду. Они махали руками, указывали, куда я должна повернуть руль. Двадцать лет водительского стажа, примитивная ситуация, с которой даже «чайник» справится. Я была благодарна им за то, что они говорили «правее», «левее», «прямо». Я кивала и благодарила. Мне вдруг стало спокойнее. Я понимала, что должна сначала доехать до дома и узнать, в какую больницу положили маму. Поговорить с мужем и детьми. Привести себя в порядок. А уже потом действовать.

Надо ли говорить, что в Москве оказалось несколько пятьдесят, шестьдесят и прочих седьмых больниц, причем в разных концах города. Дальше я разгадывала квест – в какой из них могла оказаться мама. Гинекологические и детские я отмела сразу. Оставались наркологические, психиатрические, онкологические и инфекционные. Мама с равным успехом имела шанс попасть в любую из них. Подумав, я решила, что зря исключила из списка детские и гинекологические. Мама у меня мастер оказаться в тех местах, где нормальная женщина при всем желании не окажется, даже если сильно постарается. Мама могла договориться, уболтать, загипнотизировать водителя «Скорой», врача и фельдшера, и они увезли бы ее хоть в роддом. Взяв себя в руки, я все же решила, что детские, гинекологические, а также инфекционные и наркологические окажутся в моем «резервном» списке. Про онкологические клиники я запретила себе даже думать. Психиатрическая больница, скорее, ждала меня, и вряд ли маме было бы там интересно оказаться. Так что, включив здравый смысл, от которого почти ничего не осталось, я решила обзвонить все те больницы, в которых есть кардиология. То есть практически все, в которых Бэлле могла послышаться цифра семь.

В нашем роду все женщины по женской линии страдали гипертонией. Бабушка и ее сестра умерли от инфаркта. Мама всегда говорила, что тоже умрет от «разрыва сердца на маленькие кусочки». «У меня в сердце осколок остался» – тоже ее выражение, применяемое в тех случаях, когда я, как ей кажется, недостаточно ласкова. Или если отругала за то, что она не поела с утра, прежде чем отправляться по делам, и ей стало нехорошо по дороге. Или если в миллион сто пятьдесят первый раз твердила, что надо готовить для себя, а не заглушать голод литрами кофе. Что можно залить овсяные хлопья кипятком и впихнуть в себя через не могу. Сварить кусок мяса, наконец.

– Я не могу для себя. Разве ты готовишь только для себя? – удивлялась мама.

– Да, готовлю. Для себя и надо. Если мне хорошо, то и всем вокруг будет хорошо. Да, я готовлю специально для себя, потому что должна быть сыта, весела и здорова. Тогда у меня будут силы. И я смогу позаботиться о муже и детях.

– О ком мне заботиться? – Мама решила разыграть драмтеатр.

– Обо мне. У тебя есть внуки. Ты можешь видеть их чаще, если захочешь.

– Я хочу, но у меня нет сил.

– Потому что надо запихнуть в себя овсянку или хотя бы вареное яйцо, – твердила я.

– Ты стала такой занудной. Тебе самой с собой не скучно? Я не хочу жить так, как ты мне предлагаешь, – с овсянкой и яйцом по утрам.

– Ну запей овсянку коньяком, сразу веселее станет, – ответила я, но уже раздраженно и едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик.

Моя мама из тех женщин, которые не просто наступают на одни и те же грабли дважды и даже не просто пляшут на них, а из тех, кто выступает с цирковым номером «Цыганочка на граблях». Она, например, идет в магазин. По дороге ей становится жарко или вдруг хочется покурить на свежем воздухе. Она распахивает куртку (шубу), срывает с себя шарф (платок), садится на бордюр и курит. После чего проделывает то же самое по дороге домой. Иногда дважды. И наутро просыпается с дикой простудой и температурой.

– Мам, ну сколько можно одно и то же? – спрашиваю я.

– Мне было жарко и вдруг захотелось покурить! – Мама упорно не видит никакой связи между перекурами с голой грудью, припорошенной снегом или политой дождем, и своими простудами.

* * *

Когда я в первый раз испугалась? Когда мама, приехав к нам в гости, выпила кофе, потом встала и долила в чашку кипяток, разбавляя гущу. У каждого человека свои странности, привычки, действия, нарушения в поведении, которые могут насторожить близких. У каждого свой «сигнальный пистолет».

Ну, например, человек читает лекции и вдруг начинает заговариваться, или забывать очевидные вещи, или мучительно подбирать слова. У меня был такой профессор в институте. Он всегда рассказывал на лекциях о том, что не вошло в учебник. Естественно, самое интересное, занимательное. «Остальное вы прочтете», – говорил он, и его лекции по не вошедшему в обязательное пособие материалу были куда интереснее того, что требовалось выучить по учебнику. Как в фильмах, когда вырезанные из картины куски, эпизоды, целые роли кажутся гениальнее всего фильма. И вдруг он стал читать лекции по собственному учебнику, переизданному много раз. Труду, которому посвятил всю свою жизнь. Причем читал с явным, неподдельным интересом. Казалось, он не узнавал ни одной буквы, ни единой запятой. Читал, будто художественную литературу, роман, который вдруг увлек. Спорил вслух, тут же делал пометки на полях, иногда просто сидел и читал собственный учебник. Критиковал автора. Или вдруг подскакивал и рассказывал нам, что вот этот момент, описанный на такой-то странице, спорный. И принимался доказывать, почему именно. Мы по молодости мало что понимали. Посмеивались. И ждали, когда профессор вернется к своим занимательным лекциям. Но он продолжал читать учебник. Иногда еще возвращался к реальности, обращал внимание на аудиторию, а потом просто садился за стол, брал книгу и читал про себя. Внутренний хронометр работал при этом безотказно. К концу лекции, которая проходила в полном молчании, профессор вставал, всех благодарил и уходил. Наверное, если бы в аудитории оказались его близкие, они бы распознали болезнь раньше. Но что взять с нас, студентов? Мы радовались тому, что могли заниматься своими делами. Или, отметившись, сбегали. И профессор не замечал, что сидит в практически пустой аудитории.

Он скончался от неоперабельной опухоли мозга. В последний месяц жизни уже не понимал, как оказался в институте, где проработал всю жизнь. Все улыбались и списывали провалы в памяти на чудачества пожилого, но великого преподавателя, практически живого классика. Он так и приходил каждый день в аудиторию, садился за стол и читал свой учебник, продолжая делать пометки на полях, где уже не осталось свободного места. Иногда хватался за голову и говорил, что не успеет закончить срочную и важную работу – этот учебник. Естественно, все рвались сдать экзамен именно ему, а не аспиранту или другому преподавателю. Если кто-то из нас рассказывал что-то из его лекций, отличавшихся от учебника, профессор счастливо улыбался, ставил «отл» и говорил, что «это очень любопытно», не признавая собственного авторства. Конечно, мы вовсю пользовались этим приемом и готовились исключительно по лекциям, которые до этого считались вроде как бессмысленными, своего рода художественной литературой, не имевшей отношения к экзаменационному материалу.

Когда наконец диагноз был поставлен, родственники профессора хотели сделать как лучше – обеспечить любые клиники, домашний уход, сиделок, лекарства. Но он упрямо рвался в институт, только там успокаивался и не страдал от болей. В конце концов, его решили не мучить – родственники доводили его до аудитории и забирали после лекции. Умер он в институте. Не мы, другая группа студентов подумала, что профессор уснул, и попросту сбежала. Нет, профессор не дочитал свой учебник, но успел заложить страницу закладкой. До конца книги оставалось всего несколько страниц.

Так вот, мама перепугала меня в тот момент до смерти. Она всегда пила кофе. Лучший. Сваренный исключительно в турке. Никакие банки с растворимым, появившиеся в советское время, дорогущие и дефицитные, ее не устраивали. Она покупала зеленые зерна, сама обжаривала их в духовке, молола в ручной кофемолке, добиваясь нужного помола – мелкого или среднего. Впрочем, на электрическую кофемолку она согласилась. Как и на уже обжаренные зерна разных видов. Но турка, джезва – медная, настоящая, с длинной ручкой, оставалась неизменной. Как и специальная ложка для кофе. Мама не терпела «опивок», мутной жижи вместо настоящего кофе. Даже напиток из кофемашины и капсул отвергала категорически. Она в любом городе могла найти место, где ей сварили бы «нормальный» кофе.

Когда мы переезжали, уезжали или просто отправлялись в отпуск хотя бы на неделю, первым делом мама укладывала в чемодан кофе, крошечную электрическую плитку и турку. Она могла забыть мою школьную форму, важные документы, включая паспорт, но турку с плиткой и запас кофе – никогда. Я делаю так же. Турка, ложечка и кофе всегда со мной. Разве что плитку за собой не вожу.

И тут я увидела, как мама не переворачивает чашку на блюдце привычным, доведенным до автоматизма движением – чтобы прочесть рисунок, погадать на желание, рассмотреть, что там предсказывает судьба в кофейной гуще, а доливает в опивки кипяток. И снова пьет.

– Мама, что ты делаешь? – Мне поплохело. – Давай я тебе еще сварю.

– Не надо, крепкий слишком, – ответила мама.

– Мам, я тебе сварю не такой крепкий.

Я буквально вырвала из ее рук чашку и вылила эту муть в раковину. Мама обиделась и замолчала.

– Не пугай меня. Зачем ты так делаешь? Ты еще пакетики чайные начни по два раза заваривать. – Я пыталась взять себя в руки и даже смогла улыбнуться.

– Я не люблю чай, ты же знаешь.

Мама уехала от нас раньше, чем собиралась. Я крутилась на кухне и, когда вышла, увидела, что в прихожей не стоят ее кроссовки, а на вешалке нет куртки. Она со мной не попрощалась. Даже не заглянула на кухню сказать, что уезжает. Мой муж, мамин любимый зять, вызвал такси и усадил тещу в машину. Внуки тоже проводили. А я пекла на полдник шарлотку и запекала яблоки с медом и корицей. Хотела побаловать маму – она всегда любила яблоки в пирогах и запеченные с медом. Мне хотелось выбросить эти яблоки в мусорное ведро.

Про кофе я решила больше не вспоминать. Мама тоже сделала вид, что ничего не случилось. А уехала, как она потом объяснила, потому что не хотела отрывать меня от готовки и прочих домашних забот.

Обзванивая больницы, я вдруг поняла, чего на самом деле боюсь. Не того, что не смогу найти маму, – найду. Я все-таки журналист по профессии. Даже мой взрослый сын убежден – если я чего-то не нашла, значит, этого не существует в природе. Муж тоже уверен, что я черта лысого могу достать в рекордные сроки. Я всегда боялась маминого отношения к смерти и своего тоже. Как бы это объяснить?

Я не боюсь смерти, потому что выросла, глядя на гробы, похоронные процессии. У меня нет страха крови, покойников, включая висельников и утопленников. Мое детство прошло рядом со смертью. Я сама могла в любой момент умереть, как умирали многие дети вокруг меня: тонули в горной реке, подхваченные бурным потоком. Мы бежали звать взрослых, прекрасно осознавая, что нашего одноклассника, или брата одноклассника, или соседа уже не спасут. Повезет, если выловят «у дерева» – так называлось место, где течение немного стихало, река сужалась. Там, преграждая поток, лежало огромное ореховое дерево и цепляло своими ветвями утопленников. Дерево не убирали ровно по этой причине.

Нас, маленьких, старшие друзья водили к этому дереву, чтобы «проверить» утопленника. То есть раньше взрослых обнаружить труп. Кажется, Тамику это однажды удалось, и он считался героем. Я до сих пор помню это дерево – огромное, старое. Самое большое из всех, какие я видела. Ветви полоскались в воде, как белье. Завораживающее зрелище, манящее и пугающее одновременно. Существовал и особый ритуал, вроде посвящения. Правда, только у мальчиков – девочкам разрешалось лишь смотреть с берега. Спасибо за гендерное разделение, которое, наверное, спасло мою жизнь, иначе я бы тоже полезла. Мальчишки шли по стволу дерева и мерялись, кто дойдет дальше и не свалится, не испугается, не свернет назад. Многие падали, но выбирались, цепляясь за ветви. Никто не утонул, но воды все нахлебывались так, что на берегу долго отплевывались.

Если удавалось выжить, не свалившись в реку, то можно было умереть, прыгнув с моста рыбкой. Мост представлял собой шаткую конструкцию. Да, это было единственное место, чтобы потренироваться в прыжках в воду, – самое глубокое в той части реки. Но река мелела, если долго не было дождей. Или по другим неизвестным нам, детям, причинам ожидаемая глубина вдруг оказывалась не глубиной, а так, «по шейку». Кто же проверяет, перед тем как прыгнуть? Никто. Я помню Валерика, своего одноклассника. Он прыгнул рыбкой и сломал себе шею. Умер сразу же.

Смерть поджидала не просто на каждом углу, а ходила следом, по пятам, и это не образное выражение. В моем случае вполне конкретное.

Тутовник. Самые вкусные тутовые деревья росли на кладбище. Мы объедали все деревья. Но самое «вкусное» дерево с белым тутовником цеплялось ветками за линии электропередачи. Нам категорически запрещалось к нему приближаться после трагедии, произошедшей с Артуром. Он полез, чтобы дотянуться до самых крупных ягод, не удержался на ветке и схватился за провод. Его ударило током. Нет, он, к счастью, не умер. Но остался инвалидом, прикованным к креслу, к которому наш учитель-трудовик прикрепил колеса, отпилив ножки. О существовании инвалидных кресел никто, естественно, даже не подозревал. А даже если и подозревал, то откуда им взяться в селе? Артур передвигался в кресле, в котором раньше сидел его дедушка под абрикосовым деревом во дворе. Но мы все считали Артура героем – ведь он говорил, что попробовал самые вкусные ягоды. И никакие другие с теми не могут сравниться. И если бы он мог залезть на дерево еще раз, непременно бы это сделал.

Однажды я нарушила запрет и залезла на это дерево. Дотянулась до ветки и сорвала несколько ягод. Попробовала. Ягоды оказались безвкусными. Обыкновенными. Годящимися только для варенья. Но я никому об этом не сказала, чтобы не подрывать репутацию Артура.

Дети умирали от менингита и кори, туберкулеза и кишечной инфекции. Родители, конечно, горевали, но относились к этому не то чтобы спокойно – скорее с пониманием и смирением – «да, болезнь забрала». Никто не бился до последнего, чтобы найти способ излечения. Не поднимал на ноги всех родственников, которые могли помочь найти врача, перевести ребенка в город, достать редкие лекарства. Наблюдали и готовились к худшему. А еще с маниакальным упорством верили в чудо. Если ребенок вдруг выздоравливал, значит, так надо. Господь, святой Георгий, заговор, который произнесла гадалка, снадобья от знахарки, принятый матерью обет или другие потусторонние силы решили оставить чадо на земле. Для чего-то. К таким детям относились с некоторой опаской и искали ответ – какая миссия у ребенка, который должен был умереть, но выжил? Что он должен сделать в жизни? Для чего он все еще дышит? Такие дети считались особенными, находящимися под невидимой защитой. За них не беспокоились – если один раз не умер, то все болезни и беды обойдут его стороной. Потому что на земле для него уготована особенная жизнь.

Так, кстати, случилось и со мной. Я тоже считалась «особенным» ребенком, которому не грозят ни болезни, ни участь утопленника. Мама, которой в Москве сказали, что я могу не выжить, поскольку родилась недоношенной, а если и выживу, то на всю жизнь останусь больной, отвезла меня в село. Выкармливать, выпаивать.

Когда мама сообщила, что я родилась в «рубашке» – плодном пузыре – и она до смерти перепугалась от такого зрелища, на меня все стали смотреть, как на «заговоренную». Родиться в «рубашке» считалось чудом, редкой удачей и гарантированным счастливым замужеством для девочки. Ведь чего еще желать для дочери, если не счастливого замужества? Конечно, ко мне относились не так, как к другим детям.

Грудное молоко? Кажется, все соседки были моими молочными матерями, причем лет до двух. Подкармливали бы и дольше, если бы бабушка не прикрыла эту молочную кухню. Кормящие женщины очень впечатлительны, и по селу пошел слух, что если новорожденные младенцы станут моими молочными братьями или сестрами, то моя счастливая «рубашка» перекинется и на них. Пусть не целиком, а частично: через молочное родство удача, защита и счастливое замужество, если младенец – девочка, точно перейдут.

При этом я благополучно, как и все дети, обливалась ледяной водой из уличной колонки, объедалась сырыми яблоками и абрикосами до дизентерии, пшенкой, которую ела вместе с цыплятами из их же корыта. В смысле гигиены, отравлений, простуд и прочих детских напастей за меня никто не переживал. Я же уже выжила. С детства слышала про свою «особенность», поэтому очень хотела ходить по дереву, как делали это мальчишки, нырять рыбкой и пробегать перед проходящим поездом по железнодорожным путям – еще один обряд посвящения. Я ведь знала, что не умру. Но я была девочкой, а девочки не допускались к настоящим испытаниям, слава тебе, господи. Зато допускались к острым ножам и топорам.

В десять лет я спокойно отрубала голову курицам, ошпаривала их крутым кипятком, ощипывала и вполне прилично разделывала. Я умела вязать веники, пользуясь острейшим шилом. Несколько раз прострачивала себе пальцы, когда шила на швейной машинке пододеяльники и наволочки. Моими лекарствами на все случаи жизни были слюна и подорожник.

Моей подружке Мадине, не заговоренной, как я, повезло меньше. Она умерла от потери крови. Мое первое настоящее горе, потрясение, боль. Я тогда заболела, очень тяжело. Две недели меня выхаживали и отпаивали травами. Тогда, после смерти Мадины, я поняла, что не бывает особенных детей и я тоже могу умереть в любой момент, как и моя подруга. Перестала верить в ритуалы, заговоры, гадания и в то, что судьба что-то решает за человека. Иногда люди такие идиоты, что судьба вообще ни при чем.

Мадина была лучшей из всех девочек. Она родилась такой красавицей, что с ней невозможно было за ворота выйти. Если тетя Рита, мама Мадины, шла с коляской в сельпо, то уже на полдороги щечки девочки становились пунцового цвета от бесконечных щипков восхищения. Все вещи Мадины были обколоты с изнанки булавками от сглаза. На запястье – красная шерстяная ниточка. Под подушкой – нож, чтобы дьявол не забрал ребенка. К каким только ритуалам тетя Рита ни прибегала, чтобы ее дочь не украли замуж раньше времени. Все известные заговоры произнесла на дочкино счастье. Мадина росла нежной, улыбчивой, мягкой. Всегда послушная, трудолюбивая. Всем подружкам ставили ее в пример. Именно такой должна быть осетинская девочка.

Нет, мы не завидовали ей, не злились – это было просто невозможно. Да, Мадина была одной на миллион, и мы ее за это любили. Но не уберегли. Потеряли, хотя могли спасти. В ее смерти я винила себя, ведь считалась ее лучшей подругой. Почему тогда я не позвала на помощь, почему побоялась? Мне ведь позволялось больше вольностей, чем остальным девочкам. Смерть Мадины меня отрезвила, избавила от последних детских иллюзий, и я перестала хотеть стать идеальной. Очень долго не могла себе простить бездействие, нерешительность, покорность. Надо было кричать, орать во все горло, как всегда делали мои бабушка и мама. А я смолчала.

После болезни я наконец стала такой, как все. Да, не умерла. Но могла. Помогли не обеты, не заговоры и не травы, а таблетки, которые достала бабушка. Врачи, к которым она меня отвезла в город. Достижения медицины, а не магические бобы, заговоренные нитки и пучки трав. Но боль с души так никто и не смог снять – Мадина до сих пор иногда мне снится.

Кажется, были поминки. Или свадьба. Или чей-то юбилей. Девочек позвали помогать женщинам в подготовке – промывать кишки баранов, мыть зелень, резать овощи. Я точно помню, что в тот день промывала текстикулы. Если закрою глаза, эти бараньи яйца стоят перед глазами. Помню, с тазом в руках смотрела, как мужчины разделывают туши. Они бросали мне в таз внутренности. Запах крови, еще горячей, невозможно вытравить из памяти. И пар, который идет от туши, теплый и совсем не противный. Я даже впала в легкий ступор, глядя, как красиво мужчины делают надрезы, как вываливаются из туши внутренности, как их подхватывают и бросают в таз. А я должна следить, чтобы не упали на землю, иначе потом мыть придется в десяти водах.

Мадина резала овощи, кто-то ее позвал, она отвлеклась и, взмахнув ножом, располосовала себе запястье.

Все девочки ходили с порезами – ничего страшного. Когда по пальцу проходишься ножом – это не больно. Куда больнее, если по ногтю, причем посередине. Отрезать невозможно. Заклеить? Кто же будет переводить на твой ноготь дефицитный пластырь? Ноготь, отрезанный ровно посередине, не болит, а нудит. Но если в разрез попадает волос, а он обязательно попадает, когда расчесываешься, начинается настоящий ад. Боль такая, что или хочется остаться без пальца, или отрезать волосы. Потом тянешь этот застрявший волосок через ноготь и не понимаешь, почему вдруг лицо стало мокрое. Слезы льются так, что их не замечаешь. Никакая другая боль для меня лично несравнима с той, когда в отрезанном около кутикулы ногте застревает волос. Твой же.

Мадина, когда увидела, что кровь капает на зелень, огурцы, помидоры, замотала рану тряпкой. Я видела, как она бегала с тазом и мыла овощи. Кажется, ее даже хвалили за старание. Я в тот момент промывала кишки и мечтала поменяться с ней местами. Обрабатывать субпродукты считалось наказанием. Кажется, мне влетело тогда за то, что я подмела двор, но забыла подмести дорогу за воротами.

Мадина мыла и резала овощи. Она красиво нарезала огурцы и помидоры. Лук у нее выходил идеальным – ровными кольцами. Я же всегда халтурила на овощах, «украшая» неидеальную нарезку стеблями кинзы или базилика. Если резала Мадина, я готова была поклясться – все огурцы будут почищены, а к помидорам можно было подходить с линейкой – все дольки окажутся одинакового размера.

Но Мадина не могла отрубить голову курице. Ее рвало, если ее ставили на кишки. Она рыдала неделю, если мать пускала любимого петуха на бульон. Мадина даже отказывалась есть мясо, хитрила, о чем знали только подружки. Она уже тогда могла бы считаться убежденной вегетарианкой, хотя и слова-то такого никто не знал. Мадина чахла на глазах, худела, но это шло ей только на пользу – тетя Рита говорила, но это Мадина растет удивительной красавицей, тонкой, стройной, «одни глаза на лице». «Не портится» с возрастом, что иногда случается с девочками, прелестными в детстве и теряющими обаяние в период пубертата. Мадина в тот вечер ходила такой красавицей, что тетя Рита подумала приколоть дочке еще пару булавок на подклад – к ней уже начали свататься.

Мадина подносила к общему столу тарелки с овощами, и тетя Рита была счастлива от гордости за дочь. Если девушка так себя ведет, то кому такое счастье достанется? На том вечере отец Мадины получил еще два предложения о помолвке такой прекрасной дочери. И в кого такая красавица уродилась – запястья тонкие, ключицы девичьи торчат так, что с ума сводят. Опять же «одни глаза на лице».

Сейчас я понимаю, что творилось с Мадиной. Тогда нет. Мадину заставляли проявить уважение и съесть мясо, после чего ее рвало. Или не рвало, а она сама вызывала рвоту. Мадина ела овощи и фрукты, которые она же и резала. Но животный белок ее организм отказывался принимать. Она падала в обморок, если видела, как разделывают бычка или барана, что случалось трижды в неделю. Ее тошнило от запаха крови и внутренностей, от мычания, блеяния, пара, грязи, внутренностей в тазу, ног, голов, котлов, в которых варятся субпродукты… Во мне не было брезгливости, в Мадине ее оказалось слишком много для деревенской девочки. Мне было интересно, Мадине нет. Однажды я своровала с мужского стола тот самый деликатес – бараньи текстикулы, которые до этого очищала от пленок и промывала. Мне хотелось попробовать, ради любопытства. Узнать, почему это блюдо считается таким ценным и вкусным, что подается только старейшинам. Мадина оказалась рядом. Я ела с удовольствием, Мадина смотреть на это не могла.

Весь тот вечер она проходила, меняя тряпки на запястье, чтобы никто не заметил. Мы, девочки, ей помогали – шептали или показывали знаками, когда кровь начинала сочиться через тряпку. Нас тогда гоняли по полной программе. Даже присесть не было возможности. Мы с утра ничего не ели и не знали, когда выпадет шанс проглотить хотя бы кусок пирога. Мы все, девочки-помощницы, с ног валились от усталости. Мадина же чуть не падала в обморок, но все это списывали на волнение – ведь ей должно было исполниться уже шестнадцать лет, значит, она переживала за собственное будущее. За кого ее сосватают родители? И когда Мадина замирала на месте, бледнела, это лишь добавляло ей шансов удачно выйти замуж. У нее тряслись руки, что тоже все расценивали как хороший знак – невинность и чувствительность потенциальной невесты. Мадина ходила чуть медленнее, чем положено, и это тоже шло ей в плюс – грациозная, сдержанная, изящная. Не будет бежать впереди мужа. По двору идет, словно плывет, – наслаждение для глаз. Под ноги смотрит, не смеет глаза поднять – опять же, где такое воплощение скромности сыскать?

К концу вечера Мадина стала чуть ли не легендой, а ее отец не успевал подсчитывать, сколько еще предложений получит его дочь. Мадина могла выбирать женихов. Тетя Рита плакала от душивших ее чувств – гордости за дочь и обиды на собственную судьбу. Она в свое время не удостоилась права выбрать мужа. Отец Мадины отказывался от еще вчера казавшихся выгодными предложений. Он смотрел на дочь другими глазами – ведь вправду не девушка, а подарок судьбы для кого-то. Отец Мадины, надо отдать ему должное, не хотел повыгоднее выдать дочь, а мечтал о хорошей семье для нее, желательно из уважаемого рода. Чтобы дочь не месила грязь в огороде и не превратилась к тридцати годам в старуху, измученную тяжелым физическим трудом и бесконечными родами. Он хотел выдать дочь замуж в город. Чтобы ей было легче жить, хотя бы в быту.

Страшное горе для отца – найти свою дочь мертвой. Страшнее ничего не может быть. Наказание, после которого потребуешь ответа от судьбы – «за что?» – и вспомнишь обо всех грехах. Отец Мадины так и не дождался ответа. Ему досталось самое страшное из всех возможных наказаний – он жил с этой болью еще много лет, хотя каждый день молил о смерти.

В тот вечер отец Мадины наконец выбрал для своей дочери достойного жениха и спешил ее порадовать. Она уедет не просто в город, а в Москву, где ее будущий муж учится в институте. И семья жениха будет только рада, если Мадина продолжит образование – тоже в институте. Они даже обговорили, где девушка может учиться – в медицинском. Там есть связи. Отец хотел сказать, что его дочь мечтала поступить в консерваторию – жить не может без музыки. Это они еще не слышали, как она на пианино играет. И на осетинской гармошке. Но промолчал. Медицинский так медицинский. Пусть забирает пианино и дома для мужа играет. Но родственники жениха вдруг сказали, что если у девочки другой интерес, то они будут только рады помочь. Лишь бы девочка была счастлива. Ведь если она будет счастлива, то подарит счастье и спокойствие их сыну.

Отец Мадины спросил у жены, где его дочь. Тетя Рита спросила у женщин. Те спросили у нас, девочек. Мы не видели Мадину последние пару часов, когда нам разрешили поесть и отдохнуть, перед тем как собрать и перемыть всю посуду. Вот этого я и не могу себе простить. Да, мы с ног валились и накинулись на еду, оставленную на дальней, зимней кухне. Мы даже не болтали, как обычно, а просто пытались успеть поесть перед уборкой. Ведь еще надо было натаскать воды, подогреть, оттереть песком кастрюли. Никто из нас не удивился тому, что Мадины за столом нет. Я тогда подумала, что она сидит с родителями и ее представляют родственникам будущего жениха. Еще порадовалась – вот ведь счастливая, ее будущее уже определено. Мы всегда радовались, когда кто-то из старших девочек «находил свое счастье». Ведь тогда не стоит ни о чем беспокоиться, а просто следует готовиться к свадьбе. Мы видели, как страдали те девушки, которым исполнилось уже двадцать лет и никто не хотел их брать замуж. Они считались старыми и «неудачными». Так что даже я мечтала о том, чтобы меня сосватали, как Мадину, пораньше. Чтобы успокоиться и думать о платье, приданом, покупать в сельпо ткань на занавески, шить наволочки и пододеяльники – готовиться к свадьбе, уже зная, какой дом тебя ждет, какая семья. Переживать о первой встрече с женихом, будто случайной, когда вы вдруг увидите друг друга на улице. А потом, возможно, он назначит тайное свидание. Или вы встретитесь у обрыва – традиционного места встреч помолвленных. В нашем селе, как я теперь понимаю, преобладали достаточно свободные взгляды. Жениху и невесте все же разрешалось познакомиться и повстречаться до свадьбы, узнать друг друга. Никто не видел невесту или жениха прямо в день бракосочетания. А если молодые друг другу не нравились категорически, что тоже случалось, родственники разрывали помолвку, придумывая какой-то нейтральный повод, чтобы не пострадали репутация невесты и данное женихом слово. Но я ни разу не слышала о девушках, насильно выданных замуж, и о том, что мужчина нарушил обещание. Яркое подтверждение тому – моя мама. Сбежав от нескольких женихов, она должна была, согласно традициям и принятым нормам поведения, самостоятельно, безо всякой помощи броситься в Терек раз двадцать как минимум, но ведь ей позволили не броситься. Хотя, возможно, женщины предполагали, что если мама станет топиться в Тереке, то с ней точно ничего не произойдет, а Терек выйдет из берегов и смоет все дома. Или случится еще какое-нибудь стихийное бедствие, что в случае моей мамы могло оказаться вполне реальным развитием событий.

Мадина лежала в дальней комнате хозяев дома, но так красиво и спокойно, будто уснула. Отец нежно потрогал дочь за плечо, та пошевелилась и даже открыла глаза. Он рассказывал ей про жениха и какое ее ждет счастье. Помолвку можно организовать хоть сейчас, а свадьбу позже. Будет время с женихом поближе познакомиться. Спешить не надо, если только сама не захочет побыстрее замуж.

Потом мужчина рассказывал всем, что Мадина кивнула и улыбнулась в ответ на его слова. Он вышел, оставив дочь в комнате – пусть еще отдохнет немного. Тяжелый был день. Нет, он не заметил ни крови, ни перевязанной руки. Ничего не видел. Так радовался своим мыслям, так сосредоточился на том, что устроил дочери счастье…

Я точно помню, что Мадина не мыла с нами посуду. Но тоже не придала этому значения – все мы пытались сбежать и прикрывали друг друга. Сейчас я перемывала тарелки, в следующий раз сбегу, и Мадина перемоет посуду за меня. Было уже совсем поздно, мы относили тарелки на кухню, когда раздался крик Мадининого отца. Он зашел в спальню, чтобы забрать дочь домой. Она была уже мертва. Врач потом сказал, что часа два как мертва. Удивительно, как она вообще столько продержалась с таким глубоким порезом и как никто ничего не заметил. Кровь ведь текла рекой. Позже, убирая двор, мы нашли окровавленные полотенца, которые Мадина прятала за стеной курятника.

Ее отец тогда чуть умом не тронулся. Тетя Рита не плакала. Она замерла и молчала. Ни слова не произнесла. Будто из нее тоже кровь выкачали, а оболочку оставили. Никто не мог понять, почему тетя Рита не рвет волосы, не воет, не стенает. Даже ее муж не понимал и кричал на тетю Риту, обвиняя в том, что та не голосит на все село. Она же даже на похоронах не проронила ни слезинки. Ходила, стояла, сидела. Все молча. Ни единого всхлипа, ни единого возгласа.

Женщины беспокоились за ее здоровье. Думали, тетя Рита умом тронулась от горя, раз так странно себя ведет. Приносили успокоительные отвары, которые тетя Рита молча выливала в огород или в палисадник. Мадина лежала в открытом гробу такая красивая, что слез на кладбище и поминках лилось столько, сколько не было пролито ни до, ни после. Мадину похоронили в белом платье, как невесту. Будущие родственники, приехавшие на похороны, оплакивали ее как родную дочь. Жених, никогда не видевший невесту, посмотрел на ту, которая должна была составить его счастье. Мальчика привезли в знак уважения. Традиции были ни при чем. Семье, которая так и не стала родной для Мадины, хотелось поддержать тетю Риту и отца Мадины. Юноша, увидевший свою невесту в гробу, застыл. Его пытались увести, но он ухватился за край гроба и не разжимал рук. Мне кажется, он смотрел на мертвую Мадину так, как смотрят на картину – шедевр, непревзойденный в красоте и чистоте. Не в силах отойти, оторвать взгляд. Не знаю, как сложилась его жизнь. Возможно, ему подобрали другую невесту, но я точно знаю – перед его глазами всегда стояла Мадина. Такое не забывается.

За тетей Ритой ухаживали все соседки. Приносили еду, посылали девочек подмести двор, прополоть грядки на огороде, помыть полы в доме. Она сидела на маленькой зимней кухне и перекладывала кружева, отрезы ткани, сортировала пуговицы, сматывала ровными кружками ленты, клубки пряжи. И все еще не произнесла ни единого слова, не выдавила из себя ни единой слезинки.

Соседки сокрушенно качали головами. Мол, Рита еще молодая, рано ей с ума сходить. Лучше бы уж кричала, плакала, легче бы стало, чем так замороженной сидеть и нитки мотать. И никто из женщин не заподозрил главного. Не понял, почему Мадинина мать застыла, перестала жить и дала обет молчания.

Никто не догадался, что тетя Рита приняла смерть старшей дочери как должное, неизбежное. Как принесенную жертву.

Рождение и смерть в моем детстве всегда лежали на одной чаше весов. «Стеллочка пришла на смену дяде Володе», «Алик умер, а ему на смену пришел Берти». В деревне, где я выросла, верили в то, что новая жизнь зарождается, если господь забирает старую. Когда в семье умирал прадед или дед, все молодые женщины рода – от невесток до внучек и правнучек – ждали наступления беременности. Дух умершего должен был войти в душу младенца и уступить ему место на этом свете. Если умирал молодой, талантливый мужчина или женщина, славящаяся красотой, добротой, старики упорно твердили: «Значит, понадобились на том свете». И это «понадобились» никак не расшифровывалось. Вопросы: «Почему именно моя дочь?», «За что меня так наказывает господь, что забирает единственного сына?» – считались неуместными, даже неприличными. Их женщина могла прокричать в подушку. Так, чтобы ее не слышали соседки. Эти вопросы они могли выплакать со слезами. Но не дай бог произнести их вслух. Это означало навести проклятье на весь род. Тогда судьба начнет забирать без всякого разбора и очередности.

Тетя Рита вышла из зимней кухни, когда уже невозможно было скрывать очевидное – она носила еще одного ребенка. Все собиралась сообщить мужу, но никак не решалась. Еще трое младших детей подрастали – две девочки и мальчик. Мадина была старшей. Ни одна из сестер даже близко не могла сравниться с Мадиной – ни в красоте, ни в умении. Всем – фигурой, внешностью – они пошли в отца: крепко сбитые, с волевыми подбородками, упрямые. Сын, Тамик, пошел в мать и старшую сестру: нежный, тонкий, красивый не мужской красотой мальчик. Мадина надеялась, что с возрастом Тамик утратит нежность, припухлость в губах. А тонкие скулы прикроет грубая щетина. Мужчине зачем красота? Неприлично даже. Но так распорядились природа и гены, отдав тяжелые черты лица, широкую кость, короткие и уверенные щиколотки девочкам и наградив Тамика огромными глазами с длиннющими ресницами, узкими бедрами, длинными ногами и руками, которым любая девушка могла позавидовать. Муж тети Риты, восхищавшийся старшей дочерью, сторонился сына. Пугался его красоты и нежности. Придирался к мальчику по мелочам. Тамик прибегал на зимнюю кухню к матери и плакал. Она мотала очередной клубок шерсти. Мальчик ложился ей на колени и засыпал. Они оба перебрались в крошечную зимнюю кухню, где стоял старый топчан. Рита укладывала сына и ложилась рядом. В те ночи она спала. Когда Тамик не прибегал или когда отец запрещал ему заходить к матери и велел ложиться спать в своей кровати, тетя Рита не могла сомкнуть глаз.

Тамик первым догадался, что у него скоро появится младший брат или сестра. Он первый почувствовал, как сквозь материнский живот пинается ребенок. И он же предсказал матери, что родится мальчик. Сестры у него есть, а брата нет. Пусть мама родит Тамику брата. Мальчик никому не рассказал, что мама носит ребенка. И все чаще оставался с матерью – гладил живот, показывал игрушки, возил по животу машинки. Разговаривал с братом, рассказывая, что его ждет – отец привез цыплят, они смешные, по двору бегают. Кошка котят родила, четырех. Один черный полностью, другой с черными лапками, третий на пирата похож – с черным глазом, а четвертый разноцветный. Самый красивый. Велосипед сломался, но папа обещал починить. Через некоторое время Тамик притащил на зимнюю кухню разноцветного котенка, и они спали на топчане уже втроем, то есть вчетвером. Тетя Рита одной рукой приглаживала вихры Тамика – достались же мальчику такие волосы, тьфу на него, лучше бы девочкой родился, – а другой гладила котенка, названного Жориком. Тамик сопел и обнимал материнский живот с одной стороны, Жорик – с другой. Тетя Рита не спала, боясь повернуться, улечься поудобнее. Утром она открывала дверь кухоньки и выпускала сына с котенком – завтракать, бегать по двору, играть. После чего ложилась спать.

Она давно перепутала день с ночью. В ее жизни появились странные ритуалы. Сидела, слушая, когда хлопнут двери ворот – значит, муж уехал на работу. Потом выглядывала в окно, осторожно отодвинув занавеску. Дождавшись, когда во дворе наступит тишина, тетя Рита пробиралась в дом. Она видела, что дочери справляются – двор подметен, полы вымыты, постели заправлены. Тетя Рита пробиралась в комнату Мадины, где стоял книжный шкаф. Доставала книжки, которые хотела почитать на ночь Тамику. Сначала садилась на кровать дочери, потом ложилась – спину ломило. Но не спала, лишь дремала. Если слышала, что кто-то подходит к воротам, собирала книжки, брала что-то из вещей дочери и бегом возвращалась на зимнюю кухню. После чего ложилась и наконец засыпала спокойно, глубоко, положив на грудь Мадинину любимую блузку или засунув под подушку ее платье. Проснувшись, она умывалась, приводила себя в порядок и брала в руки клубок. Все нитки давно были перемотаны по многу раз, все пуговицы перебраны, но тетя Рита знала, что сейчас придет одна из дочерей и принесет еды. Она хотела, чтобы дочь видела ее в привычном состоянии, о чем сообщила бы отцу – мама сидит, все хорошо, да, все еще мотает клубки. Клубки на коленях позволяли скрывать беременность. Вечером прибегал Тамик. И уже через минуту под дверью начинал мяукать Жорик, которого официально оставили жить в доме, рядом с мамой, но котенок не хотел жить в курятнике, а бежал на зимнюю кухню.

Вечером тетя Рита читала Тамику, учила с ним буквы, цифры. Но набегавшийся за день мальчик ждал, когда мама скажет, что пора ложиться. Он плюхался к стенке, обнимал материнский живот рукой и тут же засыпал. Жорик урчал на всю кухню, закинув на живот тети Риты все лапы. Тетя Рита лежала, рассматривая потолок. Она чувствовала, как Тамик глубоко спит. Ощущала его коленки и ступни, тяжелые во сне и легкие, почти невесомые, как у кузнечика тонкие и с виду хрупкие, когда он бегал по двору. Если ребенок в животе пинался со стороны котенка, Жорик слегка выпускал когти и щекотал живот. Если ребенок пинался со стороны Тамика, тот улыбался во сне.

Но никому, тем более маленькому сыну, Мадина не могла признаться, что у нее нет сил на новую беременность. Она не хотела отдавать такую дорогую, жестокую, немыслимую для матери плату – жизнь старшей, самой любимой дочери за жизнь еще не рожденного ребенка. Как не могла прокричать, что не ждала этого «последыша», не хотела его вовсе. И если бы предоставилась возможность обменять этого ребенка в животе на жизнь Мадины, обменяла бы, не задумываясь. Да, так нельзя не то что говорить, даже думать. Мать не может устать от детей, не может не радоваться новой беременности. Тетю Риту никто бы не понял. Она и сама себя не понимала, кляла за подобные мысли, за то, что допускала их в свою бедную, несчастную голову. За то, что, пусть мысленно, дозволяла себе подобный торг – старшую за нерожденного. Тетя Рита, добровольно заперев себя на зимней кухне, придумав себе ритуалы, которые позволяли ей покинуть темницу, знала точно – новый ребенок пришел на смену Мадине. И тогда она решила принять обет молчания. Если она ни слова не произнесет до родов, судьба не потребует от нее других жертв. Если она, мать, онемеет, то больше никто из ее детей не умрет.

Тетя Рита на зимней кухне, мотая ленты и клубки, подписывала договор с судьбой, скрепленный кровью старшей дочери. Жизнь Мадины должна была искупить все грехи рода во всех поколениях. Братья и сестры Мадины, их дети, внуки и правнуки, согласно договору, должны жить долго и счастливо. Выходить замуж, жениться, рожать детей, воспитывать внуков, продолжать род. «Нет, так не пойдет, – возражала тете Рите судьба. – Слишком многого просишь. За одну жизнь – несколько поколений? Ну уж нет». – «Забери меня или моего мужа, если понадобится, – отвечала Рита судьбе, – нашли на нас любые болезни и испытания. Только детей не трогай. Зачем они тебе? Ты забрала лучшую!» – «Тогда я тебя заберу», – предложила судьба. Тетя Рита согласилась, но поставила условие: «Я буду разговаривать с Жориком. Буду читать книжки котенку. Так ведь можно?» – «Странные вы, женщины, никогда вас не поймешь. Зачем тебе говорить с котенком?» – «Надо. Так ты дозволяешь? Я буду воспитывать котенка, пока не умру. Не забирай меня до тех пор, пока не умрет котенок». – «Да ради бога, воспитывай хоть куренка. Ты уже сошла с ума», – согласилась судьба.

Тете Рите удалось подписать договор. Все ее дети выросли успешными людьми. Дочки хорошо и счастливо вышли замуж, и уверенные щиколотки позволили им крепко стоять на ногах, а волевые подбородки – держать дом и семью. Сын Тамик удачно женился. Он не стал отращивать бороду, прикрывая девичью миловидность. Жена из знатного и богатого рода настолько обожала красавца мужа, что никого другого не видела. Тамик тоже любил свою жену Мзию – за бесконечное восхищение, с которым та на него смотрела. Красавица Мзия не растеряла восторга с годами и спустя много лет брака, родив четверых детей, смотрела на своего мужа с таким благоговением, будто или с ума сошла, или и вправду живет с лучшим из мужчин на этой земле.

– Ты мое солнце, – говорил жене Тамик, и Мзия, чье имя означало «солнце», замирала от счастья.

– Это ты мое солнце, – отвечала она и целовала ладонь мужа.

Тамик говорил, что Мзия чем-то неуловимо похожа на маму. Она тоже спит на спине, не поворачиваясь на бок. Любит, когда он обнимает ее живот, неважно, носит она в тот момент ребенка или нет. Тамик принес в дом котенка, и Мзия тут же положила его под бок, как когда-то сделала тетя Рита. Мзия в их большом красивом доме выбрала для себя крошечную комнатку, практически кладовку, куда поставила стол и диванчик. Во время беременностей, болезней Мзия скрывалась в своей комнатушке. Тамик не беспокоил жену, беря на себя все заботы. Но поздно вечером заходил, ложился на диванчик, прижимался к ней. Под дверью тут же начинал мяукать котенок. Тамик про себя называл его Жориком. Мзия назвала Казиком.

– Почему? – рассмеялся Тамик.

– Потому что он урчит, как мотоцикл. Дядя Казик каждое утро заводил свой мотоцикл, и тот тоже так урчал, – объяснила Мзия.

– Тогда уж давай назовем его Басиком или Брусиком, в честь трактора.

– Нет, этот кот не трактор, он мотоцикл, под ухом у меня тарахтит, – смеялась Мзия.

Судьба выполнила договор. Болезни и беды обходили их дом стороной. Муж тети Риты тоже был счастлив. Едва похоронив жену, взял себе новую, с которой жил так счастливо, что все удивлялись.

Да, тетя Рита умерла в тех родах – последних, нежеланных. Она родила мальчика, как и предсказывал Тамик. Если бы она вышла из зимней кухни раньше, если бы поехала в больницу заранее… если бы… Тогда врачи много говорили про то, что такого не должно было случиться. Но муж тети Риты узнал, что его жена беременна, только когда та вышла из зимней кухни и предъявила ему огромный живот. Когда он собственными глазами увидел, как из нее вытекают вода и кровь. Он и в больнице говорил, что его жена не может рожать, она больна чем-то другим. Ведь и года не прошло, как они потеряли дочь. Нет, какая беременность?

– Счастливый вы мужчина, – улыбались врачи и медсестры. – Какая жена вам досталась, раз вы ее беременность не заметили. У вас сын! Поздравляем!

– Сын? Зачем мне сын? Откуда? – не понимал муж тети Риты.

В тот день, когда тетя Рита вышла из зимней кухни, истекая водой и кровью, Тамик плакал у соседей. Жорик залез под забор, пробрался на участок соседей, где его загрыз пес. Наверное, Жорик слишком близко подошел к миске с едой. Цепная собака перекусила ему шею. Так что судьба и этот пункт не забыла. Сначала взяла котенка, а потом и Риту. В один день.

Муж тети Риты, забирая ребенка из роддома, жену из морга, так ничего и не понял. Тамик же рассказывал всем, как гладил мамин живот, как катал по нему машинки, и поэтому у него родился брат. Женщины плакали. Дочери тети Риты, вдруг ставшие старшими сестрами, не проронили ни слезинки ни на похоронах, ни на поминках. Они тоже не заметили, что мама ждет еще одного ребенка. Бог знает, что творилось в их душе. Ведь никто поверить не мог – как так случилось? Они же девочки! Не маленькие уже. Как мамин живот не увидели? Получается, плохо о ней заботились?

Про слезы, кстати. Да, от женщины ждут слез, криков, эмоций, но восхищаются теми, кто «держит себя». Если женщина кричит и страдает на все село, она имеет на это полное право. Но это не вполне прилично – так распускать себя. Тем более прилюдно. Соседки обязательно начнут сплетничать – если женщина так хочет всем показать свое горе, может, и нет того горя? Если же сидит на зимней кухне и молчит, как тетя Рита, – такое поведение вызывает восхищение. Все женщины ставили девочкам, девушкам и молодым женщинам в пример тетю Риту. Конечно, никто не знал о заключенной сделке с судьбой. Но женщины догадались – был обет. Тетя Рита все грехи рода унесла с собой, защитила детей, дала им будущее, о котором те и не мечтали, особенно девочки. В обеты в нашем селе верили свято.

Родившийся сын, названный Шамилем, жил со старшей сестрой. Новая молодая жена мужа тети Риты не захотела забрать ребенка. Никто и не настаивал. Но судьба опять расставила все по местам – дети в новом браке мужа тети Риты не появились. Молодая жена потеряла двоих на поздних сроках беременности и считала, что это кара, раз отказалась принять младенца, потерявшего мать. Не жаловалась на судьбу, не проклинала – себя винила.

Шамиль вырос достойным человеком. Получил образование и работал в городе врачом. Сестры им гордились. Шамиль с Тамиком были практически неразлучны. А вот с отцом у всех связь оборвалась. Они, можно сказать, начали новый род.

* * *

Мама не плакала на похоронах бабушки. Ни слезинки не проронила, когда сидела у ее кровати в больнице. Она может расплакаться от пустяка, мелочи. Но в по-настоящему тяжелой ситуации, когда имеет полное право рыдать, слезные каналы будто кто-то заклеивает скотчем или заливает герметиком. Я такая же. Меня так воспитали. Нет, не мальчики не плачут. Женщины, девушки, девочки не должны показывать, что им больно, страшно, обидно. Какому мужчине нужна плачущая, а значит, слабая, распущенная жена? Разве ребенок должен видеть слезы матери? Зачем детей пугать? А свекровь что подумает, если невестка будет ходить и носом хлюпать? Что соседки насплетничают? А если нервная болезнь? Так она на детей перекинется. Такую девушку замуж нельзя брать. Нервы – это не насморк, не вылечишь. Кстати, считалось, что болезни нервов неизлечимые, а значит, самые страшные. Ни травы, ни заговоры на них не действуют. Успокоить на время могут, но выздоровление не наступит никогда.

Так что нас с детства учили улыбаться – через не могу, через не хочу. Хочешь поплакать – иди в огород, к кустам крапивы. А потом на дальнюю колонку, в конце деревни. Лицо под струю ледяной воды подставляешь и держишь, пока задыхаться не начнешь.

– Ты что, плакальщицей стать хочешь? – возмущалась соседка, когда видела, что я бегу домой в слезах. Несусь, чтобы никто не увидел. Я плохо умела «держать себя», как про меня говорили. Но очень старалась после соседкиного упрека. Не хотелось стать плакальщицей, даже самой знаменитой и богатой.

Я помню похороны с плакальщицами. Как теперь понимаю – дорогое удовольствие. Не для всех. Доступное очень состоятельным и положенное в обязательном порядке уважаемым людям. Пригласить плакальщиц – показатель не меры страдания, а состояния и статуса семьи. Чтобы все соседи обзавидовались. Чтобы потом еще долго старики изводили родню распоряжениями – мол, вон, как Заура любили, плакальщицы у него хорошие были, дорогие. Даже Залина была! Она клок волос вырвала! Так красиво вырвала, что все ахнули! Если вы меня любите, тоже позовите женщин. И Залину обязательно. Пусть два клока вырвет, а не один, как у Заура на похоронах.

Залина была самой известной в округе плакальщицей. Не из нашего села. Все ее хотели на похороны. Заранее записывались. Плакать могли многие, но Залина настолько красиво это делала, будто песню пела. Ну и коронный трюк с вырыванием волос исполняла так, что люди не знали – то ли плакать, то ли аплодировать, как в театре. График Залины был расписан чуть ли не на год вперед.

«Когда умирать хочет? В апреле? Нет, пусть в мае умрет. В апреле уже многие хотят», – говорила Залина на поминках, сверяясь с собственным календарем и расписанием. Врачи так операции не расписывали, как Залина свои услуги. Всегда брала аванс. Если покойный не умирал в срок, аванс не возвращала.

«Как не знаете, когда ваш дедушка умрет, дай бог ему здоровья, пусть еще сто лет проживет! – говорила Залина, когда родственники не могли назвать точную дату вызова. – Что, уже сто лет прожил? В любой день может? Тогда я вам точно скажу – не может. Если сто лет не смог, у него спросите, когда он хочет, чтобы я плакала! Что? Разве я первый день работаю? В прошлом месяце плакала на похоронах. Мне дедушка Борик не только дату, но и время сказал! А дедушке Борику было столько лет, что вашему дедушке еще много лет жить!»

«Как вы хотите? Чтобы я вдову переплакала? Она что, так рада будет, что станет вдовой? Да, понимаю, – кричала Залина на почте, где у нее был, можно сказать, кабинет. С четырех до шести по четвергам знаменитая плакальщица принимала вызовы по телефону. – А если кроме вдовы еще кто-то вдруг убиваться начнет, мне ее тоже переплакать надо? – деловито уточняла детали Залина. – Конечно, я могу. Никто не начнет? Ох, все так говорят. Разве у меня нет репутации? Разве я первый день работаю? Что вы говорите? Никто, кроме вдовы, не будет волосы рвать? О, тогда я вам точно скажу, чтобы вы были готовы и не удивлялись. Раз вдова хочет лысой остаться, значит, вам надо в другую сторону смотреть. В какую? Налево. Когда другая женщина на гроб кинется. Так я вам скажу сейчас, чтобы вы были готовы. Я честная женщина, у меня имя… Если женщины вашего… двоюродного дяди хотят посоревноваться и друг друга переплакать, зачем я вам нужна? А, понимаю. Вы не хотите скандала. И вы знаете про другую женщину? Почему сразу не сказали? Тогда я по-другому буду плакать. Разве у меня нет опыта таких дел? Что? Надо счастливую вдову от гроба оторвать? А женщину оставить? Так надо было сразу сказать. Нет, зачем мне «за любые деньги»? В вашем случае я бы за интерес отработала, но не могу себе позволить – другие тоже захотят, чтобы я бесплатно плакала. Да, у меня тоже может быть интерес, профессиональный. Зачем вы сейчас волнуетесь? Будете волноваться, когда ваш дядя не умрет, а свадьбу захочет. Но я вас записала. Хотите вдову раньше дяди? Так мне какая разница? Что? Не слышу! В марте? В марте только одно воскресенье свободно! Вы постараетесь успеть? Хорошо, записываю вас на март. Зачем мне знать, что вы с ней сделаете?»

– Залина, как тебе не стыдно! – упрекала плакальщицу моя бабушка. Они дружили. Бабушка приехала в село, где жила Залина, когда собирала материал про традиции, которые давно должны были умереть, искорениться сами собой в советском селе и советском обществе, но никак не желали уходить в прошлое. Бабушка спрашивала, задавала вопросы, а Залина ответила просто:

– Зачем спрашиваешь, пойдем, я покажу, как работаю.

Бабушка тогда так и не написала задуманную статью-фельетон, обличавшую традицию плакальщиц в целом и конкретную Залину в частности. Она была восхищена работой плакальщицы и долго не могла прийти в себя от увиденного зрелища.

– Это же настоящий спектакль, правильно? – ахала бабушка. – Ты ведь актриса!

– Как ты хорошо сейчас сказала! – Залине понравился комплимент.

– Я сама чуть не расплакалась, – призналась бабушка. – Как ты выдерживаешь? Каждый раз?

– Конечно, каждый. Разве я зря беру деньги? – гордо ответила Залина, но ей снова были приятны бабушкины слова.

– Это работа, настоящая, тяжелая, – сказала бабушка, чем окончательно сразила Залину.

– Мария, я за тебя денег не возьму. Так плакать буду, как за вдохновение! – смеялась Залина. – Ты меня так понимаешь, сразу. Никто так не понимает. Твоя работа тоже странная. И на мою похожа.

– Почему? – заинтересовалась бабушка.

– Ты слова пишешь и плачешь в них. Боль свою и чужую изливаешь.

– Да, ты права, – согласилась бабушка, – теперь ты хорошо про мою работу сказала. Только скажи мне. Как ты волосы рвешь? Я же видела! У меня чуть сердце не остановилось, как ты стояла с клоком волос, зажатых в кулаке. Так красиво, что я не знаю, как горы не расплакались.

– Ох, дорогая, ты такая умная, а детский фокус не поняла, – рассмеялась Залина и сняла с головы парик.

– Парик? – ахнула бабушка.

– Слушай, так волосы рвать, я давно лысая осталась бы. У меня много париков. Очень дорогие. Сама делаю. Натуральные волосы покупаю. А ты знаешь, как тяжело достать натуральные. У тебя дочь ведь в Москве живет? Попроси ее парик мне привезти. Говорят, там такие парики, что лучше своих волос. И все женщины в них ходят. Я хоть посмотрю, как они их шьют. Очень интересно.

– Но как же ты из парика волосы вырываешь?

– Как? Заранее подрезаю. Кто один клок заказывал, тому один, кто два – тогда два. Я же готовлюсь!

– Точно спектакль, – восхитилась бабушка.

– Вот, ты понимаешь. А люди спрашивают, за что я такие деньги прошу! За то и беру, а они торгуются. Говорят, на чужом горе наживаюсь. Пусть сами тогда попробуют. Парик сшей, потом восстановить его надо. Волосы купи. Платок купи. Платье купи. Некоторые не хотят, чтобы я в том же платье плакала, что и у соседей. Платить отдельно готовы, чтобы я в другом платье была, в другом платке. Чтобы потом похвастаться. Как это называется правильно?

– Реквизит, – сказала бабушка.

– Как красиво! Я теперь тоже буду так говорить. Реквизит! – воскликнула Залина.

– В тебе погибла большая актриса! Никого не слушай. Похороны – твоя сцена, родственники и близкие – зрители. Я не напишу фельетон. Кто-то на сцене в театре дарит счастье, надежду, а ты даришь горе. Это настоящий талант!

После этого интервью и несостоявшегося фельетона Залина каждый месяц звонила бабушке и интересовалась, оставлять для нее дату или нет?

– Пока нет, – хохотала бабушка, – я к тебе приеду живая. У меня командировка. И дочь парик для тебя выслала. Посылку передам.

– Мария, обещай мне, что, когда соберешься умирать, меня предупредишь. Я всех отменю, только тебя плакать буду! – кричала Залина в трубку.

Залина не смогла исполнить обещание. Моя мама не знала об уговоре бабушки с плакальщицей, и о смерти бабушки Залина узнала через третьи руки. Приехала на поминки. И не смогла заплакать. Впервые в жизни. Сидела и, как и моя мама, ни слезинки из себя не смогла выдавить.

Потерявшая мужа, брата, сына, мать, отца, женщина плакать не может. Она может выть, выйдя ночью в огород. Может орать, спустившись к реке, которая заглушит ее вопль. Заплакать, но так, чтобы это слышала только подушка. И подушка впитала бы слезы. Приличия требуют вести себя достойно. Не устраивать прилюдно истерик. Потом, в одиночестве, хоть оборись, хоть головой об стену бейся. Но не на людях. Жестокие требования на самом деле.

Это больно. Так, что сходишь с ума. Я могу плакать, когда смотрю фильм, слушаю музыку. Раньше, в подростковом возрасте, плакала над книгами – так, что уснуть не могла. На детских мультфильмах сейчас вообще лью слезы в три ручья. Но когда случается что-то по-настоящему серьезное, больное до такой степени, что сердце не выдерживает, я захожу в ванную, включаю воду, открываю рот, и… все. Не кричу, не плачу. Это больнее всех болей, вместе взятых, – когда хочешь плакать, а не можешь. Когда хочешь кричать, позволяешь себе, а не в силах даже прохрипеть. Хочешь ругаться, проклинать, а в зеркале отражается лишь гримаса – плотно сжатые губы, стиснутые зубы. До такой степени, что начинают болеть скулы, уши, виски и даже ключицы. Только глаза выдают нестерпимую боль. Но ни одна лицевая мышца не дрогнет.

Я заметила – когда мне плохо, у меня болят ключицы. Так, что дотронуться невозможно. Боль разрывает изнутри. Я срываю рубашку, закрытую кофту, водолазку – даже прикосновение ткани невыносимо. В такие дни ношу футболки или декольтированные платья. На шее проступают красные пятна, грудь покрывается чуть ли не волдырями, но лицо, жесты не выдают внутренней истерики.

Моя мама тоже всегда носила платья, блузки с глубоким декольте. Терпеть не могла водолазки, даже когда они были в моде. Не вязала на шею шелковые шарфики. Не обматывалась палантинами. Шарфы вообще не признавала. Все мамины подруги и коллеги считали, что мама пользуется тем, чем ее наградила природа, – роскошным бюстом. На всех сложных судебных процессах, где моя родительница выступала в качестве адвоката, она появлялась с декольте на грани приличия. У мамы не было ни одного проигранного дела. Коллеги считали, что десять процентов маминого успеха кроятся в невероятной везучести, даже фарте. Считавшийся самодуром, притом жестоким, судья вдруг заболевал, и дело переходило к судье, с которым мама сыграла не одну партию в шахматы. Прокурор, решивший ради повышения в должности любым способом выиграть дело, вдруг попадал в ситуацию, когда уже ему самому требовалась помощь такого адвоката, как мама – она считалась лучшей, если речь шла о разделе имущества и наследственных спорах. Еще десять процентов в мозге, мужском, жестком, циничном, воспитанном, даже выдрессированном игрой в шахматы и преферанс. Мама думала и принимала решения как мужчина. Она мыслила даже не как мужчина, а как мужик. Да и вела себя соответствующе. Могла и в драку кинуться или вдруг выдать: «Пойдем выйдем, разберемся». Как-то я спросила, почему она всегда кидается в драку.

– Потому что умею. Мне нравится, – пожала плечами она.

Мухлевать в картах ее научил профессиональный шулер, которого она защищала, когда только начинала свою адвокатскую карьеру. А драться?

– Ты защищала боксера, который кого-то случайно убил, не рассчитав силу? – уточнила я.

– Помнишь тир в школе у бабушки в селе?

– Помню, но туда только мальчики ходили стрелять. А мы шили наволочки или вязали.

– Ну пока все девочки шили наволочки и вязали, я стреляла и занималась боксом, – хмыкнула мама.

– Каким боксом? Там даже груши не было!

– Зачем груша? Матрас старый висел. – Мама посмотрела на меня с жалостью. Наверное, она так же смотрела на своих одноклассниц, которые были приговорены шить, вязать, готовить, танцевать, пока мальчики стреляли, лежа на матах в школьном тире, лупили по матрасу, служившему боксерской грушей, и делали массу других интересных дел. В тот момент я тоже захотела бросить маму в Терек, чтобы она уже на меня так не смотрела.

– А еще восемьдесят процентов? – спрашивали те, кто не знал маму лично и впервые слушал про секрет ее беспроигрышных дел.

– Разве вы еще не догадались? Грудь, конечно! Она за Ольгу всю работу делает! – хохотали мамины коллеги. Возможно, они в чем-то и были правы. Мамин бюст уверенного шестого размера многих мужчин заставлял признаться в том, в чем они вообще были неповинны. Молодой неопытный прокурор мог легко впасть в ступор и не выйти из этого состояния до конца процесса.

И только когда у меня стали ныть, а потом нестерпимо болеть ключицы, я вдруг подумала, что, может, мама тоже страдала именно так? Может, поэтому оголяла грудь, рвала водолазки и раздирала ночную рубашку? Может, она точно так же заходила в ванную, открывала кран и не могла ничего выкрикнуть, выплеснуть? А вся боль уходила в ключицы? Я так ее об этом и не спросила, не решилась. Хотя вряд ли она сказала бы мне правду. Возможно, хоть в этом она остается женщиной, поддерживая легенду, что залог ее успешной адвокатской карьеры кроется в бюсте?

Наверное, у меня атрофированы какие-то чувства. Из-за того, что я видела смерть с раннего детства.

Мне не было жаль курицу, которую я ловила, зажимала коленями, чтобы махнуть топором и отрубить голову. С первого раза не всегда получается. Даже со второго. Требуется навык. У меня был специальный, «детский», топор – легкий, острый, сделанный по руке. Бабушка заказала, чтобы облегчить мои страдания. А подружки вынуждены были управляться отцовским орудием убийства. Потом я спокойно смотрела, как безголовая тушка птицы носится по двору. Мне не было жаль петуха, пущенного в расход. Вот сама бы, недрогнувшей рукой, ему горло перерезала – он умел очень больно клюнуть, причем в ногу, неожиданно. Бульон из петуха в миллион раз вкуснее, чем из курицы.

Но я так и не научилась топить новорожденных котят в ведре. Меня этому обучала соседка. Жившие в нашем доме две кошки-мамы приносили котят регулярно. Рожали исключительно в курятнике, в поддонах, выложенных сеном, где курицы несли яйца. Бабушка разрешала оставить одного из приплода. Иногда мне удавалось договориться о двух. Семейство разрасталось. Восемь или десять котят разного возраста, не помню точно. Бабушка тоже не могла утопить живое существо, поэтому призывала на помощь соседку. Никто не раздавал котят «в добрые руки», потому что рук не хватало – в каждом дворе имелось штук по десять своих. При этом бабушка никогда не держала во дворе собаку – в будке, на цепи.

Считалось, раз я спокойно отношусь к убийству куриц, не отворачиваюсь, когда при мне режут барашка, то утопить котенка не станет проблемой. Наша соседка тетя Римма специализировалась на убийствах. Сейчас бы я сказала, что она работала деревенским ветеринаром на общественных началах. Официального, конечно, не имелось, разве что в колхозе в соседнем селе. В коровнике. Тетя Римма же была местной. Она могла определить, когда корова готова к зачатию теленка. Решала, какого барана стоит зарезать, а какого ягненка сохранить. Тетя Римма умела кастрировать всех животных, какие только встречались в селе, и дать жизнь теленку, который застрял в родовых путях. Она убивала и спасала. Боролась за жизнь и подписывала смертный приговор. Когда я уже в более взрослом возрасте слышала выражение «старуха с косой», то всегда представляла тетю Римму. Хотя она была не старухой и уж тем более не тощей, а напротив, как я теперь понимаю, еще совсем не старой женщиной, около пятидесяти. Полной и мягкой, как пирожок. У тети Риммы всегда были даже не теплые, а горячие руки, будто она долго мыла посуду в горячей воде. С косой она тоже никогда не ходила. Все необходимое возила в тачке на колесиках. Тележки тогда еще не изобрели.

В селе верили, что животные чувствуют приближение тети Риммы и узнают звук ее тачки. Так часто бывает с маленькими детьми, которые температурят целый день, а перед самым приходом вызванного на дом врача вдруг неожиданно выздоравливают. Будто ничего и не было. Так и животные при появлении тети Риммы вдруг становились бодрыми, прыткими, хотя еще за час до этого хозяева хотели смертью избавить корову (теленка, барана, пса) от страданий.

Обычно с котятами и щенятами, больными цыплятами и гусятами все женщины управлялись сами. Но бабушка вызывала тетю Римму за гонорар, чтобы все было… профессионально. То, что меня привлекли к этому делу, тоже не считалось чем-то удивительным – девочки всегда были на подхвате. Держали хвост корове в родах, помогали ловить баранов или ягнят, предназначенных для праздничного стола.

Мы с раннего возраста знали, откуда берутся дети, как проходит зачатие, что такое «собачья свадьба», «вязка», «выкинула». Никакие сцены из жизни животных не вызывали у нас никаких эмоций.

Тетя Римма на моих глазах взяла котенка, погладила, что-то прошептала и сунула его в ведро. Потом второго. Котята не вырывались, не пищали. Она доставала их и нежно откладывала на кусок старого пододеяльника. Третьего должна была утопить я. Тетя Римма взяла котенка и решила передать его мне. Но меня рвало так, как Мадину в тот момент, когда она видела, как освежевывают барашка. Нет, тетя Римма не заставила меня преодолевать себя и топить котенка. Но если я закрою глаза, то тут же вспомню то ведро с водой и тех двух котят, уже утопленных, которые лежат на разорванном старом пододеяльнике. Наверное, поэтому никогда не заводила ни кошек, ни собак, ни даже рыбок. Я знала, что не смогу подписать им смертный приговор. Не смогу смотреть, как они умирают.

Одна моя знакомая рассказывала, что развелась с мужем после ужина. Они оказались за границей, меню не очень поняли и ткнули пальцем в первую попавшуюся строчку. Строчка оказалась запеченным целиком кроликом. Муж съел верхнюю часть, оставив моей знакомой нижнюю. И когда она перевернула, так сказать, «скелет», увидела острые зубы и глаза. На всех доступных языках она выспрашивала официантов, что лежит на ее тарелке, пока не догадалась – кролик. В качестве доказательства, что это именно кролик, а не какой-то другой зверь, он был запечен с головой. Моя знакомая еле успела добежать до туалета, где ее долго рвало.

Но с мужем она развелась не после того, как он съел половину бедного кролика и не подавился, нахваливая блюдо, а после того, как свекровь принесла в ее дом кролика для внука. Мальчику было прописано введение в рацион питания индейки, куриной грудки и других полезных видов мяса. Моя знакомая собиралась отделаться банками, но свекровь заявилась с натуральным продуктом. Из сумки выглядывали две пушистые лапки в качестве доказательства того, что это действительно кролик, а не кошка, например. Моя знакомая пошла блевать в унитаз и всем рассказывала, что ее свекровь – монстр.

Я не могла признаться знакомой в том, что заказывала на рынке для своего маленького сына кролика и требовала «непременно с лапками» в качестве доказательства. Да, это было давно, почти двадцать лет назад. Кролика было достать сложно. Банки я не признавала. Сыну требовался белок животного происхождения. Как не могла признаться в том, что готова убить, зарезать, освежевать любое животное, если оно требуется моему ребенку. И у меня даже рука, натренированная на курицах и петухах, не дрогнет.

Но только там, в кавказских селах, маленьких городках, где я жила, гостила, иногда задерживаясь надолго, иногда уезжая быстрее, чем мне хотелось, смерть тоже умеет смеяться. Она ходит по пятам, но иногда отвлекается и хохочет. У смерти, как и у судьбы, отличное чувство юмора. Хочешь посмеяться – попробуй пошути с судьбой. Ухохочешься до смерти, к плакальщице Залине не ходи.

* * *

Однажды я гостила у маминой старой знакомой в грузинском городке. Ее дочка была моей ровесницей. Маме нужно было срочно ехать в командировку. Бабушку тоже «позвало в дорогу» очередное письмо, и она по телефону сообщила, что это будет лучший репортаж в ее жизни. Так что предложение тети Марины оставить меня у них мама приняла с благодарностью. Семья, жившая в огромном доме, была большая. Тетя Марина, исполнявшая роль главы семьи, ее муж – дядя Георгий, мама дяди Георгия, свекровь тети Марины, бабушка Соня, ее муж дядя Сандро, старший сын Вадим, недавно женившийся, его молодая жена Лика и Натэлка, младшая, поздняя дочь, ставшая моей подружкой. Всеми делами в доме управляла тетя Марина. Дядя Георгий обычно закрывался в самой дальней комнате в доме и лишний раз старался не попадаться жене на глаза. Он ее любил и боялся. Если мы с Натэлкой хотели поиграть в спокойные игры или избежать встречи с тетей Мариной, тоже скрывались в комнате у дяди Георгия. Странно, она прекрасно знала, где прячется дядя Георгий и где искать нас, но никогда не беспокоила. Предпочитала дождаться, когда мы сами выйдем.

Бабушка Соня позволяла нам брать ее бесчисленные шкатулки и примерять любые украшения, там хранившиеся. Но главными героями истории стали дядя Сандро, именно дядя, а не дедушка, хотя по статусу и возрасту должен был именоваться дедушкой, и пугливая молодая невестка Лика.

Лика все время ходила, будто не в себе. Она боялась ураганной активности тети Марины, своей свекрови, которую должна была любить как родную мать. Лика старалась стать хорошей невесткой, свекровь слушалась и пыталась угодить всем членам семьи, частью которой стала. Из-за того, что у Лики не всегда получалось угождать, и от страха сделать что-то не так, у нее всегда были слегка выпучены глаза. И чуть приоткрыт рот.

«Лика, счастье мое, что с твоим лицом? Разве ты его так удачно скрывала, что я не заметила? Зачем ты так глаза делаешь? Поверь, они у тебя и так большие. Налей дяде Георгию харчо и сделай так, чтобы в кастрюлю не упал твой глаз», – говорила тетя Марина. Глаза бедной Лики наливались слезами.

«Лика, дочка, зачем ты сидишь с открытым ртом? Ты хотела что-то сказать и забыла? Но ты же не бабушка Соня. Она может сидеть с открытым ртом, а почему ты делаешь так, что просто копия бабушки Сони? Она тебе даже не родная. Так что быстро закрой рот, пока мой сын, твой муж, не испугался».

Лика иногда тоже скрывалась от свекрови в комнате дяди Георгия и играла с нами в дочки-матери.

В тот вечер бедная Лика пришла домой с рынка и увидела, что дядя Сандро лежит на кровати и умирает.

– Лика, дочка, мне плохо. Подойди. – Дядя Сандро протянул руку и бессильно уронил ее на кровать. Лика бросила сумки и подбежала к умирающему дедушке. – Возьми бумагу и ручку, пиши, – велел дядя Сандро. – Я хочу оставить свою последнюю волю.

Лика, заливаясь слезами, бросилась искать листок и ручку. Нашла карандаш и салфетку и вернулась к дяде Сандро.

– Пиши, – велел тот.

После этого он полчаса диктовал несчастной девушке, как именно должны пройти его похороны, в каком костюме его похоронить, кого позвать на поминки, что из еды приготовить. Кто что должен говорить и в какой очередности.

Лика записывала.

– А теперь самое главное, – сообщил умирающий дедушка. – Ты будешь стоять и записывать, кто не пришел на мои похороны. Составь список и положи его в мой гроб. Я встречусь с ними на том свете и спрошу, как они могли не прийти и не проявить уважение?

– Дядя Сандро, можно я вызову «Скорую»? – Бедная Лика не знала, что делать. Боялась ослушаться диктовавшего последнюю волю дядю Сандро, но замутненным сознанием понимала, что нужно вызывать врачей.

– Зачем зря людей беспокоить? Только гонять туда-сюда, – ответил дядя Сандро, сложил руки на груди и вроде как умер.

Лика разрыдалась и побежала звать на помощь. В доме в тот момент никого не оказалось, что случалось крайне редко. Мы с Натэлкой гуляли, дядя Георгий ушел играть в нарды, бабушка Соня – к соседке сплетничать, а куда запропастилась тетя Марина, никто не знал. Себе дороже спрашивать. Если дядя Георгий выражал беспокойство, интересуясь, куда направляется его жена и скоро ли вернется, тетя Марина считала это вторжением в ее личную жизнь.

– Куда надо, туда и иду! Вот сейчас выйду и пойду налево, нет, пойду направо! Георгий, не души меня! Как звали эту женщину, которую негр душит?

– Дездемона, – тихо отвечал дядя Георгий.

– Вот, так, как ты сказал сейчас! Так я не она! Что за женщина, раз позволила так с собой обращаться, ты мне скажи? Зачем она его раньше не убила?

– Дорогая, это трагедия. Так должно быть, – ласково объяснял дядя Георгий.

– Ты хочешь сказать, что если ты начнешь меня душить, так я терпеть должна? – тут же возмутилась тетя Марина.

– Любовь моя, это Шекспир. При чем здесь я?

– Я бы этому… как его…

– Отелло… и он не негр, а венецианский мавр, – Георгий говорил совсем тихо.

– Георгий, что ты делаешь в своей комнате, куда я не захожу? Или мне надо зайти и посмотреть? Чему ты девочек научишь? Какой Шекспир пример им подаст? Что надо красиво лечь и позволить себя задушить? А этот негодный мужчина еще вопросы будет задавать? Зачем ты мне про мавра говоришь? Разве он не убийца?

– Любовь моя…

– Все, я решила – пойду прямо. И не надо мне свой контроль показывать! – прекращала тетя Марина разговор.

Дядя Георгий, возможно, тайно и желал в какие-то моменты задушить свою властную супругу, но не смог бы, настолько сильно любил и искренне волновался за ее здоровье и благополучие.

Так вот в тот день тетя Марина тоже отправилась то ли налево, то ли направо, то ли прямо. Лика не придумала ничего лучше, чем побежать к соседям и сообщить, что дядя Сандро умер. Соседка, не отрываясь от готовки, спокойно спросила:

– Совсем умер или как обычно – немножко?

Бедная Лика побежала к другим соседям, не понимая, как можно быть такой черствой и равнодушной. Но другая соседка, тоже не отрываясь от кастрюли, сказала:

– Девочка, если он наконец умер, то я первая прибегу. Иди домой, уточни у дяди Сандро – он наконец умер или опять не до конца?

У третьей соседки Лика столкнулась с тетей Мариной, которая пила кофе.

– Дядя Сандро умер, – сообщила Лика и залилась слезами.

– Бедная девочка, иди выпей кофе, успокойся. Разве можно так переживать? Смотри, глаза красные. Тебя мой сын увидит, что подумает? Зачем ему жена с красными глазами? Ты должна красивая мужа встречать с работы, чтобы он смотрел на тебя и радовался. Иди умойся, потом кофе выпей, – велела тетя Марина.

– Тетя Марина, может, надо «Скорую» вызвать? – спросила Лика, не понимая, что происходит.

– Надо, дорогая, обязательно. Мне надо. Иначе я сама в «Скорую» пойду и себе ее вызову. Что у тебя в руках?

Лика так и сжимала салфетку, на которой записала последнюю волю дяди Сандро.

Лика протянула свекрови завещание, изрядно помятое.

Тетя Марина читала и два раза чуть не опрокинула чашку от возмущения.

– Нет, ты посмотри на него! Он хочет черный список! Чтобы бедная девочка стояла и записывала! Кто сказал, что мой сын и его единственный внук должен говорить пятым? Это он так решил? Что он попросил? Чтобы я молчала? Харчо он хочет на своих поминках? Чтобы я три дня у плиты стояла? Он думает, что после этого я не смогу сказать, что думаю? Что? В гроб список положить? Больше ничего ему не надо положить? Может, хинкали, чтобы по дороге на кладбище не проголодался? Нет, я его обожаю. Так люблю, что сама сейчас приду домой и убью.

– Тетя Марина, вы не можете убить дядю Сандро, он уже умер, – расплакалась с новой силой Лика.

– Бедная девочка, я забыла тебя предупредить. Это моя вина. Наш дорогой дядя Сандро очень любит умирать. Только ему никто уже не верит, все ждут, когда он хотя бы полчаса будет мертвым, а ты не знала.

– Он умер. Лежал, даже не дышал, – ахнула Лика, не прекращая плакать.

– Слушай, он что, водолаз, чтобы не дышать? – Тетя Марина начала сердиться. – Конечно, он дышал. Носом дышал, а не ртом! Не веришь? Пойдем! Если дядя Сандро умер по-настоящему, я тебе… не знаю… что я тебе сделаю. Все, что хочешь проси, если мой дорогой свекр наконец уже умер и не хочет харчо! Нет, посмотри на него. Девочку мне испугал до смерти. Лика, перестань сейчас же быть такой бледной. Ты уже вышла замуж. Не надо производить на меня впечатление. Мне сейчас не до тебя. Даже не думай в обморок падать, как ты хотела сделать на свадьбе! Ты меня сейчас будешь ловить, когда я падать начну. Руки вот так подставь, чтобы я красиво упала!

Когда они вернулись домой, дядя Сандро смотрел по телевизору футбол. На столе стояла початая бутылка вина, что означало – дедушка открыл тяжелую дверь погреба, спустился по крутой лестнице, выбрал бутылку вина, наверняка там же, в погребе, ее открыл и продегустировал. После чего поднялся по лестнице, закрыл погреб, вернулся в дом. Да, по дороге успел сорвать ветку винограда, чтобы закусывать. Вряд ли все эти действия мог совершить покойник или даже человек, находящийся при смерти.

– Дядя Сандро, вы же умерли! – Лика опять разрыдалась. – Зачем вы меня обманули? Я так переживала!

– Девочка, кто сказал, что я сейчас жив? Мне так плохо, что я умер. Никто обо мне не заботится. Все ушли, я один остался. Разве это не смерть? – тут же возмутился дядя Сандро.

– Я вас не бросила, за помощью побежала. – Лика почувствовала себя виноватой, отчего заплакала с новой силой.

– Так, дядя Сандро, я вас так люблю, вы знаете как. Если еще раз напугаете мне девочку, которая должна сделать вас прадедушкой, я… не знаю, что сделаю… Закрою погреб на ключ, вот что я сделаю! И ключ выброшу. Нет, я его проглочу. Нет, я его спрячу и чтоб вы мучились – искали! Нет, я сама пойду и все выпью! – пригрозила тетя Марина.

– Ох, женщина, как ты с мужчиной разговариваешь? Я почти умер, нет, я сто раз уже умер, пока вы не пойми где ходили. А тебе и дела нет! Забыла про дом! Про обязанности! Чему ты эту бедную девочку научишь? Она на тебя посмотрит и тоже перестанет уважать старших! Бросит и уйдет! – Дядя Сандро решил повысить голос и говорить строго. – Что ты мне сейчас шантаж устраиваешь? Выбрасывай ключ, у меня есть запасной!

– Дай мне терпения. – Тетя Марина посмотрела вверх, где в ответ на ее молитву должны были разверзнуться небеса, но заметила лишь появившуюся паутину. – Лика, принеси мне быстро веник на длинной ручке. Паутину надо снять. Почему все на мне? Даже паутина и та без меня не снимется! Дядя Сандро, я замок сменю в погребе, если вы будете себя плохо вести и продолжите умирать!

– У кого менять замок будешь? – деловито уточнил дядя Сандро. – У Алика? Так он такой замок сделает, что сама захочешь, а не откроешь. Халтурщик. Плохо делает. У него замок отдельно, а ключ отдельно. Сама потом намучаешься. А то ты не знаешь! Помнишь, как он на ворота замок ставил? Ты его переделать заставила, а что толку? До сих пор ворота на палку закрываешь, а замок для красоты висит, – рассмеялся дядя Сандро.

– Я у Левана сменю! – воскликнула тетя Марина.

– Леван – мой одноклассник. Что он, мне второй ключ не сделает? – парировал радостно дядя Сандро.

– Дядя Сандро, пусть ваша жизнь будет такой долгой, как мое терпение. Давайте вы будете здоровы. Но подумайте о девочке! Не надо пугать будущую мать ваших правнуков! Я уже не знаю, какого она нормального цвета – то ли бледная от нервов, то ли красная от слез. Она так быстро лицо меняет, что даже мне страшно становится. Вот, смотрите, опять белая. Нет, уже почти синяя. Зачем ей такие нервы в ее возрасте? Дядя Сандро, пусть Лика о своем муже, вашем единственном внуке, переживает, а я о вас буду переживать.

– Ты не сделаешь так, как я хочу, а она сделает, – капризно ответил дядя Сандро, – ты меня не любишь, а она любит.

– Дядя Сандро. Я вас очень люблю. Так люблю, что сама готова вас убить. Так красиво убью, что вам приятно будет, обещаю. Что вы хотите на своих похоронах? Я все сделаю. Клянусь своим здоровьем.

– Не верю. Ты таблетку выпьешь, вылечишься и сделаешь по-своему. – Дядя Сандро сделал вид, что обиделся.

– Хорошо, клянусь здоровьем Георгия.

– Какая ты злая женщина! Раньше такой не была. Зачем мне здоровье Георгия, моего единственного сына? Как ты можешь класться здоровьем своего мужа? Тебе его совсем не жалко?

– Так, дядя Сандро, я обещаю, что всех не явившихся на ваши поминки занесу в черный список. И все будут соблюдать очередность в тостах. Что еще вы хотите? Хотите лежать в тех ботинках, которые бабушка Соня терпеть не может? Так я вас в них лично обую. Хотите, чтобы волосы у вас были на голове, как в молодости? Хорошо. Я вам такой парик закажу, какого ни у кого не было. Все женщины будут вашим волосам завидовать. Я вам сейчас все пообещаю, но вы больше не будете умирать перед Ликой. Даже немножко. Передо мной умрите, хорошо?

– Хорошо, но есть еще одно условие, – обрадовался дядя Сандро.

– Нет, я все-таки вас сама убью. Прямо сейчас. Что еще? Давайте уже сейчас все мне скажете, и я пойду Георгию ужин готовить. Лика, прекрати плакать наконец. Ты уже икаешь от слез! Иди выпей отвар, который в моей комнате стоит. Нет, иди в подвал и принеси вина. Себе налей и мне! Дядя Сандро, из-за вас я не знаю, что мне помогает – отвар или вино? Мне чего больше в стакан налить? Лика, и принеси уже веник на длинной ручке – паутину надо снять! Пока идешь за веником, лук нарежь, зелень промой! – Тетя Марина закатила глаза. – Что ты застыла? Еще никто не умер! И я еще никого не убила! Дядя Сандро, дорогой, говорите уже свою волю! Лика, подожди, если дядя Сандро пожелает на свои поминки оджахури, так надо сбегать к дяде Карену… за мясом!

– Я хочу сидеть, а не лежать, – сказал дядя Сандро.

– Дядя Сандро, я сейчас быстрее вас умру. Лика, брось все – беги за мясом на оджахури. Скажи деде Карену, что я умерла, что меня дядя Сандро убил, пусть даст хороший кусок! Нет, сначала вина мне принеси! – Тетя Марина заламывала руки и хваталась за сердце. Бедная Лика то выбегала из комнаты, то возвращалась. – Дядя Сандро, где вы хотите сидеть? В списке, который вы Лике продиктовали, стула не было. Я читала!

– В гробу хочу. Вдруг я буду лежать, а на меня птица покакает? Прямо на лицо? Мне будет неприятно в помете лежать, – серьезно сообщил дядя Сандро.

– Это к деньгам, хорошая примета. – Тетя Марина опять возвела взгляд к небесам и схватилась за принесенный Ликой веник – начала обметать углы.

– Тебе совсем не интересно! Все, больше слова не произнесу. Молча умру. Пусть тебе стыдно будет, что ты последнюю волю не захотела послушать, – возмутился дядя Сандро и замолчал.

– Хорошо, дядя Сандро. Смотрите, я села и слушаю. – Тетя Марина отбросила веник и уселась в кресло.

– Ты записываешь?

– Зачем? Вы же сами говорили, что я такая злопамятная, что это единственное мое достоинство, – хмыкнула тетя Марина.

– Зачем мне какающие на голову птицы? Зачем мне деньги, если я уже умер? Я сидеть хочу в гробу.

– А если птица вам на брюки покакает, пролетая, или на голову?

– На лицо не хочу. Мне сон снился. Что я умер, лежу во дворе и птица мне прямо в рот накакала. Я проснулся, так противно во рту было.

– Так и мне было бы противно, если бы я столько чачи выпила. Нет, я бы в тот же вечер умерла. При чем тут бедные птицы? Дядя Сандро! Вы давно птиц, которые летают, видели? Откуда они у нас? У нас только курицы ходят. Да гуси. Но они никак не смогут вам в рот накакать.

– А если баклан с моря прилетит?

– Он что, с ума сошел, чтобы с моря сюда лететь? Или дверью ошибся? Так, бедная птица, если так сделала. Я ее пожалею и билет назад куплю. Даже лично на вокзал провожу и покажу, в какую сторону лететь.

– Вот! Ты опять! Все тебе шутки! Зачем так говоришь, будто я с ума сошел? Зачем над умирающим смеешься? Ты меня не любишь!

– Дядя Сандро, я вас так люблю, как вы не представляете. Смотрите, Лике уже совсем плохо от наших разговоров. Девочка опять цвет на лице сменила. Она уже зеленая стоит и пятнами пошла. А я сижу и вас слушаю. И не говорю девочке, которая от нас сбежать готова, чтобы осталась. Не забочусь о ней, как должна, как обещала ее родным. Вот как я вас люблю! Не хотите во дворе лежать, мы вас в доме положим. Птицы летать не будут. Я вам клянусь.

– Слушай, тогда мне душно будет. Столько народу в одной комнате! И я не хочу, чтобы люди в очереди стояли, чтобы в дом войти и со мной проститься. Тогда сначала ремонт надо сделать.

– Хорошо, дядя Сандро, я сделаю ремонт в той комнате, в которой вы захотите лежать, – согласилась тетя Марина. – Вот прямо сейчас и начну, чтоб вы были здоровы, моя невестка перестала думать, что она хамелеон, а я не сошла с ума в этом доме.

– А помнишь, как хорошо было на поминках Реваза? Как красиво! Тоже так хочу! – вспомнил дядя Сандро.

Тетя Марина застонала и пошла на кухню под предлогом, что если она сейчас не выпьет кофе, то умрет раньше, чем дядя Сандро перечислит все свои пожелания.

Лика не знала, идти ли ей за свекровью, отнести в кладовку веник на длинной ручке или остаться приглядывать за неумирающим дядей Сандро. Но в конце концов решила проявить уважение к старости и осталась.

– А что было на поминках Реваза? – спросила она из вежливости.

– Ох, девочка, так красиво было, ты не представляешь. – Дядя Сандро начал рассказывать, будто только и ждал этого вопроса. – Новый год был. Невестка Реваза Лара украсила для детей вишневое дерево. Елку откуда взять? А вишня старая, красивая. Вот она и развесила гирлянду на вишне, игрушки повесила, чтобы детей порадовать. Весь город хороводы водил вокруг их вишни. Дети толпами собирались. Реваз Дедом Морозом был. Сидел под вишней и стучал палкой. Так и умер. Как красиво умер! Я так ему завидовал. Реваз лежал в гробу под этой самой вишней. Огни сверкали, переливались. Мне очень понравилось.

– Дядя Сандро, чтоб вы были еще сто лет здоровы. – В комнате появилась тетя Марина. – Реваз умер не под вишней. Зачем он стал бы детей пугать? Он посидел немного, а потом пошел в дом – ел, пил себе на здоровье. Веселый был. Потом спать пошел и только после этого умер!

– Вот я и говорю – как красиво умер! Даже поесть и выпить на дорогу успел! Но ведь вишня горела на его поминках? Так сверкала, что лампы не надо было тянуть на удлинителе, – продолжал рассказ дядя Сандро. – Реваз такой красивый стал, что все женщины плакали и принцем его называли. Я тоже хочу быть принцем! Нет, если Реваз принцем был, я хочу королем лежать, то есть сидеть! Марина, скажи, почему все такие красивые были на поминках Реваза? Узнай у Лары, как она так сделала!

– Господи, пошли мне уже не знаю что, ты лучше знаешь, – прошептала тетя Марина в потолок и заприметила еще одну паутину. – Лика, дай мне веник уже наконец! – закричала она и, вновь принявшись сражаться с паутиной, продолжала рассказ для Лики: – Лара, бедная невестка Реваза, так с ума сошла от горя и ответственности – все ведь на ней, весь дом на ней. Как я ее понимаю, никто так не понимает, как я, что она забыла иллюминацию выключить на вишне. Дом у них маленький, а двор большой, поэтому гроб на улице поставили, чтобы все могли с дядей Ревазом проститься. Я тоже красивая, если в темноте. Георгий мне принцем кажется, если я глаза закрою и его не вижу. Тоже мне фокус. Дядя Сандро, я сейчас закрою глаза, и вы для меня королем будете! Вот, смотрите, я закрыла глаза и прямо вас королем представила! Или вы забыли, как пришли на свидание с бабушкой Соней и она вам так понравилась, что еще вчера хотели на ней жениться? А потом увидели свою невесту утром и не узнали? Мимо прошли. Вы забыли, а бабушка Соня до сих пор помнит и простить вам не может! Мужчины… Лика, дочка, если мой ненаглядный сын попросит, чтобы ты свет выключила, так ты меня позови! Я все лампы вам в спальню принесу, прожектор поставлю, чтобы он видел, какая ему красавица досталась!

– Марина, а почему Реваз в красном костюме лежал? Скажи мне! Тоже хочу в красном костюме! Но ты же меня в черный обрядишь, никого не послушаешь, – не сдавался дядя Сандро.

– Дядя Сандро, чтоб вы опять были здоровы! Разве вы забыли или сейчас делаете вид, что вы голову вместе с памятью потеряли? Так я вам напомню! Бедная Лара! Что она тогда пережила? Дядя Реваз лежал в черном новом костюме, красивом. Так вы выпили и стали требовать, чтобы в гроб положили костюм Деда Мороза! Мол, дяде Ревазу приятно будет день своей смерти вспомнить на том свете. Еще и всех остальных убедили, что так и надо сделать. А вдруг там холодно будет? Или ждать придется долго, пока пропустят в рай? Вдруг очередь из праведников выстроится? Поэтому дядя Реваз лежал в костюме, а сверху вы его красным кафтаном укрыли.

– При чем здесь я? – возмутился дядя Сандро. – Все были согласны! Разве есть запрет класть в гроб умершего дорогую ему вещь? Разве Рустему не положили в гроб его любимые нарды, чтобы он на том свете мог играть? Или Гии не положили кинжал из его коллекции, чтобы он над кроватью повесил там? Почему Ревазу нельзя? Все сказали, хорошо ему будет.

– Все, кроме бедной Лары, которая не знала, что со своими бедными нервами делать. Вам хорошо, всем хорошо, дяде Ревазу хорошо, а бедную Лару отваром не могли отпоить. Так без сознания лежала, что дядя Реваз должен был встать и свое место ей уступить! Помните? Или опять тут не помните?

– Слушай, если ты мне сейчас бороду вспомнишь, то не надо! – рассердился дядя Сандро. – Какая ты все-таки злая женщина стала. Девушка такая добрая была, а теперь злая, все помнишь. Я забыл, а ты помнишь. Реваз забыл, так ты ему на том свете напомнишь. Зачем тебе такая память, скажи? Женщина должна плохо помнить. Повернулась – и забыла. Тогда и она счастливая женщина, и ее муж – счастливый мужчина.

– О, дядя Сандро, считайте, что у меня памяти совсем нет, – воскликнула тетя Марина. – Но скажите мне, зачем вы Ревазу бороду прицепили? Разве он вас об этом просил? Или вы хотели, чтобы он чесался на том свете под бородой? А о Ларе, когда она увидела своего свекра в бороде, вы подумали? Лара решила, что ей свекра подменили. Вы что, фокус-покус решили показать? Лара ушла на кухню за мясом, оставив любимого свекра в приличном виде, а когда принесла тарелку, так вы забыли, где оказалось то мясо? Правильно, на земле. Собаки и кошки до сих пор помнят тот день – так хорошо покушали, как никогда. Лара как мимо гроба прошла, как увидела бородатого мужчину, так ей так плохо стало, что до сих пор в себя прийти не может. Как тогда в обморок упала, так до сих пор там лежит. Как вспомнит, так и ложится в обморок. Хорошо еще детей успели увести. О детях вы подумали? А если бы внуки Реваза увидели в гробу не любимого дедушку, а Деда Мороза?

– Ох, зачем ты так все рассказываешь? Неправильно рассказываешь. Тебя послушать, так Реваз такой бедный был, а совсем не счастливый. Я умру сейчас, встречусь с ним на том свете и спрошу, что он думает. Потом тебе передам.

– Дядя Сандро, я вас очень люблю, только не надо ко мне приходить после вашей смерти! Давайте вы будете приходить к тете Нино, пусть покоится с миром. А я ничего не скажу бабушке Соне. Клянусь. Вам же всегда нравилась тетя Нино!

– Кому не нравилась Нино – покажи мне хоть одного мужчину в городе! Такая красавица была! Зачем она себе в мужья этого выбрала, не хочу вслух произносить его имя. Он виноват, что она так рано умерла, точно тебе говорю!

– Вот, дядя Сандро. Вы к тете Нино ходите там в гости. Ко мне не надо. Я вам обещаю – если вы умрете в Новый год, я достану костюм Снегурочки и вас как Снегурочку похороню. Или кого вы хотите? Снежинку? Только сейчас лето! Давайте мы спокойно доживем до зимы. Очень вас прошу. Я сейчас вас не как невестка прошу, а как будущая бабушка ваших правнуков. Если вы не перестанете пугать Лику, она перепугает своего мужа, моего сына, вашего внука, и они ничего не смогут! И я сама ненадолго умру, чтобы устроить вам скандал на том свете. А потом воскресну и здесь всем расскажу, что вы там к тете Нино захаживаете!

– Какая ты интрига!

– Интриганка, – поправила тетя Марина.

– Нет, ты не она, ты хуже. Ты сейчас шантаж мне делаешь!

– Правильно.

После того случая Лике запретили реагировать на умирание дяди Сандро. Даже если он на самом деле умрет, тетя Марина велела невестке не приближаться к дедушке и не пытаться вернуть его к жизни.

Но дядя Сандро не пал духом. Умерев еще пару раз на глазах у юной невестки, которая не смела ослушаться свекровь и из последних сил старалась «не реагировать», он решил действовать самостоятельно – бежал к соседям, чтобы вызвать «Скорую». Всех доступных способов связи с внешним миром, кроме живого общения, тетя Марина его лишила. Соседи тоже были предупреждены, что дядя Сандро «наказан», но всегда находился наивный ребенок, пугливая молодая невестка или юноша, воспитанный в уважении к старости, так что дядя Сандро «Скорую» вызывал без особых проблем.

Подъезд к их дому был непростым – требовалось свернуть с главной дороги двумя домами раньше, упереться в тупик, свернуть, снова выехать на главную дорогу, которая уже не считалась главной и даже имела другое название. После этого оставить машину, вернуться пешком, повернуть за угол, и только тогда появлялась возможность попасть во двор. Номер дома не соответствовал ни логике, ни правилам нумерации. Впрочем, как и все дома на той улице и на многих других в городе. Четной и нечетной стороны здесь в принципе не существовало. После десятого дома мог идти тридцать второй, а после тридцать второго – семнадцатый или второй. Кажется, хозяин дома, как хоккеист или баскетболист, выбирал себе любимое число и объявлял, что его дом отныне и до конца времен теперь такой-то. Каждый же дом имел свой отличительный признак, по которому его могли найти местные жители. Бесполезно было спрашивать, как найти дом номер шесть по улице Ленина, потому что шестых домов имелось четыре, а улиц Ленина – три. Да, улица Ленина всегда во всех городах, городках и поселках городского типа была одна-единственная, самая главная. Но местные жители категорически не соглашались с таким делением, потому что именно свою улицу считали главной, а другую, признанную официально, самозванкой. Жители третьей улицы спорили и с первыми, и со вторыми – ведь их улица появилась раньше прочих, когда города еще и в помине не существовало, поэтому именно она заслужила право считаться главной. Да, улицы переименовывались сто раз, новые географические карты не успевали заменить старые, но местные жители отвергали современные названия, назначенную, согласно правилам, нумерацию и переспрашивали в подобных случаях: «Какая Ленина – теневая или солнечная?» Одна улица действительно стояла на солнечной стороне, а другая располагалась в тени деревьев. Третья улица называлась Первая Ленина, по, так сказать, историческому праву.

Конечно, чаще всего дома знали по хозяевам: «Дом дяди Реваза», «Дом Гии». Но молодежь не хранила память предков, поэтому придумала свои ориентиры – «дом с зеленой крышей», «дом с забором», «дом с воротами». И даже если крышу перекрашивали в другой цвет, хоть в красный, он все равно оставался «домом с зеленой крышей». Забор менялся на ворота, ворота на забор, но кому до этого было дело?

Тетя Марина говорила, что такая путаница – вовсе не путаница, а защита. Незваный гость по дороге потеряется. Чужак точно дверью ошибется. А званого гостя хозяева сами встретят. Ну уж если кто-то из чужих проявит достаточно терпения, смекалки и упорства в поиске, значит, должен прийти. Значит, сама судьба привела этого человека.

В новостройках, которые бурно разрастались в новой части города, удивительным образом сохранилась такая же чехарда с нумерацией. После третьего этажа мог идти пятый. А например, девятого, указанного на кнопке лифта, могло вовсе не существовать. Нельзя было доверять своим глазам – если казалось, что в доме двенадцать этажей, это еще ничего не означало. Если считать с улицы, то да – двенадцать. А если изнутри, то и десять могло выйти, потому что на двенадцатом жильцы устроили склад, одиннадцатый же шел между пятым и шестым. Потому что так захотелось людям, и они даже переставили кнопки в лифте. На все недоуменные вопросы ответ лишь один: «Слушай, тебе жалко, что ли?»

Так что собравшийся умирать в очередной раз дядя Сандро перед смертью совершал марафон – бегом к соседям, чтобы вызвать «Скорую», потом на главную дорогу, чтобы встретить врачей.

– Сюда, осторожно, скорее, здесь яма. – Дядя Сандро вел врача и фельдшера по дороге. – Уже почти пришли.

Заведя врача в дом, дядя Сандро ложился на кровать и складывал на груди руки.

– Где больной? – спрашивал врач.

– Как где? Я больной! – возмущался дядя Сандро. – Я умираю!

Дядю Сандро внесли в черный список «Скорой», но всегда находилась молоденькая медсестра, которая в силу юного возраста не могла отличить одну улицу Ленина от другой, один шестой дом от другого, дом с «зеленой крышей» путала с «домом с воротами» и принимала вызов. Так что дядя Сандро радостно бежал встречать «Скорую», чтобы потом лечь на кровать и объявить, что умирает.

Нет, дядя Сандро умер не в одиночестве, когда уже никто ему не верил. Он вызвал «Скорую», встретил врачей, лег на кровать и после этого умер.

* * *

В одном городке, скорее в поселке городского типа, затерянном в Центральной России – унылом, состоявшем из пятиэтажек, где жила очередная мамина знакомая, согласившаяся меня приютить, я поняла, что все люди одинаковые. Тетя Анжела точно так же молит небеса послать ей терпение, как и тетя Марина. Предсмертные желания бабы Веры мало чем отличались от желаний дяди Сандро.

Баба Вера, в доме которой я жила, убеждала свою невестку Анжелу, управлявшую хозяйством и свекровью, сжечь ее после смерти.

– Анжела, никакого гроба! Давай ты меня сожжешь, как ты мечтаешь! – заклинала баба Вера.

– Баба Вера, я вас сейчас зарежу, потом утоплю, а только потом сожгу. Перестаньте делать мне нервы! – кричала Анжела, интонируя, почти как тетя Марина.

– Анжела, зачем ты меня в землю хочешь? Ты ко мне придешь? Нет. Мой сын ко мне придет? Нет. Он к тебе не приходит после того, как со Светкой спутался. Ты думаешь, он про меня вспомнит? Остальные все на том свете. Зачем мне могила? Чтобы я там одна лежала и смотрела, как про меня все забыли? Ты будешь цветы сажать и ограду мыть? Я тебя умоляю. Тебе есть чем заняться. Мой сын или его Светка на родительский день ограду покрасят? Да я сама скорее из гроба встану и все покрашу. Эта Светка его еще та засранка. Намарафетится, прическу сделает, а в доме вечный срач. Анжела, сожги меня! Зачем ты меня так не любишь?

– Я приду на вашу могилу. Намарафетюсь и приду. И Светку за волосы притащу, – отвечала Анжела.

– Один раз придешь, ну два. А потом? Выйдешь замуж. Что ты скажешь своему мужу? Поеду на могилу бывшей свекрови? У тебя в новой семье новые покойники появятся. Зачем тебе старые? Будешь думать, какую оградку вперед красить. Оно тебе надо? Сожги меня! Зачем ты меня так не любишь?

– Баба Вера, давайте вы будете уже здоровы и помолчите! – кричала Анжела. – Санек, ты опять обосрался? Я тебе горшок на голову в следующий раз надену! Снеговиком будешь ходить! Обосранным, как моя жизнь. Ксенька! Помой брата! Я сейчас оторву твою голову и в телевизор засуну! Потом достану, и ты будешь ходить с квадратной головой! Выключи, мать сказала! Иди картоху почисть! Нет, я тебе сначала руки оторву и на место приделаю. Из жопы к плечам приставлю! Как ты белье повесила? Господи, картоха, что моя жизнь. Вся с глазка́ми. Тут выковыриваешь, там выковыриваешь, а жрать в результате нечего. Все в помойное ведро. Отковырки одни. Ксенька, я что сказала? Если ты оглохла, так я тебе кастрюляку на голову надену и половником стукну, вот тогда ты оглохнешь. Или я сейчас себе кастрюляку нацеплю, чтобы от вас всех оглохнуть.

Анжела, которую муж бросил с двумя детьми и свекровью, успевала все – вкусно готовить, орать, таскать тяжелые сумки с продуктами, работать в ателье закройщицей, брать дополнительные заказы на дом, строчить по ночам с пулеметной скоростью на швейной машинке.

– Анжела, я уже проснулась! Дай мне заснуть снова или скажи, шо мне делать? – кричала соседка Катька, разбуженная стрекотом машинки.

– Рукав дострочить надо! – кричала в ответ Анжела, нимало не беспокоясь о том, что криком перебудит детей, свекровь и соседей. А орала она куда громче швейной машинки.

– Если Славик проснется и начнет приставать, я тебя утром пришибу! Опять надрался и руки распускал, – кричала Катька.

– Это он тебя с Люськой перепутал, – хохотала в ответ Анжела.

– А то я сама не знаю, с кем он меня перепутал! Вот спасибо, глаза мне открыла окончательно. Еще поори так, чтобы Люська это услышала, а то она страдает поди по моему Славику. Заодно крикни, чтобы забирала Славика. Я его упакую ей в лучшем виде. В банку, как кильку, закатаю. Или в рассол с помидорами. Слушай, опять пять банок взорвались. Дашь мне свою закрутку? Или чего я не положила? Мне в потолок теперь смотреть? Чего я там не видела? – кричала соседка.

– Да заткнитесь вы обе уже! – отвечала криком другая соседка.

– О, Валька, а ты не спишь, что ли? – радовалась Катька.

Во дворе начинали брехать собаки и орать дурниной коты.

– Уснешь тут с вами. Анжелка, умоляю, хватит. Утром рукав дострочишь, – кричала Валька.

– Валька, твое платье строчу. Сама ж завтра придешь претензии выдвигать! – отвечала Анжела.

– Давай я послезавтра приду, только дай поспать уже. Только закемарила.

– Что, опять у малого зубы режутся? – кричала Катька.

– Да уже динозавр или людоед. Восемь зубов, грудь сожрал.

– Так дай ему мяса! Сколько можно сиську терзать? У тебя что, лишняя есть? Так дай мне. Я твою в свои подоткну, может, Славику понравится, – смеялась окончательно проснувшаяся Катька.

– Сколько надо, столько и буду. Уж лучше дите кормить, чем мужику давать. Я своему сказала – если он только дотронется, так еще одного рожу. Или пришибу на хрен. Присосался тут на днях, я чуть не взвыла. Теперь вообще от меня шарахается.

– Чего так? – ахнула завистливо Катька.

– Того. Я ж соски́ зеленкой намазала ровным слоем. Не знала, что мой вдруг полезет. Так утром смеялась, что обоссалась. Он утром с зеленым ртом встал. Пошел умываться, так перепугался вусмерть. Чуть не обосрался. Я ему сказала, что это точно от его гулянок. Так, мол, первые признаки проявляются. Уж не знаю, говорю, чего подхватил, может трипака, может, чего похуже. Вот и зелень на губах проступила. Все, кранты, считай. Ото рта вниз недолгая дорожка, скоро все и отвалится. Так он уже десять килограммов картохи натащил, мешок муки и лука два ящика загрузил. Извиняется.

– И с кем он?

– Да какая мне разница? Завтра еще морквы натащит, сахару мешок обещал достать и масла сливочного.

– А если узнает, что у него ничего нет?

– Так я марганцовкой в следующий раз обмажусь с ног до головы! Или опплюется, или просрется, – хохотала Валька.

– Девки, а спички лишние есть? – спрашивала Анжела.

– Есть, тебе зачем?

– В глаза вставить, а то закрываются.

– Все, Анжелка, давай сворачивайся. Что ты своим даешь, что они спят как убитые? Дай мне, я тоже посплю.

– На том свете отоспимся, – отвечала Анжела.

Эта присказка была не просто присказкой. Отоспаться, наесться досыта, не вкалывать, как проклятая, и в самом деле можно будет только на том свете. Но никто из женщин даже в мыслях не держал приблизить этот конец. Нельзя. Забот на этом свете по горло. Хотя бы часть успеть разгрести – детей на ноги поставить, стариков достойно похоронить, сына женить, дочь замуж выдать, внуков увидеть да успеть понянчиться. Ну и помельче – картохой запастись, мукой да сахаром затариться впрок.

Каждый день с новыми заботами и событиями откладывал надежду отправиться на тот свет. Соль, лук, морква, свекла. Огурцы, помидоры, ягоды. Яблоки, вишня. Банки, закрутки, засолки. Варенье, компоты. Наливки, настойки. Летом готовились к зиме, зимой ждали весны, чтобы начать «садить» огород, разбивать парники. Нужно было выживать. Остальные эмоции – ревность, любовь, страсть – оказывались не столь сильными, как забота о запасах, выкармливании детей и сохранении дома. Дом подразумевал детей, пожилых родственников, которые требовали ухода, но никак не обязательное наличие мужа. Муж мог жить где угодно, но дети, свекрови, тещи, золовки и прочие тетушки со всех сторон знали – дом там, где женщина. Жизнь там, где женщина и ее дети. И надо держаться их, чтобы выжить. А мужик? Что мужик? Где удобная, мягкая титька, там и мужик. Где борщ – там и мужик. Где жена, которая по ночам строчит, чтобы копейку заработать, туда и мужик вернется. И то, если жена пустит.

В детстве я жила в условиях матриархата, где всё всегда решали женщины – измученные, работающие по ночам, заботящиеся обо всех родственниках, дальних и ближних, кормящие своих и чужих детей – без разницы. Принимавшие внебрачных детей, детей скоропостижно скончавшихся теток, которых видели раз в жизни. Я, можно сказать, случайно была воспитана так же – работать, выращивать, кормить, доставать, принимать, держать дом, сохранять этот пресловутый семейный очаг, в котором не всегда находится место мужчине – главе семьи. Но его дети – законные и рожденные вне брака, тетушки, дядюшки, дедушки, сестры и братья, племянники, сватьи и крестные, замешанные на седьмом киселе, – святое. Они – семья. Значит, их нужно кормить и спасать, оберегать от невзгод и приходить им на помощь. Если кто-то просил приглядеть за ребенком, нельзя, невозможно, немыслимо отказать. Именно так я оказывалась у теть Марин, теть Анжел – мама просила их приглядеть за девочкой, ребенком. Пока наши родители убивались, дети получали возможность выжить и вырасти.

– Да проще сдохнуть, – чаще приговаривала Валька во время ночных перекличек с соседками, рассказывая про мужа, свекровь, детей, хозяйство.

– Проще-то проще, так кто ж даст! – в унисон отвечали Анжела с Катькой.

Смерти они не боялись. Судьба держала их здесь, на этом свете – дети, обязательства, обстоятельства, – сейчас не время, вообще никак нельзя на тот свет.

Болезни обходили их стороной – а какой смысл? Женщины их не замечали. Тянет – пройдет, голова болит – завяжи и лежи, колет – переколет.

Позже, много позже, я узнала, что тетя Анжела умерла от рака. Врачи не могли понять, как она столько времени терпела адскую боль. Как могла не замечать симптомов? Когда замечать-то? Рукав надо дострочить к утру.

Анжела успевала ухаживать не только за свекровью, но и за мной, «упавшей счастьем ей на голову». Именно так она и говорила: «Только тебя мне для полного счастья не хватало», – но мне и казалось, что я счастье, которого так не хватает тете Анжеле. Ведь на самом деле она была доброй, заботливой, смешливой, сумасшедшей, веселой. Я ее любила. Как и бабу Веру, которая знала, что к ней никто не придет на могилу. Она хотела сделать при жизни так, чтобы на том свете об этом не переживать.

– Анжела, а ты конфеты мне принесешь на кладбище? – заходила баба Вера на новый круг. – Мои любимые, шоколадные. И водочки оставишь?

– Да щас, чтобы всякая алкашня водку выхлебала и конфетами закусила? – возмущалась Анжела.

– У всех на могилках будут конфетки лежать и водочка стоять в стакане, а у некоторых даже в графине. Одна я без конфет и водки, – причитала баба Вера.

– Соседи за оградкой поделятся. Отольют из графина-то, – отвечала Анжела.

– Сожги меня. Чтоб я побирушкой на том свете не ходила.

– Баба Вера! Я вас сейчас зарежу! Вот этими руками, только лук дочищу! – кричала Анжела. – Меня не жалеете, внуков своих не жалеете, так хоть Машку пожалейте! Что она своей матери расскажет? Девка, вон, и так с выпученными глазами все время ходит. Вроде я ее не такую выпученную брала. Давайте ее мать приедет, заберет, а потом умирайте, как хотите.

И баба Вера после этого притихла с разговорами про смерть и кремацию. А буквально через пару дней загорелась новой идеей.

– Анжела, а давай ты мне платье пошьешь и пальто, – объявила она.

– Баб Вер, вы совсем умом тронулись. Я и так не сплю, так давайте я все брошу и наряды вам начну наяривать. Мне ж заняться-то больше нечем. Вот, сижу целыми днями прохлаждаюсь. Зачем вам пальто-то? Куда в нем ходить собрались? Туда-сюда? До горшка и обратно? Но шоб в пальте? Или вы замерзли? Так я одеяло дам.

– Куда надо, туда и собралась, – обиделась баба Вера. – Мне недолго осталось, а ты меня обижаешь.

– Да я быстрее вас лягу! Без пальта. Хоть высплюсь наконец.

– Не надо пальто, хоть платье пошей. Мне надо, – требовала баба Вера.

– Баба Вера, вы же уже решили, в чем в гробу хотите лежать! То есть в чем гореть собираетесь. Вон, в шкафу висит наряд. Отутюженный, как вы просили.

– Да при чем здесь мой наряд? Ткани много, перебрать бы. И пошить. Поношу, пока жива еще. Чего зря пропадает? А то я все в старом халате лежу. Некрасиво. И пуговиц у меня много, ты знаешь. Не хочешь мне, так давай девкам пошьем. Или себе что сваргань новенькое. Я ж как умру, ты все выкинешь, в мешок засунешь и снесешь.

– Конечно, выкину, – хмыкала Анжела. – Вот еще тряпки ваши дырявые да молью поеденные хранить! Нечем заняться, сами перебирайте. Вон половую тряпку пора менять. Да на пеленки мало́му, может, чё и сгодится.

– Хорошие у меня ткани, зря ты так. – Баба Вера обиженно поджимала губы.

– Может, сто лет назад и хорошие были. А сейчас наверняка все в пятнах. Если моль все с голодухи не подъела. Вот когда я просила, вы мне их не отдали. А мне нужно было! Даже отрез на свадьбу не подарили. А как я вас просила на постельное белье дать? На занавески! Чё сейчас-то опомнились? Вот и помирайте теперь на своем тряпье. Помрете, даже смотреть не стану, что вы там под кроватью хранили, над чем тряслись. Пуговицы у нее. Да я их в гроб положу, чтобы вместе с вами сгорели. Когда я просила для Ксеньки на платье, вы дали? Нет. А те, жемчужные, над которыми всю жизнь тряслись? Отдайте мне их сейчас, раз такая добренькая.

– Ты продашь, – буркнула баба Вера.

– Конечно, продам. Чтобы хоть спину разогнуть и не горбатиться на вас сутками. Где сыночек ваш с алиментами? Что-то не видно его денежек. Хоть бы копейку, сволочь, дал. Все на баб спускает. А Ксенька, вон, в драных колготках перештопанных, что моя жизнь, ходит.

– Пригодятся еще пуговицы. На черный день.

– Так сколько этих черных дней уже было? Баб Вер, давайте сегодня черный день, а?

– Выжили же, не подохли. Ксеньке отдам пуговицы. На приданое.

– Баба Вера, вы меня сейчас уморите. Какое приданое? Ей жрать нечего! На картохе сидим. Хорошо еще Машкина мать денег оставила. Хоть вспомнили, как мясо выглядит и как бульон мясной пахнет. Баб Вер, дайте хоть одну пуговицу, я вам что хотите пошью. Хоть пальто, хоть трусы шелковые! Я хоть выдохну, жилы на вас рвать перестану. По ночам эту машинку чертову крутить не буду, чтобы лишнюю копейку заработать. Баб Вер, пожалейте меня. Сил совсем нет.

– Не отдам. Мне их моя мать передала. А ей ее бабка. Со своего платья срезала и хранить велела. Этим пуговицам цены нет, – твердо ответила баба Вера.

– Принесли они вам счастья, баб Вер? Те пуговицы? А матери вашей, которая от голода померла во время войны? – Анжела заплакала. Горько и больно. От безысходности.

Баба Вера занялась разбором отрезов самостоятельно. Я была призвана в помощь, поскольку Ксенька приглядывала за младшим братом. Я очень хотела с ней поменяться – мне нравилось нянчиться с малышами. Ксенька тоже была не против, но тетя Анжела нам запретила категорически.

– Нечего! Мне перед твоей матерью отчитываться, – резко ответила она. – Лучше в тряпках с бабкой возись, чем дите таскать, надрываться. С Ксенькой все понятно, а ты, может, и лучшую жизнь узнаешь.

Каждое утро баба Вера вставала с кровати и пересаживалась в кресло. Я вытаскивала из-под ее кровати сундук с сокровищами – ткани, завернутые в обычную газету. Пуговицы в трехлитровых банках, обувных коробках. Ленты, тесьму, нитки разных цветов.

Я разворачивала полотно и замирала от восторга. Баба Вера просила передать ей отрез – она плохо видела, если вообще что-то видела. Проводила рукой по ткани, узнавала даже цвет. Все лоскутки до последнего, которые хранились отдельно, помнила. Чего там только не находилось – жаккард удивительного шоколадного цвета, зеленый благородный бархат, нежный, изысканный шелк. Все аккуратно сложено. Баба Вера рассказывала про каждую ткань – как называется, что из нее можно пошить. Какая ткань лучше на платье, какая на нижнюю юбку или комбинацию, какая только на ночную сорочку сгодится.

Тетя Анжела была права – прекрасный отрез льна пришел в негодность. Остались выцветшие пятна, на сгибах отметины. Нитки если не сгнили, то потеряли цвет. Но многие ткани выглядели настолько прекрасно, что я могла только мечтать о платье или сарафане из такого материала и такого цвета.

Потом мы дошли до лент, тесьмы и кружев. Все ленты, атласные, разной ширины и цветов, были скручены в аккуратные валики и закреплены ниткой. Тесьма и кружева лежали отдельными валиками. Баба Вера объясняла, что эту тесьму можно пустить по подолу, а вот эту вообще жалко использовать – настолько красивая и ценная.

– Вот это кружево от моего свадебного платья, – рассказывала баба Вера, перебирая в руках комок, который я ей передала, – настоящее, французское. С ним нужно очень бережно. Мне не подходило – я наглая и резкая. Ксеньке тоже – ей что поярче надо, как и ее матери. А тебе подойдет – к тебе присмотреться надо, как к этому кружеву. Тогда увидишь красоту. А вот это, с золотой нитью, для Ксеньки сгодится. Дешевое, броское. Пыль в глаза пустить – и ладно.

Мне, конечно, были приятны слова бабы Веры, которая сравнила меня с французским тонким кружевом, но я предпочла бы то, с золотой нитью, и чтобы пыль в глаза.

Пуговиц у бабы Веры оказалось столько, сколько я в жизни не видела.

– Я срезала с платьев и складывала. Всю жизнь, – сказала она, аккуратно поглаживая пуговицы, которые я ей передавала.

Каких там только не было! И обшитые тканью, и железные, совсем крошечные и огромные. Всевозможных размеров и цветов.

– Почему вы их хранили и не… – Я не знала, как правильно спросить.

– Не пришивала?

– Да.

– Не знаю, девочка. Не знаю. Тяжело мы жили, очень тяжело. Вот я и приучилась все хранить, не выбрасывать.

– Тетя Анжела говорит – лучше продать и пожить хорошо. Хотя бы недолго, но в удовольствие. Пусть хоть один день ни в чем себе не отказывать. Моя мама тоже так считает. Вот она сейчас заработает денег, а потом мы в отпуск на море поедем. И она мне два сарафана новых обещала купить и туфли, настоящие, с бантиком, – сказала я.

– А потом ты будешь собирать копейки, потому что на хлеб не хватит, – ответила баба Вера. – Сейчас ты с чужими людьми живешь, чтобы потом один день гулять напропалую. Ради чего мать твоя сейчас убивается? Ради двух сарафанов и туфель? Анжелка такая же. Дошьет заказ, деньги получит и в тот же день все потратит.

– Мама говорит, что в памяти останется тот день, когда мы делали, что хотели. День-праздник.

– Нет, девочка. В твоей памяти останемся мы – я, Анжелка, Ксенька. И твоя жизнь здесь, а тот, счастливый, сотрется напрочь. Даже не вспомнишь, как его провела, – тихо сказала баба Вера.

– Неправда, я все помню, – резко ответила я. Мне хотелось заступиться за маму. Но внутри я знала, что права именно баба Вера. Я не помнила, где мы оказались с мамой после того, как она забрала меня от тети Марины. Не помню, что мама мне купила. А тетю Марину, Лику, Натэлку помню прекрасно. – Почему вы тете Анжеле пуговицу хотя бы одну не отдадите? Вам жалко? Может, она и не сразу все потратит.

– Нет тех пуговиц. Давно нет, – призналась баба Вера. – Квартиру эту на пуговицы построили, сына я вылечила, с того света вытащила, когда он еще младенцем был. Да, мать моя умерла от голода, но я выжила благодаря этим пуговицам. Меня мать к тетке пристроила, чужой, чтобы вырастила как родную. Думаешь, за просто так? По доброте душевной меня чужие люди взяли? Как и тебя, кстати. Твоя мать ведь тоже заплатила Анжелке.

– Почему вы тете Анжеле не скажете? – Мне стало так горько, что я заплакала.

– Ох, девочка, вырастешь, поймешь. Хотя лучше не надо тебе понимать такое. Пока Анжелка бегает, шьет, ругается, пока выживает… она живет. Человек быстро умирает, если ему незачем и не для кого на этом свете оставаться. Все болезни на него сыплются.

– А вы почему не умираете? Вы же ни за кого не отвечаете.

– Так ты мне помешала! – рассмеялась баба Вера. – Только я собралась помирать, так ты здесь появилась. Я ж понимаю ответственность. Не могу тебя пугать, да и не хочу. Вот мать тебя заберет, я и помру спокойно.

* * *

Сейчас я веду себя как баба Вера – складываю, припрятываю, откладываю. Точно так же, как она, скатываю ленты в клубок и подшиваю, чтобы они лежали аккуратно, не разматывались. Храню лоскутки в отдельном пакете. Из старого пледа сшила покрывало, на котором удобно гладить. Точно такое же было у тети Анжелы. У меня есть огромная, шикарная гладильная доска, но мне удобнее гладить на этом самодельном покрывале, разложенном на столе.

Там же, у тети Анжелы, я научилась шить. Она доверяла мне удалить наметку, обработать швы, наметать. Я смотрела, как она ловко подворачивает ткань и прострачивает. Как из нескольких кусков выкраивает платье, а остатки пускает на карман. Мне нравилось наблюдать, как она строит выкройку на газете, вырезает, скалывает, примеряет, снова скалывает.

Сейчас я шью с дочкой. Мне не хватает терпения, аккуратности, внимательности. Я шью так, как шила тетя Анжела – быстро, нагло. Нарисовать что-то невнятное на газете, разложить ткань, что-то прочертить мылом, вырезать. Мне проще отрезать и пришить. Неровный шов прикрыть кружевами, а из остатков ткани сделать «богатые» пышные рюши. В стиле «пустить пыль в глаза». Но иногда тетя Анжела шила настоящие шедевры – удивительные платья по фигуре, с идеальными швами, вытачками. Она подолгу корпела над выкройками, требовала от заказчицы бесконечных примерок, подбирала нитки, долго билась над линией талии. Анжела считала эти работы лучшими, но они не всегда нравились заказчицам. Тетя Анжела плакала над машинкой и рвала газетные выкройки. Она была настоящим модельером, талантливым безусловно, но местная жизнь требовала навыков ремесленника – подшить, надставить, припустить. Ее талант здесь не требовался. Никто его не понимал и не ценил.

– На хлеб всегда заработаешь, – говорила тетя Анжела, выдавая мне старое платье или костюм, требовавшие переделки. Я должна была распороть все швы, разгладить ткань.

До сих пор ей благодарна за этот навык. Тогда я поняла, что шитьем на хлеб заработаешь всегда. А даже если не заработаешь, то выживешь точно. Оказавшись в очередной новой школе, я каждый день вспоминала тетю Анжелу. Пока остальные девочки строили выкройку фартука или юбки-солнце и учились справляться с механической машинкой, я бойко шила наволочки и пододеяльники. Учительница труда взяла меня под свою опеку – я шила комплекты постельного белья, которые она продавала на местном рынке. Иногда мне перепадала небольшая денежка с выручки. Иногда неожиданная «пятерка» в четверти по математике. У математички дочь училась в выпускном классе, а наша трудовичка шила ей платье.

Я не шила много лет. Не было желания. Да и необходимости тоже, слава богу. До тех пор, пока моя дочь не попросила у Деда Мороза в подарок швейную машинку. И тогда я вспомнила все. Я учила дочь шить салфетки, ночные рубашки, украшенные кружевом. Сарафаны на завязках, юбки-солнце, фартуки. Я тащила ее в магазин тканей и ходила по рядам, трогала, гладила шелк, фатин, тафту, ситец. Рассказывала дочери, какая ткань для чего предназначена. Вспоминала бабу Веру, которая раскладывала на коленях отрез и наслаждалась тактильными ощущениями. Дочь смотрела на меня выпученными глазами – она не знала, даже не подозревала, что я умею шить.

Как мой муж не мог даже предположить, что я умею играть на фортепиано, пока я не купила для сына пианино – современное, электронное. Как многие дети, окончившие музыкальную школу, я больше не подходила к инструменту. Закрыла крышку на много лет. И лишь когда у меня появились дети, снова начала играть – показывать, как ходит мишка, как бегает зайчик. Играла «В лесу родилась елочка» и рождественские колядки. Зачем нужны навыки и умения, полученные в детстве? Те, что, кажется, никогда не пригодятся в жизни? Забытые, потерянные в глубинах памяти? Когда появляются дети, вы не можете предсказать, что именно вызовет их восторг и уважение. Пригодятся даже жонглирование мандаринами, собачий вальс, исполненный двумя пальцами, и три «блатных» аккорда на гитаре, которые показал Пашка из десятого «Б». Не говоря уже о сокровенном знании про косую бейку.

Именно там, в семье тети Анжелы, я вдруг поняла, что проблемы, радости, горести у всех одни. Бабушка Соня и бабушка Вера, тетя Марина и тетя Анжела, Натэлка и Ксенька. Все были по-своему сумасшедшими, странными, но в то же время добрыми и открытыми. Все матери хотели прокормить своих детей, поставить их на ноги. Старики боялись остаться одни. Мужчины появлялись, исчезали, «делали нервы» или ничего не делали. Я вдруг перестала бояться – переездов, новой школы, учителей, новой семьи, в которой оказалась. Ведь мой дом был во мне.

Даже города, поселки, села, географически противоположные, оказывались похожи один на другой – вот что я вдруг осознала. Я могла с закрытыми глазами свернуть на нужную дорогу, найти здание школы, ближайший магазин, рыночек. Я узнала главное правило – не верь своим глазам. Особенно официальным табличкам. Лучше спросить у местных жителей. Мамина мятежная натура и ее способность сбежать в один день не пойми куда и не пойми зачем научили меня не теряться в новых местах. Заводить знакомства, разговаривать, спрашивать. Я была типичным интровертом, люди меня пугали. Но это, оказывается, лечится.

Тот поселок, претендовавший на гордое звание «городского типа», все же отличался от предыдущих. Во-первых, названием. Городок переименовали на торжественном мероприятии, устроенном на главной площади, конечно же, имени Ленина. Вместо милого, привычного, допустим… нет, тут тоже придется отвлечься.

Сколько городков, поселков и сел, носивших женские имена? В чью честь? Авдотьевка, Агатовка, Аграфеновка, Анновка. Бабенка, Бабина, Бабенкова. И это только начало алфавита. Адамовки, Алексеевки, Александровки, несмотря на маскулинность, меняли пол. Они же становились женского рода – деревнями, несмотря на данное мужское имя.

Тот поселок, называвшийся, допустим Ведмедевка или Великая Бабка, а Великих в той области тоже было не счесть, вдруг стал носить имя самого знаменитого выходца из этой местности. Точнее, его фамилию. Например, Коровинский. Хотя с тем же успехом он мог быть Донским, Минским или Ленским, вообще неважно. А важно то, что этот самый, допустим, Коровинский так удачно вышел из села, что стал знаменитым режиссером, или актером, или еще кем-то из знаменитых, что тоже непринципиально в данной истории. Принципиально то, что все помнили Коляна, который, допустим, Коровинский, и как тот девок зажимал чуть ли не с четвертого класса. В детском саду был влюблен в Машку, да так основательно, что обещал жениться. В первом классе стащил у матери зеркало и заглядывал под юбки девочкам. В девятом вовсю гулял с Тамаркой, а в десятом – с Наташкой. Бедная мать Коляна Коровинского уже не запоминала имен девушек, ссылаясь на слабую память. Замуж за Коляна никто из местных девок не хотел – себе дороже. Тот еще кобель.

Но после переезда в город и бурного творческого и карьерного роста Колян менялся не то чтобы на глазах, но заметно. К матери, надо отдать ему должное, приезжал регулярно. И уже многие из незамужних, да и замужних женщин готовы были взять свои слова назад и составить Коляну счастье. Однако Коровинского как подменили – пил с матерью чай, налево не ходил, да и на женщин, откровенно говоря, не смотрел в смысле женщин, а смотрел исключительно в смысле подруг детства. Со всеми был мил, вежлив и сыпал комплиментами. Терпеливо выслушивал жалобы на мужей, бывших и нынешних, знал про всех любовников, стал этакой «жилеткой» для Машки, Тамарки, Наташки и прочих. Впрочем, они рассчитывали на другое, признаваясь Коляну в личных несчастьях. Пожалеет и утешит, а там, глядишь, и в большой город заберет. А если не заберет, то и здесь, на месте, утешит – тоже сгодится.

Первой заметила неладное Тамарка.

– Подруженция из Коляна вышла отличная, – как-то грустно заметила она.

– Просто он в городе живет, там по-другому к женщинам относятся, – сказала Машка.

– Ой, – догадалась Наташка.

– Вот тебе и ой, – подтвердила Тамарка.

– Ну не, он же бабник, – засомневалась Наташка.

– Так, может, он и туда, и сюда, – пожала плечами Тамарка.

– Девочки, наверное, у него женщина есть постоянная в городе, – подала голос Машка.

– Ну ты как была дурой, так и осталась, – хмыкнула Тамарка. – Точно вам говорю, через пару лет наш Колька станет только в одну сторону. Эх, какой мужик пропадает.

– Не может быть! – ахнула Машка, до которой наконец дошло, почему Колян так хорошо ее понимал, так сочувствовал. Даже расплакался один раз.

Тамарка как в воду глядела – через пару-тройку лет Колька стал окончательно городским, знаменитым и творческим. Сплетничали, что его называют Николясик и видят, что он всегда сопровождает какого-то совсем знаменитого пожилого мэтра. Николясик при нем вроде оруженосца, горничной или даже жены – на всех ответственных мероприятиях по правую руку стоит, в театре сидит рядом.

Спустя много лет, а может, и не так уж и много, но достаточно, Коровинский, уже лысый и седой, был признан живым классиком, достоянием и гением. Его именем решили назвать поселок. И тут местные жители взбунтовались. Они, конечно, гордились выходцем и односельчанином, но не до такой же степени. Местные жители не возражали против Коровинского конкретно, а возражали против этих… которые как бы помягче сказать…

– Не хочу называться в честь пидоросни, – сказал Славик на общем собрании жителей поселка, чем выразил общее мнение. После все же состоявшегося торжественного переименования табличка с названием поселка Коровинское была отвинчена неизвестными, след которых простыл. Силами правопорядка ее вскоре вернули на столб и на указатель, но неизвестные снова свинтили и исчезли. Так продолжалось раза три, и силы правопорядка решили оставить все как есть. Тем более что сами были местными и в честь этих самых никак не хотели называться.

Поселок стал вроде как мертвой душой или кораблем в Бермудском треугольнике. На новых картах он значился как Коровинское, а местные жители, забывшие исконное название признавали одно: Бабка. Так что, если туристы следующих поколений захотели бы попасть на родину классика и при этом современника, в чью честь назван поселок, им пришлось бы проявить недюжинную смекалку. Поселков обычных, городского типа, сел и поселений с названием Коровинское хватало. Бабок тоже имелось в достатке – и Новых, и Старых. Но даже если самым упрямым и дотошным удалось бы проследить взаимосвязь и найти те самые Бабки, бывшие Старыми, потом Новыми, а потом Коровинским, то они все равно не имели бы шансов добраться до нужной местности. Как в последний раз неизвестные хулиганы свинтили все указатели со всех столбов, так и осталось. А попасть в село через главную дорогу не представлялось возможным. Требовалось проехать дальше, свернуть на Васьки (не путать с Нижними и Верхними, а также Васильками, Василевскими, Васюткиными, Васиковскими, Васильевыми и другими Васюками), после этого проехать Валентиновку, Катькино, Катюхино, Марьино и Машкино, вырулить снова на основную дорогу и уже потом по указателю, которого нет, свернуть на Бабку, она же Коровинское.

Но история не про это. Совсем стала плоха мать Коляна Коровинского, которая сначала умерла от счастья, когда в честь сына назвали их поселок, а потом умирала от горя, признав, что сын этот самый – ну вы поняли. Баба Вера решила пойти к ней проститься – все-таки считались задушевными подругами в молодости, столько всего вместе пережили. Баба Вера не выходила из дома последние лет десять, как и мама Коровинского, тетя Таня. Но ради такого случая обе решили встретиться – во дворе у тети Тани. Баба Вера согласилась сделать несколько лишних шагов по улице ради умирающей подруги.

Но тетя Таня по такому случаю временно передумала умирать и с утра решила сбегать в парикмахерскую сделать шестимесячную завивку. Во-первых, чтобы козырнуть перед подругой, во-вторых, чтобы в приличном виде в гроб ложиться. В то же самое время баба Вера захотела сделать прическу для визита и оказалась в той же парикмахерской. Одной на весь поселок. За мужские стрижки отвечала Машка, за женские завивки – Валька. Так они потом наперебой пересказывали тете Анжеле весь состоявшийся раньше запланированного разговор.

Баба Вера, что знали все, была возлюбленной покойного мужа тети Тани. Причем многолетней «зазнобой», что тоже не тянуло на страшную тайну. Коляна, в будущем Николясика, тетя Таня родила с одной целью – удержать мужа.

Поскольку тетя Таня умирала вот-вот, буквально на днях, а баба Вера все еще не умирала, хотя сто раз как должна была согласно очередности – на семь лет старше подруги, то получалась загвоздка. Баба Вера собиралась унести с собой в гроб кольцо, которое когда-то ей подарил любовник – муж тети Тани. Но тетя Таня собиралась встретиться с мужем раньше, чем баба Вера. Так что последняя решила, что лучше бы передать бывшему любовнику кольцо заранее. О чем и попросила тетю Таню. Мол, возьми с собой в гроб, на палец надень перед смертью, а там передашь.

Тетя Таня чуть из кресла не вывалилась от возмущения. Ну, это вообще ни в какие ворота – передавать мужу на том свете привет и кольцо от бывшей!

– Сама подыхай и передавай, что хочешь, – крикнула тетя Таня бабе Вере, которая этого не услышала – сидела под сушкой. Поэтому услышала только «да». Между тем тетя Таня кричала, что баба Вера «старая п…».

– Спасибо тебе, дорогая, – освободившись от колпака, сказала баба Вера. Тетя Таня смогла лишь изобразить какой-то мах руками в воздухе, что баба Вера сочла согласием. Подошла, крепко обняла тетю Таню и нацепила ей на палец кольцо. Тетя Таня с помощью всех подручных средств, а также при участии Машки и Вальки пыталась стянуть кольцо с пальца, но то так впилось, будто вросло. Ни мыло, ни другие средства его не брали. Машка предложила попробовать спилить ножовкой, но тетя Таня отказалась, смирилась.

Жизнь часто подбрасывает сюрпризы. Судьба, с моей точки зрения, – заядлая преферансистка, причем мухлюющая через раз. Бог – шутник, причем циник и, как мне сдается, поклонник покера. Фатум и иже с ним – так вообще игроки в рулетку. Так или иначе баба Вера умерла раньше тети Тани, хотя не должна была ни при каких раскладах. И когда баба Вера лежала в гробу, тетя Таня вдруг одним движением сорвала с пальца кольцо и кинула ей в гроб вместе с гвоздиками.

– Сама передавай. И от меня привет, – крикнула тетя Таня, и все поняли, о чем идет речь. Машка с Валькой до всех донесли сплетню.

* * *

С детства я усвоила – город, в котором живешь, может оказаться призраком. Даже если знать точный адрес, это ничего не значит. Передавать покойникам на тот свет ценные вещи можно, точно передадут. Похороны – театр абсурда. Театральное зрелище. В детстве я любила похороны больше, чем свадьбы. Хлопот меньше, готовить проще. Всегда детям раздадут конфеты просто так. На свадьбах же требуется отработать – станцевать, например. На свадьбах все доедают до чистых тарелок, после похорон остаются горы еды, можно забрать. На свадьбе ты, девочка, завидуешь платью невесты, мечтаешь о такой же фате, на похоронах никто не завидует усопшему. На свадьбы готовят не так вкусно, как на поминки. Не знаю почему. Просто многолетнее наблюдение. Все самые вкусные блюда, самые секретные рецепты приготовления я узнала во время подготовки к поминкам.

* * *

Но вернемся к моей маме.

Она мне с детства твердила:

– Маша, если я пропаду, сначала обзванивай морги, а потом больницы. Сэкономишь время и нервы.

– Мам, а ты можешь мне позвонить и сообщить, что едешь в морг? – спрашивала я, уже став взрослой. – И желательно уточни, в какой именно. Эта информация еще больше сэкономит мне время и нервы. Да, и позвони еще из морга, чтобы я лишний раз не беспокоилась.

Я имела право на эти слова.

Однажды я ее действительно потеряла и нашла в морге. Не просто живую, а в добром здравии и легком – ладно сильном – подпитии. Мама долго не отвечала на звонки, а когда ответила, сообщила: «Что ты мне звонишь и отвлекаешь? Я в морге! Тут связь плохая».

Конечно, я допускала, что связь с покойниками может быть плохой. Допускала и то, что родительница могла умереть, доехать до морга и воскреснуть – вполне в ее стиле. Опять же, легко допускала, что мамуля села выпивать и играть в шахматы в чистилище. Или расписывать «пульку» с апостолом Петром – если мама выиграет, то получит золотой ключ от рая, если Петр – то мама с серебряным отправится в ад. А тут я не вовремя со своими звонками. Но больше всего подходила версия, что я сошла с ума, раз мне в голову лезут подобные мысли.

В морге мама играла не с апостолом Петром, а с патологоанатомом Володей. Тот оказался запойным преферансистом и собирал у себя на рабочем месте теплую компанию, в которой каким-то образом оказалась и моя матушка. Кстати, она была довольна игрой. Если бы не насморк, которым она страдала все то время, что играла – в морге все-таки холодно и коньяк не всегда согревал в нужной степени, – так она бы и дальше продолжала туда ездить.

Конечно, я прекрасно помнила историю из ее студенческого прошлого, которую рассказывала мне бабушка, а потом и сама мама добавила деталей.

Как и все студенты юрфака, они должны были сдать экзамен по судебной медицине. Мама училась в Красноярске, поскольку ее отчислили из МГУ и бабушка через свои фронтовые связи смогла пристроить дочь доучиваться только в Сибири. Лишь там ничего не знали о репутации этой студентки. Да, это тоже в мамином стиле. Сбежать из северокавказского села в столицу, поступить в лучший вуз страны, чтобы потом вылететь за «недостойное поведение» и попасть в черный список во всех вузах, где есть юридический факультет. Счастье, что до Красноярска молва ничего не донесла. Бабушка, поднявшая по тревоге всех своих однополчан-ветеранов, генералов и даже одного маршала, хваталась за голову. И была счастлива, что ее дочь примут на обучение в Красноярске. Спасибо, не в Магадане.

Экзамен по судмедицине принимался в местном отделении морга над неопознанным трупом. Мама должна была сдать его любым способом – на следующий день она возвращалась в Москву. Билеты куплены, бабушка ждет. Мама сдавала со своей верной подругой Надькой, которая до смерти боялась «мертвяков», «кровищи» и в морг могла зайти только сильно пьяной. Что и произошло в тот день.

Надька всегда носила с собой настойку брусники – сорокаградусную. Откуда только брала? Но без «бруснички» жизнь ей была не мила. В тот день она глотнула настойки с утра, потом еще раз перед дверью морга и еще раз для храбрости. В общем, успела накидаться перед экзаменом. Причем на голодный желудок. У Надьки появлялись две проблемы – «медвежья болезнь» перед сессией, во время и после и запой на этот же период.

Экзамен принимал не аспирант и даже не простой преподаватель, а сам завкафедрой – легендарный Семен Семеныч. Его все студенты боялись панически. С первого раза у Семен Семеныча никто не сдавал. Причем он предпочитал принимать экзамен именно над трупом – студент должен был осмотреть тело и высказаться: от чего умер, какие ранения были нанесены. Насильственная смерть или естественная. До вскрытия у студентов-юристов дело, конечно, не доходило, но могло. Семен Семеныч мог приступить к вскрытию, подсчитывая количество упавших в обморок. Всех, кто упал, аспирант-помощник приводил в чувство и отправлял на пересдачу. Студенты молили о смерти, лишь бы не грохнуться в спасительное для нервов небытие, и изобретали способы удержаться на ногах. Потому что на пересдаче Семен Семеныч обязательно делал вскрытие – и трупу, и студенту, отвечавшему на вопросы.

Надька в тот день как раз шла на пересдачу, а мама, тогда еще просто Ольга, шла сдавать в первый раз. Не потому, что хотела поддержать подругу, а потому, что проспала экзамен – играла в преферанс двое суток, не вставая из-за стола.

Как ни удивительно, Семен Семеныч был в благостном настроении и быстро отпустил еще пятерых несчастных. Те не могли поверить столь удачному стечению обстоятельств. Оставались Надька и моя мама. Надьку явно мутило.

– Говорят, ты играешь? – строго посмотрел Семен Семеныч на маму.

– Ну, играю иногда.

– Пойдем, – велел Семен Семеныч и сделал знак аспиранту Степану.

– Без Надьки не пойду, – ответила мама.

– Зачетка. – Надька подала голос и громко икнула. – Экзамен, – она опять икнула, – сначала.

– Давайте. – Семен Семеныч поставил обеим студенткам «отлично» и широко расписался. Да, была у Семен Семеныча особенность – так ставить подпись, чтобы затмить все предыдущие закорючки коллег.

Мама пожала плечами. Надька же вдруг согнулась, потом села на пол.

– Теряем время. Степан, дайте барышне нашатырь и пойдемте уже, – распорядился Семен Семеныч, немного раздраженно.

Надька была оставлена с нашатырем, а мама с завкафедрой и аспирантом отправились в подсобку, куда еще через некоторое время пришли другие участники игры. Моя мама узнала профессора по истории государства и права и аспиранта с кафедры уголовного процесса, с которым рассталась не так уж давно. Как раз в его компании и играла, после чего проспала экзамен по судебной медицине. Аспирант подмигнул маме. Она на всякий случай изобразила покер фейс, хотя преферанс этого и не требовал.

Сели. Через некоторое время в комнатушке появилась и Надька, уже совсем пьяная, но решившая не оставлять подругу в непонятной и, возможно, опасной ситуации. Впрочем, девушка, приткнувшись на диванчике, тут же уснула и захрапела.

– Степан, перенесите ее куда-нибудь, мешает, – велел Семен Семеныч.

Надьку погрузили на каталку, прикрыли простыней и одеялом и вывезли в коридор. Поскольку там она загораживала проход, ее завезли в зал, где лежали опознанные трупы. Степан даже пальто свое сверху накинул, чтобы Надька не замерзла.

Сколько прошло времени, мама точно не знала. Игра шла хорошо, она выигрывала. Но в какой-то момент раздался крик. Надька проснулась, увидела рядом с собой трупы и заорала дурниной. Но, как потом выяснилось, она кричала не от страха, а от того, что отличается от всех остальных оказавшихся в помещении, – те под простынями, а она под одеялом и чьим-то, явно мужским, пальто. Надька не помнила, откуда взялись одеяло и пальто. Такой провал в памяти у нее случился в первый раз. Раньше могла пить сколько угодно и все помнила, а тут – на тебе.

Надьку успокоили, отпоили чаем и отправили на такси в общагу. Мама тоже пыталась уехать под шумок, тем более что уже выиграла крупную сумму, но Семен Семеныч не отпустил.

– У меня завтра самолет, – сказала мама.

– Лично тебя до аэропорта довезу, – пообещал завкафедрой.

Игра продолжалась.

Около полуночи раздался еще один крик. В запертую дверь кто-то отчаянно стучал и грозился ее выбить, если немедленно не откроют. Видимо, Семен Семенычу крик и угрозы показались знакомыми, поскольку он выскочил из-за стола и попытался спрятаться сначала за диванчиком, а потом за спиной рослого аспиранта Степана.

– Светка, – выдохнул Семен Семеныч.

Открыли дверь, впустили жену завкафедрой, которая обещала сначала убить Семен Семеныча, потом всех присутствующих в комнате, себя, а потом снова супруга. Кое-как ее удалось успокоить, влить в нее коньяка и дать закусить мандаринкой. После чего Светка, то есть Светлана Александровна, жена уважаемого сотрудника института и сама заслуженный работник образования, рассказала в связи с чем, собственно, собиралась совершить преступление.

Ей позвонили около десяти вечера с кафедры и спросили, не возвращался ли часом Семен Семеныч домой. В это же самое время Светлана Александровна тоже собиралась звонить на кафедру с вопросом, не собирается ли Семен Семеныч, чтоб ему пусто было, домой? Ведь обещал к ужину быть! Дочь единственная жениха с родителями привела знакомиться! За три месяца договаривались о встрече! Так вот, если увидите, передайте: вернется – убью! Дочь в слезах, она сама на нервах, сваты в недоумении, жених спит пьяный в бывшей детской дочери.

– Не надо, – сказали на кафедре.

– Что не надо? – спросила Светлана Александровна.

– Убивать не надо, – ответили на кафедре.

Светлана Александровна положила трубку, поскольку будущие родственники собрались откланиваться – поздний час и все такое, спасибо, все было замечательно. Пьяный жених называл ее мамой. Мама жениха стояла, ревниво поджав губы. И такая реакция еще до свадьбы! Плохой знак. Если будущая свекровь уже сейчас поджимает губы, что она потом начнет поджимать? Если жених отключился на стадии знакомства с родителями, так чего от него ждать в долгой и счастливой семейной жизни? «Надо ведь что-то решать! Почему опять все на мне?» – в сотый раз подумала Светлана Александровна, но уже без истерики, а с некоторой обреченностью. Дочь ушла рыдать на кухню, поскольку все остальные комнаты уже полила слезами. Она вроде бы передумала выходить замуж и не знает, как сообщить об этом жениху и его родителям. У Светланы Александровны не осталось никаких сил успокаивать еще и дочь, поэтому она глотнула коньяка прямо из бутылки, закусила лимончиком и пошла «прощаться».

Но тут опять раздался телефонный звонок. Будущие родственники застыли в дверях и слушали с интересом. Светлана Александровна старалась говорить сухо, чтобы не сболтнуть лишнего, что представляло определенную трудность, поскольку звонила сама Римма Ивановна – верный и бессменный секретарь кафедры, пережившая и похоронившая трех заведующих и теперь служившая у Семен Семеныча. Тот боялся ее как огня и считал, что Римма Ивановна еще и его похороны будет устраивать. И воду менять в хрустальной вазочке с двумя красными гвоздичками под портретом с черной лентой. Уж сколько она вод в этой вазе поменяла.

– Да, слушаю, – строго ответила Светлана Александровна, поскольку звонок Риммы Ивановны точно не предвещал ничего хорошего.

– Светлана Александровна, – так же строго сказала Римма Ивановна, которая считала себя не секретарем, а как минимум ректором вуза, а то и министром образования. Впрочем, по степени влияния и количеству связей так оно и было. – Вам следует немедленно явиться в зал номер семь. Ваше присутствие необходимо в связи с возникшими непредвиденными обстоятельствами. Без вас никак, – чуть более ласково добавила Римма Ивановна.

– Хорошо, буду, – ответила Светлана Александровна, мысленно благодаря секретаря кафедры за как нельзя кстати пришедшийся звонок. Родственники снова прониклись уважением к отсутствующему отцу невесты и ее матери, от которой требуют явиться в институт, и заспешили на выход.

За потенциальными родственниками закрылась дверь. Светлана Александровна объявила дочери, что она полная дура, раз собралась выходить замуж за этого идиота и его полоумных родителей. На нервной почве хозяйка дома перемыла всю посуду и допила коньяк прямо из бутылки, чтобы не мыть лишнюю рюмку. Конечно, должно было что-то случиться, согласно семейной драматургии и законам жанра. В дверь позвонили. На пороге стояла Римма Ивановна собственной персоной. Тут уже Светлана Александровна онемела, растерялась и принялась зачем-то вытирать кухонным полотенцем зеркало в прихожей.

– Я за вами. Собирайтесь. Институт выделил машину. Надо ехать, – сказала Римма Ивановна таким тоном, что Светлане Александровне захотелось в туалет – от позывов то ли к диарее, то ли к рвоте.

– Что случилось? – спросила она.

– На месте, – ответила Римма Ивановна.

Тут Светлана Александровна подумала, что надо бы собрать чемодан с вещами первой необходимости, но никак не могла определиться, для кого – для мужа или для себя.

– Что брать? – Светлана Александровна из последних сил держала себя в руках и сохраняла столь невозмутимое выражение лица (в молодости она страстно любила покер), что Семен Семеныч позавидовал бы. Впрочем, он всегда восхищался умением супруги сохранять спокойствие, пусть и кажущееся, при любых обстоятельствах.

– Документы и свидетельство о браке. Лекарства сердечные, если у вас есть какие-то специальные. У меня на кафедре только валерьянка, нашатырь и нитроглицерин.

Тут Светлане Александровне стало нехорошо. Даже очень нехорошо. Все-таки последние пару глотков из бутылки явно были лишними.

– Простите, я на минуточку, – с трудом произнесла Светлана Александровна и бросилась в ванную, где ее вырвало.

– Крепитесь, – строго велела Римма Ивановна.

В машине по дороге в институт Светлана Александровна предприняла еще одну попытку узнать, что, собственно, произошло, но Римма Ивановна ответила, что не в ее компетенции сообщать подобную информацию. Светлана Александровна сникла и замолчала. Думала лишь о том, что надо было сказать дочери – пусть выходит замуж, и побыстрее. Муж, хоть и самый завалящий, в ее ситуации куда лучше, чем вообще отсутствие всяких родственников. Ведь неизвестно, что теперь с ними будет. Светлана Александровна заплакала, хотя и не собиралась этого делать. Римма Ивановна на плач отреагировала достаточно увесистым похлопыванием по руке, что можно было расценить как попытку утешения.

В морге они прошли в зал, где рядом с одним из трупов стоял милиционер. У Светланы Александровны подкосились ноги. Наконец до нее дошло, что случилось. Семен Семеныч умер. Прямо на рабочем месте. Иначе как объяснить присутствие его тела в стенах родного морга? В коридоре толпились студенты, две девочки плакали.

– Скажите, это удостоверение вашего мужа? – строго спросил милиционер, показывая Светлане Александровне корочку.

– Да, – ответила она.

Милиционер кивнул и что-то записал в блокнот.

– А это ваш муж? – Милиционер откинул простынь с трупа.

– Я не знаю, – ответила Светлана Александровна, посмотрев на труп.

В принципе иногда, в определенные моменты, ее муж выглядел именно так, как этот труп. Особенно когда возвращался домой после нескольких суток загула – игры в преферанс, обильного возлияния и полного проигрыша. Такой же грязный, небритый, вонючий и в драном пиджаке. Далекой мыслью промелькнуло еще и то, что она не знает, при каких обстоятельствах был найден Семен Семеныч. Возможно, при плохих. И тогда ему точно лучше оказаться трупом, а ей вдовой, чем опозоренной женой.

– Успокойтесь, посмотрите еще раз, – предложил милиционер почти нежно.

– Это не он. – За спиной Светланы Александровны появилась Римма Ивановна. – Я как ответственный секретарь кафедры ответственно вам заявляю, что это не наш заведующий. Разве вы сами не видите? Это какой-то пьянчуга!

– Вы не родственница, супруге лучше знать, ее это муж или нет, – строго сказал милиционер.

– Иногда секретарь знает больше и кое-что даже лучше супруги, – обиженно заявила Римма Ивановна, чья компетентность была поставлена под сомнение.

В этот момент Светлана Александровна твердо решила признать в трупе мужа. А уж потом узнавать, что такого знает секретарь, чего не знает она. Потому что тогда она точно убьет Семен Семеныча. Если же он уже будет трупом, то Светлане Александровне не придется идти на преступление.

– Посмотрите внимательно, – настаивал милиционер.

Светлана Александровна подумала о себе, о счастье дочери, о том, что в выходные собирались на дачу, со сватами придется еще раз встречаться, потом свадьбу устраивать, и призналась, что труп не Семен Семеныч.

– Точно? Вы уверены? – переспросил милиционер.

– Конечно, уверена. У него и одежды такой никогда не было, – ответила Светлана Александровна.

– При чем здесь одежда? Особые приметы у вашего супруга были?

– Были. Кольцо обручальное. Его нет. – Светлана Александровна лихорадочно вспоминала особые приметы. За тридцать лет брака она ни одной так и не запомнила – ни родинки, ни других, так сказать, интимных особенностей. Отчего-то в тот момент она пыталась вытащить из подсознания наличие шрамов у собственного мужа. Например, от вырезанного в детстве аппендицита. Или от глубокого пореза на ноге. Но она знала, что аппендицит вырезали у дочери, а шрам от пореза – у нее. А что у мужа, дорогого Семен Семеныча, – хоть головой об стену бейся, не могла бы сказать. Да и обручальное кольцо – так себе особая примета. Семен Семеныч носил его редко, только после семейных скандалов, в знак верности. Но во времена затишья срывал с пальца и бросал в тумбочку. Светлана Александровна хотела бы припомнить, какой момент они сейчас переживают с мужем, но оказалась не в силах. После стольких лет брака многое становится неважным – наличие кольца на пальце, шрама от аппендицита. А вот то, что муж не явился на семейный ужин по случаю знакомства с будущими родственниками, – важно. И этот факт можно считать достаточным и оправданным поводом для убийства в состоянии аффекта.

– Мог и в ломбард заложить, если на выпивку не хватало, – пожал плечами милиционер, который надеялся на успешное опознание трупа. Ведь если не опознают, придется и с этим неопознанным возиться. Мороки не оберешься.

– Да не он это! – закричала в некоторой экзальтации Римма Ивановна, будто владела теми сокровенными знаниями, которых оказалась лишена супруга.

– Надо доказать, – понуро проговорил милиционер. – Супруга сомнения высказала. Значит, нужны еще доказательства.

– Какие? – Римма Ивановна готова была на все.

– Например, найти вашего завкафедрой живым и предъявить, – предложил милиционер, скорее в виде шутки, но шутка не прошла.

Римма Ивановна немедленно отправилась за доказательствами. Светлана Александровна, которую попросили на всякий случай не покидать здание института, отправилась вслед за секретарем на кафедру.

Римме Ивановне надо было работать в следственном комитете. Она могла из-под земли достать любого человека. Дозвониться туда, где и телефона не существовало. Секретарь быстро нашла список студентов, сдававших в тот день экзамен. Трое из пятерых, обнаруженных в общаге, сообщили, что ушли раньше, но с Семен Семенычем оставались Ольга и Надька. Ольга в общежитии не появлялась, а Надька спит. Римма Ивановна велела разбудить Надьку и в любом состоянии привезти в институт. Еще через полчаса Надька была доставлена.

Она и рассказала, что ей стало плохо, тошнило. Она села на пол и увидела валявшееся удостоверение. Подобрала и положила на стол. А то, что на столе лежал труп, как-то не сообразила. Просто не хотела, чтобы удостоверение потерялось. Да она и не знала, чей документ. Забрать его, чтобы сдать на кафедру, не могла – очень плохо себя чувствовала. Так что надеялась, что хозяин найдется. А почему положила не на простыню, которой был прикрыт труп, а под нее? Да откуда она знает? Наверное, для надежности. Чтобы опять не упало.

Так что, когда следующая группа студентов с другим преподавателем пришли сдавать экзамен по судебной медицине и когда преподаватель откинул простыню, труп лежал уже с удостоверением.

Поскольку труп не выглядел как Семен Семеныч, но и завкафедрой никак не мог отдать свой документ трупу, преподаватель позвонил Римме Ивановне. А та – Светлане Александровне в надежде на то, что Семен Семеныч благополучно сидит за семейным столом и ест со сватами винегрет. Римма Ивановна совершенно не собиралась привлекать к делу милицию, но их вызвал преподаватель. Римма Ивановна пообещала тому «веселую жизнь» на кафедре, раз он посмел вынести сор из избы и поставить под удар репутацию не только заведующего, но и всех сотрудников.

– А Ольга где? – спросила Римма Ивановна, нависая над бедной Надькой. По факту Римма Ивановна, ростом метр пятьдесят без каблуков и метр пятьдесят два с каблуками, никак не могла нависнуть над Надькой. Та со своими метром восьмьюдесятью тремя играла за сборную института по баскетболу. Но в тот момент все присутствующие могли поклясться, что все было именно так – Римма Ивановна нависла над Надькой.

– Не знаю, – промямлила Надька.

– При чем здесь Ольга? – не понял милиционер.

– При всем, – отрезала Римма Ивановна таким тоном, что и милиционер тут же сник.

– Кто такая Ольга? – со вполне оправданным, учитывая статус законной супруги, женским интересом уточнила Светлана Александровна.

– Студентка, – рявкнула Римма Ивановна. – Но не в том смысле, в котором вы подумали.

– А в каком смысле мне следует думать? – спросила Светлана Александровна, которая еще не успела подумать ни в каком смысле. Просто ради любопытства уточнила.

– Если вы думаете, что Семен Семеныч… то нет, – ответила Римма Ивановна.

– А что конкретно нет? – светским тоном уточнил милиционер.

– Где они? Я знаю, что они делают! – Секретарь кафедры снова нависла над Надькой.

– Я не знал, правда, не хотел, – вдруг подал голос преподаватель, нашедший удостоверение на трупе и вызвавший милицию. – Даже предположить не мог. Семен Семеныч – он же верный семьянин…

– Идиот! Что у вас в голове? Чему вы учите студентов? – рявкнула на него Римма Ивановна, и стало очевидно, что преподавателю надо немедленно писать заявление об увольнении по собственному желанию.

– Еще раз спрашиваю, где они, или ты завтра вылетаешь из института! – Римма Ивановна подошла к Надьке и прижала ее к стене. Она точно ошиблась местом работы. Органы в ее лице потеряли ценнейший кадр.

– Там, – промямлила Надька и показала куда-то вглубь коридора.

– Там? Не может быть. – Видимо, Римма Ивановна понимала, о каком «там» идет речь.

– Может, – подтвердила Надька.

Та комнатушка, скорее кладовка, которую Семен Семеныч оборудовал под азартные игры, была предназначена исключительно для технических нужд. Швабры, ведра в ней могли поместиться, но компания из четырех человек – никак. Плюс стол, стулья или диван. Невозможно. Технически.

Тайная комната, девушка-студентка. Ну о чем можно было подумать в связи с этим?

– Ольга! – заорала Римма Ивановна, но не так, как кричат в случае адюльтера и прочих любовных похождений. – Проклятие на мою голову. Опять она!

Пока шли по коридору к комнате, Римма Ивановна сообщила Светлане Александровне, что Ольга играет в преферанс на деньги. Ее мечтают заполучить к себе все компании. А ведь азартные игры категорически запрещены, тем более в здании института. Не говоря уже о морге. Сколько раз Римма Ивановна выносила последнее строжайшее предупреждение, грозившее немедленным отчислением, – бесполезно. Ну а что Ольге остается делать, если сам завкафедрой ее приглашает играть?

– Точно убью, – твердо пообещала Светлана Александровна.

– Кого? – уточнила Римма Ивановна, надеясь, что речь идет все-таки об убийстве студентки, разлагающей кафедру не только своего факультета, но и других, а не заведующего. Римма Ивановна была уже немолода и каждую смену начальника переживала всей душой. Шутка ли – похоронить троих и того гляди четвертого. Только гвоздички от предыдущего скоропостижно скончавшегося выбросили да вазочку помыли.

– Его убью! – ответила Светлана Александровна.

Именно она ломилась в дверь, за которой явно слышались какие-то звуки. Когда дверь открылась, милиционер быстренько засвидетельствовал присутствие в живых человека, считавшегося трупом, а остальные, застуканные на месте преступления, готовы были сказаться трупами, причем неопознанными.

– Всех на карандаш возьму! – крикнула Римма Ивановна, тыча пальцем в каждого из присутствовавших в комнате. Аспирант Степан пытался спрятаться за маминой спиной. Сотрудник кафедры колхозного права в этот же самый момент лежал у маминых ног, прикрывая голову руками, как учили делать на военной кафедре в случае взрыва.

Только мама, дико уставшая, голодная, спокойно сгребла со стола свой выигрыш и собралась уходить.

– Спасибо вам большое, – искренне поблагодарила она Римму Ивановну, – а то я боялась, что на самолет опоздаю.

Римма Ивановна обалдела от подобной наглости и не нашлась что ответить.

Светлана Александровна объявила мужу холодную войну. Семен Семеныча пропесочили на собрании кафедры – как он мог потерять удостоверение?

– Вы бы, Семен Семеныч, еще партбилет потеряли! – кричала Римма Ивановна.

– Нет, партбилет не мог. Он у меня всегда у сердца. – Семен Семеныч похлопал по нагрудному карману пиджака, естественно, пустому.

– Вы же заведующий кафедрой! Потерять удостоверение – это как наградной пистолет для офицера! – не могла угомониться Римма Ивановна.

– Согласен с вами полностью, – повинно склонив голову, с артистизмом прошептал Семен Семеныч.

По результатам собрания Семен Семенычу был объявлен выговор с занесением в личное дело. Ключи от тайной комнаты он торжественно, при свидетелях, сдал Римме Ивановне. Она так же торжественно их приняла и спрятала в сейф, хотя прекрасно знала, что у завкафедрой имеются как минимум четыре дубликата. Преподаватель, вызвавший милицию, был уволен за нарушение профессиональной этики.

Когда мама рассказала мне эту историю, я прекрасно понимала чувства Светланы Александровны, которая в первый момент не опознала собственного мужа.

* * *

Мама после страшной аварии попала в больницу городка, в котором не должна была оказаться ни при каких обстоятельствах. Я ехала туда в полуобморочном состоянии, не представляя, чего ждать. Старалась не думать о том, как мою родительницу вообще туда занесло, не в смысле автотранспорта, а в смысле географии. У нас была договоренность – на своей машине она ездит до ближайшего магазина и аптеки, а на дальние расстояния вызывает или такси, или меня.

Я злилась, ругалась, скандалила с мамой всю дорогу, пока добиралась до больницы. Вела с ней мысленный диалог, точнее монолог. Кажется, так хорошо и искренне я никогда с ней не общалась. Выложила все, что наболело, припомнив детские психологические травмы и обиды. Припарковалась перед старым зданием больницы, которое стояло исключительно благодаря чуду, причем нерукотворному. Часть строения, по виду датированного позапрошлым веком, была разрушена и подпиралась хлипкими лесами. Вторая же составляющая явно клонилась в сторону, как Пизанская башня. Кажется, я наорала на эвакуаторщиков, которые хотели забрать мою машину еще до того, как я из нее вылезу. Я видела перед собой маму и орала так убедительно, что они уехали, поклявшись, что моя машина останется на том месте, где я ее оставила.

Кажется, я продолжала разговаривать сама с собой, точнее с мамой, когда ворвалась в больницу. Говорила, что она могла выбрать любой другой город, чтобы разбиться, поближе. Что теперь мне придется проводить за рулем шесть часов в день, и она как была, так и осталась эгоисткой. Неужели нельзя было рассчитать время на дорогу, расстояние? Умножить на мои нервы и часы. Разделить на детей, ее внуков, мужа, ее любимого зятя, и сократить дробь, где в числителе моя работа, а в знаменателе – работа моего мужа. После чего возвести в квадрат внучкины тренировки, соревнования и мои командировки. Чтобы наконец получить правильный ответ – в аварию надо попадать в другом месте, а лучше вообще не попадать хотя бы в ближайшие лет пять, на которые расписан наш семейный график!

Про то, как мама оказалась под Тверью, я обещала себе спросить позже, но вот до сих пор так и не решилась. Наверное, не хочу знать правду.

Тогда, в больнице, которая чудом держалась на фундаменте, я не узнала собственную мать.

– Посмотрите повнимательнее, – сказала старшая медсестра.

– Нет, не она, – решительно ответила я, отказываясь от родительницы. – Может, есть другая больница?

– Нет, всех сюда везут. И после аварии только эта женщина поступила. Вот ее документы.

Я смотрела на права, паспорт и все равно не могла признать в лежащей на кровати совершенно чужой мне женщине маму. Моя мама не могла так выглядеть, не имела права. Она должна была стоять у окна и курить, или скандалить с медсестрой, или, на худой конец, заигрывать с врачом. Она не имела права просто лежать и стонать. На ней была какая-то старая, застиранная ночнушка, явно больничная – под горло, безразмерная. Мама же никогда не выходила из дома без декольте. Она всегда была и остается женщиной-вамп: яркой, харизматичной, сводящей с ума и меня, и всех окружающих. Мама терпеть не может, когда ее жалеют или успокаивают. Ненавидит. Тут же начинает кричать, что не нуждается ни в жалости, ни в дурацких пустых заверениях, что все будет хорошо.

– Ну, ну, сейчас укольчик сделаем, и все хорошо будет, – сказала ласково медсестра и погладила маму по руке, когда та застонала. И мама откликнулась, успокоилась.

Я вышла из палаты и подошла к окну – мне хотелось отдышаться, удержать себя в здравом рассудке. Не могла сделать вдох и дернула раму окна. Почти вывалилась наполовину. О чем я в тот момент думала? О том, что мама все мое детство упорно вбивала мне в голову. Нельзя жаловаться – это никому не интересно. На вопрос «как ты себя чувствуешь?» ответ может быть только один – «прекрасно, спасибо». Нельзя плакать на людях. Вернись домой, убедись, что находишься в одиночестве, и хоть о раковину головой бейся. Но помни, что наутро придется вставать и приводить себя в порядок. Собирать по кускам, по ошметкам, склеивать. Нельзя обращаться за помощью – решай свои проблемы сама. Даже близким друзьям чужие проблемы не нужны. Своих полон рот. А вот посоветоваться стоит. Но решение всегда остается за тобой. Не можешь справиться с собственными эмоциями и держать себя в руках? Расклеилась? Извини, но это непозволительная роскошь и распущенность.

Я вернулась в палату, села на кровать и взяла маму за руку. Она открыла глаза, и знаете, что спросила? «Зачем ты приехала?»

Вот зачем она это делает? Она, видишь ли, не хотела меня беспокоить, поэтому вообще не хотела мне звонить и врачам запретила.

Врач говорил, что потребуется реабилитация, которая может занять много времени. Никто не скажет точно, сколько именно – неделю, месяц, год, всю оставшуюся жизнь. Медсестры поджимали губы и предсказывали, что мама не скоро встанет на ноги – поврежден позвоночник. Мама лежала и молчала. Ничего не хотела. Разрешала совершать над ней все манипуляции, хотя обычно спорила по поводу каждой капельницы. Где-то через пять дней, когда я уже не знала, каким образом вернуть ее к жизни, когда клятвенно пообещала, что она может делать все, что угодно – выходить замуж хоть в двадцать пятый раз, не отвечать на мои телефонные звонки, не реагировать на мольбы вести хотя бы относительно здоровый образ жизни, – я наконец ее узнала. Все это время мне казалось, что я ухаживаю за посторонней женщиной, с которой у меня нет ничего общего – ни шуток, ни воспоминаний, ни даже моего домашнего имени, которым она иногда меня называла в приступе нежности. Я для нее была кем-то вроде медсестры или старшей санитарки. Приходила, приносила, мыла, растирала, мазала, уносила, что-то бубнила.

– Я от тебя устала, – сказала мне вдруг мама. В тот момент я стояла с сухим шампунем в руках, чтобы привести в порядок ее голову. А до этого помыла ее, намазала новым кремом – запах предыдущего ей не нравился. Ведь мама, как выяснилось, терпеть не могла запах миндаля, а любила ванильный. Или наоборот.

– Мам, я тебя сейчас дустовым мылом намажу. Будешь лежать и пахнуть. А голову уксусом помою! – закричала я.

– Как ты мне надоела, – ответила мама и отвернулась к стене, – уходи. Я спать хочу.

Мне было обидно и больно. Мама не желала принимать мою заботу. Она не хотела меня видеть и выгоняла из палаты. С санитаркой, которая приходила мне на смену, она неизменно оставалась любезной и милой. Благодарила. Я ее раздражала. Она меня стеснялась. Ей было проще, когда о ней заботился посторонний человек, которого она никогда в жизни больше не увидит, а не родная, единственная дочь.

При этом ей все завидовали – и соседки по палате, и медсестры. Мол, какое счастье, что есть такая дочь. Вон у нас – не дозовешься.

Вы думаете, я своей заботой, терпением и лаской поставила маму на ноги? Как бы не так. Моей заслуги в этом нет. За мамино чудесное выздоровление я должна благодарить санитара Дмитрия.

Дмитрий, он же Димон, он же Димасик, он же Митечка, Димуля, Митрич и прочее, пил запойно и крепко, предпочитая все, что крепче сорока градусов. Курил сигареты, которые, кажется, остались лишь в стратегическом запасе Советской армии и в воспоминаниях, – я даже названий таких не знаю. Держался на работе исключительно благодаря личным качествам – только он умел обращаться с одинокими старушками, попавшими в больницу с переломом шейки бедра. Лишь он находил подход к кошатникам и собачникам. А также к одиноким старикам, которых навещал просто так. У него имелся собственный кодекс чести – если кого-то «транспортировал» от приемного отделения до палаты, то нес ответственность до выписки. Заходил, справлялся о здоровье, шутил, дозванивался родственникам, матерился.

– У меня мертвяков не было! Что это вы мне статистику собрались портить? Да я ж сопьюсь с горя! – искренне сообщал он бабушке, которая собиралась проститься с жизнью еще неделю назад. И бабуля как-то возрождалась, пугалась и делала все, чтобы пожить еще немного, – лишь бы Митечка не ушел по ее вине в долгий запой. Бабули все называли Дмитрия Митечкой. Старшая медсестра – «Дима, твою мать». Коллеги-санитары – Димоном. Медсестра Катя, с которой у Дмитрия был роман лет десять назад, по старой памяти ласково называла Димасиком.

Он оказался в маминой палате не случайно: пришел проведать ее соседку – доставленную им бабулю. Сообщить, что ее сын – сволочуга, а невестка бывшая – нормальная баба. Обещала приехать. Пока бабуля собиралась возмутиться, ведь ее сын был ангелом, а невестка – стервой и шалавой, Дмитрий приблизился к моей маме.

– Господи, ну и вонь. «Прима», что ли? – подала голос мама.

– Не, «Кресты» синие, – ответил Дмитрий, не без интереса присматриваясь к пациентке. Она не подпадала под его опеку ни по единому признаку – явно была не одинокой, не такой уж пожилой, не он доставлял ее из приемного до койки в палате.

– Там сумка моя, дай, пожалуйста, – попросила мама санитара.

Дмитрий передал сумку. Мама достала кошелек и выдала Дмитрию несколько купюр.

– Вино красное, хорошее. Купишь плохое – убью. Сигареты, зажигалка. Остальное себе на чай. Понял?

– Не дурак, – ответил Дмитрий и кинулся выполнять поручение.

Я в тот день вернулась домой, чтобы выдохнуть, побыть с детьми. И надеялась, что поеду к маме не завтра, а послезавтра. Пропущу один день. Но меня вызвали утром следующего дня. Звонила заведующая отделением.

– Срочно, – сказала она.

Я перепугалась и набрала телефон хирурга, который оперировал родительницу. Он ответил, что еще вчера мама была живее всех живых. И он просто поражен положительной динамикой.

– То есть она жива? – уточнила я. – Мне заведующая звонила. Я буду в больнице через три часа. Пожалуйста, если вы окажетесь там раньше, напишите, что с мамой, – попросила я хирурга.

Он так и не ответил. Когда я приехала в больницу, ног не чувствовала – правую свело судорогой от бедра до щиколотки. У меня так случается на нервной почве. Но, как правило, по ночам, чего я не помню. Муж утром говорит, что меня трясло и он не спал. В тот день я вывалилась из-за руля и поплелась к зданию, в прямом смысле подволакивая ногу.

Мама с Димоном и соседкой-бабулей курили в палате и пили вино. Бабуля была совсем не против курения, а даже за – вспомнила, как красиво курил ее мужчина. Нет, не муж, конечно, а любовник. И вино он пил красиво. Эстетом был настоящим. А муж – так, от сохи, работяга с простой мордой. Квадратный и примитивный. Любовник же все делал красиво – и пил, и курил, и целовал. Да и внешне киноактер. Высокий, статный брюнет, глаза впол-лица.

– Так что ж вы от мужа к любовнику не ушли? – удивился Дмитрий.

– А то ж. У него таких, как я, много было. Так что или жить спокойно, или всю жизнь за мужика биться. Я решила не воевать, со своим навоевалась. Но мой-то что – на него замахнешься, он и сникнет. Хороший у меня муж был, царствие ему небесное, пил тихо, жил тихо, меня боялся. Сейчас бы я, конечно, любовника выбрала. Где он теперь? Может, помер уже?

Когда пожилая нянечка, почувствовав запах дыма из палаты, появилась на пороге, ей прямо нехорошо стало. Во-первых, дымом несло из туалета – Дмитрий, чтобы перебить табачный запах, зажег газету и бросил в урну. Газета не потухла, а задымилась. Но никто не обратил на это внимания, поскольку бабуля как раз про любовника интересно рассказывала. Старушка, еще неделю назад обещавшая испортить больнице статистику смертности, сидела румяная, с чашкой в руке. И в чашке плескался явно не чай. Моя мама курила. Дмитрий ухаживал за женщинами – подливал вино, открывал пошире форточку. В углу палаты, рядом с капельницами, аккуратным строем стояли бутылки – нянечка насчитала три. Четвертая стояла на тумбочке, деликатно прикрывшись мандаринами.

– Вы это что тут? – ахнула старшая медсестра, вызванная по тревоге нянечкой.

– Мы тут выздоравливаем, – ответил Дмитрий. – Правда же, девочки?

Девочки дружно кивнули и засмущались.

Старшая медсестра залила мусорное ведро водой, пообещала Дмитрию все ужасы, какие могла, забрала початую бутылку вина с тумбочки вместе с мандаринами и ушла, громко хлопнув дверью.

Вот тогда-то мне позвонила заведующая отделением и попросила приехать «срочно».

Войдя на этаж, я увидела и узнала маму издалека. Она стояла около открытого окна и разговаривала с какой-то женщиной. Мама явно была в ударе – бурно жестикулировала. Женщиной оказалась та самая бывшая невестка бабули, и в этот момент для нее проводился юридический ликбез. Бабуля решила завещать квартиру невестке и внукам.

– Вы кого-то ищете? – спросила меня медсестра, которую я видела впервые. Наверное, новенькая вышла. Все старенькие меня знали в лицо.

– Уже нашла, – ответила я. И это было чистой правдой. Мама снова стала моей мамой – яркой, наглой, решительной. Она говорила, собирая вокруг себя толпу поклонников и почитателей. Вышедшие на прогулку по коридору больные, таскавшие за собой капельницы, ковыляющие, задерживались около двух женщин и слушали. Задавали вопросы, переспрашивали. Я села на каталке около сестринской, чтобы не мешать представлению – у мамы в тот день явно состоялся аншлаг. И я ей завидовала. Ее открытости, умению подчинить себе публику, красивой жестикуляции, шуткам, которыми она сопровождала выступление-лекцию. Люди смеялись. Я этого дара абсолютно лишена. Панически боюсь выступать, меня накрывает дикий страх, когда я оказываюсь в толпе людей. Мама явно владеет гипнозом, колдовством и всеми видами магии – она умеет в себя влюблять, заставляет ловить каждое свое слово, завораживает публику так, что ее не отпускают и вызывают на бис.

Мама наслаждалась вниманием, я это видела и не хотела ей мешать. Она, в шейном корсете-фиксаторе, халате и тапочках, выглядела такой красавицей, что мне оставалось лишь восхищаться. Да, она была примой, звездой.

Появился Дмитрий.

– Она вернулась, – сказала я.

– Да, она крутая.

– Да, крутая, если это не ваша мама. Вас уволят?

– Конечно. Нас всегда отовсюду увольняют, но мы возвращаемся. А память о нас живет в веках! – хохотнул санитар.

Тут меня дернуло. Дмитрий говорил не так, как положено санитару.

– А что вы окончили? – уточнила.

– ВМК МГУ, – ответил Дмитрий.

– Офигеть, простите за жаргонизм.

– Ага. Так бывает. Мне каталка нужна, уж простите.

Я сползла с насиженного места и пошла разгонять мамину благодарную публику. Дмитрий, работавший санитаром, имея за плечами факультет вычислительной математики и кибернетики главного вуза страны, покатил каталку в приемное отделение.

– Забирайте, – сказал мне лечащий врач мамы.

– Ее нужно перевести в другую больницу? Может, в реабилитационный центр? – уточнила я.

– Это нам нужен реабилитационный центр, – сказала заведующая отделением.

– Потрясающая динамика, – подал голос хирург.

– Она скандалит, – объявила старшая медсестра.

– Значит, все будет хорошо, – выдохнула я.

Я собрала мамины вещи. Она обнималась и целовалась с соседкой-бабулей. Оставила ей книжки, сигареты и всю еду. Заставила бывшую бабулину невестку поклясться на крови, что с бабулей все будет хорошо. Невестка клялась здоровьем детей. Старушка говорила, что «Олечку бог ей послал», и крестила мою маму в спину, когда мы уходили.

Я усадила маму в машину, убедилась, что ей удобно, выдала стакан с кофе.

Мы ругались всю дорогу. Я хотела отвезти ее к нам домой, чтобы о ней заботиться. Мама требовала отвезти ее к себе, в ее квартиру, чтобы уже от нее все отстали. Все – это я. У нее не было ни других родственников, ни друзей, ни даже добрых приятельниц. Она ото всех давно избавилась – за ненадобностью.

– Ты же мне вздохнуть не дашь! – кричала она.

– Мне придется нанимать тебе сиделку! – орала я в ответ.

– Зачем?

– Затем, что я не смогу к тебе ездить каждый день!

– Мне никто не нужен!

– Да, я знаю, тебе никто никогда не нужен. Включая родную дочь с более или менее стабильной нервной системой. Подумай о внуках! Они еще маленькие. Им нужна бабушка. Любая, даже больная на всю голову.

– Не нужна мне сиделка! Чтобы она тебе докладывала о том, что найдет в моем холодильнике? – продолжала кричать мама.

– И не только в холодильнике!

– С тобой невозможно жить. Ты всех душишь своим контролем! Невозможно все время ходить по струнке!

– Я никого не душу, кроме тебя… И себя. Себя я точно душу. Потому что должна нести ответственность – за себя, за детей, за дом, за мужа, за тебя, в конце концов! Ты хоть знаешь, что это такое? Ответственность за кого-то, кроме себя!

– Тебя же я как-то вырастила.

– Я сама себя вырастила. Спасибо тебе огромное за пример перед глазами. Каждый божий день обещала себе, что стану полной противоположностью тебе.

– Я хотя бы интересно жила, – хмыкнула мама.

– Да, я скучная, серая, блеклая по сравнению с тобой.

К концу поездки мы молчали, поскольку я не хотела разговаривать с мамой, а она объявила, что со мной вообще невозможно общаться, не то что жить под одной крышей. Я лихорадочно соображала, где срочно найти сиделку. Да такую стрессоустойчивую, чтобы выдержала непростую «клиентку». Не знала, кому звонить, куда кидаться. Мне уж точно не нужна была приличная женщина с медицинским образованием, которая сидела бы у маминой постели и читала ей книжку вслух. А потом готовила диетические котлетки на пару.

Я довезла маму до ее квартиры. Уложила в кровать. Сбегала в магазин. Натаскала продуктов. Сварила суп, пожарила пресловутые котлеты. Сбегала в аптеку, накупила лекарств по списку. Разложила в таблетнице на неделю вперед. Помыла полы, отдраила ванную комнату. Мама лежала на кровати безучастно.

– Пойдем, надо помыться, – сказала я, – ванную почистила.

Наверное, я сказала это таким тоном, что мама не стала спорить. Я помогла ей раздеться и залезть в ванную, подумав, что нужно установить специальные ручки, чтобы она могла держаться.

Когда мы, дети, становимся взрослыми? Раньше я думала, что в тот момент, когда умирают наши родители. Нет, намного раньше. Когда мы моем наших родителей в ванной, как моем своих маленьких детей. Я мыла маму, терла ей губкой спину и плакала. Наконец смогла расплакаться. Слезы лились потоком, я вытирала их мокрым же локтем. Терла мамину спину, делала душ погорячее, потом похолоднее. Мыла ей голову. Потом помогала встать, укутала полотенцем, вытащила из ванной, довела до кровати, помазала кремом, переодела в чистую ночнушку, укрыла, подоткнув одеяло. За все это время мама не произнесла ни звука.

– Мамочка, я тебя очень прошу, умоляю. Давай ты не будешь тянуть до последнего, – сказала я, продолжая плакать. – Если что-то болит, беспокоит, позвони мне.

Да, у нее есть такой пунктик – сама она ни за что не позвонит. А если не звоню два дня, то виновата я, раз мне наплевать на собственную мать.

– Не хочу, – сказала наконец мама, сдирая с себя одеяло.

– Не хочешь звонить? Или другое одеяло нужно? Ночнушка не нравится?

– Не хочу так жить. Лучше никак, чем так, – резко и зло сказала мама.

– Кому лучше, мам? – Вдруг я поняла, насколько устала за этот долгий день, за все то время, что мама провела в больнице. Что такое «нет больше сил», я поняла в тот самый момент.

– Почему ты плачешь? Я же еще не умерла!

– К тому времени, когда ты умрешь, у меня все слезы кончатся. Учитывая твои экстравагантные пожелания. Когда я тебя хоронить буду, уже смогу только смеяться. Причем истерично.

Я принесла ей чай.

– Только не сиди рядом и не держи меня за руку! – велела мама. – Лучше дай ноутбук, я хоть узнаю, что в мире происходит.

– Тебе пока нельзя. Телевизор, компьютер – не более получаса в день. Постарайся уснуть.

Я вышла из комнаты и зашла в свою бывшую детскую. Что я надеялась там увидеть? Свой старый учебник на книжной полке, тетрадь в ящике или детский рисунок на стене? Ведь знала, что давно ничего не осталось. Будто меня в той комнате никогда не существовало. Вычищено. Раньше мне было все равно, а теперь вдруг стало больно и обидно. Я выдвинула все ящики тумбочки, подняла диван в надежде найти хоть что-то свое, хоть какое-то документальное воспоминание. Дурацкую детскую поделку, аппликацию, школьные дневники, почетные грамоты. Хоть что-то. Ничего. Даже в дальних углах. Ни одной детской вещи, ни одного сарафана или костюма снежинки. Разве так бывает? Оказывается, бывает. Мама оставалась верна себе – уничтожала не только свои воспоминания, но и мои.

Я храню первые ботиночки своего сына и первые туфельки дочки. Они стоят у меня в коридоре, как элемент декора. Там же, на специальной полке, выставлены ботинки, в которых дочка сделала первый шаг. Ее расшитые валенки, в которых она выступала на детском утреннике, первые балетки, к которым я пришивала атласные ленты. Однажды к нам пришла гостья, у которой дети давно выросли, а внуков еще не было, и вежливо спросила: «Маша, а почему у вас обувь на полке?» Я не знала, что ей ответить. Как не знала, каким образом объяснить маме, что мне нужны мои воспоминания, что я хочу знать, как выглядела в три года, в пять, в семь лет. Мне хотелось бы найти пусть размытое фото со школьной линейки, выступления в ансамбле народного танца. Чтобы показать их своей дочери. Она спрашивала, я соврала, что все фотографии хранятся у бабушки.

В одном из ящиков я нашла сваленные в кучу фотографии – мама со вторым или с третьим мужем. Мама одна, мама за столом. Мама в компании, с очередной случайной, на тот короткий момент лучшей, подругой. Но там, в этом ящике, не нашлось места для меня. Не было ни одной нашей с мамой совместной фотографии. Но я и не помню, чтобы мы вместе фотографировались. Что заставляло ее вычищать родовую память? Почему она столь тщательно, маниакально вымарывала из своей и моей памяти прошлое, подменяя реальность легендой, мифом, сплетнями, домыслами? До сих пор не знаю. Не нашла в себе смелость спросить. Даже если бы спросила, мама не ответила бы.

Я помыла полы в своей бывшей детской, вытерла пыль, тщательно протерла люстру и подоконник. Сделав над собой усилие, вернулась к маме в комнату – напомнить про таблетницу и график приема лекарств. Хотя на самом деле мне хотелось рассказать про внука и внучку, про себя, работу, заботы. Я всегда, все годы ждала дня, когда мама спросит, как мы провели выходные, о чем я думаю, про что собираюсь писать. Да хоть про погоду поговорить.

Сейчас я мучаю сына бесконечными вопросами: «Как дела в университете? Как прошла встреча с научным руководителем? Что он сказал? А ты ему? Сколько завтра пар? Что ты ел? Что пил?» Сын стонет, но понимает – проще ответить, иначе я не отстану. Для меня это важно. Особенно пункт про еду.

Однажды меня потряс разговор моей подруги с мамой. Мы пообедали в ресторане, а потом заехали к ней. И мама выспрашивала нас, что мы ели, как это было приготовлено. А какое вино пили? Почему выбрали именно то, а не другое?

Меня мама никогда не спрашивала, что я ела и ела ли в принципе. Я тогда очень позавидовала подруге. Мне очень хотелось обсуждать с мамой блюда, их приготовление, подачу. Мама, умеющая великолепно готовить, владеющая рецептом идеального теста на все, что можно сварить, запечь или пожарить – от беляшей до чебуреков, от мантов до пирожков, так и не раскрыла мне свои кулинарные тайны. Я просила, много раз. «Зачем тебе?» – удивлялась она. Мама не учила меня готовить «с рук», не позволяла даже сидеть рядом, если замешивала тесто.

Тогда, после больницы, мне хотелось наверстать упущенное – сидеть, разговаривать, записывать рецепты, что-то вспоминать, мечтать, планировать. Мне хотелось заплакать и чтобы мама меня пожалела, погладила по голове. Сказала, что я умница и у меня все получится. Я зашла в комнату, решив, что теперь точно все изменится, не может не измениться. Да и я рядом.

– Димка, он же совсем не дурак, умный парень. Волнуюсь за него, – вдруг сообщила мама, когда я открыла рот, чтобы рассказать, как писала сочинение для дочки.

– Что? Какой Димка? – Мое лирическое настроение быстро сменилось тревогой. Мама с ума сошла? Или это последствия травмы? Она назвала Димой своего внука?

– Ну как какой? Санитар!

– Который Митя? – уточнила я.

– Ну а какой еще? Молодой ведь еще мужик, а так жизнь по-дурному сложилась.

Мне пришлось выслушать рассказ про жизнь Дмитрия. Мама рассказывала с вдохновением, будто встретила давно потерянного родственника и была ему несказанно рада. Я хотела выйти на кухню под благовидным предлогом, но мама обиделась – неужели мне не интересно? Ведь Димка ее буквально с того света вытащил!

Тут я окончательно пришла в себя. Ну да, с маминой головой все хорошо. Она решила для себя, что ее спас санитар. Вполне в ее духе. Сколько я ее помню, она приписывала подвиги и достоинства людям, которые в ее жизни всего лишь прошли мимо, по касательной. Да, возможно, ярко появились и эффектно исчезли, но ничего героического не совершили. Неважно – мужчины, женщины. Как бы это объяснить? Когда я всерьез заболела – воспаление среднего уха, с дикими болями, – мама считала, что меня вернула к жизни не ее подруга тетя Наташа, которая сидела со мной, пока она была в командировке. Не тетя Наташа, которая делала мне водочные компрессы, успокаивала, пела колыбельные, кормила, поила. Выхаживала, не отходя ни на минуту. Мама ей даже спасибо не сказала. Она назначила героиней медсестру, которую нашла тетя Наташа. Вялая, всегда будто сонная, равнодушная девушка, приходившая на дом, чтобы прогреть мое ухо синей лампой. За деньги, естественно.

Когда я провалилась под лед во время школьной экскурсии по лесу, мама считала, что меня спасла классная руководительница, которая отвезла меня в больницу (мама, естественно, опять была в командировке), где я пролежала неделю, а не тот случайно проходивший мимо мужчина, который меня вытащил.

У нас с мамой всегда были разные понятия о героизме и героях, о том, кто прав, кто виноват. Я до сих пор не умею прощать предательство, а мама всегда найдет оправдание. Я злопамятная, мама мстительная. Я иду на компромисс, мама сжигает мосты.

Тогда я сидела и слушала мамин рассказ про санитара Дмитрия, а думала о том, что уже ни она, ни я не изменимся. И никакое горе нас не сблизит. Никакая радость не заставит смеяться вместе. Да у нас даже чувство юмора разное. Наверное, это нормально. И, скорее всего, это счастье, что так случилось. Моя дочь не похожа ни на меня, ни на свою бабушку. Она тоже другая. Но и ее, как и сына, я мучаю вопросами: «Что ты ела в школе? Почему не ела? Что сказала учительница? А Лиза? Вы не поругались?» Мне интересно, что случилось на математике, а что на русском. Как она ходила в библиотеку, которая оказалась закрытой, и где в результате нашла библиотекаря. Если это важно для дочери, то важно и для меня тоже.

Я нашла объяснение тому, что мама рассказывала мне про санитара. Убедила себя в том, что мама на самом деле думала про своего единственного и любимого внука. И переживала за него. Но не могла сказать этого напрямую. Мол, да, я беспокоюсь, мне страшно, будь к нему внимательнее, ему сложно. Она передавала свои чувства рассказом про Дмитрия.

Этот санитар после школы поступил в престижнейший вуз, на сложнейший факультет. Зимнюю сессию сдал блестяще. Педагоги прочили ему чуть ли не Нобелевскую премию. Таких студентов – один на миллион. Но перед летней сессией у Дмитрия что-то случилось с головой. Болела так, что хотелось оторвать и выбросить в окно. Или самому в окно шагнуть. От него ушла девушка, которая была не любимой, а просто первой. И Дмитрий слетел с катушек.

Поначалу никто не замечал его странностей – появившихся глазных тиков, разговоров с самим собой, агрессивных выпадов на ровном месте, сменявшихся периодами полной апатии. Да и мало ли сумасшедших среди гениев? Через одного. Боль – физическая и душевная – глушилась только водкой. Дима начал активно выпивать, но успел получить автоматом все зачеты и досрочно сдать два экзамена. Кажется, соседям по комнате в общаге он признался, что слышит голоса и видит фигуры, похожие на привидения. Соседи посоветовали бухать поменьше – и не такое привидится.

А потом Дима пропал. Искать его начали лишь на третьи сутки, поскольку пропадал он регулярно – иногда в компаниях, иногда в библиотеке. Иной раз просто бродил по городу, ночуя у случайных знакомых. Но всегда возвращался – с новыми идеями, блестящими открытиями, доказанными формулами, готовыми изобретениями, которыми сражал однокурсников и преподавателей.

Комендант общежития нашел его на чердаке, куда забрел случайно. Дмитрий сидел в углу, держался за голову и кричал. С кем-то разговаривал, что-то доказывал.

В психушке он провел два месяца – тупых, бессмысленных, в состоянии овоща. Университет пошел навстречу гениальному студенту и оформил академический отпуск. Дмитрий выписался, обреченный на психотропные препараты. С ними он не мог ни думать, ни учиться. Мог жить. Дышать. Ходить. Есть. Не пугать окружающих своим поведением. Как-то прилично реагировать на действительность. Казаться социализированным. Не более того. Он брал учебник, самый простой, и не понимал ни одной формулы. Даже учебник не мог бросить в стену от отчаяния и злости – препараты гасили проявление сильных эмоций.

В институте были рады возвращению гениального студента и после «академа» его восстановили автоматом. Дмитрий ходил на лекции, не пропускал семинары, вел себя адекватно, но его больше не существовало. И его блестящих мозгов тоже. Сессию он с трудом сдал на «удовлетворительно» – оценки были поставлены, скорее, из жалости.

На зимних каникулах Дмитрию предстояло сделать выбор – или водка, или препараты. Естественно, выбор для него оказался очевиден. Дмитрий пил сначала с осторожностью, даже со страхом, потом с удовольствием. И за каникулы выучил все, что пропустил, и даже больше. После каникул факультет снова увидел гения, который решал задачки с пулеметной скоростью, написал блестящую курсовую, выиграл вузовскую олимпиаду, выступил на конференции. Преподаватели жали Дмитрию руку и поздравляли с «возвращением». Но к летней сессии Дмитрий опять слетел с катушек. Вышел в окно. Нет, у него не болела голова, ему не чудились привидения. Сам он не мог объяснить своего поступка. Просто встал на подоконник и упал. Отделался тяжелыми переломами. Два месяца провел в травматологии и сам попросил перевести его в психиатрическое отделение. Институт на сей раз не мог пойти навстречу, и Дмитрий был отчислен под благовидным предлогом неявки на экзамены без уважительной причины. Гений гением, а проблемы руководству вуза ни к чему.

Отца Дмитрий никогда не знал, мать спивалась в далеком городке. Из родственников оставалась лишь двоюродная тетка по матери, но та объявила, что не хочет иметь дело с психом. Пусть сам разбирается. А то вдруг это заразно? У нее у самой трое детей.

Итог – Дмитрий годами работал санитаром в старой больнице в городке в Тверской области.

Я слушала маму, хотя мне не особо было интересно. Но все же радовалась тому, что мы разговариваем. Точнее, она говорит, я слушаю. Когда такое было в последний раз? Я и припомнить не могла. Так что ради этого я готова была выслушивать и про Дмитрия, и про соседку-бабулю, и про всех остальных случайных людей.

Все это было немного странно – мама никогда не знала, как я училась в институте, какие оценки получала за экзамены. В тот момент, когда мне исполнилось восемнадцать и я училась уже на втором курсе института, я осталась абсолютно одна. Как Дмитрий. Мама считала, что выполнила свой материнский долг. Только я не была ни гением, ни надеждой вуза. Поэтому не могла себе позволить выйти в окно или сойти с ума. Я прекрасно знала, что в психушку ко мне никто не приедет, да и вряд ли кто-то навестит в травматологии.

Да, мне было безумно больно. Мама знала о студенческих годах Дмитрия и его диагнозах больше, чем о моих. Я не была ей интересна. Что бы я ни сделала, каких бы высот ни достигла, мама вряд ли начала бы мной гордиться.

Сейчас, очень редко, она говорит: «Бабушка тобой гордилась бы». Да, я это знаю. Бабушка бы все село, все дворы обошла и похвалилась моими достижениями. Мама нет, никогда. Она не умеет мной гордиться. Это тоже навык, который нужно развивать в родителях. Заставлять себя восторгаться первой аппликацией ребенка, кривеньким пластилиновым грибочком, первой пятеркой и первым быстро выученным наизусть стихотворением. Орать, кричать, хлопать в ладоши, когда твой ребенок выступает на утреннике в детском саду. Ходить на все представления, махать руками, чтобы ребенок видел – «мама здесь». А еще выстраивать всех имеющихся в наличии родственников, чтобы они тоже махали, кричали от восторга, плакали от счастья и без конца повторяли: «Ты самый (самая) умный, красивый, талантливый, замечательный». Чем больше синонимов, тем лучше. Нет, это не развивает в ребенке тщеславие – лишь поддерживает его уверенность в собственных силах. Хотя и тщеславие, амбиции, стремление быть первым и лучшим еще никому не помешали в жизни.

– Мам, зачем ты так со мной? – спросила я. – Почему я должна переживать? Почему мы не можем общаться нормально?

– Не пытайся меня переделать. Я родилась сразу после войны. Моя мама, твоя бабушка, сдала меня в детский дом, потому что я ей мешала. А потом в интернат.

– Нет, бабушка не могла так сделать.

– Могла. Бабушка была черствой и жестокой.

– Не придумывай. Бабушка меня любила. Только она меня целовала и обнимала.

– Ты меня поймешь в тот момент, когда сама станешь бабушкой. Твои дети будут рассказывать, какой жесткой ты была для них матерью, а внуки станут считать, что ты лучшая бабушка на свете. Я не знаю, что осталось в твоей памяти, ты считаешь меня плохой матерью, ты на меня обижена. А твои дети, мои внуки, меня любят. Если ты им скажешь, что я тебя отправила жить к бабушке, а потом слоняться по малознакомым людям, потому что ты мне мешала работать, они тебе не поверят. Такой вот круговорот бабушек в природе.

– Ты уверена, что не хочешь со мной жить? Может, хотя бы попробуем? – спросила я, прекрасно зная, какой получу ответ.

– Ни за какие коврижки. С тобой невозможно жить. Я умру быстрее, чем в одиночестве.

К счастью, мне на голову буквально свалилась Люба. Не помню, как она появилась в моем доме – то ли по случайному объявлению, то ли через двадцать пятые руки. Точно помню, что искала сиделку и помощницу по хозяйству – помыть окна, разобрать углы и шкафы в маминой квартире. Я сдалась. Честно. Приезжала, пыталась убрать, выбросить какие-то старые, проеденные молью шубы, старое постельное белье, помыть маму, приготовить, но все заканчивалось бурным скандалом и слезами. Мама плакала, я уходила. Потом еще полчаса сидела в машине и пыталась успокоиться. Руки тряслись, ноги тоже. Мама кричала мне с восьмого этажа, что больше не хочет меня видеть. Я ее не слышала, это мне соседки передавали. Мама от меня отказывалась категорически. Я запустила собственный дом, поскольку переключилась на маму. Как-то отодвинула занавеску и увидела грязные окна. Чистые зеркала, окна – мой бзик. Я могу пол лишний раз не помыть, но окна должны сверкать чистотой. Мне вдруг стало все равно – грязные, чистые окна в моей квартире или нет. Я легла и уснула. Точнее, задремала в какой-то мучительной и отвратительной вязкой дурноте. У меня не осталось ни сил, ни желания что-то делать – ни в своем доме, ни в мамином.

Тогда-то я начала искать сиделку-уборщицу-помощницу. Человека, который хотя бы просто помоет окна. У меня не было ни конкретных требований, ни графика, что осложняло поиски. Я не могла сформулировать, какая помощь мне требуется. Иначе пришлось бы начинать рассказывать про маму и аварию. Люба была послана мне провидением, в которое я не верю.

Она не только перемыла окна, но и переложила все вещи так, что я ничего не могла найти. Перестирала хозяйственные тряпки вместе с моим нижним бельем, выбросила мои рабочие бумаги, которые я хранила на всякий случай, потребовала новые перчатки, ведро, швабру, мусорное ведро.

На время уборки я сбежала из дома. Иначе начала бы придираться, волноваться, что чужой человек трогает мои личные вещи. Я просидела три часа в местной кофейне под домом и дергалась – вдруг моя чашка окажется не на том месте, вдруг книги мужа окажутся сложенными не в нужной последовательности. Когда вернулась домой, увидела, что сын лежит на кровати в комнате сестры, подложив под голову плюшевого пса. То ли спит, то ли впал от стресса в кому – он тоже терпеть не может, когда в его личное пространство вторгаются посторонние. Дочь лихорадочно раскладывала по ящикам тумбочки тетрадки, блокноты, прятала в пенал ручки и карандаши. Складывала в шкатулку резинки для волос. Она явно старалась перепрятать все, что лежит на рабочем столе, в ящики. Если бы была возможность, она бы и скотчем ящики заклеила. Люба в тот момент не только мыла в комнате сына окна, но и раскладывала вещи в его шкафу. Мне поплохело. Сын никому не разрешает навести порядок в собственных вещах.

В рабочем кабинете я обнаружила мужа, сидящего на диване и держащегося за сердце. Он смотрел прямо перед собой. Он не читал, не писал, просто уставился в одну точку, куда-то вдаль. Я решила, что его хватил инсульт, и попыталась установить причину онемения и шока. Все оказалось просто – Люба разложила книги, которые валялись на столе в известном лишь мужу порядке и системе, в аккуратные стопочки. Причем лесенкой. Очень красивой лесенкой – каждая книга чуть выглядывала из-под предыдущей. Кажется, она даже по цветам их умудрилась отсортировать. Муж, который не позволяет даже книгу из книжного шкафа переставить на другую полку, впал в глубокий транс. Вместо его закладок – огрызков бумаги, карандашей, салфеток, другой книги, книги в двух книгах и прочих подручных средств, Люба приклеила яркие стикеры. Так что все рабочие материалы сверкали розовым и салатовым. Нет, у мужа не дергался глаз. Он посмотрел на меня пустыми глазами и улыбнулся. Кажется, он сошел с ума.

Дальше было еще хуже. Моя дочь, которая в свою комнату тоже никого не пускает, приютила у себя брата, который развалился на ее кровати под кружевным балдахином, подмяв под себя не только пса, но и остальные мягкие игрушки. Она даже укрыла его своим пледом. Дочь молча протопала мимо, неся в руках корзину, которую я видела впервые в жизни.

– Я разобрала, – отчиталась она Любе, которая, кажется, в тот момент мыла не только окно в другой комнате, но заодно и стену.

– Умница моя! Тряпку мне намочи! – велела Люба. – О, мамуля наша пришла! – воскликнула она, увидев меня. – Что у нас на обед?

Я покорно поплелась на кухню варить суп. Как-то увлеклась и нарезала еще салат, сделала овощное рагу и оджахури на всякий случай. Пожарила мчади.

– Не москвичка, что ли? – Люба пришла на кухню и заглянула в кастрюли.

– Москвичка, – буркнула я.

– Я повесилась, – сообщила моя дочь, заходя на кухню.

– Ты ж моя умничка! – похвалила ее Люба.

– Повесила, ты повесила что-то, – по привычке одернула я дочь. – Повеситься – глагол возвратного действия.

– Давайте обедать, – громко, на всю квартиру объявила Люба, и дочь послушно, без всяких капризов, съела тарелку щей. Сын, который предпочитает есть в своей комнате, собирался оттащить еду в свою берлогу, но наткнулся на Любу.

– Так я ж там помыла! – объявила она.

Сын, который не успел провести логическую связь между помытыми окнами, разобранным шкафом и обедом вне расписания, покорно сел и тоже стал есть. Молча, хотя обычно выдает штук двадцать готовых шуток для стендап-выступления.

– Андрей Владимирович! – воскликнула Люба так громко, как у нас в доме никто не говорит. Я подпрыгнула у плиты и обожглась сковородой. Люба отправилась выводить хозяина дома из анабиоза.

Андрей Владимирович обычно предпочитал в это время не есть, а работать, но Люба об этом не знала.

– Ой, жена-то ваша готовить умеет! – радостно сообщила она моему мужу. – Я ж как ни приду на квартиру убираться, так на кухню не могу зайти! Что они едят, эти люди? «Йишь Шарику, це йя зварила!» Машуль, ты чё подсыпала в тот суп? Зелья приворотного? Не, ты туда плюнула! У тебя шо в слюне, какая специя? Что-то я не узнаю! Это шо за пирожки? А шо за вкус такой?

– Люба, это мчади из кукурузной муки с сыром, – пояснила я.

– Так я ж говорю, ведьма, Андрей Владимирович, ваша жена, чистая ведьма. Так готовить! Это ж я сейчас про все свои диеты забыла так, что и не помнила! Давай мне еще этого пирожочка. Как ты его называешь? Мцыри? Не, это из школы что-то.

– Мчади. Грузинская кухня, – пояснила я. – Мои не едят. Вон носы воротят.

– Так, быстро взяли эти, как их там, мцыри, и зъили! – велела Люба. – Носы воротят, так я вам сейчас расскажу, как в прошлой семье они пюре делали с глазка́ми!

– С гла́зками? – переспросила дочь с ужасом и восторгом.

– Зъишь мцыры, расскажу, – ответила Люба, и Сима тут же откусила мчади.

– У картохи-то всегда глазки́ есть, они на нас ими смотрют. Их вырезать надо, когда чистишь. А в той семье не вырезали. Так варили и толкли. Ужас, я тебе скажу. Пюре с комками. Да еще и такого цвета, что лучше бы в унитаз сразу выбросили и я бы его почистила уже.

– А что означает выражение про шарика? Или Шарику? – интеллигентно уточнил мой муж, всегда трепетно относившийся к иностранным языкам.

– Как шо? Если я так сготовила, что даже собака жрать не будет, то и означает! Разве вы не знали? Откуда вам знать? Жена ваша так готовит, что я сейчас тресну, но еще съем. Так, а шо на десерт? Ничё? Так, давай я в ванную сейчас метнусь, а ты тут засыпь мне кухню мукой. До люстры засыпь. Я потом отмою. Давай, сваргань что-нибудь.

– Безе, – сказала Сима.

– Шу, – сказал муж.

– Наполеон, – сказал сын.

– О, я не ела эти шу-мушу! Это что такое?

– Как эклеры, – ответил муж. – Маша редко их печет, но они очень вкусные.

– Так сейчас забацаем. Кастрюляки в раковину бросай, я потом отмою, – велела мне Люба.

– Мне два часа надо как минимум, – промямлила я.

– Так и я не спешу! – ответила Люба. – У меня ж сегодня счастье. Андрей Владимирович меня заметил! Я не протерла люстру, так он заметил. Андрей Владимирович, я вам ватные палочки подарю, будете меня проверять, где я пыль не вытерла. А то ж я что убираюсь, что не убираюсь, лишь бы по верхам сверкало. Машка, давай, делай эти шу-мушу-фигушу, а я пока с балкона все повыкидываю.

В тот день я поняла, что Люба послана мне судьбой, провидением и всеми остальными силами вселенной, включая ретроградный Меркурий и Венеру в четвертом доме.

– Люба, дорогая, у вас не было опыта работы с пожилыми людьми? – уточнила я.

– Как не было? Бабулю я схоронила. Два года за ней ходила.

– Вы не могли бы съездить к моей маме? Убрать, приготовить, продуктов купить?

– А шо наша мама? Капризничает? – уточнила Люба.

– Можно и так сказать.

– Съезжу, – согласилась она.

– Она сложная в общении, – предупредила я.

– Так все сложные! Одни мы простые! – расхохоталась Люба.

Так Люба стала официальной маминой сиделкой. И я готова была на нее молиться. Мама исполнила всю официальную программу, включая неоткрывание двери, хотя я ее сто раз предупредила, что приедет женщина, которую зовут Люба, и поможет по хозяйству.

– Она не открывает! – позвонила мне Люба, стоя на лестничной клетке. – Я уже ногой стучала! Так стучала, что уже соседи собрались. Теть Галь, говорите, не выходила? Точно? Дядь Саш, что она сделала? Опять бычок выбросила вам на балкон? Машуль, что делать?

Насколько я поняла, Люба успела перезнакомиться со всеми соседями, при этом сделала это так легко и непринужденно, что заставила их волноваться за мою маму. Конечно, я не знала о существовании тети Гали и дяди Саши. Тем более о том, что мама пуляется бычками на чужой балкон.

Я знала, что наша соседка, с которой мама, можно сказать, дружила, тетя Люся, умерла. И мама тогда попросила меня приехать. Тетя Люся была младше, и ее смерть маму потрясла. Соседка была рядом всегда. Всю жизнь. Как и ее муж, дядя Петя. Его после похорон забрали к себе дети, и мама осталась совсем одна. Квартиру справа давно сдавали. В той, что находилась рядом с тети-Люсиной и дяди-Петиной, никто не жил.

Мама говорила, что хотела бы пойти на похороны, на поминки, но ее никто не позвал. Кажется, маме стало страшно. Тетя Люся была такой же постоянной величиной, как и я. Именно соседка всегда забирала меня из садика, если мама задерживалась на работе. Кормила, когда мама уезжала в командировки. Тетя Люся могла сбегать в аптеку, если мама заболевала, и у нее всегда были запасные ключи от нашей квартиры на всякий случай. И соседка терпела маму в любом виде и состоянии. Мама потеряла не близкую подругу, ведь никогда не считала тетю Люсю подругой, – она потеряла большее: себя и свое прошлое. Окончательно.

Тетя Люся оставалась единственным человеком, который знал о моей маме больше, чем кто-либо. Они вместе заселялись в этот дом, праздновали новоселье на лестничной клетке. В один месяц и год в одном роддоме рожали детей. Мама родила меня, а тетя Люся – сына Антона. Мы с Антохой ходили в одну группу детского сада, в одну школу, в один год уехали из родительских квартир.

Я видела, что маме плохо. Ведь дядя Петя всегда чинил у нас проводку, менял лампочки, приносил картошку и лук мешками, а то и капусту с морковкой, которые доставал на овощной базе. Мешок стоял на кухне, а потом его забирала тетя Люся, пока картошка не проросла, а лук не сгнил – мама готовила не каждый день, не успевала, уставала на работе. Так что тетя Люся жарила, варила, запекала и возвращала продукты уже в готовом виде.

Когда я выросла и переехала, то, приезжая домой, всегда сначала заходила к тете Люсе. Соседка сообщала, что мама уехала, будет через неделю. Она меня кормила, поила чаем, выдавала запасной ключ, чтобы я могла забрать из квартиры вещи или книги. Я заходила в квартиру, отмечала, что от моего присутствия в ней остается все меньше – исчезают фотографии, книги перемещаются на антресоли, – и уезжала. Тетя Люся же сохранила комнату Антохи в том виде, в котором он ее оставил. Тетрадь лежала на столе, где ее оставили. На стене висели вымпелы-треугольники с приколотыми значками. Глобус на шкафу, контурная карта на стене. Коньки в углу комнаты и гитара, прислоненная к креслу в углу комнаты. Однажды я выдвинула ящик и замерла – там лежали Антохины тетради, дневники, рисунки. Тетя Люся не выбросила ни одного листочка.

– Люба, квартира записана на меня. Я – официальная хозяйка. Крикни маме в дверь, что если она немедленно не откроет, то я вызываю МЧС и пожарных. Заодно службу газа и «Скорую». Пусть выбирает, кто ей больше нравится.

– Я поняла! Ольванна, вы слышали? Машка сказала, что сейчас всех вызовет! – заорала Люба так, что даже у меня уши заложило.

– Не открою! Не нужна мне сиделка! – крикнула мама из-за двери.

– Ох, а я бы не отказалась. Лежишь себе как королевна, кто-то там на кухне шуршит, готовит, полы намывает. Ладно, я захожу, – прокричала Люба, и я услышала на том конце провода грохот.

– Все, я вошла! – радостно прокричала она мне в телефон. – Там косяк, что моя личная жизнь: одно воспоминание и никакой надежды. На соплях все. Слушай, это, конечно, точно про мою жизнь. Ну ты бы сказала, что дверь не внутрь, а наружу открывается! А то я плечом как двинула, так еще долго звезды перед глазами разглядывала. Думала, всё, поломалась. Твоя мамуля – дамочка с юмором, оказывается. Зачем она дверь как в туалете на вокзале поставила? Я с нее умираю просто. Бляха-муха, плечо болит. Ольванна, вы ж моя золотая, я вас не знаю, но уже люблю. Машка, мамуля у тебя та еще звезда. Предупреждать надо, я бы очки темные прихватила, чтоб не ослепнуть от нее.

– Это еще почему, как в туалете? – возмущенно закричала мама.

– Кстати, да, почему, как на вокзале? – мне стало интересно.

– Так в туалете дверь наружу ставят, чтобы если кому поплохело, выковыривать с толчка было удобнее. А внутрь как откроешь? Еще полбашки снесешь дверью пострадавшему, если посильнее двинешь. Ладно, если я еще раз рвану, дверь точно отвалится. Надо менять. И замки тоже, – расхохоталась Люба.

– Интересно про туалет. Не знала, – задумчиво сказала мама, но тут же истерично закричала: – Дай мне телефон! Немедленно!

– Да пожалуйста, ни в чем себе не отказывайте, разговаривайте согласно тарифу! Только если шо, вы свой телефон в руках держите, но мне ж не жалко! – рассмеялась Люба.

Меня завораживала ее легкость. Я бы уже давно сидела и плакала на лестничной клетке.

– Ты кого ко мне прислала? – крикнула мама, кажется, сразу в два телефона – свой и Любин.

– Так, женщина, прекратили скандалить и пошли сейчас за мной. Я должна ревизию сделать, – услышала я строгий голос Любы.

– Какая я тебе женщина? Сама ты женщина! Меня зовут Ольга Ивановна! А не Оля-ванная! – Мама продолжала держать оборону.

– Так я ж пошутила. Думала, вы из больницы, так развеселю хоть вас. Но ревизию все равно сделаю, мне перед Машкой отчитываться. – Люба даже не собиралась обижаться.

– Дурацкий у тебя юмор, – рявкнула мама. – И ты мне тут не нужна!

– Олечка-ванная, пройдемте в квартиру или продолжим сеанс связи так, чтобы все соседи слышали? Согласны? А то тут много желающих уши погреть. Что вы защищаете свой холодильник, будто я там икру черную найду и сожру? Или шо там у вас? О, так не думайте, что я сейчас открою рот и удивлюсь! Чего я там не видела? Ну не надо на него грудью кидаться, он не амбразура. А еда где? Не, ну нормально так. Коньяк на холодильнике есть, закуси внутри нет. Маш, ты там еще? Тут голяк полный. Мышь не только повесилась, но сначала утопилась в протухшем йогурте, который я щас нашла силой воображения. Вот представила и нашла. Да, Олечка-ванная, у меня очень богатое воображение, иначе как я еще живу? Маш, я щас метнусь в магазин. Так, на всякий случай предупреждаю, чтобы ты уже мне «Скорую» вызвала. Или я, или косяк. Что, Олечка-ванная? Не пустите точно? Так я ж не против задержаться! Я и с ночевой могу. Любой каприз за ваши деньги, – хохотнула Люба.

Мама, видимо, ошалела от поведения нагрянувшей в ее квартиру то ли домработницы, то ли сиделки, то ли стихийного бедствия и нажала отбой.

Следующие несколько часов я сидела, не выпуская телефон из рук. Люба обещала мне «отзвониться» по итогам визита.

– Не, я вас уже обожаю всех! – позвонила наконец она, когда я вспоминала, как моя дочь уволила шестерых логопедов, прежде чем я чудом нашла Марию Васильевну, с которой она согласилась заниматься. Сын же с не меньшей легкостью увольнял репетиторов, когда готовился к поступлению в вуз, ставя меня в известность по факту. От моей мамы все сбегали сами еще до того, как она успевала от кого-то отказаться официально. Бежали, сверкая пятками. Мне оставалось лишь извиняться за мамино поведение.

– Люба, все хорошо? – Я не верила своим ушам.

– Ой, мамуля твоя, Олечка Ивановна, – просто песня! Не, ну что бы я ее встретила лет десять назад! Я бы замуж точно вышла! Не волнуйся, продукты купила, котлет нажарила, помыла ее, постель перестелила. Приеду к ней послезавтра.

Я выдохнула. Если человек сам решает, когда он будет ездить и куда, я считаю это главным достоинством и признаком профессионализма. А еще меня потрясло слово «мамуля». Никто никогда не называл мою маму «мамулей», даже я. В голову бы не пришло. Ольгушей, да, мужчины ее часто называли. Но мамулей…

– Она тебя не обижала? – спросила я осторожно. – Могла наговорить что-то, но это от боли, не со зла.

– Ой, так она мне слово, я ей десять в ответ! Мне ж не надо палец в рот класть, я сама подойду и откушу! Че, я на рынке, что ли, не торговала? Кстати, мясо сама буду привозить ей. Мясную лавку, что у них рядом с домом, сжечь надо. Не, я говорю хозяину: «Ты мне-то не рассказывай, где вырезка, а где не вырезка». Ну врет в глаза, что божья роса. Да, сигареты купила, а вот коньяк не стала. Я ей говорю – вы ж таблетки жрете, куда вам коньяком запивать? Или вы Майкл Джексон? Так совсем не похожи. Она спросила, при чем тут Майкл Джексон. А то я знаю? Ну просто на ум пришел – и все. Они ж там все таблетки жрут, алкоголем запивают, а потом удивляются, почему подохли.

– Люба, спасибо огромное, теперь мое сердце будет спокойно.

– Да ладно тебе. Мы еще подружимся! У меня ж мамы нет, так я к твоей, как к своей, съездила. Хоть поругалась вволю. Слушай, так наоралась, что прям ласковая и нежная теперь стала. Мне б мужика прям щас под руку, да нету.

Почему я не могу ездить к маме? Почему она приняла помощь от чужого человека, а от моей в очередной раз отказалась? Потому что я не была такой легкой, как Люба? Не умела заставить себя смеяться в той ситуации, когда хотелось плакать? Или все дело в руках – чужих. Сначала Дмитрия, теперь Любы. Позже мама говорила, что своим волшебным выздоровлением она обязана именно им. А я опять оказалась плохой дочерью.

После аварии именно Люба поставила маму на ноги. Она заставляла ее гулять, есть, приводить себя в порядок. Разобрала старые вещи, избавилась от «хлама». Кричала, угрожала, шантажировала, шутила, хохотала. Мне кажется, мама быстро пошла на поправку, потому что хотела побыстрее избавиться от своей шумной и властной сиделки. Я же не переставала благодарить Любу. Только она могла послать в шесть утра маме дурацкую картинку, где медведь держит цветы, и подписать: «С добрым утром». Она поздравляла маму со всеми праздниками – светскими, церковными и профессиональными без всякого разбора. «Сегодня день железнодорожника. Ура!» «Простите меня, Олечка Ивановна», – писала Люба и отправляла картинку с вербой в честь Прощеного воскресенья. Меня бы мама давно убила за такое, особенно в шесть утра. На мои сообщения она упорно не отвечала. Впрочем, как всегда. Любе же могла написать или позвонить сама – попросить привезти в следующий раз чай или кофе, заехать по дороге в аптеку.

В тот день, вернувшись с заправки Бэллы и сидя в машине под окнами дома, я наконец расплакалась. Я не знала, что меня ждет, не знала, где и с каким диагнозом оказалась мама. И уж точно не могла предсказать – оттолкнет она опять мою руку, снова скажет, что я ей не нужна? И мне придется звонить Любе и просить ее о помощи. Больше мне не к кому было обратиться.

Пока я обзванивала больницы, вспомнила, как мама рассказывала своим внуку и внучке, а также любимому зятю, что ее нельзя хоронить, а нужно непременно кремировать, а потом развеять прах. Маму беспокоил один вопрос – как ее, то есть ее прах, транспортировать до места развеивания и в чем он все это время будет храниться. В вазе? В горшке? В коробке? И каков, интересно, срок годности праха, если вдруг я задержусь с процессом развеивания? Или он бессрочный? А существует ли какое-то приличное место для временного хранения праха? Не на тумбочке же в комнате держать? И не под раковиной рядом с мусорным ведром. Да и в коридоре, где обувь стоит, тоже как-то не очень хорошо. Куда ставить-то? Мой сын, студент физфака и любимый бабушкин внук, увлекся изучением сроков годности разнообразных субстанций и принял решение стажироваться на кафедре радиационной медицины. Они там тоже срок годности продуктов продлевают. Сын рассудил, что срок годности и бабушкиного праха можно в случае чего продлить. Просто никто не пытался, как выяснилось. Задачи такой не стояло перед наукой. Моя дочь совершенно спокойно и рассудительно, очень по-хозяйски в это же время размышляла, в чем лучше хранить бабушку – в шкатулке, в термосе или в красивой, но не использовавшейся никогда сахарнице? Кажется, они с бабушкой склонялись к шкатулке.

– А поместится? – Дочь разглядывала выбранную шкатулку на предмет вместимости.

– Да, кстати, а сколько праха будет? Надо высчитать объем! – деловито заметила бабушка внуку.

– Надо подумать. Если это зависит от массы тела, то… – Внук углубился в расчеты.

Внучка с бабушкой на всякий случай решили рассмотреть и утвердить запасной вариант, если бабушка не поместится в шкатулку. В качестве альтернативы они выбрали мою любимую вазу, совершенно бессмысленную – в нее больше одного цветка не помещалось, но очень красивую.

Когда я все это услышала, мне стало нехорошо. И совсем плохо, когда я узнала, где мама хочет быть развеянной. Кто бы сомневался в том, что она устроит мне очередную головную боль с экстримом и прохождением квеста под названием «похорони бабушку». Как мама всегда говорила, «никто не обещал, что в дороге будут кормить».

Терек. Мама пожелала быть развеянной над Тереком. А это означает, что надо ехать в село, из которого она когда-то сбежала в Москву, вместо того чтобы пойти и утопиться в реке, как требовали местные обычаи и мамино поведение. Быть трижды украденной и трижды сбежать от женихов – такого никому не удавалось. До сих пор легенды ходят. Рекорд так никто и не смог побить, хотя прошло уже больше полувека. Родное село она не любила. Чего вдруг ей в виде пепла туда захотелось отправиться?

– Ну должна же я им о себе напомнить! – так она объяснила свое желание.

– Вазу не отдам, – сказала я, потому что у меня не осталось ни слов, ни мыслей, ни каких-то разумных реакций.

– Вот ты жадина, – ответила мама. – Вазу для родной матери, причем мертвой, пожалела! Ну и не надо! Вот мой любимый внук придумает, как меня утрамбовать, и я помещусь в шкатулку. А внучка шкатулки для бабушки не пожалеет. Правда ведь?

– Это мамина шкатулка, а не моя. Мою не отдам, – ответила любимая бабушкина внучка.

– Вот и правильно. Умница ты моя. – Бабушка обняла внучку.

Я очень надеялась, что там, в селе, где выросла мама и росла я, не придумали специальную церемонию развеивания пепла. Мой муж, очень ответственный человек, связался со своим давним другом, большим специалистом по традициям Северного Кавказа, Тереку и всем связанным с жизнью и смертью процедурам – от крестин до поминок. Причем по всем правилам. Оказалось, что можно и над Тереком полетать. Специальной церемонии нет, но за вознаграждение все будет сделано в лучшем виде. Хоть плакальщиц на берегу выстроят. Но потом все равно поминки, застолье, барана резать. То есть выходило, что проще лечь здесь, чем летать там. Но дешевле все-таки там, учитывая, что не надо покупать место на кладбище.

Я чувствовала, что схожу с ума, участвуя в этом разговоре. Причем мама шутила, дети хохотали, даже муж подхихикивал.

– Только не делай из меня ничего! А то я тебя знаю! – воскликнула вдруг мама.

Если бы в моем лбу не было такого неприличного количества ботокса, все увидели бы, как одна бровь взлетела от возмущения. Но спасибо достижениям современной медицины, мое лицо оставалось просто каменным.

Мама сообщила, что дочь ее знакомой так любила мамочку, что разделила ее пепел на две части – одну развеяла, а другую закатала в кольцо и носила украшение, не снимая. Чтобы мамочка всегда оставалась рядом.

– Всегда была с прибабахом, – сообщила мама, имея в виду дочь подруги.

– Может, ей так легче пережить утрату, – предположила я.

Мои близкие тут же стали предлагать варианты, во что можно превратить бабушку. Сын агитировал за шахматную фигуру, бутылку коньяка или его содержимое. Тут на целое научное открытие тянет – вряд ли кто-то превращал прах в коньяк или в вино. А прах вообще можно в жидкость перевести? С таким интересом он обсуждал идею лишь тогда, когда в классе десятом попал в студенческую компанию кафедры физики низких температур. Эти физики водку сначала погружали в жидкий азот, а потом намазывали ее на хлеб. И дали попробовать моему сыну – исключительно с целью заинтересовать наукой. Тогда я поинтересовалась, не превращают ли они, наоборот, закуску в жидкость.

– Давай не будем ставить эксперименты на бабушке. Хочет – пусть летает, – взмолилась я.

От шахматной фигуры бабушка отказалась, поскольку не знала, кем хотела быть. Точно не конем, хотя эффектно. Ладьей – фу, банально. Пешка – не наш уровень. Королевой – бессмысленно.

Дочь агитировала за мягкие игрушки. Она увлечена шитьем и хотела зашить бабушку в какого-нибудь ежика или пингвина, сделанного своими руками. Ну или на худой конец в прихватку для кухни. Ведь зашивают лаванду в подушечки-сердечки, почему нельзя бабушку зашить в ежика?

Муж голосовал за книгу. Книгу можно на полку поставить – и тепло, и удобно. Можно в ней, то есть в книге с бабушкой, деньги прятать – точно не забудешь, куда купюру вложил.

– Вот не знала, что ты прячешь деньги в книгах, – удивилась я.

– Ну хорошо, не деньги. Помнишь, как я наши загранпаспорта вложил в Чехова, а распечатки билетов – в Набокова? И всю библиотеку пришлось перетряхивать.

Да, было такое. Муж, во-первых, не понимал, зачем вообще спрятал документы в книгах – никогда раньше такое странное желание не возникало. А во-вторых, настаивал на Пушкине и Бабеле. Правда, после долгих и мучительных поисков, которые могли закончиться срывом летнего отдыха, он прекратил эту игру в шпионов.

Я ушла на кухню варить кофе. Есть у меня такой жизненный рецепт. В любой непонятной ситуации иди варить кофе – в турке, по всем правилам. Пока сваришь, выпьешь, решение придет само. Или не придет. Из комнаты все еще доносился задорный смех – кажется, бабушка предложила закатать себя в карточную колоду.

* * *

На сайтах больниц очень много телефонов. Некоторые номера не отвечают вообще никогда. Другие хронически заняты. Иногда вместо справочной я попадала в отделение – звонок принимала дежурная медсестра. Один раз попала в кабинет главврача, хотя звонила по номеру справочной. Как ни странно, главврач поговорил со мной лучше медсестры и терпеливо успокаивал. Везде я задавала один и тот же вопрос – не поступала ли к ним несколько часов назад женщина? Возможно, странная. Как минимум необычная. Скорее всего, в кардиологию. Особые приметы – могла ругаться матом, скандалить, курить в приемном покое. Во всем остальном – очень приличная с виду. Да, пожилая. Сколько лет? Если по паспорту – семьдесят один. Если не по паспорту – то сами у нее спрашивайте. Дважды у меня уточнили, не пьяная ли я. Этот вопрос я считала вполне оправданным и разумным. Кажется, я устроила себе передозировку пустырника и валерьянки, и, наверное, это тоже был первый случай в истории – передоз пустырника. Плюс я миллион раз повторила один и тот же текст, так что язык у меня, понятное дело, заплетался.

– Ой, темненькая такая? – спросила у меня медсестра, судя по голосу, совсем молоденькая, возможно, впервые оставленная на дежурстве.

И тут я расплакалась. Я не помнила, какая у меня мама – темненькая или светленькая. Возможно, уже рыженькая или фиолетовая. Мама меняет цвет волос часто и неожиданно. И, естественно, не ставит меня в известность о смене имиджа. В последний раз, когда я ее видела, она была седая, то есть натуральная. Хотя родительница утверждала, что она – жемчужная блондинка. Я положила трубку. Не могла же признаться медсестре, что не знаю, какая у меня мама. Темненькая или светленькая?

Да, тут стоит заметить, что мама нашла лучшее время для попадания в больницу – вечер субботы. Это все равно как ехать в роддом со схватками вечером 31 декабря или рано утром 1 января.

Обзвонив, кажется, шесть больниц, в которых хоть как-то значилась цифра семь, я выяснила, что одна из них считается практически закрытой в рамках реформирования. И возможно, станет частью другой больницы под другим номером. А может, и не станет. Но, по секрету рассказала мне медсестра, многие врачи уже уволились, а остальные ищут другое рабочее место. Я спросила про поступившую женщину, и медсестра философски заметила, что, может, и поступила, но не факт, что ее оставят в рамках реформы. Тогда я впервые за долгое время пожалела, что ушла из журналистики, с работы «в поле» – такому количеству инсайдерской информации мог бы позавидовать любой репортер. Мне рассказывали про затеянный, но так и недоделаный ремонт. Про конфликты врачей, претензии больных, которые оставляют негативные отзывы на сайтах. Мне готовы были рассказать про все проблемы, но никто не мог ответить на главный вопрос – где моя мама?

Потерпев неудачу с цифрой семь, я стала обзванивать все больницы, в которых есть кардиологическое отделение. Спрашивала, не поступала ли к ним такая-то – фамилия, имя, отчество. Да, буквально несколько часов назад. Нет? Спасибо. А куда могла поступить, не подскажете?

Наверное, в тот день кто-то сверху, отвечающий за нервы людей, решил меня пожалеть и послал медсестру, которая сказала, что мне стоит поискать маму не в кардиологии, а в терапии. Сейчас многих везут в терапию. Если, конечно, не инфаркт, не инсульт и не другие тяжелые состояния. Тогда в Первую градскую, что можно считать счастьем. А если нет, то и в терапию могли определить.

Я поблагодарила медсестру, но та вдруг строго спросила:

– Как же вы маму родную потеряли?

Мне стало стыдно и горько. Я ведь действительно плохая дочь, если не знаю, в какой больнице лежит моя мама, и уже несколько часов не могу ее найти при всем своем богатом журналистском опыте. Я хотела расплакаться, но сдержалась – надо было найти родительницу во что бы то ни стало. Ее телефон по-прежнему не подавал признаков жизни.

Еще через полчаса, обзвонив бог знает сколько отделений терапии и потеряв всякую надежду на успех, я вдруг услышала, как уставшая женщина на другом конце провода подтвердила, что да, такая-то поступила. Тридцать пятая палата. Да, завтра можно приехать и привезти вещи.

Я сначала не поверила собственным ушам. Потом так обрадовалась, так громко кричала «спасибо» и так загордилась собой – ведь даже номер палаты узнала, – что совершенно забыла, в какую больницу звонила. Положила трубку, помня только номер палаты, но не номер больницы. Да, я действительно плохая дочь.

Я старалась не заплакать. Мои слезы пугают детей и мужа. Успокоиться сразу я не в состоянии и наутро просыпаюсь с отекшим лицом и без глаз. Сказываются возраст, неуравновешенная нервная система и побочные эффекты в виде когда-то найденной в морге мамы. Так что я выпила, кажется, десятую по счету таблетку пустырника, который совершенно не действовал.

Номер больницы я восстановила чудом, еще раз обзвонив все подряд, от стресса не догадавшись посмотреть в телефоне последний набранный номер. Ориентировалась на уставший голос медсестры. Если не тот, просто клала трубку. Когда ответила та самая медсестра, я строго спросила, в какую больницу я дозвонилась. Не могла же признаться, что, мол, простите, извините, это я, которая маму потеряла, номер палаты запомнила, а больницы – нет. Медсестра, привыкшая реагировать на странные вопросы позднего субботнего вечера, ответила спокойно. Конечно же, цифры семь в номере не значилось.

Пока я смотрела, как у меня трясутся руки, и гадала, что с этим можно сделать, вспомнила мамину давнюю историю. Как она из Москвы позвонила своей маме, моей бабушке. В газете, где бабушка работала главным редактором, маме ответили, что та в больнице. Нет, не в Орджоникидзе. В Змейке. Да, кажется, сердце прихватило. Может, обследуют и назад привезут. А может, и нет, если что-то серьезное. Мама тогда чудом достала билеты на ближайший рейс до Минеральных Вод. Ехала на перекладных. Тридцатое декабря – все куда-то летели и ехали. Уже в Минводах оставшиеся автобусы и таксисты отправлялись в Орджоникидзе, а никак не в Змейку. И мама поехала в Орджоникидзе. А что оставалось? Оттуда добралась до села – подвез таксист, который ехал на праздники к родственникам.

В доме было тихо и пусто. Зачем-то мама решила побелить печку, которая показалась ей грязной и серой. Весь вечер белила, убирала, отмывала дом. А уже утром тридцать первого собиралась в Змейку. Она прилегла на бабушкину кровать, но уснуть так и не смогла. А кто уснет, когда мать в больнице? И мама вдруг решила, что должна устроить бабушке настоящий Новый год – привезти ей в палату елку. Она вышла во двор, взяла в сарае пилу и отправилась к сельсовету, где росли три прекрасные голубые ели, находившиеся под охраной государства, то есть сельсовета. Она пробралась к стволу и подпилила нижние ветви. Позже клялась, что всего три, а не полдерева.

Вернувшись домой, собрала сумку с гостинцами – шоколадные конфеты, мандарины, привезенные из Москвы, духи «Пиковая дама». Мама до сих пор помнит, как назывались те духи. Она что-то приготовила, завернула в пакеты.

Утром села на рейсовый автобус. В салоне помимо нее оказалась только женщина с двумя детьми. Мама села на заднее сиденье и, пригревшись на работавшем моторе, уснула. Проснулась от холода. Автобус стоял рядом с забором. За забором – частный дом. Мама пыталась понять, где находится.

Оказалось, что водитель, отработав смену, поехал домой, где его ждали жена и дети. Про маму водитель попросту забыл. И если бы она не начала стучать в дверь закрытого автобуса, и не вспомнил бы. Мама кричала и требовала ее выпустить. Водитель прибежал, открыл двери.

Ночь мама провела в доме водителя. Ее накормили, выслушали про бабушку в больнице. Водитель обещал утром же отвезти ее в Змейку.

Мама рассказывала, что в ту ночь плакала, как никогда в жизни. Особенно в тот момент, когда думала о еловых лапах, которые завернула в мокрую марлю, чтобы довезти свежими. А также о шоколадных конфетах, которые растаяли, потому что она положила сумку ближе к работавшему мотору.

Утром водитель довез ее до какой-то развязки, от которой она еще три километра шла пешком. На порог больницы она буквально упала. Хорошо, что в тот день дежурила врач родом из бабушкиного и маминого села.

– Ольга, откуда ты здесь? – ахнула она, увидев маму, которая лежала на стульях в приемном покое.

– А вы откуда, тетя Фатима? – спросила мама.

– Они меня так замучили, что лучше я дежурить буду, чем еще пять минут с ними проведу! – закричала тетя Фатима, счастливая жена, мать двоих сыновей и одной дочери, бабушка семерых внуков и прабабушка двоих. И все они собрались на праздники в отчем доме. – Слушай, это не дом, это дурдом! Я люблю детей, внуков, но не в таком количестве и не в одном месте! У меня так голова от них разболелась, что только здесь прошла! Невестки плиту не могут поделить, наперегонки готовят. Если я еще что-нибудь съем, в халат не влезу. Ой, что я говорю! Твоя мать с ума сошла! Ты знаешь, что тебя милиция ищет?

– Из-за елки? – уточнила мама, поскольку в случае всех происшествий в селе она всегда оказывалась первой и главной подозреваемой.

– Какой елки? О чем ты говоришь? Мария думала, что тебя опять украли! И на этот раз окончательно! Тетя Тая позвонила мне и сказала, что ты приехала и белишь печку, а потом уехала, и никто не знает куда. Вроде бы на мосту тебя последний раз видели. Тетя Тая подумала, что ты решила уже наконец сброситься в Терек. Но кто ж в это поверит? Так что мы подумали, что тебя опять украли! И даже выпили за это. Бабушка сначала радовалась, а потом переживать начала.

– За кого? За жениха или за меня?

– Что ты говоришь? Конечно, за тебя! Она боялась, ты убьешь жениха и тебя в тюрьму посадят. Репортаж собиралась писать про… не помню, как она говорила… Ну, что нельзя девушек воровать. Что это – пережитки прошлого, которым не место… Слушай, она так красиво говорила, что я не повторю. Как песню пела. Даже я решила своему мужу сказать, что он пережиток, раз меня украл. На ноги твоя мать подняла всех – даже в Орджоникидзе! По всем семьям тебя искали! А ты будто в Терек упала! Никто тебя не воровал и даже не собирался. Ну, из приличных семей. Но Мария решила, что тебя украл тот, кто про тебя не знал. И опять всех на ноги поставила. По дальним селам тебя искать начали. Может, до сих пор ищут. А я Марии укол поставила, чтобы она поспала немного. Ладно, пойду позвоню домой, пусть племянник мужа отбой дает. Он у меня в милиции работает.

– Я спать хочу и есть. И мне бы помыться, – сказала мама.

Она помылась, переоделась в больничное – тогда выдавали и ночнушки, и халаты, и даже тапочки. Съела то, что осталось от завтрака, и легла в палате, где спала бабушка. Мама увидела бабушку, которая улыбалась во сне, и тоже уснула спокойно, впервые за многие сутки. Проснулась от бабушкиного крика.

– Нет, я точно своей смертью не умру! – кричала она. – Как ты здесь? Почему в больнице? Ты жива? Тебя не украли?

– Мамочка, я тоже рада тебя видеть. С Новым годом, кстати.

– Ты зачем приехала? Кто тебя звал? – продолжала возмущаться бабушка.

– В редакции сказали, что ты в больнице, с сердцем плохо, я переживала. Еле добралась, – ответила мама.

– Нет, даже здесь покоя нет. Куда мне еще скрыться, чтобы текст дописать? Фатима, переведи меня куда-нибудь, где меня никто не найдет! – кричала бабушка.

Позже, успокоившись, она объяснила, что давно пользуется близким знакомством с главврачом больницы. И уже не в первый раз ложится именно сюда. Бабушка писала книгу про совхоз имени Ленина. Материал давно собран, несколько десятков интервью. Но от написания полноценного произведения все время отвлекали насущные дела в редакции. То одно, то другое: то в типографии что-то случится, то надо ехать в срочную командировку. Вот бабушка и придумала, что ляжет на недельку в больницу – якобы с сердцем, и спокойно поработает. Один раз легла и действительно – ей хорошо работалось. Она отвлекалась только на время завтраков, обедов и ужинов. Да и то исключительно потому, что Фатима стояла рядом и настаивала на приеме пищи. Работа над книгой шла быстро. Требовался лишь финальный рывок. И бабушка легла в больницу под Новый год – время затишья. Ей непременно хотелось закончить книгу за неделю. Но тут вдруг ей на голову свалилась дочь. Да так свалилась, что сначала то ли утопилась, то ли замуж наконец позволила себя украсть.

– Мам, это я с тобой умру! Ну кому в голову придет ложиться в больницу, чтобы поработать? Ты дома не могла книгу писать? Или предупредила бы меня! Я должна была догадаться, что у тебя все хорошо, просто книгу решила закончить?

– Нигде мне нет покоя. Фатима, где у тебя самое спокойное место в больнице? Вот туда меня переведи! И отправь уже Ольгу домой! – закричала бабушка, хотя тетя Фатима стояла рядом.

– Нет, я не уеду. Я тоже хочу спокойно полежать. У меня был нервный срыв и развилась тахикардия. Тетя Фатима, можно мне капельницы какие-нибудь поделать с витаминами?

– Можно, дорогая, ты какие витамины хочешь? – Тетя Фатима не знала, на какую из пациенток реагировать. Бабушке она не могла отказать, потому что очень ее уважала, а маме действительно не помешали бы витамины внутривенно. Совсем бледная, аж серая.

Неизвестно, чем бы кончился их спор, если бы тетю Фатиму не вызвали к телефону – звонили из сельсовета. Требовали срочного ответа – это Ольга надругалась над голубыми елями, росшими перед органом местной власти, или искать другого виновного?

– Так отпилила, что это уже не елки, а кустики какие-то. Как теперь делегации встречать? Что они увидят? Что о нас подумают? Это точно Ольга! – кричал председатель сельсовета, оторванный от праздничного стола и вызванный на работу. Если бы речь шла о других елках, да никто бы не заметил. Но других не имелось, а эти три, голубые, были символом власти.

– Как она могла отпилить, скажи мне? – закричала в ответ тетя Фатима. – Я сейчас от нее вышла! Лежит в палате под капельницей. Ложку поднять не может, такая слабая. Как она могла пилу удержать? Не знаю, я тебе сейчас как доктор говорю – я ее госпитализирую из-за слабости состояния. Такой слабости, что еще неделю здесь пролежит. Мария? Что Мария? Ты разве не знаешь, что она сердечница? Ты ей еще про елки расскажи, и сам сюда приедешь, обещаю. Только не в палату, а в морг, потому что сначала я приеду к тебе, убью, довезу до своего морга и красиво все оформлю. Или ты сейчас забываешь про свои елки и сажаешь на их место жасмин или сирень – что тебе больше нравится, или мы с тобой больше не родственники!

Да, как часто случается, тетя Фатима приходилась дальней родственницей по тетке жене председателя сельсовета.

Тетя Фатима, даром что главврач, умела быть очень убедительной. В палату она буквально ворвалась.

– Так, лежите обе! И чтобы никаких мне тут скандалов! – велела она. – Одна пишет, другая капается!

Мама рассказывала, что это было лучшее начало года в ее жизни. В палате пахло еловыми ветками. Бабушка писала, она читала. Потом они выходили вместе на прогулку в больничный двор, разговаривали или молчали. Иногда бабушка советовалась с мамой – как лучше назвать главу или стоит ли упоминать имя какого-то человека. После обеда обе засыпали. А вечером разговаривали, мама читала бабушке, у которой уставали глаза от собственных заметок и рукописей, вслух. Они снова отправлялись на прогулку, ужинали. Вечером бабушка раскладывала пасьянс на желание, а мама уходила в кабинет тети Фатимы. Приезжал ее муж, дядя Алик, и они с мамой играли в нарды. Тетя Фатима просила маму приезжать в больницу почаще – Алик такой счастливый ходил, такой спокойный, просто не муж, а сокровище. Пусть они еще поиграют, чтобы Алику надолго хватило.

Мама, когда звонила и не заставала бабушку в редакции или когда та сообщала, что ложится в больницу, всегда уточняла:

– Ты по-настоящему или работать?

Даже когда бабушку забрали с инфарктом, она накануне сказала маме, что, скорее всего, поедет «поработать» – надо большой материал написать. Будто чувствовала. Мама такая же. Когда я звоню, мне приходится кричать, умолять, шантажировать, ловить на слове, чтобы узнать правду. Мама ни за что не сознается – плохо ей по-настоящему или просто стало грустно или тоскливо.

Вот что обычно люди берут в больницу? Предметы личной гигиены, тапочки, халат, полотенце. Что взяла с собой моя мама? Сигареты, зажигалку, книжку, очки, бутылку коньяка.

Это я узнала уже следующим утром. А вечером накануне укладывала в пакет туалетную бумагу, гель для душа, шампунь, тапочки, кружку, ложку, вилку. За продуктами собиралась сбегать утром. Вечером же я понимала, что у мамы может не оказаться ни халата, ни смены белья. Съездила в магазин, купила все – от халата до трусов. Утром купила продукты. Мне стало плохо, когда я проходила мимо нашей местной «Шоколадницы». Я не знала – зайти и купить сырники или нет? Накатила паника – а вдруг мама захочет сырников? Я, стоя перед кафе, расплакалась. Сырники, я думала о сырниках. Мое подсознание цеплялось за какие-то очевидные, понятные, простые вопросы. Купить сырники или нет? Все ради того, чтобы не думать о главном – насколько плохо маме и как я переживу следующую неделю.

Когда это было? Уже три года прошло. Почти четыре. Или больше? Я не помню. Иногда кажется, что все это случилось буквально вчера. Иногда – в прошлой жизни. Как раз тогда, когда мама попала в аварию в Тверской области. Как обрывается сердце и падает вниз, в пятки, я точно могу описать, в деталях. Как в голове обнаруживается пустота, а на глаза наваливается пелена, уж извините за банальность. В стрессовых ситуациях мы все становимся банальными и предсказуемыми. Все чувства описываем одинаковыми словами. Действия совершаем на автомате.

Больница в том городке, где каким-то неимоверным способом оказалась мама, была одна. Родительница, что тоже можно было приравнять к чуду, ответила на телефонный звонок и попросила привезти ей сырников. До этого врач продиктовал длинный список нужных вещей – лекарства, воротник, фиксирующий шею, пеленки, памперсы и прочее. Мама требовала сырников. Срочно.

В шесть утра я объезжала все магазины и кафе этого городка в поисках сырников. Я была готова сама встать к плите, если бы мне эту плиту дали. Чудом нашла сырники. В «Шоколаднице». В семь утра стояла рядом с мамой и говорила, что привезла ей сырников, как она просила. До этого разбудила звонком лечащего врача, чтобы он разрешил мне ее увидеть. Тогда, в тот момент, я была способна на все – достать луну с неба, дозвониться до господа бога, продать душу дьяволу. Я знала, что смогу все, лишь бы привезти маме эти долбаные сырники.

– Ты с ума сошла? Я же их терпеть не могу, – сказала мама. – Господи, еще и ванильные. Какая гадость!

Я тогда вышла в больничный двор, села на лавочку. Выходило, что я ничего не знаю о собственной матери, о ее вкусах. Даже не подозревала, что у нее какое-то особое отношение к сырникам и к ванили. Сырники бросила прикормленной больничной собаке. Та не жаловалась на ваниль. Завиляла хвостом, подошла и положила голову мне на колени.

Тут я должна признаться, что очень боюсь собак. Нет, меня не кусали в детстве, я не видела перед своим лицом собачью пасть. Но мама всегда панически боялась собак, я боюсь, но не панически, просто научилась сдерживаться, и моя дочь тоже боится. Я знаю, что фобия не передается на генетическом уровне. Даже хотела завести собаку, чтобы дочь не шарахалась от каждой живой домашней игрушки, которая считает себя собакой, но так и не решилась. Я не могу себя заставить пойти в гости в тот дом, где живет несколько собак. То есть иду через силу, но потом стою на пороге квартиры, пока меня облаивают все собаки по очереди. Мне не нравится, когда грызут мою пятку, обмазывают слюнями и я нахожу на своей одежде шерсть. У меня много друзей-собачников. И я знаю, что им приходится прилагать усилия – выкладывать на меня какую-то особенную пеленку, чтобы собака поняла, что я родная. Совершать прочие действия, чтобы собака успокоилась и впустила в квартиру. Но я не испытываю желания их гладить, чесать за ухом. Собаки для меня как чужие дети: я же не требую, чтобы они немедленно дали лапу, подставили пузо для чесания и вели себя прилично. Нельзя набрасываться с объятиями, поцелуями и нежностями на маленьких, да и на больших детей, почему тогда этого от меня ждут хозяева собак?

Та, больничная, собака, позавтракав сырниками, положила голову мне на колени. Я ее обняла и долго чесала за ухом. Собака стояла смирно, хотя я была не уверена в том, что ей все нравилось. Я закапала ее загривок слезами, рассказала, что больше не могу, не выдержу. И собака меня поняла. Свернула морду и уткнулась в мой бок. Я уже была готова забрать ее домой, удочерить или усыновить, – мне было неважно. Но я вспомнила про детей. Если они вдруг становятся ласковыми и послушными, надо искать подвох. В случае с собакой все оказалось просто – в сумке, которую я положила рядом с собой на лавочку, лежала колбаса. Сервелат. Отчего-то мне вспомнилось, что мама любит сервелат. Собака просто учуяла мясной запах и делала все, чтобы заполучить лакомство. Это и позволило мне взять себя в руки.

Другие памперсы, другой размер корсета на шею, специальная подушка, еще одна. Мази, кремы, антисептики. Одноразовые перчатки. Сухой шампунь. Дополнительные лекарства, шприцы. Еще лекарства и еще шприцы.

Я не помню, что привозила, увозила, куда ехала, откуда возвращалась. В памяти остались лишь те сырники, которые я так долго искала и которые съела собака.

Сейчас, проходя мимо «Шоколадницы», я точно знала, что там есть сырники. Зайти? Нет? Я не зашла. Решила, если мама попросит, привезу в тот же день.

Утром, нагруженная пакетами, я стояла в вестибюле больницы. До разрешенного времени посещения оставалось еще сорок минут, но охранник пропустил.

– Как ты меня нашла? – Первое, что спросила родительница, увидев меня на пороге.

Я, не ответив, принялась обустраивать палату. Мама всегда высмеивала это мое качество. Где бы я ни оказалась, начинаю строить дом. Разве что ковер на стену не прибиваю. Но я знаю, как важны бытовые мелочи и привычки. Моя дочь ездила на спортивные сборы с собственной подушкой и постельным бельем. Я клала ей в чемодан плед, под которым она любит лежать на диване, ее любимую настольную лампу и коврик на пол. Из ее комнаты. Чтобы, проснувшись, она привычно вставала на него босыми ногами.

Нет, над ней никто не смеялся, напротив. Девочки попросили мам тоже привезти любимую подушку или одеяло. Вешалки в шкаф. Полотенце или плед. Одна мама даже занавески привезла из дочкиной комнаты, лишь бы та успокоилась.

– Зачем? – возмущалась мама, когда я меняла ей постельное белье, заправляла домашнее одеяло в домашний же пододеяльник и застилала тумбочку салфеткой, которую сшила ее внучка. Эти мелочи важнее всего на свете. Но когда мы собираемся в состоянии стресса или паники, нами движут какие-то странные инстинкты – мы складываем в чемодан то, что не представляет жизненной ценности, без чего легко можно обойтись. Иначе как объяснить тот факт, что мама, уезжая из поселка на Севере, отвозя меня «на большую землю» к бабушке в деревню на Северном Кавказе, взяла с собой ковер, который не помещался в багаж. У нее на вокзале украли сумочку, а на ковер не позарились. Мама даже радовалась – бог с ними, с деньгами, главное, ковер уцелел. Альбом со старыми фотографиями, любимая игрушка ребенка, пижама или ночнушка, папка с детскими рисунками, люстра с круглым абажуром из кухни – только это, как оказывается, имеет значение и представляет ценность, согласно нашему подсознанию, и позволит выжить в новых условиях.

Я знала правила – пакет с продуктами, который выкладывала на полку холодильника, был подписан крупными печатными буквами. Я выставляла на тумбочку посуду. Укладывала шампуни, кремы, расческу в тумбочку. Как раз в тот момент я увидела, что в сумке, которую собрала мама, лежит книга, а сигареты и зажигалка служат закладкой, под книгой – бутылка коньяка.

– Мам, а коньяк зачем? – спросила я.

– Ну кто едет в больницу без коньяка? – удивилась мама.

– А кто едет в больницу без зубной щетки и халата?

– Зато смотри, какая ты у меня хорошая. Вот, я ни о чем тебя не просила, а ты все привезла. Откуда ты только знаешь?

– Оттуда, что меня партизаны в окопах растили и воспитывали. Мам, почему ты мне не позвонила? Скажи честно, хотя бы сейчас.

– Не хотела тебя беспокоить, – вежливо ответила мама и изобразила светскую улыбку.

– Мам, ты совсем уже? Я чуть с ума не сошла, пока тебя разыскивала!

– Странно, я оставляла твой номер телефона. Медсестре отдавала свой телефон. Разве я виновата, что она такая бестолковая и не смогла тебе дозвониться? И вообще его выключила!

– Мама, при всем желании медсестра не смогла бы догадаться по твоему списку абонентов, кто тебе приходится родственником, а кто нет.

Мой муж, любимый, единственный и неповторимый зять моей мамы, записан у нее в телефоне официально – имя, отчество и фамилия. Хотя в обычной жизни мама обращается к нему на «ты» и всегда ласково – Андрюша. Я записана как некая Мария. Не дочь, не «Манечка, любимая доченька», даже не как «Маша, контакт на случай экстренных ситуаций». Некая Мария. Без всяких комментариев.

– Я все-таки молодец! – сообщила мама, разглядывая яблоки, чай, воду, печенье и все, что я успела смести с полок в магазине.

– Это с чего вдруг ты так решила?

– Вот ты какая у меня выросла! Замечательная дочь! – радостно воскликнула мама.

– Мам, ты ужасная мать, раз позволила своей дочери узнать, что именно надо везти в больницу, – ответила я, не подумав.

Мама сделала вид, что обиделась. Соседки по палате тихонько шмыгнули в коридор, хотя им был прописан постельный режим.

– А вафель нет? – спросила мама, разглядывая все, что я выложила на тумбочку. Я в это время смотрела в окно, стараясь сдержать слезы. Ну кто меня тянул за язык? Нашла время вспоминать детские обиды. Я уже готова была миллион раз извиниться, но тут вдруг мама спросила про вафли.

– Ты же не любишь вафли. – Я даже опешила от удивления.

– Кто тебе сказал такую глупость? Очень люблю! – горячо заверила мама.

В прошлый раз были сырники, теперь вафли.

– Хорошо, завтра привезу, – пообещала я.

Нужно было поменять постельное белье. Я нашла подсобку медсестры, обнаружила баки для грязного белья, шкафы, где лежало чистое. В больницах я, к сожалению, ориентируюсь хорошо. Спасибо бесконечным переездам, стационарам в богом забытых местах, долгим периодам сохранения двух беременностей, а также маме с ее нетрадиционными методами воспитания.

Как-то она на месяц летних каникул пристроила меня работать в магазин к своей знакомой, старшему продавцу. Мама решила, что я непременно должна уметь профессионально складывать мужские рубашки, завязывать галстуки и красиво упаковывать свертки. Что ж, этот навык мне пригодился в жизни. Много раз я зарабатывала шоколадку, коробку конфет, завязав в магазине галстук какому-нибудь незнакомому мужчине, бившемуся над узлом. Один раз на спор выиграла бутылку дорогого шампанского. Кажется, речь шла о виндзорском узле. Упаковать я могу все что угодно и куда угодно. Рубашки мужа складываю так, что они не мнутся в чемодане.

На следующее лето мама пристроила меня работать в больницу к очередной своей знакомой, тете Дусе, старшей медсестре, которую даже главврач слушался и побаивался – маминым связям в разных местах оставалось только позавидовать. В больнице я и научилась ориентироваться в коридорах, подвалах, закутках и курилках. Здания больниц практически везде подчинены одной архитектурной логике. Тем же летом мне пришлось ставить капельницы, делать уколы во все возможные мышцы. Все говорили, что у меня легкая рука – просто талант. Этот навык тоже пригодился – я всегда колола своих детей, себя, ставила прививки в предплечье мужу и сыну. Колола коллег, соседок, собак и кошек. Ставила капельницу на швабру. Меняла белье, перекладывала лежачих больных. Все знала про пролежни. Умела так положить подушки, чтобы было удобно.

Тем летом, проведенным в больнице, оказавшимся очень тяжелым, мучительным, почти невыносимым, я узнала все про человека. Или почти все. Дело даже не в испражнениях, не в брезгливости, которую приходилось преодолевать, вымывая, перестилая, меняя. Я узнала, как пахнет человеческое тело, которое уже не нужно своему хозяину и вообще никому не нужно. Как пахнет страх перед смертью. Все запахи разные – одиночества, боли, равнодушия, настоящего и притворного страдания. Трупный запах я тоже узнала – в рамках обучения тетя Дуся, конечно же, отправила меня на экскурсию в морг. Но это было полной ерундой по сравнению с тем, когда я первой обнаружила утром старушку, умершую ночью. Самый страшный запах на свете – заброшенной старости и одиночества. Эта бабулечка пахла земляничным мылом. Накануне, когда я выносила судно, она дотронулась до моей руки и попросила помыть ее земляничным мылом. Не протереть, как обычно, а по-настоящему помыть.

– Детка, мне в баню надо, – сказала бабулечка, – очень. И протопи посильнее.

Отчего-то я почувствовала, что это очень важно, и побежала к тете Дусе.

– Надо мыло, – выпалила я.

– Так в шкафу возьми, – кивнула тетя Дуся.

– Земляничное, – сказала я.

Кажется, медсестра все сразу поняла, не удивившись моей странной просьбе. Тетю Дусю, кстати, многие недолюбливали, считали хамоватой, даже злобной. Но она такой совсем не была. Для виду – да. Для посторонних – возможно. Но не для тех, кто узнавал ее поближе. Она могла отхлестать мокрым вафельным полотенцем младшую медсестру, пойманную на воровстве, и этим же полотенцем прогнать ее через всю больницу на выход. Могла резко и грубо осадить, поставить на место скандалящих родственников. Гаркнуть на раскапризничавшуюся пациентку. Приструнить отборным матом санитаров. И при всем этом поставить сложнейшую капельницу, если анестезиолог задерживался. Многие врачи требовали именно тетю Дусю, если речь шла о том, чтобы поставить катетер в вену, которая не видна. Но та же тетя Дуся, маленькая, сухонькая, с громовым голосом – откуда только звук брался, молчала, когда речь шла о важном. Например, о куске земляничного мыла для бабули, у которой никого не было, а если и имелись родственники, то врагу такой родни не пожелаешь.

– Сейчас, – сказала тетя Дуся и через пятнадцать минут выдала мне кусок мыла. Где она его достала?

Я бегом кинулась к бабуле – ее так все называли – просто бабуля, без имени. Помогла встать, отвела в ванную, помыла. Бабуля сидела в ванной и улыбалась.

– Можно еще пять минут, так хорошо, – попросила она и закрыла глаза.

Я перестелила постель, переодела ее в чистое, уложила. Расчесала волосы – бесцветный пух.

Бабуля уснула. Я была рада. Мне казалось, что ей стало лучше. И именно я, оставив ее вечером в чистой кровати, спокойно спящей, утром нашла мертвой. Я плакала так, как никогда раньше. Это была первая моя личная потеря. Я выплакивала злость и обиду на жизнь, которая не дала бабуле пожить еще немного. На судьбу, которая именно меня привела первой в ее палату и поставила перед фактом – твоя бабуля-подопечная умерла. Та, которую ты еще вчера мыла, с которой разговаривала, которую укладывала и которой подтыкала одеяло. Вот, теперь смотри – все бесполезно. И мыло твое земляничное никому не нужно.

В тот день я не могла работать. Тетя Дуся отправила меня в сестринскую, где я уснула под действием успокоительных. Вечером собиралась уйти домой, но старшая медсестра оставила меня на ночное дежурство.

– Целый день проспала. Надо отработать, – строго сказала тетя Дуся.

– Я же из-за бабули… – промямлила я.

– Правильно. Сейчас из-за бабули, потом еще из-за кого-нибудь. Наплачешься еще. А работать кто будет? Встала, умылась и пошла. И так всю жизнь. Поняла меня?

Да, тот урок я усвоила. Что бы ни случилось – встала, умылась и пошла. Жить. Пошла жить. Именно так.

И еще. Одноразовые перчатки в те годы считались непозволительной роскошью. Особенно для нянечек, каковой я по сути являлась. Да, хирурги оперировали в перчатках, но мы мыли больных, чистили унитазы, ванны, утки безо всяких перчаток. Одни – старые, здоровенные, как у водолазов, имелись у тети Дуси. Она их выдавала уборщице, которая проводила санобработку хлоркой. Но я мыла голыми руками. Тетя Дуся лично откромсала мне ногти почти до мяса и велела учиться чувствовать – чужое тело, чужую боль, мышцы, которые тут же отзываются, если не так повернуть, не так нажать. Растирать, промывать опрелости, обрабатывать пролежни – только голыми руками. Чтобы ощущения в подушечки пальцев вошли намертво.

Много позже я долго приучала себя мыть посуду в резиновых перчатках, заботясь о руках и свежем маникюре. Не получалось. Я не могла готовить в одноразовых перчатках, потому что не чувствовала продукты и специи под пальцами. Не могла мыть посуду, не ощущая тарелку, особенно детскую. Детям я всегда мыла всю посуду руками. Чтобы все через пальцы, на живую. Готовлю, перемешиваю, замешиваю тоже без перчаток – иначе не чувствую ни мясо, ни тесто.

Но это уже сейчас. Кажется, первые резиновые перчатки, предназначенные для мытья посуды, я увидела, когда оказалась в гостях у своей институтской подруги. Ее мама торжественно надела красивые, до локтей, перчатки, чтобы помыть одну чашку. И жаловалась, что перчатки на размер больше требуемого. Я онемела – даже представить себе не могла, что резиновые перчатки могут отличаться размерами. Именно тогда я решила, что тоже буду всегда мыть посуду в перчатках, а потом мазать руки кремом. До сих пор не научилась.

Когда мама после аварии лежала в больнице, я сама ее помыла, переодела, заново все перестелила. Подложила подушки как следует. Делала на автомате, руки все помнили. Нянечка посмотрела на меня другими глазами и позвала медсестру. Медсестра, с интересом понаблюдав за моими манипуляциями, кивнула и пообещала, что с моей мамой все будет хорошо. Я, опять же действуя на автомате, взяла пакет с лекарствами, бинтами, пеленками и памперсами, пересчитала ампулы и понесла в сестринскую. Нашла на столе ручку, подписала пакет и положила в шкаф. Нянечка с медсестрой замерли на пороге. На стол я выложила деньги и ушла. Говорить не могла. Сил не осталось.

Когда я лежала в роддоме на сохранении, то мыла полы – чтобы не сойти с ума от вынужденного безделья, сохранить физическую форму. За мытьем полов мне хорошо думалось – я составляла рабочий график, придумывала заголовки будущих книг, в голове крутились сюжеты. Со мной никто из врачей и медсестер не спорил. Когда мне надоедало мыть полы, я шла в сестринскую и раскладывала белье по стопочкам. Нет, дело было вовсе не в моих планах и мыслях. Все шло из детства и юности. В больнице я не могла сидеть без дела, прекрасно зная, что лишние руки всегда нужны. Хотя бы для того, чтобы налить воду в грелки и разложить по морозилкам в холодильниках. Чтобы только родившие женщины могли плюхнуть эту ледяную грелку себе на живот. В больнице дело всегда найдется.

И именно тогда, еще в подростковом возрасте, я узнала еще одно правило – надо лежать «в коллективе». Одноместная палата? Да ни за что. Лучше с «девочками». Тогда одна принесет чай, вторая грелку, третья поделится конфетами, а четвертая просто выслушает, когда совсем уж приспичит пожаловаться на жизнь. Закон больницы – непреложный, проверенный десятилетиями. Я панически боялась остаться одна в палате. Мне было важно знать, что в случае чего соседка позовет на помощь. Или я смогу позвать на помощь, если соседке вдруг станет плохо. Это я видела миллион раз. Те, кто лежал в общих палатах, выздоравливали быстрее тех, кто лежал в одиночестве. Личный холодильник, персональный телевизор, да хоть приставленная круглосуточно медсестра – все это не имеет отношения к жизни. Лишь случайные люди, которые зовут на помощь, слушают, молчат, кричат, скандалят, открывают или закрывают окно в общей палате, возвращают к жизни. Они же делятся едой, историями из жизни и самое главное – вниманием, которое ни за какие деньги не купишь. И чувством, что ты не одинока. Хотя бы здесь, на эту неделю, две, три. До тебя есть кому-то дело.

Мама ни разу не принесла мне в больницу ни одной холодной котлеты. Когда мой муж осторожно спросил, не нужно ли мне что-то домашнее в роддом, мама отмахнулась:

– Она любит больничную еду. Голодной точно не останется. Не волнуйся.

Муж перестал волноваться, раз уж его теща, моя родная мать, так говорит. Правда была лишь в том, что голодной я действительно не оставалась. За мытье полов и прочую работу всегда могла рассчитывать на лишнюю порцию каши и супа. В любое время могла получить на кухне все, что захочу, включая пресловутые вафли. И не только для себя, но и для всей своей палаты. А я так мечтала о домашних котлетах!

В тот день, когда я нашла маму в больнице, сразу начала действовать. Руки опять не повиновались мозгу. Сердце тоже находилось где-то в другом месте. Будто меня разделили на много частей. Одна перестилала постель, раскладывала еду. Другая думала о том, что надо успеть вернуться домой и непременно дошить салфетки под скатерть, просто срочно. И юбку дочке для выступления не покупать, а тоже сшить. Ткань где-то в шкафу валялась. И еще пуговицы перебрать. Обязательно. Третья моя составляющая захлебывалась рыданиями, кричала, скандалила и задавала извечный вопрос: «Ну почему именно сейчас?»

Я нашла дежурную медсестру, чтобы спросить про назначения и посмотреть карту.

– Что же вы мамочку бросили? Сирота при живой-то дочери! А если черные риелторы завтра придут? Об этом вы подумали? – возмутилась медсестра. Кажется, она не ожидала, что ее кто-то найдет в том месте, где она находилась – не на посту, а в подсобке, при весьма компроментирующих обстоятельствах. И не за чашкой чая. Поэтому решила перейти в наступление.

Если честно, риелторы, тем более черные, еще не являлись в моих и без того бурных и неизменно апокалиптических сновидениях и фантазиях.

– Карту, – строго потребовала я, потому что боялась сорваться.

Я смотрела в мамину карту. Почерк врачей умею разбирать с того же подросткового возраста. В том месте, где требуется указать телефоны родственников, стоял жирный прочерк.

– Пожалуйста, запишите телефоны. Если что-то будет нужно, звоните, – сказала я медсестре.

Я диктовала телефоны, имена. Дочь, зять, старший внук, сиделка, домработница, близкая подруга дочери, соседка, близкий друг зятя. Медсестра замерла и в какой-то момент перестала записывать.

– Что-то не так? – спросила я.

– Почему она сказала, что у нее никого нет? Вообще никого! – воскликнула медсестра.

– Вот этого я не знаю, – ответила я.

– Может, вы ее обижаете? Или зять обижает? – Медсестра все еще переживала из-за того, что я узнала о ее личной жизни больше, чем должна была. И все еще хотела вызвать во мне чувство вины.

Пришлось привести медсестру в палату, чтобы та убедилась в том, что зять сидит рядом с тещей, веселит ее как может, притащил цветы, стопку книг и в данный момент даже подкладывает ей под голову дополнительную подушку, привезенную из дома.

– Ничего не понимаю, – призналась медсестра, – она говорила, что у нее никого нет из родных.

– А вы не интересовались, почему мама не хочет со мной жить? – спросила я.

– Нет, а почему? – опешила медсестра.

– Потому что я мешаю ее личной жизни. Понимаете, она планирует еще раз выйти замуж. И не хочет, чтобы я стояла на пути ее счастья.

– Еще раз? – Медсестра, кажется, не подозревала, что у удивления тоже существует несколько стадий.

– Ага, в шестой, если считать официально. А про неофициально я со счета сбилась.

Медсестра кивнула, потеряв дар речи.

– Так, мам, и почему ты прикинулась сиротинушкой? Телефон у тебя рядом, заряжен, почему ты не отвечала на мои звонки? – спросила я, когда медсестра вышла из палаты.

– Я оставляла, это они не записали! – объявила мама, тоже избрав тактику нападения. – Ладно, я думала, что тебе так будет интереснее. – Она изобразила придурковатый взгляд Мальвины.

– Мам, ты хоть знаешь, сколько времени я провела на телефоне, разыскивая тебя по всем больницам?

– Манечка, разве ты не журналист? Тебе не стоит терять хватку. – Мама все еще изображала Мальвину. – Ты не представляешь, что я пережила за это время. И ты еще на меня кричишь! Прости, дай мне телефон. Да, это Владик звонит. – Мама очень обрадовалась звонку и немедленно схватила телефон.

– Кто такой Владик? – спросила я, едва сдерживаясь. Как же мне хотелось заорать или хоть как-то выразить все, что я в тот момент чувствовала. Какому-то Владику мама отвечает, а мои звонки игнорировала! Кажется, я как-то лихо сдвинула кровать вместе с тумбочкой. Поближе к окну. Одним махом. Странно, что тумбочку об стену не шарахнула, а ведь так хотелось.

– Как кто? Врач «Скорой»! Такой замечательный мужчина. Беспокоится обо мне. Да, дорогой, все хорошо. Дочь приехала, опять меня до нервного срыва доводит. Скандал мне устраивает. Вот прямо сейчас стоит и устраивает. Вот зачем приехала? Да, дорогой, конечно, я помню. Обязательно. Сейчас вырвусь отсюда и сразу встретимся.

Мама хихикала в трубку. Я хотела ее убить прямо там.

– И зачем, прости, ты собираешься встречаться с врачом «Скорой»? – спросила я, когда мама, еще несколько раз хихикнув в трубку, наконец распрощалась с Владиком, сказав, что она его целует. Мне она никогда так не говорит на прощание – мол, целую тебя. А Владика какого-то – так пожалуйста.

– Затем. У меня может быть личная жизнь? – возмутилась мама.

– Может, конечно. Только почему-то последствия твоей личной жизни расхлебывать должна я.

– Ой, и что ты такого расхлебывала, интересно знать?

– Двух твоих последних мужей мне пришлось хоронить, если ты забыла. А родственники твоего, так сказать, гражданского мужа, не помню, какого по счету, до сих пор считают меня родней и звонят. Хорошо, что твоя последняя попытка выйти замуж ничем не закончилась.

– Я бы прекрасно вышла замуж, если бы ты мне все не испортила!

Да, мне пришлось рассказать маминому жениху, что он не жилец. И мама моя, можно сказать, носит официальный титул «черная вдова». Да, я в курсе, что он на пять лет младше моей мамы, предпоследний муж был младше на десять, и ему это не помогло. Скончался. Правда, быстро, без мучений. Тромб оторвался. Нет, мама недолго его оплакивала. И да, снова вышла замуж. Так что мое дело предупредить.

Жених сбежал под благовидным предлогом – лег в больницу на обследование. Простата замучила. Возможно, потребуется операция. Естественно, мама не стояла у плиты, колдуя над паровыми котлетками, и не неслась с кастрюлькой с бульоном в больницу к жениху. Пару раз позвонила – и все.

Впрочем, это даже хорошо, что она к нему не приехала. Иначе он точно бы попрощался с жизнью. Мама же не умеет наносить визиты куда бы то ни было в спокойном режиме. Для нее каждое появление у нас в доме, на выступлении внучки, даже в районной аптеке – как выход на театральную сцену.

Как-то она приехала к нам в гости в приличном виде. То есть в виде бабушки. Но потом скрылась в комнате и затихла. Я подумала, что она прилегла отдохнуть, и решила ее не тревожить. Но моя на тот момент четырехлетняя дочь, бабушкина любимая внучка, решила ее проведать. В том, что дочь начала поздно говорить, лет в пять, – точно вина ее бабушки. Я была на кухне и заваривала чай, когда дочь заорала как резаная. Кинув чашку, я побежала на крик. Мама лежала на диване, укрывшись пледом. Вместо бабушкиного лица из-под пледа торчала волчья морда. Бабушка, то есть волк, тянула руки к внучке и говорила: «Иди ко мне, моя девочка, я тебя съем». Дочь вопила, я от неожиданности и бессилия застыла на пороге. В голове крутилась одна мысль: «Ну вот зачем она это делает?»

Мне пришлось содрать с бабушки маску волка, которую она нацепила, и отпаивать дочь валерьянкой, смешанной с пустырником.

– Мам, ты совсем уже ку-ку? – Я даже заикаться начала от возмущения.

– Ну ты же запретила мне выскакивать из-за угла и пугать ребенка! Щекотать ее нельзя, игрушечный пистолет ей дарить нельзя. Ничего нельзя! Как я должна с ней играть? – Мама не понимала, из-за чего я ору дурниной.

– По-твоему, это нормальные игры? Посмотри, до чего ты ее довела! – вопила я.

Дочь кое-как успокоилась, но от бабушки шарахалась весь остаток дня. После этого все наши достижения в смысле логопедии обнулились. Дочь вообще замолчала, как было и в прошлый раз, когда бабушка неожиданно выскочила из-за угла и крикнула «бу».

– Ты ей что, про Красную Шапочку не читала? – Мама всегда убеждена, что ничего плохого не делала. – Разве она не понимает, что волк в виде бабушки – это сказка?

– Мам! Она маленький ребенок!

– Вечно ты всем недовольна. Ты нервная, вот и ребенок у тебя психует. Я-то тут при чем? Что я такого сделала?

Действительно, что такого? Просто тихо и мирно поиграла с внучкой в Красную Шапочку. До нервного срыва у Шапки и Шапкиной мамы.

Едва воспоминания о бабушке-волке стерлись, как мама снова приехала в гости. Кажется, на дворе стоял май. Солнечный день, и все такое. Мама появилась на пороге в маске Снегурочки. Причем такой, которая закрывает половину лица, оставляя свободным только рот. Ладно бы еще глаза-дырки, так там еще и кокошник здоровенный. Зрелище не для слабонервных, если честно. Даже волк как-то милее выглядел, чем эта Снегурочка.

– Мам, ты хорошо себя чувствуешь? – уточни-ла я.

– Да, а что? – удивилась она.

– Ну май на дворе…

– Ты же запретила мне пугать ребенка! Только не говори, что она и Снегурочки боится!

– Такой даже я боюсь! Чуть не описалась. Снимай эту чудовищную маску немедленно, иначе в дом не пущу. Твоя внучка только начала шипящие произносить.

Мы препирались на пороге еще минут пять. Мама продолжала стоять в образе Снегурки, что придавало особый трагикомизм ситуации. Я ору, Снегурка орет. Из комнаты вышла дочь, чтобы узнать, почему в доме стоит крик. И что случилось? Конечно, она вжалась в стену и заплакала. Помимо звуков, логопед проходила с ней времена года. И дочь твердо выучила, что в мае не бывает Снеговиков, Дедов Морозов, Снегурок и прочих зимних персонажей, потому что весна. А весной жаворонки прилетают, цветы распускаются и прочая красота расцветает. Дочь выучила стишок про «травка зеленеет, солнышко блестит, ласточка с весною в сени к нам летит». А тут на тебе – бабушка-Снегурка в гости пожаловала.

– Нет, я так больше не могу! – закричала бабушка и вышла из квартиры.

Конечно, потом она плакала у подъезда, я спускалась и извинялась, просила вернуться, бабушка заламывала руки. Целый спектакль на глазах у благодарных зрителей-соседей.

Оказалось, что мама в маске Снегурочки даже в такси ехала, и таксист ей ничего не сказал. И консьержка вежливо поздоровалась и тоже ничего не сказала. А то, что какая-то девушка выскочила из лифта и отказалась с ней ехать, так та сама дура психованная.

Кое-как я вернула маму в дом, слушая, как она в такси расковыривала пальцем глаза-дырки в маске, чтобы лучше видеть. И как долго пристраивала убор на голове для красоты и доступа воздуха. Именно из-за этого брови Снегуркиной маски начинались практически у маминого рта.

– Мама, завтра я не могу к тебе приехать, – сказала я, переборов желание что-нибудь разбить. – Приеду послезавтра. Постарайся хорошо себя вести!

Я снова поблагодарила врача, которая вколола мне ботокс во все лицевые мышцы. Иначе я обросла бы морщинами, причем глубокими, в то же утро. Но из-за мамы даже ботокс не выдерживал эмоциональной перегрузки и быстро рассасывался.

– Я уже забыла, когда вела себя плохо, – огрызнулась мама. – Совсем с вами приличная стала. Надоело уже. Владик меня именно в эту больницу отвез. Договорился. А ты не договорилась! Он позвонил узнать, как я себя чувствую. Ты же не позвонила!

– Мама! Я вообще не знала, в какой ты больнице! – закричала я. – Миллион раз звонила. Проверь непринятые входящие вызовы! Ты не брала трубку!

– А зачем тебе отвечать? – хмыкнула обиженно мама. – Я и так знаю, что ты мне скажешь.

Заглянувшие в дверь соседки по палате снова скрылись.

– А то, что я с ума сходила от волнения, тебя не беспокоило? – Я начала заикаться. – Ты эгоистка. Как была, так и осталась!

– Это еще почему я эгоистка? – Мама приподнялась на подушке, что означало «встала в позу».

– У тебя в палате две соседки. Одна тебе ужин приносила вчера. Другая воду дала и чай. За кипятком бегала. Ты хоть знаешь, как их зовут?

– Нет, а зачем? – удивилась мама.

– Затем! Чтобы сказать спасибо!

– Господи, как мне надоели твои нравоучения. Ну одну, кажется, зовут Надя. Ту, что черненькая и худая.

– Мама, Надя – это медсестра. А соседок зовут Татьяна Михайловна и Лариса Николаевна. Почему я помню имена и отчества всех твоих соседок, медсестер, лечащих врачей?

– У тебя память хорошая, – равнодушно пожала плечами мама. – Почему ты опять на меня кричишь?

– Пожалуйста, я тебя умоляю, сделай так, чтобы тебя не выгнали из больницы. Хотя бы до того момента, когда ты сдашь все анализы и пройдешь обследование! Мне хотя бы твою выписку на руки получить, чтобы я понимала, что с тобой дальше делать.

– Ой, да не надо со мной ничего делать! Все, уходи, я устала. Спать хочу. Зачем ты вообще приехала? Только настроение испортила.

Я вышла из палаты в слезах. Села на банкетку.

– Ничего, ничего, надо потерпеть. Что еще остается? – успокаивали меня мамины соседки по палате.

– Перевести ее в одноместный бокс как инфекционную, – ответила я.

– Ой, зачем тратиться? Одноместные сейчас столько стоят… Не волнуйтесь, мы потерпим. Там же, в одноместной, вообще никого не дозовешься. Не работает там вызов. Хоть жми, хоть не жми на кнопку.

* * *

Мамы детей-школьников боятся звонков классного руководителя – они не предвещают ничего хорошего. Если звонит секретарь канцелярии и вызывает к завучу, все, можно падать в обморок. Если звонит секретарь директора, тут два варианта – или выгонят, или за особые заслуги выдадут билеты на кремлевскую елку. У меня золотые дети – никогда не знаешь, кто позвонит и по какому поводу. По поводу сына чаще всего звонил физрук – отпрашивал его на очередные соревнования отстаивать честь школы. Я даже перестала спрашивать, в каком именно виде спорта сын должен отстаивать честь. Он входил в сборную школы по всем видам. Один раз позвонила секретарь директора и передала трубку своему начальнику. Меня торжественно поздравили с «таким замечательным сыном», который «войдет в летопись школы» за особые достижения в области математики и физики.

По поводу дочки мне никто не звонил. Она сама передавала всю информацию. Нет, один раз позвонил учитель математики и потребовал, чтобы я настояла на участии дочери в олимпиаде. Она отказывается. Ему больше некого выставлять от девочек. Да и от мальчиков всего один кандидат.

Я всегда отвечаю на все незнакомые звонки. Могу не ответить и, если знакомый номер, потом перезвонить и извиниться. Но, если вижу номер незнакомый, тут же хватаю трубку.

Мамы спортсменов готовятся к худшему, если звонит тренер. Я мама школьницы-спортсменки и школьника-спортсмена, теперь уже студента. Тут больная материнская фантазия сразу начинает фонтанировать – от травмы до… травмы. Особенно страшно, когда тренер случайно позвонил, ткнув не туда в контактах, сбросил звонок, а потом сам не отвечает. Вот ходишь и думаешь: тренер не туда попал или за это время произошло что-то ужасное?

Но для меня самый страшный звонок от маминых врачей – лечащего, заведующего отделением, главного. По сравнению с этим звонки от тренера – ерунда. Даже если булава прилетела в голову, обруч – в глаз, а палка от ленты – в лоб. Дочь у меня занимается художественной гимнастикой, а сын вообще профессионально стрелял из пневматической винтовки. У меня крепкая психика, чтоб вы понимали.

Кто бы сомневался? Ранним утром вторника мне позвонила мамин лечащий врач – вежливая, интеллигентная, тактичная женщина. Слишком тактичная и вежливая. Она долго извинялась за беспокойство и подбирала слова.

– Пожалуйста, скажите, как есть. Что моя мама сделала? – спросила я, чтобы ускорить процесс.

– На нее поступила… жалоба, – наконец выдавила врач. – Заведующая хочет вашу маму… так сказать, выписать. Дело в том, что…

– Приеду через час, – перебила я.

В больнице я была через пятьдесят пять минут. Сначала зашла в палату – мама мирно читала детектив и выглядела вполне безобидно. Милая, приятная женщина. Книжку читает. В очках выглядит интеллигентно. Увидев меня, она приподняла очки и удивленно спросила:

– Зачем ты приехала?

Но я уловила нотки вызова в ее голосе. Уж что-что, а считывать ее интонации я умею. Если собирается перейти в наступление, значит, точно не права.

– Затем, что меня вызывала твой лечащий врач, – ответила я, стараясь говорить спокойно. – И да, привет. Как ты себя чувствуешь? Я тоже рада тебя видеть. Кстати, привезла вафли, как ты просила, и заодно зефир в шоколаде, вдруг за это время ты и его успела полюбить.

– Что опять я сделала? – Мама отбросила книгу.

– Не знаю. Нарушила какие-то правила, что позволяет заведующей тебя «выписать по собственному желанию». Я сначала хочу услышать твою версию. Что на сей раз? Курила в туалете?

– Ну курила. А где мне еще курить? Пока лифт дождешься, пока спустишься с этими больными, за ворота выйдешь, курить бросишь.

– Можно подумать, ты не нашла местную курилку для врачей, – хмыкнула я.

– Нашла, конечно. Но туалет ближе. И там окно открывается настежь. Один раз покурила! Еще в первый день. Больше там не курила, клянусь твоим здоровьем!

– Что-то еще? Ничего больше не хочешь мне рассказать? Курение в туалете – как-то мелко для тебя. – Я продолжала выспрашивать, решив не акцентировать внимание на том, что мама клялась моим здоровьем, а не своим.

– Почему ты мне не веришь? Зачем с порога устраивать допрос? Я вообще больная, если ты забыла, мне нельзя нервничать! У меня больное сердце! Мне почти восемьдесят лет! Я могу не помнить, что сделала, а что нет! – Мама для верности решила схватиться за грудь и изобразить приступ. – Сразу у тебя мать во всем виновата!

– Мама, тебе семьдесят, а не восемьдесят. И семьдесят тебе последние лет десять как минимум. Даже если верить твоему паспорту, тебе семьдесят.

– Нашла, чему верить. Я завтра тебе на стол паспорт положу, в котором будет записано, что мне восемьдесят! – заявила мама.

– Если что, сердце находится с другой стороны, не с той, за которую ты хватаешься, – заметила я.

– Может, у меня невралгия? Межреберная! – не сдавалась мама.

– Тогда хватайся ниже и чуть правее. Будет правдоподобнее, – посоветовала я и отправилась к лечащему врачу. Коридор показался очень длинным. Живот крутило. Подступала тошнота. Я отошла к окну и сделала несколько глубоких вдохов носом и долгих выдохов ртом.

Нет, я не практикую йогу и ничего не знаю про правильное дыхание в стрессовых ситуациях. Этот способ я узнала еще в детстве, все в том же селе у бабушки. Девочки присутствовали на всех свадьбах. А случались они достаточно регулярно. Кто-то помогал с готовкой, кто-то суетился в доме. Забот всем хватало. Мы же могли рассчитывать на конфеты и другие сладости, а то и на мелкий заработок в виде денег. Меня тогда отправили в дом – раскладывать вещи, подарки, следить, чтобы на столе всегда были еда и напитки. Невеста, по традиции, стояла в углу. Женщины заходили в дом, подходили к невесте, поднимали фату, рассматривали, обсуждали красоту или при отсутствии таковой искали другие достоинства. Могли поплевать на невесту трижды – от сглаза, чтобы была счастливой, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы родила первенца-мальчика, тьфу-тьфу-тьфу. Наплевавшись и пожелав стать хорошей женой, не опозорить род, родить наследника, отходили к столу сплетничать. В комнате стояла жуткая духота. Женщины шли нескончаемым потоком. Невеста же еле держалась на ногах. Присесть не могла. Поесть и попить тоже. Упасть в обморок – не приведи господь. Слухи пойдут тут же, прямо со свадьбы, что хилая, немощная, больная, наследника не сможет родить.

Поскольку все женщины были заняты хозяйством – накрыть столы, приготовить еды на целое село, и так, чтобы осталось на соседнее, – про невесту все забывали. Пить не давали, потому что нельзя же при всех в уличный туалет бежать – неприлично. Еды тоже лишали, чтобы выглядела тонкой, нежной и покорной. Еще желательно бледной. Тогда уж никто не посмеет усомниться в красоте и чистоте крови. В том смысле, что из приличной семьи, знатного рода, раз едва на ногах держится и скулы торчат. От духоты и волнения у некоторых девушек еще проявлялся лихорадочный румянец, что вообще считалось знаком отличия. Сама бледная, а щеки горят. Точно из знатного рода. Пусть и по троюродному дедушке-князю. Или четвероюродному.

Один раз я видела, как невеста потеряла сознание. Нина Владимировна преподавала у нас в школе музыку, пока ее не «украли». Она точно происходила из знатного рода, в этом не было никаких сомнений. И князья в родословной, и приданое богатое. Только Нина Владимировна вовсе не была тонкой и звонкой. В традиционное платье ее еле впихнули. Согласно канонам красоты, невеста, да и просто девушка, должна обладать тонким станом, осиной талией, несоразмерно большой грудью, длинной шеей и быть ростом выше метра шестидесяти пяти как минимум. Длинные руки, длинные ноги. Нине Владимировне, которая едва дотягивала до метра шестидесяти, рост увеличили туфлями на таких каблуках, что на заказ тройные набойки делали. А как завуалировать остальные пропорции, никто не знал. Талию, конечно, затянули, как могли, чтобы серебряный пояс, еще прабабушкин, застегнулся. В лифчик подложили вату, обозначив грудь. Рукава свадебного платья подшили так, что руки казались тоньше. Но поднять их Нина Владимировна не могла – платье по швам тут же разойдется. Да, невеста была пухленькой, рыхленькой, с маленькой мягкой грудью. В Нине Владимировне не оказалось ничего, как ни искали – ни талии, ни узких бедер, ни тонкой лодыжки. В кого только такая неудачная уродилась? Все женщины их семьи были идеально сложены, образцово-показательно. А Нина Владимировна в деда пошла, того самого богатого князя, чьей фамилией гордились и близкие, и дальние родственники. Такая же низкорослая и округлая. Но доброго нрава, веселая, отходчивая. Хохотушка. Мы, ученицы, ее обожали. А она любила нас. Украли ее по договоренности, чтобы все говорили – не по сватовству вышла замуж, а потому что красавица. Всех женщин в роду крали за красоту, вот решили и Нине репутацию не портить.

Наша учительница стояла в углу и горько плакала. Она, конечно, хотела замуж, но не за человека, которого видела второй раз в жизни. В первый – когда он исключительно вежливо просил сесть в машину. Во второй – сейчас, мельком. В окно. Жених оказался худющим, будто семиклассник. Костюм висел на нем, как на вешалке. Нине нравились другие мужчины – крупные, основательные, с плечами, брюшком. Невысокие, но крепко сбитые. Как Теймураз Аланович, например, преподаватель физики, математики, иногда географии и труда. Нина Владимировна в его присутствии немела, заливалась румянцем и забывала, куда шла. На уроках учительница ставила на проигрыватель пластинки с музыкой Рахманинова или Шопена и говорила о любви.

Нина Владимировна стояла в углу и оплакивала свою судьбу. Подходившие женщины для приличия восторгались красотой невесты. У Нины от слез опухли глаза, она шмыгала носом, тоже опухшим и покрасневшим. И в какой-то момент начала падать.

– Дыши. Носом, выдыхай ртом. Долго. Еще раз.

Рядом с Ниной оказалась местная гадалка и знахарка Варжетхан. Она заставила ее дышать. Потом подозвала меня, велела принести еды, воды. Отогнала женщин под предлогом провести обряд на рождение первенца и увела Нину в другую комнату. Открыла окно, расстегнула платье, велела есть. Меня отправила сварить крепкий и сладкий кофе.

Сплетни Варжетхан пресекла, заверив всех собравшихся в том, что Нина точно родит мальчика. Так бобы предсказали. А бобы врать не будут.

Дальше, согласно жизненному сценарию, Нина должна была родить девочку, а не мальчика, сбежать от мужа к Теймуразу Алановичу или хотя бы мечтать о нем каждую ночь. Но все случилось иначе. Нина родила мальчика и была счастлива со своим мужем, похожим на семиклассника. Муж обрадовался, когда увидел жену без каблуков и без вложенной в лифчик ваты. Ему, как оказалось, нравились именно такие девушки – мягкие во всех местах, крупноватые и с округлостями. На жену он молился. Считал, что сам святой Георгий послал ему такую женщину. Нина вернулась в школу преподавать – муж был не против. Жили они долго и счастливо.

С того вечера я и научилась этой дыхательной практике – вдох через нос, выдох ртом. Не раз пригождалась в разных ситуациях. Или я считала, что помогает. Как говорят врачи, эффект плацебо никто не отменял.

Я продышалась и вошла в ординаторскую. Выяснилось, что жалоба на маму поступила ближе к полуночи. Мама заняла кровать, стоявшую второй от окна, но потом самовольно переселилась на кровать у окна. И по привычке открыла форточку – ей всегда душно, она привыкла спать при минусовой температуре. А благодаря привезенному мной дополнительному пледу чувствовала себя комфортно. Можно сказать, впервые за долгое время спокойно уснула. И вдруг резко проснулась от присутствия рядом другого человека.

Мамина соседка по палате от холода не могла уснуть и тихонько прошла к окну, чтобы его закрыть. Даже не закрыть, а хотя бы прикрыть, чтобы не так сильно сифонило. Ее просто сдувало с кровати. Женщина поступила в больницу в обед и даже обрадовалась такой соседке – лежит, читает книжку, ни с кем не общается. Тихая, пожилая, интеллигентная с виду женщина. В хорошем халате, тапочки новые, фрукты на тумбочке, еда в холодильнике – явно с заботливыми родственниками. Вновь прибывшая пациентка оказалась мерзлявой, но днем терпела открытое окно, думая про полезность проветривания, свежего воздуха в палате. Потом, уже после отбоя, решила потерпеть. Ну не станешь же свои порядки в палате устанавливать – еще две соседки молчали и на открытое окно не жаловались. Но к полуночи бедная женщина окончательно замерзла. Да еще и позаботиться решила – соседка у окна, то есть моя мама, не дай бог, еще простудится. Лежит ведь на самом сквозняке. И что она услышала?

– Еще раз увижу тебя рядом с этим окном, выброшу с шестого этажа! – тихо сказала мама.

У бедной женщины, которая должна была лежать в кардиологии, но оказалась в терапии, от страха и неожиданности случился нервный приступ. Еле успокоили. Укол пришлось делать. Еще радоваться надо, что ничего серьезного, а если бы инфаркт?

Утром, когда в палате собрались дежурная и старшая медсестры, лечащий врач, мама клялась здоровьем дочери, то есть моим, что ничего подобного не говорила и вообще мирно спала. А соседке все приснилось.

Соседку же еще ночью пришлось переводить в другую палату, поскольку в одном помещении с мамой она находиться категорически отказывалась. Боялась. Две другие соседки предпочли не вмешиваться – одну выписывали на следующий день, второй было скучно, а тут хоть какая-то интрига разворачивается, да еще и со скандалом. Будет что рассказать подругам.

– Но ведь… – тут мама изобразила чуть ли не светскую леди, – Татьяна Михайловна и Лариса Николаевна не жалуются на меня.

То есть когда ей было нужно, она вспомнила имена-отчества соседок.

– Да, но это ваше не первое нарушение режима и правил нахождения в лечебном учреждении, – напомнила лечащий врач.

– Ну покурила я в туалете один раз! И что? Кто-то еще жаловался? – возмутилась мама.

И тут вскрылась деталь, о которой мама мне не рассказала, да и не собиралась. Даже Татьяна Михайловна, которая готовилась к выписке, решила задержаться еще на денек, чтобы узнать, чем дело кончится. Это ж только по телевизору такие страсти показывают, а тут под самым носом события развиваются. Получше шоу Малахова.

– Ну что я еще сделала? – Мама решила не сдаваться.

– Может, не при всех? – тактично уточнила врач. – Вам будет стыдно.

Мама всегда любила публику. А публика в лице соседок по палате оказалась благодарной. Татьяна Михайловна отложила сборы, а Лариса Николаевна быстро метнулась в столовую за завтраком и принесла на всех в палату. Разве что попкорн не прихватила. Даже успела крикнуть:

– Без меня не рассказывайте!

Тут выяснилось страшное, просто из ряда вон! На маму не только поступила жалоба от соседки по палате, но и «сигнал» из реанимации. После того как ее обнаружили курящей в туалете, сделали выговор и сказали, что еще раз и все – с вещами на выход, мама пошла искать другую курилку. Проходя мимо реанимационного отделения, вдруг почувствовала знакомый запах. Курильщик со стажем, лишенный возможности затянуться, хуже алкоголика. Да и активнее. Алкоголик впадает в уныние, а курильщик ищет выход. Запах табачного дыма чувствует всеми обостренными рецепторами.

Поскольку больница была старой, готовящейся к реновациям, то никаких «проходилок» по магнитным картам между отделениями не существовало. Как и работающих детекторов дыма, висевших исключительно для отчетности, – они были сломаны еще в прошлом веке. Мама пошла на запах и вошла в отделение реанимации. Ее никто не остановил и даже не поинтересовался, куда это дамочка намылилась. А дамочка мылилась на запах, который явно шел из дальней палаты. Она открыла дверь и увидела мужчину, который лежал грудью на подоконнике и курил в открытое окно. Единственное, что вызывало смущение, – его поза. Он курил, раскинув руки и широко расставив ноги. Подойти ближе к окну мешали провода, тянущиеся к аппаратам, и трубки капельницы.

– А что, так можно было? – хохотнула моя мама.

Пациент оказался врачом. В реанимацию он не собирался, но две взрослые дочери, пошедшие по его стопам, врачи, и бывший ученик, заведующий реанимационным отделением, определили его сюда. И закрывали глаза на его курение. То есть делали вид, что ничего не замечают.

– Не играете случайно? – уточнила деликатно мама, кокетливо присев на подоконник. Пожилой врач, естественно, оказался джентльменом и даже потянулся к зажигалке, чтобы галантно помочь даме прикурить, но мешали провода. Мама всегда курила «красиво». Она была из тех женщин, которым очень идет сигарета, табачный дым. Пальцы, жесты, стряхивание пепла: не захочешь – залюбуешься зрелищем. Почти спектакль.

Впрочем, если требовалось выпустить дым кольцами, как волк из мультфильма «Ну, погоди», – пожалуйста. Дым из носа, как дракон, – легко. Мама часто пугала меня этими трюками, и я не понимала, почему другие дети смеются.

Нет, ну кто бы сомневался? После завтрака и обхода родительница отправлялась прямиком в реанимационное отделение. Ее нового знакомого – Марка Даниловича – перевели в отдельную палату и отключили от постоянного мониторинга по его же настоятельной просьбе. Он клялся, что чувствует себя прекрасно. Анализы подтверждали его слова. Горящий взгляд и появившийся румянец, а также молодецкий задор не могли не радовать дочерей и бывшего любимого ученика. Лишь старшая дочь, Марина, удивилась такой небывалой скорости выздоровления.

– Пап, ты точно в порядке? – уточнила она.

– Теперь в полном! – заверил ее отец, торопясь выпроводить всех посетителей за дверь.

Марина по просьбе отца привезла ему коробку с шахматами.

– Ты сам с собой будешь играть? – поинтересовалась она.

– Ну конечно! Это ведь так интересно – сыграть с достойным соперником! – хохотнул отец.

Дочь едва сдержалась, чтобы не расплакаться. У отца, овдовевшего пять лет назад после долгих лет счастливого брака, никаких радостей не осталось. Даже с друзьями видеться не желал. Вот, теперь и в шахматы сам с собой играть собирается. Попросил старую книжку – сборник шахматных задач, блокнот, несколько ручек.

– Пусть играет. Это очень хорошо. Просто отлично. Мозг тоже нужно тренировать. Не только руку, – одобрил шахматы бывший ученик, ныне заведующий отделением.

И действительно, спустя буквально пару дней Марка Даниловича было не узнать. От его апатии и понурости не осталось и следа. До этого почти неделю лежал и ничего не хотел. Вообще. Разрабатывать руку отказывался наотрез. Хандрил, капризничал. Никакой мотивации проходить физиотерапию не находил. А тут вдруг его будто подменили. Даже огонь в глазах появился. Не говоря уже о том, что правая рука стала работать почти как прежде, хотя прогнозы были неутешительные – долгая реабилитация безо всякой надежды на полное восстановление. И тут вдруг – чудо.

Марина первой догадалась, что с папой что-то происходит. И высшие силы тут ни при чем.

– Пап, у тебя, случайно, не роман с медсестрой? – спросила она. Не потому что ревновала к памяти матери, а лишь из желания поблагодарить ту медсестру, которая вернула ее отцу вкус и радость жизни.

– Мариш, ты с ума сошла? – Папа возмутился так искренне, что эту версию пришлось отмести.

– Тогда почему? Должна же быть причина! – Марина оставалась врачом, которая не верила в чудеса исцеления. А вот в мотивацию очень даже верила.

– Мариш, я вдруг понял, что очень хочу жить. Так испугался, ты не представляешь! Нет, свет в конце тоннеля не увидел и с ума не сошел. Но жить очень хочу. Я ведь давно хотел написать книгу, свои старые заметки разобрать, да и преподавать еще могу, – объяснил Марк Данилович так искренне и правдоподобно, что ему очень хотелось верить.

– Хорошо, папочка, лишь бы ты был здоров, – сказала Марина.

Марка Даниловича оставили в покое. Заведующий реанимацией, заходя проведать любимого учителя, конечно, чувствовал запах табачного дыма, но анализы становились все лучше, как и вид пациента. Он неизменно сидел над шахматной доской, писал что-то в блокноте, ругался, спорил, сверялся с книжкой, хохотал, хватался за голову от отчаяния, поскольку допустил детскую «школьную» ошибку и проиграл. Рука работала все лучше. Неудивительно – Марк Данилович исписал почти весь блокнот и потребовал новый. Фигуры он брал двумя пальцами, подолгу держал на весу, раздумывая, куда опустить коня или пешку. Тренировка получше физиотерапии.

– Марк Данилович, курили бы вы поменьше, – говорил любимый ученик.

– Да, да, конечно, больше не буду, прости, – отвечал на автомате любимый учитель.

Марк Данилович стал хорошо питаться, даже просил добавки, соблюдал режим и тщательно следил за личной гигиеной – ложился вовремя, принимал душ, брился. Потребовал привезти ему парфюм и новую пижаму. Еще неделю назад его невозможно было заставить встать с кровати и пересесть на стул, чтобы перестелить белье.

– Может, все-таки роман? – недоумевала Марина.

– С кем? Здесь же реанимация, а не терапия. Исключено, – пожимал плечами заведующий.

– Молодая санитарка, врач из другого отделения… – предположила Марина.

– Нет, – отмахнулся заведующий, – я бы знал. Да сам бы прописал, если б было кого.

Марине оставалось только поверить заведующему, который считался большим специалистом по женской части. Если уж он говорил, что никого не было, значит, точно никого.

Как все вскрылось? Банально и неожиданно, как случается всегда. Медсестра забыла поменять у Марка Даниловича капельницу, но вспомнила об этом лишь потому, что оставила на посту мобильный телефон. Уже до дома почти доехала, пришлось возвращаться. Конечно, она больше беспокоилась о телефоне, чем о капельнице. Но решила заодно заглянуть к вип-пациенту и исправить оплошность. Старшая медсестра в тот вечер в очередной раз поругалась с мужем и, хлопнув дверью, поехала на работу, чтобы переночевать в ординаторской. Заведующий реанимацией тоже волею судьбы остался на работе – не мог пропустить халатик новенькой медсестры-практикантки.

Так случается в жизни, что поверить в подобное стечение обстоятельств невозможно. В такие моменты принято говорить банальности: «звезды сошлись», «судьба свела» и что-то в этом духе. Но в тот вечер в отдельной палате Марка Даниловича, знаменитого врача, учителя-гуру, встретились все, кто мог и не мог. Медсестра, забывшая поменять капельницу. Старшая медсестра, которой не спалось и она зашла попросить у знаменитого пациента планшет – хоть кино посмотреть. Заведующий, решивший после успешного свидания с медсестрой заглянуть к учителю. Просто потому что настроение было прекрасное, как и медсестра под халатиком.

Все действующие лица, независимо друг от друга, столкнулись в коридоре и зашли в палату главного героя. В палате стоял дым коромыслом, несмотря на открытое настежь окно. Марк Данилович сидел на кровати, курил, прихлебывал из чайной чашки явно не чай. На тумбочке стояла бутылка коньяка. Без женщины тоже не обошлось. Напротив сидела. Смеялась и кокетничала. Непозволительно высоко задранный халатик обнажал голые коленки. Дамочка тоже курила и пила коньяк. Но они играли в шахматы. Ход был за Марком Даниловичем. Тут уж никто не знал, как реагировать – вроде и женщина есть, и коньяк имеется, коленки обнаженные в наличии, но нарушители режима играют в шахматы, причем с такой страстью, что даже заведующий реанимацией позавидовал учителю, а старшая медсестра чуть не расплакалась – она от мужа за все годы совместной жизни такой страсти в глазах не видела. Младшая медсестра в тот момент ни о чем не думала, потому что потеряла такую способность. Шахматы находились вне сферы ее понимания.

Инцидент решили не афишировать. Но «сигнал» в терапию отправили. Предупредить коллег. В терапии про шахматы не поняли, а про курение в палате уважаемого и ценного пациента очень даже поняли.

– Вы обещаете не играть с Марком Даниловичем? – потребовала у мамы клятвы лечащий врач.

– Я-то вам сейчас все, что угодно, пообещаю, но вы спросите у Марка Даниловича, обещает ли он со мной не играть? Тут, как в браке, требуется согласие двух сторон, – уклончиво заметила мама.

– Ты за него замуж хочешь? – ахнула Татьяна Михайловна, которой не хватало любовной линии сюжета.

– С ума сошла? – ответила мама. – Хотя все может быть. Он вдовец, я вдова…

Татьяна Михайловна закашлялась, подавившись манной кашей.

– Пожалуйста, подержите ее хотя бы еще пару дней, – просила я лечащего врача. – Нужны анализы, обследование. Я с ней поговорю, она больше так не будет! Даже если будет, что я могу с ней сделать?

Врач кивнула, будто речь шла о неразумном ребенке, который на перемене бегал по школьным коридорам.

– Идите к заведующей, – сказала она. – Это не в моей компетенции.

Я пошла к заведующей и рассказала ей про свое тяжелое детство, работу санитаркой в больнице и прочие нанесенные мне моральные травмы. Я умудрилась расплакаться, рассказывая про аварию и сырники. Заведующая, смахивая под очками слезу, согласилась оставить маму до окончания обследования или до первого предупреждения. Но дело, как выяснилось позже, было не в моих слезах и не в сердобольности заведующей, как я думала. А в том, что Марк Данилович поставил ультиматум – или он лежит еще неделю и играет с Ольгой, или выписывается и умирает дома на руках дочерей. Заведующая деликатно намекнула, что моя мама может спускаться в отделение реанимации, но коньяк полностью исключается. Курение сокращается. И она должна сделать так, чтобы Марк Данилович не переживал из-за проигрыша.

– Можно ваше последнее пожелание я не буду передавать? – улыбнулась я. – Если Марк Данилович выиграл хоть один раз, значит, моя мама точно играла в поддавки. Уж поверьте.

– Мам, зачем ты напугала женщину? – спросила я, вернувшись в палату. – Ей же теперь плохо.

– А мне, можно подумать, хорошо? Лишили меня последней надежды, – огрызнулась мама.

– Мам, надежды на что? – уточнила я.

– На все! – ответила мама и обиделась на весь мир.

– Давай я тебя устрою в одноместную палату, хочешь? – спросила я.

– Нет, конечно. У меня прекрасные соседки. И чай принесут, и еду из столовой. Ты, кстати, знаешь, там ужасно пахнет. Я не могу там есть!

– Отлично, значит, ты идешь на поправку, раз начала различать запахи. Но постарайся сделать так, чтобы тебя не выгнали. Закончим обследования, а потом с результатами на руках будем думать, что делать дальше. И извинись перед уже бывшей соседкой, которая шарахается, если видит тебя в коридоре.

– За что извиняться? Что она без чувства юмора? – хмыкнула мама.

– Хорошо, просто постарайся еще чего-нибудь не устроить. Ты уже добилась невозможного – официально курить в реанимации, играть в шахматы после отбоя. Марк Данилович за тебя заступился, и, пока он здесь, тебе ничего не грозит. Если только ты не доведешь его до инфаркта. Так что очень тебя прошу, проигрывай почаще. И да, замуж за него выходить не стоит, даже если он предложит. А он точно предложит. Это уже моя личная просьба. Мне сейчас не до новых родственников, пусть и самых распрекрасных.

На следующий день я сидела дома, уставившись в телефон. Ждала звонка из больницы. Но никто не позвонил, и я расслабилась, решив, что мама услышала мои мольбы. И через день никто не позвонил. Мама, которой я звонила трижды на дню, отвечала ласково и нежно. Рассказывала про анализы, капельницы и вполне сносную мясную запеканку на ужин. Про то, что медсестра прикрутила резинку на форточку так, чтобы дуло только в сторону маминой кровати, а не на других соседок. Нет, их не прибавилось. Одну сегодня выписали, хотя должны были через два дня. Вторую забрали родственники под расписку – будут переводить в другую больницу. Да, книжки еще есть. Еда тоже.

Кажется, это был седьмой день пребывания мамы в больнице. Утром мне позвонила заведующая отделением. Естественно, неизвестный номер.

– С вами говорит заведующая. Приезжайте, забирайте вашу родственницу, – строго сказала она.

– Вы ее выписываете? – уточнила я, уговаривая себя, что, возможно, теперь такие правила – родственникам при выписке звонит непременно заведующая.

– Нет, не выписываю, но вы должны ее забрать. Сегодня же. По собственному желанию.

– По чьему желанию? – Я плохо соображала.

Заведующая уже положила трубку.

Я поехала забирать маму, готовясь к худшему из всех возможных сценариев. Она выбросила-таки женщину из окна? Выбила стекло в палате? Обустроила нелегальную кальянную в туалете? Довела до инфаркта Марка Даниловича? Успела тайно выйти за него замуж? Закрутила роман с анестезиологом, у которого была давняя связь с заведующей терапией? Что еще она могла натворить? В принципе все варианты годились для претворения в жизнь, если за дело бралась мама.

Конечно, я сначала хотела зайти к ней в палату, чтобы хоть немного подготовиться к разговору. Но заведующая встретила меня около лифта. Не понимаю, как она меня вычислила.

– Вы родственница? – спросила она.

Мне очень хотелось отречься от родства, но не удалось.

Заведующая пригласила меня в кабинет, предложила присесть и долго заполняла документы. Я терпеливо ждала, представляя, что нахожусь внутри художественного фильма как актриса. Или как зритель, который вдруг оказался по другую сторону экрана. Это ведь нарочно не придумаешь. Начальник или какой-то другой важный и страшный человек сидит и пишет, а вызванный на ковер мелкий человечек сидит на краешке стула, молчит, теребит в руках платок или вытирает мокрые ладони о брюки, но боится начать разговор первым.

– Ваша родственница… – наконец с тяжелым вздохом начала разговор заведующая, когда я уже вжилась в роль и решила для себя, что все происходящее – кино, просто кино. А в действительности я – взрослая женщина, у которой тоже есть работа, заботы, собственное мнение и, наконец, голос. Пока я составляла про себя гневный монолог и представляла, как сейчас встану, громко объявлю, что не намерена ждать, отвлеклась и даже успокоилась.

– Она систематически не соблюдает правила, – объявила заведующая.

– Кто? – уточнила я, поскольку мои фантазии и риторические размышления увели меня слишком далеко.

– Как кто? Ваша родственница! – патетически воскликнула заведующая.

– Мама. Она мне мать. Я ее дочь, – сказала я.

Голос у заведующей был ужасно противный. Кажется, там присутствовали децибелы. Есть такие голоса – как правило, женские и высокие, – которые пробирают до нервных волокон. Хотя и у мужчин встречаются подобные обертоны.

– Систематически нарушает, я подчеркиваю, – продолжала заведующая. – Мы закрывали глаза, входили в положение, принимали во внимание. Но мы вынуждены… – Она развела руками.

– А кто это мы? – не удержавшись, спросила я, поскольку нас с заведующей в кабинете было только двое.

К личным местоимениям у меня особенная страсть и много вопросов. Мой пунктик. Я, например, терпеть не могу, когда кто-то говорит обо мне в третьем лице, если я стою рядом: «Вот она сказала…» У меня есть знакомый, который говорит о себе исключительно в третьем лице. Даже когда отмечается в социальных сетях. Вот прямо так и пишет – не я, а «Иван Петров с сыном» или «Иван Петров считает». По сравнению с этим традиционные «мы покакали, мы покушали» молодых мамочек кажутся милым лепетом.

Когда я в последний раз слышала, «мы решили» от конкретного человека? Кажется, в тот момент, когда пионервожатая объявляла, что на торжественной линейке я подвергнусь общественному порицанию. «Мы решили, что тебе нужно преподнести урок», – говорила пионервожатая. Я училась в шестом классе. Мама ненадолго вернула меня из сельской в московскую школу, куда я заявилась с золотыми сережками – крохотными гвоздиками в виде цветочков. Я ведь могла все объяснить. Про село на Северном Кавказе, где девочкам уже в год прокалывали уши и вешали здоровенные золотые серьги. И на каждый день рождения и прочие праздники родственники обязательно дарили украшение – золотое кольцо, цепочку, а то и целый комплект. К шестому классу каждая девочка могла похвастаться достаточно увесистым слитком золота, если переплавить в него все подарки. Этому находилось и разумное объяснение. Во-первых, собиралось приданое. Во-вторых, золото можно было продать, обменять. Поколение моей бабушки, прошедшее войну и вообще самые трудные времена, знало, что за золотую сережку можно выторговать стакан муки, который спасет от голодной смерти.

Точно так же собирались отрезы ткани – бархата, шелка, парчи. Отрезы складывались в сундук – на черный день. Туда же отправлялись кружева, тесьма и пуговицы, которые срезались с одежды, если та приходила в негодность.

Сережки-гвоздики, первое украшение в моей жизни, мне подарила бабушка. И никаких других драгоценностей у меня не имелось. Уши, кстати, мне тоже прокололи в селе, лет в десять. Процедуру я помню до сих пор в мельчайших подробностях. Сначала Варжетхан, знаменитая знахарка и гадалка, долго и больно терла мочку моего уха, так что та начала гореть. Я перестала чувствовать ухо. Как я понимаю, так проводилось местное обезболивание. Потом здоровенную иглу, называемую цыганской, подержала над свечой. А после прокола вдела в уши толстую нить, которую требовалось дважды в день протягивать туда-сюда, чтобы не вросла в ухо. И лишь после заживления – долгого и мучительного в моем случае – разрешалось надеть серьги. Непременно золотые. Бабушка тогда собрала зарплату, пенсию, аванс, сняла жалкие сбережения с книжки и купила мне сережки. Специально в город за ними ездила. Ничего дороже этих гвоздиков-цветочков у меня не было и никогда не будет. В детстве я мечтала иметь много украшений, как у всех девочек в селе. Чтобы муж подарил «комплэкт» на рождение мальчика-первенца – серьги, кольцо и цепочку с кулоном. А на рождение девочки «полукомплэкт» – серьги с кольцом или цепочку.

Я грохнулась в обморок, когда великая Варжетхан, которая прокалывала уши только за большие деньги и только девочкам из самых уважаемых семей, проколола мне правое ухо. Проколола левое и лишь потом привела меня в чувство. Левое, кстати, загноилось, и я ходила с пластырем, которым было заклеено чуть ли не полголовы – на мочке уха лежала вонючая марля с какой-то мазью. Варжетхан причитала, что это единственный подобный случай в ее практике. Это ж какой удар по репу-тации!

Я все вытерпела. Варжетхан торжественно вытащила из моих многострадальных мочек нитки и заменила их на сережки. Бабушка стояла рядом и плакала, будто я прошла процесс инициации. Наконец я стала как все нормальные девочки села.

Оказалось, что в Москве к золоту относятся иначе. На торжественной линейке мне велели сделать четыре шага вперед, и пионервожатая громко сообщила, что я провоцирую социальное неравенство, раз ношу золотые серьги. И этими серьгами бросаю вызов, унижаю достоинство и подрываю честь… еще много чего делаю. Она громко объявила: «Мы решили снять украшение…» – подошла ко мне и протянула руку. Я искренне не понимала, что должна сделать.

– Снимай немедленно, иначе хуже будет, – прошипела пионервожатая.

– Не сниму, – тихо сказала я. Мне было наплевать на честь и равенство, я хотела рассказать про бабушку и объяснить, что серьги – очень ценный подарок. Пенсия плюс зарплата плюс аванс плюс сберкнижка… Дело даже не в этом. Мне хотелось рассказать про «комплэкты» на рождение первенца, про то, что золото позволит не умереть от голода моим детям…

– От нас требуются решительные действия по пресечению! – заорала на весь школьный двор пионервожатая. Она подошла и дернула меня за ухо. Я почувствовала что-то теплое и липкое на щеке. Потрогала – из порванной мочки текла кровь, но сережка оставалась на месте. Пионервожатая протянула руку, чтобы завершить начатое. То, что произошло дальше, я не особо помню. Кажется, ругалась матом по-осетински. Совершенно точно я заломила руку пионервожатой за спину, как меня учили в осетинской школе. Нам на уроках физкультуры преподавались уроки единоборств. Что не мешало девочкам после урока, где мы махали ногами в стиле Джеки Чана или отрабатывали захваты, чтобы уложить противника на лопатки, бежать на репетицию национального ансамбля танца или на урок музыки. Так вот я применила прием, который знали все первоклашки. Пионервожатая орала от боли. Школьный двор замолчал. Воцарилась такая тишина, будто кто-то умер. Я вдруг увидела себя со стороны – стою и держу вывернутую руку пионервожатой, лишая ту возможности встать. Странно, но никто не пытался меня остановить. Я ждала, что она похлопает ладонью в знак того, что сдается, как было принято у нас, но пионервожатая не хлопала, что означало продолжение боя. Я заломила ей руку посильнее.

Меня отчислили из школы в тот же день. Мама, увидев мое разорванное ухо, отреагировала спокойно – и на ухо, и на отчисление.

– Мы все равно завтра уезжаем, – сказала она.

В тот вечер я даже не спросила, куда на этот раз и надолго ли? Мне было все равно. Лишь бы подальше от этой школы.

Сидя в кабинете заведующей отделением, которая собиралась «отчислить» мою маму из больницы, я вдруг вспомнила все, что, казалось, давно забыла, – линейку, ухо, сережки, которые остались не пойми в каком городе среди прочих ценных вещей. Я плакала, когда поняла, что они потерялись и нет ни единого шанса их вернуть. Слишком часто мама меняла дома, города, поселки, села. Слишком часто мы переезжали: срочно, ближайшим рейсом самолета или поездом, собираясь впопыхах. Я точно помню, что положила серьги в шкатулку, которую для меня вырезал на уроке труда Серега и подарил на Восьмое марта. Но где я оставила ту шкатулку? В каком из домов? У какой из многочисленных теть – Варь, Надь, Свет, Лен, к которым меня определяла «на побывку» мама? Я никогда не знала, когда она вернется и вернется ли вообще.

Теперь я могу в этом признаться – иногда мне не хотелось, чтобы мама меня забирала от людей, которых я успела полюбить. Я плакала, страдала, просила задержаться еще хотя бы на день. Мама, конечно, обижалась и не понимала, почему я не рада ее появлению и не хочу с ней уезжать. Как вообще смею любить посторонних, пусть и добрых людей, когда должна любить только ее? Каким-то удивительным образом, думаю, чудом, маме не удалось вбить в меня умение спокойно расставаться. Я не стала равнодушной и по-прежнему отдавала новой семье, в которой оказывалась, все, что могла – нежность, заботу, помощь. Не для них, для себя. Я не хотела становиться такой, как мама, которая, конечно, была благодарна своим приятельницам и недолгим подругам за то, что присматривали за мной. Но когда я ей рассказывала, как вкусно меня кормили, какое платье подарили, мама пожимала плечами и резко отвечала: «Я им за это заплатила». Навыком отрезать от себя прошлое, людей, воспоминания я так и не овладела. Мама считала, что это мое слабое место.

Но она все еще моталась по командировкам, а я меняла города, села, поселки, а также семьи. Теть Нин, баб Кать, которые принимали меня из жалости или желания немного заработать, или просто потому, что считали – где двое детей, третьему место всегда найдется. Я обрастала знакомствами, перенимала язык, говор, темп речи, манеру одеваться, правила поведения той местности, в которую меня занесла не судьба, а мама. А география маминых путешествий была обширной. Я мимикрировала. Так и выживала. Ценный навык, который я получила в детстве, – умение выживать при любых обстоятельствах, в любых условиях, на любой срок.

Но в отличие от мамы, я не рву связи. Мне важно сохранить общение, пусть и редкое – поздравить с праздниками, с днем рождения.

Я умею шить, вязать, готовить, торговаться на рынке, находить то, что найти невозможно, включая аленький цветочек. Я не хотела, меня жизнь заставила. Или мама. Она, кстати, считала это своей главной задачей – научить меня не жить, а выживать. Не наслаждаться, а преодолевать.

Кажется, я слишком долго таращилась в окно, когда заведующая произносила свою речь. Опять же спасибо ботоксу и волшебным рукам моего врача – я все еще изображала застывшую вежливую улыбку.

– Что на сей раз? – спросила я у заведующей тоном, каким уставшая многодетная мать интересуется у воспитательницы детского сада, что натворил ребенок. Съел пластилин? Заглядывал девочке под юбку? Сказал нехорошее слово? Размазывал козявки по шторе? Господи, какая ерунда по сравнению с тем, что у младшего режутся зубы и он уже всю грудь съел. Сил нет терпеть. А старший каким-то образом разбил лампу в спортивном зале. Чтобы поменять лампу, нужно вызывать пожарных – высоко, на стремянке не дотянешься. И лампы не обычные, а специальные. Или оплачиваешь замену лампы, или ребенка выгоняют из секции.

Бедная, измученная мать даже в стрессовой ситуации может думать только об изгрызенной груди и о том, что лифчик уже промок – молоко сейчас сквозь блузку польется. Есть в материнской психике такой защитный механизм, выключающий эмоции, которых становится слишком много из-за гормонов. Грудь перевешивает все козявки и разбитые лампы вместе взятые. Мать соглашается на все – вызывайте, меняйте.

Я у заведующей была в роли такой мамы, у которой сработал тумблер, «предохранитель». Я слушала ее, но думала о другом – дочери надо написать сочинение, она рыдает из-за четверки по биологии, сын получил тройку и не получит стипендию: лежит, страдает. Муж жалуется на боли в спине или в ноге – точно не помню, или на жизнь жалуется, что тоже возможно. Надо сшить костюм для дочери на выступление, у меня зуб болит уже сильно, пора до зубного врача доехать. Еще эндокринолог велела сдать анализ на гормоны щитовидной железы. Когда это было? Два месяца назад? Или уже год прошел? Так ведь и не сдала. По дороге домой не забыть заехать в аптеку – витамины купить и от головной боли что-нибудь. Только бы не очередной приступ мигрени. Пусть лучше зуб в голову отдает.

Заведующая откашлялась, достала из папки листочек и начала торжественно зачитывать список маминых нарушений.

Она опять курила в туалете. И даже не в том, который общий, на этаже, а в том, который в палате. Чтобы избавиться от запаха табачного дыма, мама взяла на посту свою карту, вырвала из нее первую страницу со всеми данными и сожгла в туалете. Естественно, запах гари донесся до соседних палат, больные выскочили со всеми вещами, готовые к эвакуации. Сигнализация не сработала, потому что висела исключительно для красоты. Больных пришлось успокаивать. Мама твердила, что она сердечница, поэтому ей можно курить в неположенных местах. Или они хотят инфаркта, пока она дойдет до курилки? И вообще – в ее возрасте бросать курить даже вредно.

– Я заберу у нее сигареты и зажигалку, – пообещала я заведующей.

– Да при чем здесь курение! – воскликнула та.

Мама, как поведала мне врач, организовала подпольные игры. Играла в шахматы и карты на деньги.

– И где она нашла столько женщин, играющих в шахматы и в преферанс? Она ведь в преферанс играла, правильно?

– Да, в карты, и да, не нашла. Не все женщины такие… не такие, в общем, – строго сказала заведующая, которая так и не смогла подобрать уместное в подобном возмутительном случае прилагательное. Я хотела ей подсказать – «распутная», например, или «падшая», но не стала. – Но ваша мама прошла в мужское отделение! И играла там! У нас разное бывало, но чтобы женщина в возрасте в мужском отделении… Такое в первый раз!

Заведующая развела руками, посмотрела в потолок, потом снова исполнила жест, означавший крайнее возмущение и недоумение.

– То есть вы выгоняете маму не за курение в туалете и панику в отделении, а за то, что она прошла в мужское отделение? – вежливо уточнила я, чтобы потянуть время. Мне стало нехорошо. Голова закружилась, подступила тошнота. Очень не хотелось, чтобы меня вырвало прямо на стол заведующей. Хотя мне нравилась перспектива упасть в обморок в ее кабинете, чтобы вызвать жалость.

– Она не просто прошла, она его разложила! – объявила заведующая.

– Отделение было против? – уточнила я, все еще разглядывая темные точки перед глазами.

– Вы издеваетесь? Оно было счастливо! Но это же ни в какие ворота! Мы же ее потеряли! Марк Данилович потерял! Он подключил, так сказать, связи! Меня вызвали! Вы хоть понимаете, чем это может грозить отделению, больнице, мне? – заведующая кричала очень искренне, с явным испугом.

Боже, дай мне терпения. Мама, решив, что с Марком Даниловичем ей уже играть неинтересно, да и неперспективно – на деньги им запретили, только на интерес. А кто играет на интерес? Только фраеры или молодняк. Да и игра в поддавки маме надоела, так что она решила найти себе новую компанию. Через подземный переход в соседний корпус она прошла в мужскую курилку отделения травматологии. Там нравы царили попроще, контингент был поразнообразнее, да и врачи с медсестрами не отличались хорошим зрением – закрывали глаза на нарушение дисциплины. Появление женщины в халатике с глубоким декольте и с бутылкой коньяка в кармане халатика произвело настоящий фурор в курилке. Мама наконец оказалась в своей стихии и почувствовала прилив адреналина. Она могла выбирать и решать. И конечно же, нашла себе партнеров по преферансу, который любила с молодости и считала важнейшим из карточных игр. Играли, естественно, на деньги. И все было бы хорошо, если бы слухи о маме не распространились в другие отделения больницы, включая детское. Кто-то из мамочек решил, что в больнице лежит знаменитый тренер по шахматам и можно организовать кружок. По шашкам тоже, если есть желающие. И тут же от желающих не стало отбоя. Мамочки завели секретный чат, в котором составляли расписание занятий, обсуждали, какое это счастье – дети хоть в гаджеты перестанут таращиться и вообще в шахматы играли все гении.

Мамочки – страшная, сокрушающая сила. Родительский чат способен совершить революцию. Именно родительницы организовали два благотворительных мастер-класса в детском отделении (благотворительных – в смысле мамочки отблагодарили, коллективно скинувшись на коньяк и коробку конфет). Да и в детском отделении оказалась свободной комната, в которой могли уместиться все желающие поиграть не только в детские, но и во взрослые игры. К тому же безопасно – ну кто станет искать подпольных игроков у детей? Конечно, мама влюбила в себя абсолютно всех – и детей, и родителей. Все отмечали: эта женщина с такой харизмой, какую в наши дни не встретишь. Дети к «Олечке Ивановне», как называли ее мамочки, сразу потянулись. Даже неуправляемые подростки проявили интерес и менялись на глазах. Ведь Ольга Ивановна еще и дает жизненные советы – такие, что к психологу не ходи. Мама была расписана на месяц вперед. Травматология ревновала – они тоже составили расписание недетских игр. Кажется, подключилась и венерология. «Олечка Ивановна» в своем отделении появлялась редко.

Точку в этом безумии поставил Марк Данилович, который воспылал ревностью к своей партнерше и решил отомстить, – рассказал о ее успехе на игровом поприще в больнице дочерям и любимому ученику-заведующему. С маминой точки зрения, «донес», оказался «стукачом», «повел себя по-бабски». Она больше ни разу не появилась в палате Марка Даниловича. Отказала, когда сестры и заведующий приходили с просьбой нанести визит – Марку Даниловичу стало плохо. Опять рука перестала работать. Он ничего не хочет, целыми днями лежит и смотрит в стену. Но мама оставалась верной себе. Категоричной до крайности. Она никогда не прощала предательства и такой мелкой, бытовой мести. Марк Данилович нарушил правила, кодекс поведения – своих не сдавать. Он раскрыл всю схему. Им двигали вполне понятные и сильные чувства – ревность, одиночество, отчаяние. Он не предполагал, даже в мыслях не держал, что может навредить маме – просто так получилось само собой. Марк Данилович хотел, чтобы Ольгуша принадлежала лишь ему, а она променяла его одним махом не пойми на кого. Ради выгоды и интереса. Это он тоже понимал, как игрок, даже восхищался, но простить не мог. Как мужчина.

– Давайте вы подержите маму еще два дня. Остался всего один анализ. А потом, я вам клянусь, она больше не попадет в вашу больницу! – предложила я заведующей.

– Вы не можете мне это гарантировать. – Заведующая отодвинула бумаги и наконец посмотрела на меня. – Я могу уйти хоть вчера! – Она хотела кричать, но перешла на шепот. – Для меня держат место в другой больнице! Но из-за вашей мамы я должна сидеть здесь.

– Почему? Мне просто интересно.

– Потому что в преферанс играл наш главный врач! В детском отделении! – Заведующая шептала так громко и яростно, что забрызгала слюной мою рубашку.

– Простите, я не знала.

– Он проигрался и теперь требует, чтобы я назначила вашей маме дополнительные обследования. Ему хочется отыграться. А заведующая детским отделением готова вашей матери поставить любой диагноз, хоть ветрянку с коклюшем, лишь бы она еще раз поиграла с детьми в шахматы и шашки. Что она с ними делает? Зачем она это делает? Что я должна делать? Я выписываю вашу мать! Сегодня же! И увольняюсь! Видите? При вас заявление написала по собственному желанию! Анализ, кстати, ей еще вчера сделали. Срочно. Результаты есть. Назначения есть. Выписку вы получите. Все!

Я собирала мамины вещи.

– Ну в чем я еще виновата? – Мама красила губы и пребывала в приподнятом настроении.

– Курила, сожгла медицинскую карту, – ответила я.

– Ну я же свою карту сожгла, а не чужую! – удивилась мама.

– Азартные игры, – продолжала я.

– Я ни при чем! Меня заставили! – закричала мама, но как-то очень радостно.

Когда я взяла ее сумку, чтобы положить косметичку и прочую мелочь, на дне увидела деньги. Смятые купюры разного достоинства. На глаз – очень приличная сумма.

– Мам, откуда? – спросила я.

– Ну я же не девочка на щелбаны играть! – гордо ответила мама. – Не волнуйся, это честно заработанное. А ты не хочешь в туалет? Может, отнесешь белье? Надо ведь сдавать?

– Так, зачем тебе нужно, чтобы я вышла из палаты? Говори сейчас, я все равно узнаю, – потребовала я.

– Какая ты все-таки злая и подозрительная стала с годами. Нужно же верить людям! Почему сразу надо думать о самом плохом? – возмутилась мама. – Все, что у меня есть, ты уже собрала. Может, я хочу с соседками попрощаться! Имею право?

Соседки вжались в спинки кроватей и жалобно смотрели на меня.

– Олечка Ивановна, вот, принесла все, что оставляли. Три пакета получилось. – В палату вошла нянечка и поставила на пол три здоровенных пакета из «Ашана», которые выдерживают вес до десяти килограммов.

– Ну ты, Наташка, вовремя! Зашла бы на пять минут позже! – возмутилась мама.

– Хорошо, Олечка Ивановна, через пять минут принесу. – Нянечка подхватила пакеты.

– Поставьте, пожалуйста, пакеты, – строго сказала я. Обычно таким голосом я говорю с маленькими детьми, когда они не слушаются. Дети на тон реагируют тут же. Мне даже бровь не приходится поднимать. Нянечка тоже послушно плюхнула пакеты на пол. В пакетах что-то громко звякнуло. Хотя известно что.

Мама потянулась за сумкой, достала купюру и отдала нянечке.

– Спасибо. Надеюсь, больше не встретимся. Это, кстати, моя дочь. Пограничник и паспортный контроль в одном лице.

– Олечка Ивановна, дай вам бог здоровья, – ответила нянечка и пулей выскочила за дверь.

– Это то, о чем я подумала? – спросила я.

Мама пожала плечами.

Пакеты в машину я занесла в три приема. Мама возвращалась домой не только с материальной прибылью, но и с солидным запасом алкоголя и прочих деликатесов – от банок с красной икрой до ананасов.

– Ну хоть не зря в больницу съездила, – радостно объявила она, устраиваясь на сиденье. – Надо будет как-нибудь повторить. Очень хорошо себя чувствую. Просто прекрасно!

Я скрипела зубами.

* * *

Господи, это было будто вчера. В той самой старой больнице, в богом забытом городке, где я даже не хочу знать, как оказалась мама и каким образом она попала в аварию, не имелось в наличии ничего, кроме аспирина. Маме же требовались КТ, МРТ и прочие исследования. Я договорилась в частной клинике на платной основе, но маму нужно было туда каким-то образом доставить.

В больнице же ни каталки, ни машины. Да еще и лифт в тот день сломался, и не было малейшей надежды на то, что его починят в ближайшем столетии. Я договорилась с санитарами – они на носилках спустят маму вниз и уложат в мою машину. Мама стонала, кричала. Каждый лестничный пролет, каждая ступенька отдавались в ней болью, хотя санитары старались нести бережно и медленно. Я сама чуть не умерла, пока мы прошли по длинному коридору и спустились с третьего этажа. Не знаю, как не свихнулась тогда от ответственности, злости и сознания того, что в стрессовой ситуации я могу сделать многое – найти, договориться, организовать то, что в принципе считается невозможным. Но я была не в силах предсказать, что именно в тот день сломается лифт. Единственный на всю больницу. И лежачих больных санитары будут таскать на руках, на простынях и одеялах. Тогда я все-таки не сдержалась и расплакалась. Мне тоже стало больно везде – от головы до пяток. От того, что мама оказалась здесь, на этой самой лестнице. Мне было страшно – вдруг санитары ее не удержат и уронят? Вдруг заденут головой о перила? Я шла рядом и держала одеяло.

– Ниче, нормуль, ща спустим вашу матушку в лучшем виде. Наверх-то тяжелее будет. Надо Степаныча простимулировать, а то лифт до второго пришествия не починит, – сказал мне санитар Дима.

– Давайте простимулируем, – я выдала деньги на водку для Степаныча.

Я знаю, что человеческое тело в расслабленном состоянии очень тяжелое, неподъемное. И вес тут не играет особой роли. Поднять напряженные мышцы, тело, которое привыкло «собираться», в миллион раз легче. Я плакала и хотела забрать маму немедленно куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Но я бы ее не довезла. Даже перевозка для обследования считалась рискованным предприятием. У мамы был поврежден позвоночник – перелом в шейном отделе. Не понимаю, как вообще врачи разрешили мне ее отвезти. Не говоря уже о том, чтобы на носилках спускать вниз. Но без дополнительных анализов и обследований никто не знал, что делать – нужна операция или нет? Позволить себе бездействовать я не могла.

– Да хуже не будет! – успокаивал меня Дима. – Если б чё было, то уже было б. Мы ж тут многих перетаскали. В первый раз, что ли, лифт глохнет?

Мы спустились вниз. Санитары под руководством Димы аккуратно положили маму на пол, чтобы «сделать передых» перед новым рывком – дотащить и уложить в машину.

Мама, оказавшись внизу лестницы, очнулась. Перестала стонать и даже улыбнулась.

– Что, прибыли? – как ни в чем не бывало спросила она.

– Еще нет. На переправе, – ответил Дима.

– А ты кто? Паромщик? – хмыкнула мама.

Дима заржал. Не засмеялся, а именно заржал – я правильно употребила глагол.

– Не, ну так меня еще никто не называл! – хохотал он. – Я ж чё, Галкин?

Он смотрел на меня в надежде, что я откликнусь на шутку. Я совершенно не соображала – при чем тут паромщик? Какой еще Галкин?

– Ну Пугачева: седой паромщик, соединяет берега у тихой рощи… ла-ла-ла… – напел Дима.

– О господи, – до меня наконец дошло.

Второй санитар из числа «молодых» хлопал глазами и ничего не понимал.

– Если все равно стоим, может, «пулечку» распишем? – спросила мама.

Я прямо там же чуть в обморок не грохнулась. А Дима засверкал глазами.

– Так обязательно! Вот только быстренько туда и обратно, Степаныча простимулируем, лифт починим и все чики-пуки, в лучшем виде, – засуетился он.

«Молодой» продолжал пучить глаза. Я спустилась по стеночке и села на пол. Просто не знала, как реагировать на «пулечку» – то ли не все еще потеряно, то ли уже все, конец, раз мама собирается играть с паромщиком, апостолом Петром или еще кем-то, за кого она приняла санитара.

Маму несли как «королевну» – Дима ее так назвал. Он позвонил, вызвал еще молодых ребят в помощь. Орал, руководил. Даже чудом договорился о машине «Скорой» – списанной, стоявшей в гараже, но на ходу. Да еще и с каталкой внутри. Куда лучше, чем на заднем сиденье легковой машины. Дима закурил.

– Подойди, я хоть подышу, – ласково попросила мама, придя в чувство.

Дима сам там чуть не свалился от сердечного приступа – «пулечка», табачный дым.

– Девушка, вы просто мечта поэта! – воскликнул санитар.

Мама на «девушку» отреагировала кокетливой улыбкой.

«Пулечку» они потом расписали, конечно. Мама в воротнике-корсете, в памперсе и в новой ночнушке с глубоким декольте. В каждую ее больницу я везу ей новую ночную рубашку. Она их никогда не забирает. Считает плохой приметой. Тапочки, тарелки, кружку, даже зубную щетку забирает, а ночнушку оставляет.

– Мам, давай ты в качестве приметы будешь зубную щетку использовать. Дешевле выйдет, – умоляю я. – Хочешь, мы соль на порог посыплем? Или еще какой обряд совершим? Ну я так старалась тебе красивую ночную рубашку выбрать. Дорогая вещь, не за три копейки.

– Нет! – объявляет мама и упрямо оставляет наряд в палате.

Мама в корсете и в памперсе, только что переведенная из реанимации, пила коньяк и обыграла всех мужиков. Меня тогда тоже вызвал заведующий отделением. Я стояла, кивала, обещала, что мама больше не будет. Врач сказал, что все отлично – пусть лучше будет. Санитары на работе как часы, в запой уходить перестали. Показатели выздоровления пациентов кардиологического отделения повысились, а «травма» так и вовсе скачет от счастья на переломанных ногах и костылями весело помахивает.

– Будем считать, что это ее реабилитация. Если вашу матушку восстанавливает преферанс, пусть играет. Вон хирург, который ее оперировал, собирается к диссертации вернуться, которую так и не дописал. Как раз про реабилитацию после травм позвоночника.

– То есть вы предлагаете соглашаться на все, что способствует, так сказать, реабилитации? Включая коньяк? – уточнила я.

– Ну, совсем по чуть-чуть. Не злоупотребляя, конечно. Недельку мы ее еще подержим, – объявил с воодушевлением заведующий, – заодно общий тонус поднимем, витаминчики прокапаем. Последим за динамикой, так сказать.

– Сколько? – спросила я.

– Нет, никаких лекарств покупать больше не нужно. Мы же тоже… у нас имеется… – замахал руками заведующий.

– Сколько вы ей должны? Сколько успели проиграть? – спросила я.

– Не я, хирург. Тот самый, который ее оперировал. Немного, но обидно. Он ведь считался лучшим среди нас. То есть я хотел сказать…

– Но по медицинским показаниям я могу маму забрать хоть сегодня, правильно? – уточнила я.

– Да, конечно. Амбулаторное лечение, наблюдение по месту жительства, – развел руками врач.

– Я спрошу у мамы. Если она захочет, то останется, если нет, я ее забираю.

Конечно, я прекрасно знала, что произойдет дальше. Мама, значит, уже сорвала куш и потребует забрать ее немедленно. Больше всего на свете она не любила отыгрываться, потому что могло вскрыться то, о чем догадался лишь Дима, но предпочел молчать. Мама в знак благодарности позволила и ему уйти с приличным выигрышем. Мама мухлевала, делала это профессионально, блестяще. Она была шулером по призванию.

Картами мама зарабатывала нам на отпуск. Играла, чтобы провести еще неделю в пансионате на море. Но могла резко сорваться с места и уехать на поезде, автобусе, такси, лишь бы побыстрее. Это означало, что она выиграла крупную сумму и боялась, что ее «раскроют». Я – маленький ребенок – тоже имела свою роль. Отвлекала – кто будет относиться всерьез к женщине с пяти-шестилетним ребенком? Ну дамочка, которой захотелось пощекотать нервы. И я обычно вытаскивала маму из-за стола в нужное время – приходила, говорила жалобно, что хочу спать или у меня болит живот. Ребенок – благовидный и законный предлог выйти из-за стола. Чемоданы стояли уже собранными. Мы с мамой забегали в номер или снятую комнату, хватали вещи и ехали на вокзал, чтобы утром оказаться в другом городе. Мама снова начинала играть. Я спрашивала – зачем? Ведь у нас есть деньги, и много. У мамы стекленели глаза, она тащила меня на пляж или в ресторан самой дорогой гостиницы города. Там она могла завести знакомства, отвлечь потенциальных партнеров собственным внешним видом: глубокое декольте, кокетливые смешки и легкомысленность во взгляде. Потом прикрыться наличием ребенка, договориться об игре. Я помню, как, маленькая, складывала смятые рубли, трешки и пятерки, а то и красные десятки в кучку, пересчитывала и перепрятывала в разные места – в кармашек своего сарафана, в сандалик. Мама играла не ради денег – ради удовольствия. Была ли она игроманом, что считается болезнью? Нет. Ее совершенно не привлекало казино – рулетку она считала бестолковым детским баловством, автоматы презирала. Покер – да, любила. Но опять же в компании, а не с профессиональным крупье. Но и отказаться от возможности выигрыша, легкого, можно сказать дармового, шедшего в руки, была не в силах.

Я точно знаю – с апостолом Петром мама сначала распишет «пулечку», поставив на кон место своего пребывания. И точно попадет в рай, потому что проигрывать не умеет, не любит и обязательно смухлюет, даже если поклянется играть честно. Так что за ее загробную жизнь я спокойна. Надеюсь лишь на то, что мне не позвонят с того света и не попросят забрать маму, поскольку она нарушает режим, разлагает райские кущи и обыграла какого-нибудь уважаемого человека, признанного официальным святым. Вы думаете, я шучу? Вовсе нет. Интересно, какой код в раю, чтобы я была готова к телефонному звонку?

* * *

Про загробную жизнь и, кстати, мамино там присутствие мне бабушка еще рассказывала. Эта история вошла в анналы села и стала легендой. Мама тогда уже училась в университете, кажется, на третьем курсе, и приехала домой на каникулы. Это был ее первый визит после того, как ей предложили тот самый судьбоносный выбор – или уезжай куда подальше, или топись в Тереке, как положено опозорившей себя девушке.

Мама приехала с короткой стрижкой, в брюках клеш и в блузке, которая обнажала то одно плечо, то другое. Конечно, в село бы ее не пустили еще в ближайшие лет пятьдесят как минимум, но умер мамин единственный и любимый тренер по шахматам Валерий Георгиевич. И перед смертью наказал жене вызвать на его похороны лучшую ученицу Ольгу. Жена Валерия Георгиевича замахала руками, закричала, обещала исполнить любую другую волю почти покойного, кроме этой, но тот ответил резко и твердо – на похороны вызвать Ольгу и передать ей записку. Лишь поэтому маму пустили в село – из уважения к последней воле уважаемого человека.

– Слушай, никто не звал его по имени-отчеству, – рассказывала мне мама. – Все звали «Георгич – два коня».

– Почему? – спросила я, потому что так и не научилась играть в шахматы. Мне дались лишь шашки, и то с большим трудом. Я – главное мамино разочарование в жизни. Кто-то из матерей расстраивается, если ребенок не поступил в институт, неудачно вышел замуж или женился, не сделал блестящей карьеры. У моей мамы имелась собственная шкала ценностей. Когда она поняла, что я совершенно, то есть абсолютно не умею считать, не могу запомнить элементарный дебют и не всегда отличаю ладью от королевы… В общем, после этого все неприятности стали казаться ей ерундой. Я могла вылететь из вуза, не сдав экзамен, неудачно выйти замуж или вовсе не выйти, не работать или работать не там. Маме было все равно. Ведь в детстве я уже ее разочаровала: никакое другое потрясение не могло сравниться с тем, что я не умею играть ни в шахматы, ни в карты. И никогда не хотела научиться.

– Что непонятного? – удивилась родительница, когда я попросила объяснить прозвище тренера. – Георгич всегда говорил: «У тебя есть два коня, а ты – баран».

– И что? – Я не понимала, в чем смысл присказки.

Мама злилась и кричала, что это элементарно, если я не полная идиотка с куриными мозгами. Я же оставалась полной идиоткой. Мне нравилось играть в скрабл, но без подсчета очков за занятые клетки и использование букв. Просто составлять слова. На интерес. Даже не на щелбаны. Мама, кстати, сама виновата. Когда мы играли в единственную освоенную мной карточную игру – подкидного дурака на щелбаны, она била меня так, что появлялась шишка. Выставляла пальцы, оттягивала средний и шарашила. Ужас. Звезды из глаз сыпались. Я плакала. Мама говорила, что я должна почувствовать проигрыш – это больно. И потом, когда решу сдаться и проиграть, вспомнить ту боль и сражаться до конца.

Мама приехала на похороны к тренеру. В записке, которую ей передала вдова, Валерий Георгиевич оставил распоряжение – положить его любимую доску с фигурами, настоящими, костяными, ему в гроб. Чтобы там, на том свете, было чем заняться. А если жена откажется, то Ольга должна забрать эту доску себе. Мама передала записку вдове. Та закричала. Ничего ценнее этой доски в доме не имелось. Вдова хотела ее продать, чтобы отправить сына в город получать достойное образование. Уже и покупателя нашла. Доска и фигуры, которые вдова ненавидела, поскольку ее покойный муж любил их больше жены и детей, оказались очень дорогими. Покупатель предлагал столько, что можно было бы не только оплатить похороны, обучение старшего сына, но и хватило бы на достойную жизнь всей семьи в ближайшие несколько лет.

– Вас обманули, – сказала мама вдове. – Эта доска с фигурами стоит в четыре раза дороже.

– Мне не надо в четыре раза, мне надо сейчас! – закричала вдова. – А сейчас я должна тебе все отдать!

– Не отдавайте. Положите в гроб, – ответила мама.

– Нет, я сейчас его убью. Я его прямо на похоронах убью, чтобы все видели! Как я могу выбирать? Между тобой и гробом? Еще бы он мне написал, чтобы я доску в Терек выбросила! Почему он своим детям доску эту проклятую не оставил? Нет, лучше я тебе ее отдам и в Терек выброшу вас обеих! Потом выловлю, тебя на поезд посажу, а доску себе оставлю!

– Может, все-таки в гроб? – предложила мама.

– Уйди сейчас немедленно! – закричала вдова. – Нет, постой. Объясни мне как женщина, так, чтобы я поняла. Почему вы его называли «Георгич – два коня»?

Мама вздохнула и начала рассказывать про фигуры, дебюты. Вдова замахала на нее руками.

– Уйди! Ты такая же, как мой покойный муж, что б он там, на небесах, всегда проигрывал!

Сейчас я понимаю – когда вдруг на фоне большой беды требуется решить проблему, которая кажется безумной, не к месту, не ко времени, это позволяет сохранить рассудок. Так и вдова Валерия Георгиевича, которая не представляла, как жить дальше без мужа, одной, вынуждена была принимать решение – отдать шахматную доску моей маме или положить в гроб мужу? Она ходила по селу и спрашивала совета – как поступить? Мнения разделились. Кто-то советовал в гроб, кто-то – отдать Ольге. Ведь Ольга Георгича к жизни вернула, когда он ничего не хотел. Никакие отвары не помогали. От смертельной тоски спасла и несколько лишних лет жизни подарила. Он тогда лежал на диване и умереть хотел. А когда Ольга к нему в кружок шахматный пришла и начала на соревнованиях побеждать, так он сразу про свой диван забыл! Каким счастливым ходил!

– Он так не радовался рождению детей, как Ольгиным победам, – ревниво замечала вдова.

Что было чистой правдой. «Георгич – два коня» обрел в маме не только лучшую ученицу, но и смысл собственной жизни, которая казалась ему прожитой бесполезно и бездарно. Мама играла блестяще, как мужчина. Запоминала легко и быстро. Лишь в одном учитель и ученица так и не сошлись во взглядах. Тренер считал, что шахматы – чистая красота, наивысшее наслаждение, истинное сумасшествие, безумие. Георгич твердил, что играть нужно всегда. Ради себя, ради самой игры. Мама же перед очередным турниром всегда интересовалась – какой будет приз в случае победы? Если грамота и кубок, то отказывалась участвовать. Если победителю хотя бы был обещан торт, соглашалась. Мама всегда играла за что-то, позже – на что-то. Георгич чуть ли не головой об доску бился, но так и не смог переубедить свою ученицу – безусловно талантливую, но столь же циничную, равнодушную и расчетливую.

– Ты можешь прожить без шахмат хоть один день? – кричал Валерий Георгиевич.

– Да хоть неделю, – пожимала плечами мама.

– Нет! Неправильный ответ! Ты минуты не должна проживать просто так! Шахматы должны быть в твоей голове постоянно. С ними засыпать и просыпаться. Ночью во сне ты должна решать задачи! Они должны быть здесь! – Георгич хотел постучать по маминой груди, но, видимо, вспомнил, что перед ним девушка, а не парень, и постучал по своей.

– А остальная жизнь? – заметила мама.

– Нет другой жизни. Вся жизнь здесь. – Валерий Георгиевич стучал кулаком по шахматной доске.

– Дай мне слово, что не бросишь. – Перед маминым бегством в Москву тренер дал ей клочок бумаги, на котором был записан телефон. – Это мой друг. Однополчанин. Он тебя возьмет в свой клуб.

– Спасибо, – ответила мама и засунула бумажку в чемодан.

– Нельзя так. Если тебе дан талант, его надо отработать. Ты же его разбазариваешь. Играй хотя бы для себя, – тихо сказал Георгич. У него не осталось сил на споры.

Валерий Георгиевич протянул руку, мама протянула свою. Они обменялись мужским рукопожатием. Тренер ушел, не оглянувшись.

После маминого бегства Георгич пытался найти утешение в других учениках. Объявил набор всех желающих, даже маленьких, в надежде увидеть в каком-нибудь ребенке хоть малейший проблеск таланта. Но всех сравнивал с Ольгой, без конца повторяя: «А Ольга бы такой ход не сделала, Ольга бы такую глупую ошибку не допустила». Валерию Георгиевичу маленькие дети быстро надоели, да и среди старших он не видел замены своей лучшей ученице. Кому-то не хватало характера, кому-то выдержки, кому-то наглости и дерзости. Но главное, его уже никто не мог удивить – красотой игры, неожиданным ходом, внезапным прорывом, когда кажется, что партия проиграна подчистую. У Георгича больше не заходилось сердце, не было того выплеска адреналина, доводящего почти до инфаркта, когда он наблюдал за игрой моей мамы и наслаждался ею.

После маминого отъезда тренер стал сдавать. Быстро, почти стремительно.

Валерий Георгиевич вместе с доской оставил ученице пожелание – чтобы она научила своих детей и внуков играть в шахматы. Передала наследникам его доску, если вдруг вдова примет решение ее отдать. Пусть фигуры чувствуют руки, пусть не умирают, засунутые за ненадобностью в шкаф.

Мама убедила себя в том, что если природа отдохнула на мне, то талант непременно передастся моим детям. Она учила своих внуков играть, и они оба знают – если приезжает бабушка, надо доставать шахматную доску. Но лишь ради бабушки. Сын играет прилично, но редко, хотя ходил заниматься в шахматный клуб и имеет разряд. Дочь играет, потому что бабушка ее смешит, всегда позволяет выигрывать, и шахматы стали своеобразным ритуалом – где бабушка, там и шахматы.

Эту часть завещания мама выполнила – научила играть внуков. Но главную – нет. Шахматная доска с резными фигурами в нашей семье не сохранилась и не перешла по наследству. Мама на мой вопрос, где она, отмахивалась – много переезжали, забыла где-то, уже и не вспомнишь. Как с моими золотыми сережками – подарком бабушки.

И лишь спустя много лет мама призналась. Доску продала. Но в хорошие, достойные руки. Не просто коллекционеру, а знатоку и ценителю. Который понимал, что покупает. И обещал относиться к доске с уважением. Заплатил больше, чем просила мама.

– Почему ты ее продала? – спросила я, не понимая, как можно было вообще на это решиться. Ведь доска могла стать частью истории нашей семьи, сокровищем, подтвержденным воспоминанием.

– У меня больше ничего ценного не было. Ни фамильных бриллиантов, ни золота. Ничего. Только эта доска. Надо было заплатить за операцию, – спокойно ответила мама.

* * *

Я плохо это помню – детской памяти свойственно избавляться от самых страшных воспоминаний, психика включает защитный тумблер. Мне было лет четырнадцать. Кто-то привел меня к маме в больничную палату. Я стояла и смотрела на чужую женщину, которая к моей маме не имела никакого отношения. Послушно отвечала на вопросы – учусь хорошо, хожу в кружок танцев.

– Ты поедешь с тетей Галей, – сказала мне женщина. – Веди себя хорошо.

Я кивнула. Все, больше ничего не помню. Следующий год я провела в семье тети Гали в городке на Западной Украине, в Карпатах. Тетя Галя подарила мне котенка, и я была очень рада – всегда мечтала завести хоть какое-нибудь живое существо, что не представлялось возможным из-за наших с мамой частых переездов. Котенка – белого, с черными лапками и чернильным пятном на глазу, я помню прекрасно. Его звали Збышек. Кто дал ему такое имя, в памяти не осталось. Но со Збышеком я не расставалась. Котенок со мной ел, спал, делал уроки. Я ходила с расцарапанными руками и пыталась его воспитывать. Котенка могу описать до последнего пятнышка, а тетю Галю, взявшую на целый год ответственность за меня, чужого ребенка, – нет. Все стерлось, смылось. Зато первые колготки-капронки и помада, которые мне подарила тетя Галя, как сейчас стоят перед глазами.

Збышек. Почему моя детская помять сохранила воспоминания о том, какой у котенка был лоток, как я рвала туда газетную бумагу? Помню, что мой питомец любил огурец и не ел колбасу. Подсознание избавилось от всего остального. Не могу описать ни дом тети Гали, ни двор, хотя именно детали быта, как правило, застревали в моей памяти. Тот год вычищен, будто кто-то нажал на клавишу Delete. Без всякой возможности восстановления. Я даже не могу сказать, ходила ли я в школу, дружила ли с кем-то.

Маме тогда поставили страшный диагноз, который не предвещал ничего хорошего. И свою операцию мама оплатила теми самыми шахматами. Как и курсы химиотерапии. Шахматная доска спасла ей жизнь. Так что все случилось так, как, наверное, и должно было быть. Ведь Валерий Георгиевич всегда заклинал маму: шахматы – ее жизнь. Получалось, что он был прав, ошибся лишь в предназначении доски.

Маме врачи говорили, что она должна подумать о том, с кем останется ее дочь. Кто станет опекуном в случае ее смерти. Чтобы я не попала в детский дом. Но бабушка уже умерла, а других родственников у нас никогда не было. И мама честно ответила – никого нет, некому ребенка оставить, так что давайте делать так, чтобы я не умерла. Или она это не врачам говорила, а собственной судьбе, с которой заключала сделку. Что она пообещала в тот момент взамен – не знаю. Но мама жива. И дай ей бог прожить еще много лет. Если Валерий Георгиевич наблюдает за своей любимой ученицей с небес, то, надеюсь, он не против такого обмена.

Тогда, в тот день, когда должны были состояться похороны, вдова через соседок позвала маму к себе. Она отдала ей шахматную доску, завернутую в бархатную ткань.

– Забирай. Но на похоронах не появляйся. Я скажу всем, что шахматы в гробу лежат. Так я исполню и его волю, и сплетни остановлю.

Мама кивнула и забрала шахматы.

В тот же день, когда Валерия Георгиевича несли на кладбище, мама решила встретиться с бывшими одноклассниками. Она пошла на старое место сбора, где вскоре собралась вся компания. В детстве и юности они пытались переплыть Терек, совершали вылазки в колхоз, собирали грецкие орехи в наволочку, крали кур, выкапывали картошку на чужих огородах, пасли баранов. Мама умела дружить с мальчиками, парнями, мужчинами. У нее не было близких подруг, лишь хорошие приятельницы или подруги по необходимости. Близкими всегда оставались друзья-мужчины. И ни разу она не смешала дружбу с романом или наоборот. Никто из ее бывших мужей или возлюбленных не стал ей другом, а друг не имел ни единого шанса изменить статус на более близкий. Хотя, конечно, все друзья были влюблены в эту ненормальную, яркую, сумасшедшую девочку, девушку, женщину, которая была способна поставить все с ног на голову, сжечь мосты и построить их заново. Женщину с мужской логикой, мужскими поступками и характером, мужской силой духа и при этом удивительную, яркую красавицу, великолепную хозяйку, которая может напечь такие беляши, что даже женщины готовы были на ней жениться. Ради того, чтобы узнать рецепт.

На тайном месте встречи поначалу сидел только Жорик, который был влюблен в маму в шестом и седьмом классах. Чуть позже подошел Эльбрус – Брусик, мамин ухажер в восьмом. Борис, Борик, в десятом классе торжественно, на крови поклялся маму украсть – даже порезал себе палец перочинным ножом. Пришла от скуки и еще одна девочка в мужской компании – Зарина. Ее судьба зависела от старшей сестры – та должна была наконец выйти замуж, чтобы и Зарина могла обрести личное счастье. Но старшая сестра замуж никак не выходила, поэтому шансов на замужество у Зарины с каждым годом становилось все меньше. Пришел и Алан, который был влюблен в Зарину и терпеливо ждал, когда ее старшая сестра выйдет замуж.

– Что делать будем? – спросила мама собравшихся.

– Посидим и разойдемся, – пожал плечами Жорик.

– Я что, для этого приехала? – У мамы загорелись глаза. Именно она всегда была инициатором вылазок и зачинщиком всех проказ. – Давайте на минарет залезем!

– Не получится, – сказал Брусик, – на него замок повесили, туристов возят.

Как я узнала спустя многие годы, село, в котором выросла мама и где провела детство я, считалось мусульманским. Именно на нашем сельском кладбище стояли старые стелы, обращенные, будто под углом, в сторону Мекки. Запах жженого кирпича, которым укреплялись могилы, я помню с детства. Именно это кладбище было обнесено высоким забором, чтобы отпугивать животных – мусульман не хоронили в гробах.

Старый минарет, стоявший возле дороги, которая появилась много позже, всегда считался для детей запретным. Когда я росла в селе, ходила легенда, что в минарете живет дух старого муллы и лучше с ним не встречаться. Мол, кто увидит привидение муллы или услышит его голос, навсегда останется в минарете. Ходил слух, что мулла, точнее его дух, по-прежнему служит службу, созывая на намаз. Его голос, призывающий к молитве, слышали жители села перед бедствиями – разливом Терека, засухой, падежом скота и прочими напастями. Мол, мулла оберегает свой минарет и предупреждает жителей о грозящей беде. Кто-то клялся, что слышал его голос, когда праздновали столетний юбилей старейшины или в день рождения первенца у сорокапятилетней Розы, которая считалась древней старухой, не имевшей мужа и клявшейся, что рожденного мальчика ей послал сам призрак – мулла, а не живой мужчина. И вроде бы кто-то даже слышал голос, доносившийся с минарета в тот день, когда Роза разродилась, принеся в мир мальчика от непорочного зачатия.

Конечно, позже выяснилось, что Роза родила от вполне себе живого человека, случайного, можно сказать, постороннего. Все закрыли на это глаза. Тем более что Роза объявила, что, чай, уже не девушка, в Терек топиться не пойдет. Да и вдова уже почти десять лет. Так что родила и родила. Когда Роза объявила родного сына своим внуком, а матерью назвала старшую бездетную дочь, то все еще сильнее закрыли глаза. Зажмурились и заодно закрыли рты. Однако оставались и те, кто верил в дух муллы и непорочное зачатие.

В разные годы объявлялся свидетель того, что мулла о чем-то предупредил, от чего-то предостерег. В последние годы минарет стал считаться исторической ценностью и памятником архитектуры. Его оградили забором и повесили на ворота амбарный замок. Туристы действительно останавливались, выходили из автобусов, смотрели с уважением.

Местные дети не испытывали никакого пиетета перед старым минаретом. Но из поколения в поколение передавали знание: если нужно спрятать что-то ценное – запас орехов, тутовника, картошки с чужого огорода, лучше прятать во дворе рядом с минаретом. По традиции часть добычи оставляли для муллы. Считалось, что тогда он не выдаст секрет тайника. Около минарета происходило и воровство невесты по договоренности – когда она сама бежала к минарету, где в машине ее уже ждал жених. И они неслись в новую счастливую жизнь, которой препятствовали родственники. Если невесту украли у минарета, то все сложится хорошо. Родственникам оставалось только принять, простить и благословить молодых.

Опять же по легенде, считалось, что в минарете хранятся великие клады и сокровища, которые все пытались найти, но никому не удавалось.

Так вот, мама уговорила всю компанию отправиться на поиск сокровищ в минарет. Никто не соглашался, пока Брусик не принес с поминок вина, араки и пирогов.

Они считались уже взрослыми людьми – восемнадцать, девятнадцать лет. Брусику исполнилось двадцать. Так что от них никто не ожидал детских шалостей и подростковых поисков неприятностей на одно место. Но то ли все соскучились по приключениям, то ли подействовало молодое домашнее вино – пьяное, дурное, веселящее, – то ли день такой выдался, но все пошли к минарету.

Через забор полезла мама. Наверное, она выпила больше всех. Или все же ее поступок стоило объяснить нервным срывом – Валерия Георгиевича она любила и очень переживала, узнав о его смерти. При вдове держалась из последних сил, но требование – не присутствовать на похоронах в обмен на доску – маму подкосило. Она ушла к железной дороге, где под звук проходящего поезда смогла вволю накричаться и наплакаться. Никто ее не слышал, никто не разделил с ней ее горе.

Поскольку она не могла скорбеть – в этом праве ей было отказано, маме требовалось куда-то выплеснуть эмоции. Шахматы, завернутые в ткань, жгли руки. Она едва смогла забежать домой и бросить их на кровать.

Это же чувство мама испытала позже, когда хоронила мою бабушку. Она привезла с похорон бархатную подушку, на которую были приколоты бабушкины военные ордена и награды. Бабушкину книгу, завернутую в кусок старой детской пеленки, оставшейся еще от меня. Две фотографии, один экземпляр районной газеты, где бабушка была главным редактором. Больше никаких воспоминаний, никаких вещей, ничего. Все остальное было уничтожено, сожжено на костре на пустыре, который развела новая жена бабушкиного мужа. Вынесла и свалила в кучу, полила бензином и подожгла. Что успели достать, достали.

Когда я вышла замуж, обрела свой дом, мама передала мне все – книгу, бабушкины награды, экземпляр газеты. Они все еще жгли ей руки.

Мама в тот день полезла на минарет. Она бы и в Терек кинулась, чтобы водой заглушить боль, но ей это не пришло в голову.

Она перелезла через забор, зашла внутрь башни и полезла на самый верх. Слышала, как Зарина кричала ей – ступеньки давно рассохлись и проломятся, можно упасть и свернуть себе шею. Мама упорно поднималась. В прошлые годы за ней бросились бы все – и Брусик, и Жорик. Но сейчас они остались за забором – считались уже взрослыми и в силу воспитания и традиций не имели права вести себя как неразумные дети. Ребята кричали и призывали Ольгу вернуться. Но не лезли следом.

Мама потом рассказывала, что едва успевала сделать шаг и перейти на следующую ступеньку, как под ней рушилась предыдущая. Она не знала, как спуститься – лестница осыпалась на глазах.

Но, оказавшись на самом верху, успела помахать своим друзьям, после чего скрылась и больше не подавала признаков жизни.

Мама панически боится высоты. Она живет на восьмом этаже и много лет убеждает себя в том, что курит в форточку, хотя ни разу за всю свою жизнь к окну не приблизилась. Ей страшно даже выглянуть наружу. Окна в нашей квартире мыли или служащие фирмы «Заря», или я, когда стала считаться достаточно взрослой, чтобы не свалиться вниз.

Тогда, оказавшись в старом минарете, на самой верхотуре, мама села на пол и подумала о том, что останется там навсегда.

Кажется, Зарина настояла на вызове милиции и пожарных, чтобы снять свою ненормальную подругу с минарета. Но, пока организовывалась спасательная операция, мама начала кричать от страха. Буквально завывала от ужаса. Ей казалось, что про нее все забыли и она станет героиней легенды, согласно которой все зашедшие в минарет остаются там на веки вечные.

В это самое время у пожарных случился вызов в город, у милиции – вызов в другое село. Зарина уговорила всю компанию пойти на поминки Валерия Георгиевича, где собрались все видные и уважаемые жители села, чтобы те, включив авторитет и связи, помогли вызволить «сумасшедшую Ольгу».

– Может, сами ее как-нибудь достанем? – жалобно спросил Брусик. Именно ему с детства за шалости и проказы доставалось больше, чем всем остальным. Отчего-то считалось, что он мог остановить всю честную компанию, которая полезла в пещеры, ушла далеко в горы и совершила прочие проступки, на которые всех подбивала… Ольга. А кто же еще…

– Брусик, ты уже взрослый мужчина! – воскликнула Зарина. – А ведешь себя как ребенок.

– Как мы объясним, что оказались рядом с минаретом? Случайно мимо проходили? – спросил Жорик, которому всегда доставалось меньше всех, поскольку он заранее придумывал легенду: «Шел, увидел, пошел всех спасать». Все знали, что Жорик врет, но хотелось послушать его очередную геройскую версию. Так красиво сочинял, что заслушаешься.

– Ох, мужчины. Только о себе и думаете! Как я объясню, что здесь оказалась? – возмутилась Зарина. – Мне хуже всех. Теперь моя старшая сестра точно замуж не выйдет, раз ее младшая опозорила род.

– Точно! Замуж! Зарина, ты должна выйти замуж! – воскликнул Жорик.

– Жорик, я так туда хочу, ты себе представить не можешь как, – грустно заметила Зарина. – Алан меня скоро ждать устанет. Но если мою сестру никто не берет, что мне делать?

– Вот! Я все придумал! – закричал Жорик.

– Жорик, дорогой, даже не начинай тут, – отозвалась Зарина. – Давай ты лучше придумаешь, как Ольгу снять. Потом все фантазии расскажешь.

– Это просто гениально! Мы где? Правильно, у минарета, – начал говорить Жорик, не слушая Зарину.

– Алан, он с ума сошел, да? Можно я тоже с ума сойду? Тогда не буду считаться опозоренной. Лучше быть сумасшедшей, тогда меня жалеть станут. – Зарина застонала.

– Да вы послушайте! Мы сейчас придем на поминки и скажем всем, что Алан устал ждать Зарину. Зарина скажет, что расплакалась и пожаловалась Ольге, как тоже устала ждать свою сестру, которую никто не берет замуж. Все ведь знают, что за сестру уже и Заринино приданое обещали, но все равно не берут. А бедная Зарина так вдвойне теперь бедная – без приданого осталась. Алан же готов и так взять. Алан, ты же готов?

– Всегда готов, – попытался пошутить всегда сдержанный и немногословный Алан.

– Ну вот, Ольга и устроила вам… кражу. Подстроила свидание у минарета, чтобы наверняка. Чтобы вы точно счастливы были. – Жорик чуть ли не прыгал от восторга.

– И что? – не понимала Зарина.

– Как что? Я как друг Алана помогал тебя украсть! – продолжал кричать и размахивать руками Жорик.

– А я что делал? – уточнил Брусик.

– Как что? Как всегда! Следил за нами на правах старшего, чтобы мы ничего плохого не сделали и соблюли традиции! – Жорик встал в позу победителя и явно ждал аплодисментов.

– Хорошо, а Ольга зачем на минарет полезла? – строго спросила Зарина.

– Откуда мы знаем? Мы же тебя воровали! – рассмеялся Жорик.

– Нет, Ольге тоже нужно придумать оправдание, – решительно объявила Зарина.

– Хорошо, мы скажем, что Ольга полезла на минарет, чтобы… ну, например, прочесть молитву. – Жорик лихорадочно пытался придумать приемлемое объяснение.

– Жорик, какую молитву? Она не мулла! – воскликнула Зарина.

– Я попросил Ольгу принести камень с минарета как амулет. Чтобы мы с Зариной всегда были счастливы, – подал голос Алан.

– Точно! – обрадовался Жорик.

– Не поверят, – заметил Брусик.

– Давайте так: начнем рассказывать про то, что Алан украл Зарину. А как Ольга оказалась на минарете, может, никто и не спросит, – предложил Жорик.

– Пойдемте уже, не могу слышать, как она кричит, – решила за всех Зарина.

Компания отправилась на поминки. Во дворе стояла оглушающая тишина. Гости молчали, никто не говорил слова про покойного. Даже стука вилок о тарелки не было слышно. Все сидели и молчали.

– Что случилось? – тихо спросила Зарина у одной из соседок, которые помогали накрывать на стол. Но женщины замерли и молчали.

– Слушай. Мулла на минарете молитву произносит, – ответила тихо та. – Сколько лет молчал, а сегодня заговорил. Это знак. Значит, покойного ждут на небесах. Хорошо примут.

– А если это не мулла? Что-то непохоже на молитву. – Зарина не знала, как объяснить, что крики – вполне реальные вопли Ольги, которой требуется помощь. Причем срочно.

– Мулла молится, Валеру провожает. Ему тоже больно, – ответила соседка.

– Крик вроде бы не мужской. Кажется, женщина кричит, – сделала еще одну попытку Зарина.

– Ох, девочка, ты не знаешь, что такое горе. Вдова Валеры как собака на похоронах выла. Так почему мулла не может кричать, как женщина, если ему больно? Очень хороший знак. Никому мулла не кричал, только Валере. Значит, святым человеком он был, а мы не знали, не замечали.

Зарина отошла к парням и пересказала все, что узнала от соседки.

– Жорик, быстро придумай что-нибудь! – прошептала она.

– Что я могу придумать? – развел руками тот. – Что я могу против муллы?

– Алан, что делать? – чуть не плакала Зарина. – Я уже поверила в то, что ты меня наконец украл. Почему раньше так не сделал? Зачем ждал? Чтобы приехала Ольга и Жорик тебе подсказал, что со мной делать? А теперь я снова замуж не выйду никогда! Зачем ты такой честный?

Алан молчал.

– Давай я сама себя украду и к тебе приду! Не могу так больше! – Зарина все же заплакала.

Алан подошел и обнял ее. Как мужчина, не как друг. По счастью, это увидела мать Зарины и закричала погромче муллы. Дальше в дело вступил Жорик, который красочно описал процесс похищения невесты, которую Алан украл около минарета. Он, Жорик, – свидетель, помогал украсть. Брусик следил за всем. Так что все по правилам – Зарина должна выйти замуж за Алана, не дожидаясь очереди. И Алан знает, что все приданое родители пообещали старшей сестре, но он его и не хочет. Ему только Зарина нужна, счастье его жизни, свет его очей, мать его будущих сыновей и женщина, прекрасней которой он не встречал. Жорик еще долго говорил про свет, очи, звезду с неба. Так красиво говорил, что все заслушались. Жорик был в ударе.

– Хватит уже, – тихо сказала ему Зарина. – Нам Ольгу достать надо. А то ты такая сваха, что лучше мою сестру замуж выдай.

– Как сказал, как сказал! – радовался Жорик собственному успеху.

В этот момент снова раздался крик муллы с минарета, но всем он показался радостным. Так что подтверждение и благословение свыше этому браку были получены.

Лишь мать Зарины сидела, поджав губы, и подозревала неладное.

– А почему, если тебя украли, ты здесь стоишь? А не сидишь в доме своего жениха? – спросила она у младшей дочери, которая посмела нарушить очередность выхода замуж. Старшая в этот момент рыдала на кухне.

– Так я Ольгу хотела поблагодарить. Это она все устроила. Если у меня родится дочь, назову Ольгой, в ее честь, – ответила, не растерявшись, Зарина.

– У тебя родится сын, – ответила мать.

Все сразу оживились, начали выпивать и за покойного, и за молодых.

– Надо про Ольгу сказать, – напомнила парням Зарина.

– Где она? – К ним подошла вдова Валерия Георгиевича, которая не плакала, а готова была всех убить.

– На минарете, внутри, забралась на самый верх, не может спуститься. Наверное, лестница обвалилась, – ответила шепотом Зарина.

– Я так и знала! – процедила вдова.

– Она не специально, просто так получилось, – встала на защиту подруги Зарина.

– У нее всегда не специально, – рявкнула вдова.

– Ее бы достать оттуда, – жалобно попросила Зарина.

– Достану. Я ее с того света достану. Сейчас брату позвоню, он в пожарной части. Только вы никому ни слова! Пусть люди думают, что мулла по моему мужу так кричал. Понятно?

Все дружно закивали.

– Нет, я ее все-таки убью. Ну вот только она так может! – восхищенно заметила вдова. – Тебя замуж выдала, а моего мужа святым сделала. Гости, как только муллу услышали, стали столько денег давать, что сыну на институт хватит, на жизнь всем нам хватит. Убью ее. Появляется, творит бог знает что!

– Спасибо вам, что исполнили волю Валерия Георгиевича и разрешили Ольге приехать, – улыбнулась Зарина.

– За приданое не волнуйся. Я слышала, люди говорили – раз мулла одобрил вашу свадьбу, то и вам деньги соберут. Больше, чем у твоей сестры будет. Меня ведь Валерий тоже у минарета украл. – Вдова расплакалась.

– Позвоните брату, пока Ольга там с ума не сошла, – попросила Зарина.

Маму достали с минарета, спустили по пожарной лестнице. Зарина и вся компания, включая вдову, отпаивали и откармливали ее у ограды. Рассказывали, что произошло за это время. Вдова то кидалась ей на шею, чтобы обнять и поцеловать, то обещала придушить собственными руками. Зарина плакала и благодарила – родители, и ее, и Алана, дали согласие на их брак. Старшая сестра, правда, рыдает от зависти.

– Эй, это я все придумал! – кричал Жорик.

– А я за вами проследил, – смеялся Брусик.

* * *

Зачем она это делает? Этот вопрос задавала себе моя бабушка, мамина мама. Этим же вопросом, на который нет ответа, задаюсь я с тех пор, как начала понимать, что моя мама отличается от всех остальных мам. Иногда я на нее ужасно сержусь и понимаю бабушку, для которой каждый приезд дочери в село приравнивался к стихийному бедствию. Когда бабушка получала срочную телеграмму, в которой мама сообщала, что едет, будет через три дня, бабушка хваталась за сердце. Один раз она отказалась получать телеграмму.

– Мария, возьми ты ее уже и сделай тут роспись, – умоляла ее почтальон тетя Маруся.

– Нет, не буду. Я ничего не видела. Ничего не получала. А ты мне ничего не приносила! – закричала бабушка.

– Она все равно приедет, – ответила тетя Маруся.

– Тогда я уеду! В командировку срочную уеду! Прямо сейчас! Меня письмо позвало в дорогу!

– А Дидину ты с собой возьмешь? – спросила почтальонша, имея в виду меня – так меня звали в селе. Дидина – цветочек.

– Нет, мне нельзя ехать. Если Ольга приедет и опять что-то натворит, меня же искать начнут и найдут! А она натворит! Обязательно! – Бабушка заламывала руки и хваталась за сердце.

– Конечно, натворит. Нельзя тебе уезжать, – подтвердила тетя Маруся.

Вот так и я. Когда мама сообщает, что соскучилась по внукам и приезжает, хочу куда-нибудь быстро смыться. Но остаюсь, потому что не знаю, что она натворит.

Когда сын был маленьким, бабушка любила выскочить из-за угла в дальней комнате, сложить пальцы пистолетом, приставить к ребенку и крикнуть страшным голосом: «Стой, кто идет?» Потом еще удивлялась, почему трехлетний ребенок описался от страха.

Внучку же она один раз ущипнула в порыве нежности. В принципе, в щипке не было ничего необычного. Пока я росла, все время ходила с красными щеками, за которые обязательно ухватывались все соседки и начинали причитать, какая я хорошенькая, тьфу на меня. К плевкам в лицо, от сглаза и в качестве подтверждения того, что я красавица, тоже привыкла. Моей подруге Фатимке повезло меньше. Если меня, как и всех детей, трепали за щеку, то Фатимкина бабушка норовила укусить внучку то за попу, то за руку. Вот, мол, такая сладкая внучка у нее растет, прямо съесть хочется. И цап зубами за попу. Моя подруга один раз попыталась увернуться от традиционного кусания, бабушка расстроилась и обиделась. Фатимке велели терпеть.

Когда мама ущипнула свою внучку за то место, где у ребенка предполагалась талия, та, конечно, расплакалась. Она занималась балетом, плохо ела и жировой прослойки, положенной всем детям, у нее просто не имелось. Кожа, а под ней сразу кости. На следующий день на месте ласкового щипка образовался здоровенный синяк, который я замазывала тональным кремом перед дочкиными занятиями. Не дай бог в раздевалке другие мамочки увидят. Я ведь не объясню, что это бабушка приехала и так соскучилась, что просто сил нет. И что щипки – это все равно что жаркие поцелуи. Во всяком случае, в моем сельском детстве считалось именно так.

При этом и внук, и внучка бабушку обожают. Они прекрасно знают, что бабушка у них не такая, как у всех, а единственная и неповторимая в своем роде. Дочь, когда раздается звонок в домофон, начинает подхихикивать. Нервно. «Гы-гы, гы-гы». И на всякий случай бежит в туалет. Заранее. Чтобы не описаться при встрече.

Бабушка всегда приезжает с подарками, и я вынуждена устраивать инспекцию. Дочь уже послушно отдает мне чупа-чупсы, каких-то жутких мармеладных монстров и леденцовых петушков такого размера и окраса, что мне нехорошо становится. Дочери нельзя – она занимается спортом, да и в принципе такое нельзя есть ребенку. Бабушка традиционно поджимает губы и рассказывает внучке, где нужно прятать сладости.

– Я все места знаю, – отвечаю я, вытряхивая несколько шоколадных конфет, спрятанных в только что подаренную двести пятьдесят седьмую по счету косметичку. И где только мама такие конфеты находит? Размером с увесистый том детской энциклопедии и с таким адским составом, что непонятно, выживешь или нет после употребления подобных химических соединений.

Это стало доброй традицией – я устраиваю проверку подарков, экспроприирую, делая вид, что не нашла одну или две конфеты, и дочь с бабушкой радуются, что смогли припрятать сладость. Потом они идут играть в шахматы, бабушка поддается, внучка выигрывает, и все счастливы. После шахмат они достают шашки и играют исключительно в «Чапаева». Шашки летают по всей комнате. Я закатываю глаза, и внучка с бабушкой смеются – мы строго соблюдаем сценарий визита. Если я не закачу глаза в нужный момент, они, пожалуй, начнут качаться на шторах. Или играть в «войнушку», обстреливая друг друга из рогаток. То есть они сначала затихнут, сделают рогатки, наслюнявят шарики из бумаги и потом начнут пуляться. Так уже было. Пришлось менять люстру. Нет, сначала пришлось менять несколько лампочек, из которых одна взорвалась прямо в цоколе, а потом и люстру. Бабушке надоело пуляться бумажными шариками, и она решила запустить в люстру теннисным мячом. Попала, кто бы сомневался. А дальше все было как в мультике про Карлсона. Я на пороге, люстра качается, а дочь говорит: «Мы тут с бабушкой поиграли немного».

– Ну, мне пора, – радостно объявила тогда мама и направилась к выходу. Практически включила пропеллер и улетела.

– Ну да, дело-то житейское, – процитировала я мультик.

* * *

Сейчас я нахожусь в роли маминой мамы, которая не знает, что еще натворит дочь и из какого места – из командировки, дальнего села, с поминок или со свадьбы – ее срочно вызовут. «Ольга опять», – приносила весть одна из соседок, и бабушка неслась разбираться, что там еще «опять». Мама повзрослела, родила ребенка, но так и осталась «Ольга опять».

Тот случай я и сама хорошо помню. Мне было лет десять. Мама приехала меня забрать, но бабушка не отпускала. Говорила: «Хватит таскать ребенка, оставь ее уже в покое».

– Она говорит по-осетински лучше, чем по-русски! – возмутилась мама, имея в виду мое дальнейшее образование.

– Ой, можно подумать, что в том месте, куда ты ее забрать хочешь, все по-русски говорят! – не задержалась с ответом бабушка.

– Ну, не все и не по-русски, – пожала плечами мама.

– Оставь ребенка в покое! Пусть говорит по-осетински, чтоб она была здорова и счастлива! – закричала бабушка. – Ты тоже знаешь этот прекрасный язык, если вдруг забыла!

– Мама, я забыла! Клянусь тебе! Так старалась, что совсем забыла! Ни одного слова не помню! – закричала мама в ответ, и это было правдой лишь во второй части. Всеми силами она вытравляла из себя село, в котором росла, и язык, который считался вторым родным. Мама не только говорила, но и писала, и читала по-осетински. Но она в рекордные сроки избавилась от акцента, особенностей интонирования – всего того, что могло выдать в ней приезжую, «лимиту», которой она считалась, когда сбежала из села в Москву.

– Уйди сейчас, у меня сердце болит! Лучше бы ты не приезжала! – кричала бабушка.

Бабушка ушла в редакцию, где всегда пряталась от скандалов и лечила нервы, отстукивая на механической пишущей машинке заметку в номер – лишь работа ее успокаивала.

К маме зашла ее давняя подруга Ирочка. Ее все звали Ирочка-горбатая, потому что у нее действительно был небольшой горб, одна нога короче другой – следствие родовой травмы и перенесенного в детстве полиомиелита. С моей мамой они дружили с детства. Ирочка-горбатая работала в детском саду и подрабатывала шитьем на заказ.

Только к маме Ирочка всегда прибегала за помощью. И только она радовалась ее возвращению в село. Встречала на вокзале, хлопала в ладоши. Мама наклонялась, чтобы ее обнять. В свои приключения она ее никогда не вовлекала, хотя Ирочка очень просилась. Но им и на двоих хватало происшествий. Ирочку мама очень любила – та молчала как партизан, хотя прекрасно знала, куда отправилась Ольга и какое еще приключение придумала на свою попу.

– Ирочка, пожалей меня, – умоляла бабушка, – скажи сейчас, я все равно узнаю. Не хочешь меня жалеть, Дидину, мою внучку единственную, пожалей!

– Ой, я так вас жалею, что сердце болит, очень жалею, Мария Алексеевна, уважаемая, и Машу жалею, такая девочка, ну точно цветочек, правильное имя ей здесь дали, что тьфу на нее, какая красавица, пусть замуж хорошо выйдет, – отвечала Ирочка. – Но не могу сказать. Ольга с меня слово взяла.

– Ирочка, давай я тебе сейчас слово дам, что не убью Ольгу, когда найду. И не убью, когда выясню, что она опять сделала. Только скажи, где она. Чего мне ждать? К чему готовиться? – причитала бабушка.

– Мария Алексеевна, не скажу. Я же живу Ольгиными историями. Потом год их вспоминаю. Что мне еще вспомнить? Нечего. А Ольга приезжает, и я радуюсь, – отвечала Ирочка.

– В кино сходи или книжку почитай. Там тоже много историй, – советовала бабушка.

– Это не то. Это про других. А тут рядом, будто и про меня тоже, про нашу жизнь! – восклицала Ирочка, и бабушка сдавалась.

В тот очередной раз, когда в село нагрянула мама, бабушка сбежала в редакцию под предлогом написания большого репортажа. Сказала, что объявится, когда Ольга уедет, не раньше. Присматривать за мной поручила соседкам. Им же велела сразу бежать в редакцию, если Ольга соберется увозить свою дочь, то есть меня, тайно. Хотя тайн в нашем селе не существовало в принципе.

Тогда Ирочка прибежала к маме и сказала, что они срочно должны пойти к ней домой.

– Что-то случилось? – спросила мама.

– Конечно, случилось! Стала бы я тебя звать! Только ты мне можешь помочь! – объявила подруга.

Мама решила взять меня с собой, чтобы по дороге поговорить на важную тему – хочу я уезжать или нет.

Но разговора по дороге не получилось. Ирочка рассказывала последние сплетни, болтала без умолку, я плелась следом и предпочла бы оказаться во дворе у Фатимки или у бабушки в редакции. Но боялась ослушаться матери.

Уже в доме Ирочка призналась маме, что была у врачей в городе и те сказали, что у нее проблемы с сердцем. Серьезные. Предупредили, что она может умереть в любой момент. И так прожила дольше, чем прогнозировали.

– Господи, давай я тебя в Москву заберу! Там врачей пройдешь! – забеспокоилась мама.

– Нет, не надо! – радостно ответила Ирочка. – Я готова, не боюсь умирать. С раннего детства готова. Мне всю жизнь твердили, что я скоро умру. А я вот, живу. У меня же никого нет из родных. Мать меня тетке подбросила, когда поняла, что я больная, а тетку я давно похоронила. Вот и хочу заранее подготовиться. Только понимаешь, надо мерки с меня снять.

Поскольку Ирочка подрабатывала швеей и считалась очень хорошей мастерицей, мама слегка опешила. Ведь Ирочка всегда тщательно, до миллиметра, снимала мерки, чтобы сшить свадебное платье или парадный костюм. Маме она сшила штаны-шаровары, в которых было удобно ездить на велосипеде. И чалму из ткани, которую мама привезла для меня – я должна была в школе танцевать узбекский танец. Ирочка сшила мне костюм, а остаток ткани пустила на чалму. Мама в ней щеголяла в столице, согласно последнему писку моды на головные уборы.

– Ирочка, ты свои мерки лучше меня знаешь, – не поняла мама.

– Да не эти. На гроб которые, – рассмеялась Ирочка.

– В смысле на гроб? – Тут уже мама удивилась.

– Ну, не хочу, чтобы меня чужие люди разглядывали и измеряли. Стесняюсь. Я же… нестандартная. Вдруг гроб окажется мал и мне будет неудобно или слишком велик и тоже будет неудобно? Вряд ли станут переделывать после моей смерти.

– Ирочка, мы сейчас про твой гроб говорим или про платье? – Мама опешила, хотя ее мало что могло ввести в ступор.

– Ну конечно, про гроб! Вот, держи тетрадь, будешь туда все записывать!

– Не буду я ничего записывать! Ты совсем с ума сошла? Кто снимает мерки с живого человека для гроба? – возмутилась мама.

– Я снимаю, – улыбнулась Ирочка.

– Ирочка, давай ты проживешь еще столько лет, сколько тебе врачи не давали, а? – попросила мама.

– Давай, – ответила Ирочка, – ты снимешь мерки, и я буду жить дальше спокойно.

– Попроси кого-нибудь другого! – Мама практически умоляла.

– Кого? У меня никого нет, ты же знаешь. Ты – одна-единственная подруга, да и то уехала и бросила меня. Ну что тебе стоит?

– Ты же знаешь свой рост! Какие еще нужны мерки? – Мама все еще пыталась отговорить Ирочку от безумной идеи.

– Ой, ну ты глупая. Одно дело я мерки с тебя снимаю, а потом все равно нужна примерка. То там подколоть, то тут убрать, – развела руками Ирочка.

– Умоляю, не своди меня с ума сейчас! Я и так чокнутая! Нашла, что сравнивать – ткань на платье и доски на гроб! – Мама все-таки закричала.

– Какая разница? – искренне удивилась Ирочка.

Так они пререкались еще полчаса, пока наконец мама не сдалась.

– Спасибо тебе! – закричала Ирочка, обняла свою подругу, поцеловала ее и принялась двигать стол.

– Ты что делаешь? – опять опешила моя родительница.

– Как что? Стол двигаю на середину. Помоги! – велела Ирочка.

Мама помогла сдвинуть стол.

– Ты из стола собралась выкройку делать? – уточнила мама. – Может, я тебе обои старые принесу, нет?

– Ольга, ты иногда бываешь такая глупая, что я не знаю, как ты в городе живешь! – опять рассмеялась Ирочка и стала забираться на стол. – Подсади лучше! Гроб же здесь будет стоять, на этом столе, в середине. Так что надо примерить именно так, чтобы и мне, и людям было удобно.

Мама помогла подруге залезть на стол. Ирочка легла, устроилась поудобнее и сложила руки на груди.

– Все, давай меряй, – велела она.

– Чем? – Мама решила, что подруга не умрет, а, скорее, сойдет с ума. То есть уже сошла.

– Как чем? Сантиметром, конечно!

Мама взяла сантиметр.

– Так, пиши: «ДИ», – руководила Ирочка.

– Чего? – не поняла мама, которая так и не освоила элементарный школьный курс кройки и шитья.

– Длина изделия!

Мама измерила Ирочку.

– Сто пятьдесят сантиметров приблизительно.

– Так, надо на припуск оставить. Давай сантиметров пять на всякий случай, – размышляла Ирочка, продолжая лежать на столе, сложив руки на груди.

– На какой припуск? – Мама опять застыла на месте.

– Господи, зачем ты уроки труда в школе прогуливала? – возмутилась Ирочка.

– Я не прогуливала, я с ребятами табуретки делала. Ты же знаешь.

– Не делала ты табуретки! Ты в тир сбегала, стреляла!

– Ну, может, и так.

– Надо было попробовать хоть фартук сшить! Сейчас не мучила бы меня.

– Ладно, пишу сто пятьдесят пять сантиметров.

– Теперь ШИ.

– Чего?

– Ширина изделия. Измеряй давай.

– А на припуск сколько оставлять?

– Так, надо подумать. Зависит от ткани, то есть от дерева. И от того, кто делать будет. Мне-то больше полутора сантиметров не надо. Давай оставим десять. На всякий случай. Нет, пятнадцать. Вдруг у меня руки упадут с груди?

– А если ты вдруг повернуться на бок захочешь? Может, двадцать оставим? – Мама пыталась шутить.

– Да, ты права, давай двадцать, – серьезно согласилась Ирочка.

– Я шучу! Ты в гробу что, загорать собралась? Все, не могу больше. Даже я бы до такого не додумалась! – Мама отбросила сантиметр.

– Ну пожалуйста. Только высота осталась! – попросила Ирочка.

– И как я тебе высоту буду измерять?

– Не знаю. Давай ты натянешь ленту, а я буду говорить, как мне удобно.

– Господи, Ирочка, я раньше тебя по твоим меркам в гроб лягу!

– Надо еще расход ткани рассчитать. Слушай, а привези мне в следующий раз ткань на гроб из Москвы, хорошо? Я напишу, какую и сколько метров.

– Ирочка, иди в жопу! Смотри, вот так высота? – Мама натянула сантиметр.

– Нет, повыше, нет, чуть пониже, подожди, я подумаю… – размышляла Ирочка.

В этот момент в дом вошла тетя Маруся, которая работала не только почтальоном, но и на хлебзаводе. Она заносила свежий хлеб соседкам, Ирочке и нам с бабушкой, в том числе.

– Ольга? Ты что тут делаешь? – Тетя Маруся застыла на пороге. Картина, которую она увидела, впечатляла: Ирочка, лежавшая на столе, не подававшая признаков жизни. Мама с сантиметром в руках. В углу сижу я, вжавшись от ужаса в стену, поскольку впервые присутствую при снятии мерок для гроба.

– Мерки снимаю, – ответила мама сердито. – Ирочке на гроб. Уже час тут над ней прыгаю.

Тетя Маруся попятилась к двери и тихонько вышла.

После того как мерки были сняты, Ирочка предложила отметить это событие – достала вино, сыр. Свежий кирпич хлеба тетя Маруся выронила из рук на пороге, когда убегала. Так что подруги выпили, закусили и вышли во двор: проветриться. Про меня они вообще забыли. Ирочка была довольна, улыбалась, просила рассказать, как там маме живется в большом городе. Из каких тканей платья шьют. Сколько стоит отрез. Какой цвет в моде в столице. В благостном настроении они вышли из дома, чтобы посидеть во дворе.

Во дворе негде было не то что присесть, но и встать. Его заполонили женщины в черных платках и платьях. Что-то бурно обсуждали, некоторые плакали. За главную выступала тетя Маруся.

Когда мама с Ирочкой вышли на порог дома, соседки резко замолчали. Тетя Маруся закричала.

– А что случилось? – радостно и уже пьяно спросила Ирочка.

В этот момент во двор влетела бабушка, которую тетя Маруся вызвала из редакции. Такая трагедия – Ирочка-горбатая умерла, а Ольга мерки на гроб снимает.

– Твою ж мать! – выругалась моя бабушка.

– Привет, – поздоровалась мама. – А что случилось?

Услышав бабушкин голос, я выскочила из дома и кинулась к ней, чтобы спрятаться за ее спиной.

– Господи, и ты здесь. – Бабушка чуть сознания не лишилась.

Я жалась к бабушкиной спине, она пыталась повернуться ко мне лицом, но я не давала – за спиной мне было спокойнее.

– Ольга, мы сейчас на Терек пойдем, и я лично прослежу, чтобы ты уже наконец в него прыгнула. Три раза я тебя спасала, но сил моих больше нет. Зачем ты ребенка с собой потащила? Посмотри, как ты ее напугала! – закричала бабушка.

– Это другое, – ответила мама. – Меня же не замуж украли и я сбежала! Сейчас-то зачем в Терек? Да мы ничего такого не делали! Ирочка, скажи!

Ирочка не успела подтвердить слова мамы, поскольку во двор зашли врачи – соседки вызвали «Скорую», чтобы подтвердить факт смерти. В больницу решили забрать бабушку и тетю Марусю. Обеим прямо во дворе вкатили мощные дозы успокоительного. Врачам тетя Маруся рассказала, как зашла в комнату и увидела Ирочку на столе. Точно мертвую, потому что руки сложены как у мертвеца, глаза закрыты, да и не дышала совсем. Ольга сказала, что уже час прошел со смерти Ирочки.

Пока мою бабушку и тетю Марусю грузили в машину «Скорой», пока Ирочка клялась соседкам, что это была ее идея и она Ольгу буквально заставила снять с нее мерки, пока мама кричала, что вот сейчас вообще ни при чем, соседки накрыли на стол. Маму отправили на машине «Скорой» – ухаживать за бабушкой и тетей Марусей. А Ирочку усадили за стол и стали отмечать ее второй день рождения. Вино лилось рекой, пироги дымились. Про меня опять все забыли.

Но буквально через пару дней случилась еще одна впечатляющая история. Мама опять была ни при чем, но репутация говорила об обратном.

Ирочка прибежала в бабушкин дом с криком. Она опаздывала на работу в детский сад, автобус ушел, и все – конец. Если опоздает, лишится премии. А она уже потратила деньги на тесьму и атласные ленты.

– Что ты от меня хочешь? – спросила мама.

– Отвези меня на велосипеде! А я тебе сарафан сошью, белый, на пуговицах спереди! – пообещала Ирочка.

За сарафан, тем более белый, мама готова была отвезти Ирочку куда угодно и, немедленно нацепив свои штаны-шаровары, уселась на старый велосипед.

– Мне жестко, – пожаловалась подруга, – давай на багажник хоть подушку привяжем.

Мама хмыкнула и привязала на багажник подушку. Усадила Ирочку.

– Нет, я так боюсь упасть.

– И что ты предлагаешь?

– Привяжи меня или к себе, или к багажнику.

– Господи, Ирочка, просто держись за меня!

– Я сама примотаюсь. – Ирочка взала веревку и примотала себя к велосипеду.

Они наконец погрузились, и мама повезла Ирочку на работу. Сначала ехали по шоссе, собирая гудки проезжающих мимо машин. Рейсовый автобус так и вовсе тащился следом, не обгоняя – люди высовывались из окон и что-то кричали им вслед, водитель дудел.

Наконец они свернули на проселочную дорогу. До детского сада, где работала Ирочка, оставалось каких-то метров триста. И тут под колесо велосипеда попал камень, мама не смогла вывернуть руль, и они рухнули. Мама улетела вперед, лицом вниз, в кучу наваленной щебенки. Ирочка завалилась на бок. Мама растесала щеку, лоб, подбородок. В голове шумело, а под ребром кололо и резало.

Она встала и доковыляла до Ирочки, которая приземлилась в траву.

– Вставай. – Мама попыталась поднять поругу.

– Не могу. Нога, – ответила Ирочка.

Вместо детского сада маме пришлось тащить Ирочку в больницу. Ей выдали флакон перекиси и зеленки – велели намазать ссадины. Плюс, возможно, легкое сотрясение – ничего страшного, а ребро болит – или ушиб сильный, или трещина. Зарастет. Мамой никто не хотел заниматься. У Ирочки же, вокруг которой собрались все врачи, обнаружился перелом.

В тот момент, когда мама мазала себя в туалете зеленкой, а Ирочке накладывали гипс, в больницу ворвалась бабушка, которую опять вызвали то ли из редакции, то ли из типографии, то ли сорвали с интервью. Бабушка была злая, как сто чертей. Я бы тоже злилась. Ведь ей все соседки по дороге встретились, чтобы рассказать подробности происшествия во всех деталях.

Согласно свидетельским показаниям, выходило, что Ольга привязала Ирочку к багажнику велосипеда и куда-то повезла. Куда – непонятно. Но совершенно точно привязала. Ирочка кричала и звала на помощь. Сопротивлялась. Все видели кусок веревки, который развевался по ветру, и Ирочку, точно привязанную, тоже видели. Что там Ольга еще удумала?

Ирочка рассказывала всем желающим и нежелающим, что хотела лишь вовремя добраться до работы, но пропустила рейсовый автобус, а на трассу идти побоялась, вот и попросила Ольгу ей помочь. Но кто же поверил Ирочке? Никто.

– Скажи мне, куда ты ее собиралась везти? Зачем привязала? – спрашивала бабушка свою непутевую дочь.

Мама, измазанная зеленкой, которую разлила в раковине, вылила на пол, на себя, злилась и говорила, что вот сейчас – вообще ни при чем. Хотела помочь подруге, а опять осталась виноватой!

* * *

Сколько еще таких историй? Я не знаю. Мама – блестящая рассказчица, но мне приходится ее буквально пытать, как бабушка бедную Ирочку, чтобы хоть что-то узнать. И я не могу предсказать, когда мама вдруг выдаст очередную историю, которая, как пазл, сложится в моей голове, восстановит не мамино, а мое прошлое, которого я была лишена. Я не могу составить свое генеалогическое древо за недостаточностью «улик». Мама вычистила не только свою, но и мою память. Но иногда она вдруг подбрасывает мне кусочек того воспоминания, которое я могу вставить в собственную картину воспоминаний.

Вот буквально на днях она рассказала, почему развелась со своим четвертым по счету мужем, дядей Володей. Я его прекрасно помню. Он любил ее так, что в ее присутствии боялся дышать. Готов был ради нее на все. Я была уверена, что мама его загипнотизировала или подсыпала в еду приворотное зелье – дядя Володя мог только смотреть на нее и исполнять любое желание. Когда мама с ним развелась, он так и не понял, что сделал не так.

А про «не так» мама рассказала мне спустя годы. Я ведь тоже не понимала, почему вдруг исчез дядя Володя, который и меня любил через маму.

Мама проснулась в свой день рождения и увидела, что спальня завалена розами – лепестками, цветами на стеблях. Несколько букетов стояли в вазах. Тут же позвонили мы – я, мамин любимый зять, внуки, – поздравляли с днем рождения. Мама была счастлива до того момента, пока не вышла во двор. Она жила на даче и весь огромный участок превратила в цветник. До этого она сварила кофе и вышла на веранду, чтобы насладиться таким прекрасным утром. Глоток кофе встал поперек горла, мама обожглась и долго откашливалась – все розовые кусты во дворе были безжалостно уничтожены, вырезаны буквально под корень.

И тут до мамы дошло, что розы, лежавшие чуть ли не ковром в ее спальне, – это ее розы, которые она выращивала, холила и лелеяла. И срезал их ее муж, больше некому.

– Дай мне свой паспорт, – сказала мама, когда дядя Володя появился на веранде с подносом, на котором громоздились праздничный завтрак и одна роза в стакане. Видимо, та роза и стала последней каплей.

– Зачем? – не понял дядя Володя.

– Надо, – ответила мама.

Забрав паспорт мужа, мама поехала в ближайший город, чтобы подать заявление на развод. Жить с мужчиной, который так безжалостно срезал ее цветы, она не собиралась. Но загс оказался закрыт, так что маме пришлось вернуться ни с чем, отложив развод на три дня, согласно графику работы загса.

Около ворот стоял дядя Володя с букетом полевых цветов в руках – ромашки, анютины глазки, вьюнок. Мама чуть не расплакалась, решив, что ее муж все осознал и хочет загладить вину. Но, когда она зашла в собственный сад, ей стало плохо – по нему прошелся маньяк, вооруженный секатором. От поляны с ромашками, которую мама засеяла для меня, вьюнков, которые нравились ее внучке, не осталось и следа. Даже куст жасмина, который она посадила на рождение внука, подвергся налету вандала.

Дядя Володя был тем самым вандалом, изуродовавшим мамин сад. Он решил, что маме не понравились розы и поэтому она обиделась и уехала. Во время ее отсутствия он срезал все остальные цветы в саду, чтобы как-то загладить вину.

Мама с ним развелась. Из-за цветов. Дядя Володя так и не понял, в чем провинился. Мама не считала нужным объясняться.

Иногда я искренне завидую маме – она способна развестись из-за цветов. Не боится начать новую жизнь и на восьмом десятке все еще мечтает о счастливом замужестве – я сбилась каком по счету. Но я для нее остаюсь островком стабильности – у меня ничего не меняется не только годами, но теперь уже десятилетиями. Один дом, один муж. Я выросла занудой. У меня даже мосты сжигаются по графику. Да и то – не сжигаются, а вяло тлеют. А самый страшный кошмар, который я вижу регулярно во снах – как стою на вокзале с детьми, чемоданами и не понимаю, садиться мне в поезд или нет. В нужную сторону отправляется этот поезд или я ошиблась платформой? И нет никого, кто взял бы мои вещи, меня за руку и сказал, что да – это твой поезд, садись, все будет хорошо. Нет никого, кто смог бы донести мои вещи до купе и засунуть чемоданы на багажную полку.

Этот кошмарный сон преследует всегда. Я сделала все, чтобы ни в малейшем жесте не стать похожей на маму. Чтобы не нашлось ничего общего. Не повторить ее судьбу. Мама вымарывала из собственной памяти свои детство и юность, язык, правила поведения, традиции. Я с тем же упорством их возвращала в свою жизнь, бережно хранила в памяти детали быта, тутовник, дорогу на Терек. Материальных воспоминаний, которые можно потрогать, ощутить подушечками пальцев, у меня не осталось. Ничего, кроме бабушкиных орденов, экземпляра газеты и бабушкиной книги про совхоз. Пары фотографий.

Я всегда хотела стать для своих детей другой матерью. Той, которая ходит на родительские собрания, забирает с тренировок, готовит ужин, заплетает косы по утрам. Мамой, которая всегда рядом. У меня получилось. Я для детей – гарантия стабильности, уверенности в завтрашнем дне. Но именно бабушка остается для них праздником, сумасшествием, незапланированным фейерверком. Они обожают ее за то, что уже одно появление – спектакль. Цирк с доставкой на дом. Приключение, квест, комната страха – аттракционы и все это в одном лице в пространстве нашей квартиры.

Возможно, я тоже стану такой же бабушкой для своих внуков. И они будут ждать моих приездов больше, чем мои дети. Вдруг мои внуки начнут писать стихи или приключенческие романы? Ведь круговорот бабушек в природе, как и передачу талантов через поколение, никто не отменял. Как и круговорот любви в семье.

Мам, я тебя очень люблю.

Content

Маша Трауб
Плохая дочь