Елена Алексиева

Нобелевский лауреат

Еще одна жизнь

(вместо вступления)

От автора

Есть разные способы прожить жизнь, и трудно сказать, какой из них лучше. Проблема в том, что я хочу пробовать все способы одновременно. Наверное, поэтому и пишу, ибо другой возможности это сделать не вижу.

Я умышленно не начинаю с фактов своей биографии, ибо сами по себе они никогда меня особо не интересовали. Гораздо интереснее то, что может из них получиться. В моем случае — это поэзия, в значительно большей степени — проза, а в последние годы — еще и драматургия.

Говорят, что писать — это адский труд. Но для меня не писать — еще труднее. Тот. кто хоть раз в жизни начеркал — пусть даже в подпитии! — свой опус на ресторанной салфетке, поскольку под рукой не было бумаги, тот меня поймет.

Но вернемся к фактам.

Я родилась в Софии. В то время это было прекрасное место для жизни. Говорят, оно и сейчас такое, но я в этом не убеждена. Тогда город утопал в зелени. Сосед по дому выращивал кроликов, и одно из первых моих воспоминаний связано с ними: летом я играю на траве с двумя белыми зверьками.

Годы учебы в Первой английской гимназии, которую я окончила в 1994 году, — единственное, что я считаю стоящим из всей моей школьной жизни. Тогда меня волновали только три вещи: чтение книг, писание стихов и мальчики. Потому и жалко до слез, что нельзя было остаться в гимназии хотя бы еще на пять лет.

Их мне пришлось провести в Софийской экономической «альма-матер», незадолго до этого переименованной в Университет национальной и мировой экономики. Оттуда я вышла со степенью магистра международных экономических отношений. В то же самое время я начала работать в Новом болгарском университете. А после того, как организовала полдюжины международных школ по семиотике и перевела тысячи страниц трудов из этой области, меня как-то совершенно естественно включили в научную программу по семиотике. В 2005 году я защитила диссертацию, выбрав темой некий синтез литературы и семиотики, а два года спустя окончательно поняла, что мое место не в академической науке и никогда там не будет.

Решив раз и навсегда упростить бытовую проблему, я стала зарабатывать на хлеб устным переводом. И так до сего дня. Разумеется, чтобы можно было спокойно писать, для чего же еще?

В последние годы я все больше времени провожу в деревне. Люблю девственную природу. Люблю животных, поэтому их не ем — они для меня словно братья. Мне с ними хорошо.

Один мой друг утверждает, что в какой-то из своих прежних жизней я сама была животным. Мне думается, что если это и не так, то в следующей жизни я им обязательно буду.

Главное, что ты всегда можешь рассчитывать еще на одну жизнь. Всегда.

Елена Алексиева

май 2017

1

«Это не я».

«Я — совсем не тот человек, за которого меня принимают».

Эдуардо Гертельсману хотелось сказать им только это и ничего другого. Но сейчас он все еще был один, и ему не нужно было кого-то в чем-то убеждать. Он мог просто помолчать. Пять минут. Или десять. Выкурить сигарету тайно от своего литературного агента Настасьи Вокс, которая таскалась за ним повсюду, стараясь не выпускать из виду, словно он был инвалидом или выжившим из ума стариком. Она даже не стеснялась иногда потянуть носом перед его лицом, объясняя это мнимой близорукостью, а фактически, пытаясь узнать, не курил ли он случайно, или не выпил ли больше положенного — то есть совсем чуточку.

Ибо его здоровье ценилось очень дорого.

Он не отдавал себе в этом отчета, а следовало бы.

«Господи, — подумал Гертельсман, — а ведь я не такой уж старый». И резким движением чиркнул спичкой по изящному черному коробку, на котором золотыми буквами было написано название отеля.

Он уже давно не пользовался зажигалкой, потому что это было бессмысленно. Настасья с завидным упорством обыскивала его карманы, доставая оттуда абсолютно все, что, как она считала, представляло собой угрозу драгоценному здоровью всемирно известного писателя.

Гертельсман попытался открыть окно, но не смог. Пепельницы в комнате тоже не наблюдалось. По требованию агента его комната была обработана специальными антибактериальными препаратами. Пол, потолок, стены, мебель, даже постельные принадлежности, которые были из особого антиаллергенного материала, — все подверглось обработке. При таком положении было бы нелогично, если бы окно открывалось. Тем не менее, Гертельсман обеими руками взялся за оконную ручку и яростно ее подергал. Ему даже показалось, что окно чуть-чуть поддалось, но следующая попытка лишь подтвердила всю тщетность его усилий. Сигарета дымилась у него во рту, сыпя пепел на антибактериальный, антиаллергенный персидский ковер. Он еще раз сильно затянулся, потом пошел в ванную и погасил сигарету в раковине. У него оставалось не более трех минут, чтобы решить, что он скажет аудитории. В голове не было никаких мыслей, во рту ощущался гадкий вкус сигареты. Зубная щетка была в неразобранном чемодане. Ему показалось, что в дверь кто-то постучал, и он крикнул «Да!», но никого не было. Гертельсман взглянул на себя в зеркало над раковиной. Лицо выглядело усталым, и от этого не таким мужественным, как обычно.

«Я уже не похож на писателя», — подумал Гертельсман. Из-за возраста черты лица заострились, а интеллектуальный блеск в глазах, по сути, скрывал растерянность и страх. Ему никого не хотелось видеть. Он испытывал одно-единственное желание — лечь в огромную, словно остров, высокую и широкую кровать и хоть немного поспать. В последнее время он вообще много спал, словно пытаясь отгородиться от чего-то.

«Вы в расцвете сил, — настаивала мисс Вокс. — Вашему творчеству еще только предстоит обрести ту плотность и ясность, которые станут товарным знаком ваших зрелых произведений. Получение Нобелевской премии не самое главное. Главное — что теперь вас будут читать».

«Соплячка!» — беззлобно подумал Гертельсман.

В комнате уже почти не ощущался залах сигарет — наверное, вентиляция в отеле работала отлично.

Писатель открыл чемодан и достал оттуда голубую рубашку. Он хотел снять пиджак, но вдруг почувствовал, как по спине пробежала холодная, прямо-таки ледяная дрожь, и опустился на краешек кровати. Рубашку бросил рядом.

«Я — совсем другой человек», — вновь мелькнула мысль.

В дверь постучали, и он поспешил захлопнуть ногой крышку чемодана.

— Господин Гертельсман, нам пора.

На Настасье был элегантный костюм бежевого цвета, лицо украшал свежий макияж. В такие моменты она напоминала Гертельсману скаковую кобылу, которая, раздувая ноздри, ждет сигнала к старту.

— Вы готовы?

Писатель молча пожал плечами.

— Тогда пошли. Организаторы мероприятия уже ждут. Перед ужином у вас будет полчаса, чтобы переодеться.

— Зачем? — возразил он. — Мне и так хорошо.

Настасья звонко рассмеялась. Смех ее звучал несколько истерично.

— Меня всегда удивляет ваше замечательное чувство юмора. Иногда я даже не нахожу, что ответить.

— Я тоже, — сказал Гертельсман. Он захлопнул за собой дверь и протянул ключ Настасье.

Город утопал в пыльной зелени. Хотя отель находился всего в двадцати минутах ходьбы от университета, где писателю предстояло встретиться с местными читателями, организаторы яростно воспротивились его предложению пройтись пешком и почти силой затолкали его в дорогую, явно арендованную машину, которая снаружи выглядела блестящей, но внутри, неизвестно почему, сильно пахла ацетоном. Они сразу попали в пробку, и вот уже пятнадцать минут торчали на каком-то перекрестке, находившемся, как подозревал Гертельсман, всего в нескольких сотнях метров от гостиницы.

— Слава богу, что мы выехали на целый час раньше, — вздохнула его болгарская издательница — немолодая, очень полная женщина, которая постоянно оборачивалась назад и смущенно улыбалась, обращаясь больше к мисс Вокс, нежели к нему. — Движение в Софии становится все кошмарнее. Что поделаешь, как-никак — столица…

— Сейчас, когда вы вошли в Европейский союз, наверняка у вас появятся средства, чтобы улучшить инфраструктуру, — предположила Настасья.

Издательница бросила на нее многозначительный взгляд и драматически закатила глаза. С шоферского места донеслось приглушенное, выразительное покашливание, которое можно было принять за сдавленный смех.

Гертельсман старался их не слушать. Его напрягал ломаный английский издательницы, а болгарский язык, звучавший как-то отрывисто и несколько угрожающе, смущал его еще больше. Вместо того, чтобы принимать участие в беседе, он уже несколько минут изучал тот отрезок дороги, к которому, казалось, намертво приклеилась целая колонна автомобилей. Он вдруг подумал, что если сейчас закроет глаза, то этот ничтожный, никому не нужный кадр навсегда останется у него в памяти.

«Словно шрам от резаной раны», — подумалось ему. И вдруг стало грустно, что спустя всего несколько мгновений он навсегда забудет и эту улицу, и собственное, не особенно оригинальное сравнение.

Колонна вдруг беспокойно зашевелилась, и их автомобиль продвинулся на несколько метров. А потом снова все замерло. Где-то позади разгневанно загудел какой-то автомобиль, но после хриплого крещендо снова умолк. Ближе к светофору взвыл еще один отчаявшийся.

— Надеюсь, мы вовремя прибудем? — спросила Настасья.

— Если не успеем к назначенному времени, нас подождут. Все-таки не каждый день в Болгарию приезжают нобелевские лауреаты.

Гертельсману вдруг почудилось, что при этих словах издательница как-то по-свойски подмигнула ему, хотя и не был в этом уверен. Он снова отвернулся к окну, и на этот раз ему показалось, что количество прохожих на улице увеличилось. Они были похожи на жителей Лондона, где Гертельсман уже давно жил, но все же неуловимо отличались от его сограждан. А ведь в Лондоне проживали разные люди, и он сам был красноречивым тому доказательством. Здешние жители походили на его соотечественников, но не тех, которых он встречал во время своих нечастых возвращений на родину в последние тридцать лет, а тех, чьи лица, походки и жесты запечатлелись в его памяти. Они казались ему мрачными и весьма экзотичными. Гертельсман подумал, что ему будет неловко разговаривать с людьми с подобными лицами, ибо он не знал, что ему надо говорить. Ему просто нечего им сказать.

— Мне стыдно признаться, — вдруг заговорил он, как бы обращаясь к самому себе, — но я, кажется, не читал ни одного болгарского автора. Хотя я убежден, что ваша литература представляет интерес. Предложите мне кого-нибудь.

— Видите ли, господин Гертельсман… — вздохнула издательница.

— Эдуардо…

— Да, благодарю вас, Эдуардо. Разумеется, у нас есть прекрасные образцы настоящей литературы, но, к сожалению, нет ни одного нобелевского лауреата. И вряд ли он скоро появится. Этот факт сам по себе говорит о многом. Хороших писателей много, но великих…

— В таком случае порекомендуйте мне какого-то хорошего писателя, — засмеялся Гертельсман.

— Мы прилагаем огромные усилия, — продолжила издательница, не обратив на его слова никакого внимания, словно их не услышав, — чтобы популяризировать нашу литературу в мире, стараемся качественно ее переводить, чтобы донести до иностранного читателя, но вы ведь сами понимаете — ничтожная культура, невыразительный язык… Маленький народ, если хотите… Да нас всего-то семь миллионов. И кроме этих семи миллионов, нигде и никто не говорит на болгарском языке.

— Понимаю. — Гертельсман уже жалел, что затронул эту тему. Ему были неприятны жалобы издательницы, к тому же свой вопрос он задал исключительно из любезности.

— Я однажды читала какого-то болгарского писателя на немецком языке, но это было давно, — сказала вдруг мисс Вокс. — Не помню его имени, хотя книга была приятной. К сожалению, издательство, в котором я тогда работала, придерживалось иных приоритетов.

Поздняя софийская весна, упоительно теплая и мягкая, гостеприимно распахнула городские улицы, наивно пытаясь доказать, что у нее нет никаких тайн. Грязные пятна и ободранные серые фасады домов постепенно как будто растворялись в тенях облаков, сливаясь с серым небом. Сумерки, которые вскоре должны были окутать город, как еще только предвкушал Гертельсман, наполнили бы его запахом выхлопных газов и сирени, словно у города было два лица, которые он показывал только в преддверии ночи, и то совсем на короткое время, чтобы люди не поняли, что он совсем не тот, за кого себя выдает. Птицы должны были начать свою вечернюю песню, но он их не услышит, потому как именно в это время ему предстояло присутствовать на торжественном ужине, устроенном в его честь. Может быть, ему все же позволят вернуться в гостиницу пешком, пусть даже в обществе своего литературного агента. А может быть, и нет. Он снова вспомнил родину — такой, какой она была в годы его детства и юности. Полной отвратительной лжи, которую он сначала не замечал и не понимал, потом против нее яростно боролся, пока его не выдворили в самое сердце западного мира, где он постепенно перестал ее понимать и, наконец, окончательно все забыл. Там не было сумерек, ночь внезапно и стремительно накрывала землю, солнце было белым, звезды блистали подобно кристаллам, а воздух был наполнен какими-то голосами, которые постоянно появлялись ниоткуда, пели, радовались, ругались, плакали, скорбели и ликовали.

Сначала Гертельсман только наблюдал, как убивают людей, потом он стал писать. Все были уверены, что незримой связью между двумя периодами жизни Гертельсмана была именно та раскаленная добела вольфрамовая проволочка, которая освещала весь его путь. Сам же писатель был убежден, что такой связи не существует: смерть была всего лишь смертью, а писательский труд — писательским трудом. Оба эти аспекта спокойно могли существовать друг без друга. Более того, они могли существовать и без него, Гертельсмана. Но именно этот странный природный закон, эта независимость самого существования рождала в душе подозрение и беспокойство. Иногда он ощущал себя обманщиком. Особенно часто это чувство стало возникать в последнее время, когда ему приходилось где-то выступать. В такие минуты ему хотелось говорить только об этом. Он с трудом сдерживался, чтобы не начать просить прощения у всех, полагая, что момент для этого как раз наступил, и он должен это сделать именно сейчас и именно здесь.

Он не был уверен, что София ему нравится, тем не менее, продолжал жадно смотреть в окно. Его вдруг снова охватило непреодолимое желание вернуться в гостиницу, закрыться на ключ и уснуть в чистой, прохладной, необъятной кровати…

— Собор Александра Невского, — вдруг выкрикнула издательница. Гертельман вздрогнул и вернулся к действительности.

Он сразу узнал собор с золотыми куполами из брошюры для туристов, которую равнодушно перелистал на ресепшене в гостинице.

— Взгляните, господин Гертельсман, — предложила ему Настасья. — Правда, грандиозно?

— Вы непременно должны привести меня сюда.

— Разумеется, господин Гертельсман, — заверила его издательница. — Это входит в вашу программу. Так что завтра же это сделаем.

— Эдуардо…

— Ах, да, извините. Эдуардо.

Гертельсману снова показалось, что издательница фамильярно ему подмигивает, но сейчас он уже был уверен, что это лишь его воображение.

«Что со мной происходит? — подумал он. — Зачем я вообще согласился сюда приехать?»

И в этот миг колокола под раскаленным куполом собора громко зазвонили.

Молодой бородач, чье имя Гертельсман сразу же забыл, едва оно было названо, только что определил его как «вероятно, наиболее крупного живого писателя современности». Другие тоже наперебой стали нести подобный вздор. Гертельсман даже задумался, какова цель их высказываний: просто хотят сделать ему льстивый комплимент, или же его обвиняют в том, что он еще не умер. Писатель, всю жизнь имевший дело с литературой, отлично сознавал, что к живому писателю относятся не так радушно и снисходительно, как к покойному. Ему не раз приходилось убеждаться в том, что даже не столь известный, но почивший в бозе труженик пера, получает от общества гораздо более благодушное и солидное признание, нежели оно готово наградить блестящего, но все еще живого его коллегу по цеху. И тем не менее, в последнее время напоминание о том, что он все еще живой, воспринималось им с особой обостренностью. В последнее время Гертельсман стал слишком чувствительным. Расплывчатая грань между зрелым возрастом и старостью порождала в душе страх. Ему казалось, что он разучился писать, что перестал быть тем Гертельсманом, перед которым весь мир замирал, испытывая благоговение. Но самое ужасное, что от этого ему не было ни холодно, ни жарко. Что-то другое тревожило его, но он никак не мог определить источник тревоги, а также — к чему это могло привести. Писательство перестало быть для него панацеей. Даже прокрадывалась мысль, что именно это, а совсем не старость, маячившая на горизонте, рождало столь болезненное состояние, в котором он пребывал в последнее время.

«Может быть, у меня рак? — подумал он. — Хоть бы только не толстой кишки».

Мисс Вокс сидела рядом с ним, и боковым зрением Гертельсман видел ее классический профиль. Она была права: он действительно должен больше внимания уделять своему здоровью. Уже сегодня вечером он попросит ее записать его на прием к врачу. Это не входило в ее обязанности, но Гертельсман был абсолютно уверен в том, что она обрадуется его просьбе.

Молодой бородатый писатель долго говорил какие-то умные слова. Внутренне Гертельсман даже восхитился, что он всего пару раз заглянул в лежавшие перед ним листки. С завидной легкостью бородачу удалось внушить аудитории, что она знает о Гертельсмане намного больше, чем его собственная мать. В какой-то момент ему даже стало казаться, что он здесь совершенно лишний. Он не любил читать или слушать о себе, ибо не распознавал себя в чужих речах. Оттуда на него взирал совсем незнакомый ему человек, который словно упрекал его за что-то. Что он мог сказать им о себе? А о своих книгах? Нужно ли им знать, что он не помнит имен двух третей второстепенных героев своих произведений, равно как и имена некоторых главных персонажей.

«Я ведь не тот человек», — вновь мелькнула мысль.

Сейчас ему уже не казалось кощунственным решение начать свое выступление именно этими словами. Наоборот. Идея нравилась ему все больше и больше. Будет очень эффектно, если он сначала отречется от себя, а потом расскажет им пару эпизодов из детства и писательской молодости. Он не раз так делал. А что другое ему оставалось?

Бородач закончил вступительную речь и предоставил слово издательнице. Она явно волновалась, щеки у нее раскраснелись, и Гертельсману стало ее жаль. Может быть, у нее даже поднялось давление. Дама была приблизительно одного с ним возраста, но Гертельсману она казалась старше. А может, это и хорошо, кто знает. Издательница заявила, что после рождения сына — это второй счастливый момент в ее жизни — день, когда в Болгарию приехал Эдуардо Гертельсман. День, когда она воочию увидела человека, написавшего «Кровавый рассвет». День, когда, по ее мнению, дух мировой литературы обрел плоть и голос. Искренний человеческий голос… И так далее…

Мисс Вокс слушала, не шевелясь. Гертельсман украдкой вытащил из кармана листок с вопросами, которые публика должна ему задать. Он знал их наизусть. Тем более, что они уже давно почти не менялись. Но неожиданно ему захотелось вновь на них взглянуть. Только, неизвестно почему, буквы вдруг заплясали у него перед глазами. Из зала за ним наблюдали не менее трехсот человек. Он обвел взглядом аудиторию, словно заключив присутствующих в скобки, и мысленно попытался отодвинуть их в сторону. Это его читатели, с которыми он мог говорить только посредством своих книг. Он был для них всем. Только для них. А сейчас они были здесь, они как бы материализовались, обретя плоть и кровь. И Гертельсману вдруг захотелось, чтобы этого не было.

Молодой бородач повернулся к Гертельсману и жестом предложил ему начать.

В зале наступила гробовая тишина.

Гертельсман поднялся на кафедру и положил перед собой листок с вопросами.

«Я совсем не такой человек, каким вы меня воспринимаете», — мысленно произнес он и ему вдруг стало смешно.

Над головами людей, словно болотные испарения, клубилось любопытство, которое щекотало душу Гертельсмана.

Смех, который он едва сдерживал, был готов задушить его.

Гертельсман залпом опрокинул в себя стакан воды, который поставили перед ним на кафедре, и ее тяжесть в желудке привела его в чувство.

«Дамы и господа, — начал он. — Для меня большая честь и привилегия находиться в вашей прекрасной стране. Я впервые в Болгарии, но уже люблю ее. Мне бы хотелось тут родиться. Но так как это уже невозможно, я могу, по крайней мере, купить себе домик в одном из ваших красивых сел и, кто знает, может быть именно там я напишу свой следующий роман».

Зал взорвался аплодисментами.

Гертельсман сразу подметил недоумение мисс Вокс, а также умиление, с которым смотрела на него издательница. Словно все это читательское море вдруг покорно разлилось у него под ногами, и он уверенно зашел в его укрощенные воды. Он уже видел заголовки своих будущих интервью: «Нобелевский лауреат Эдуардо Гертельсман: я хотел бы быть болгарином» или «Эдуардо Гертельсман напишет свой новый роман в Болгарии». Со всех сторон засверкали вспышки фотокамер. Операторы, занявшие места в первом ряду, заработали в полную силу.

Автор романа «Кровавый рассвет» Эдуардо Гертельсман выдал сенсационную новость.

«Зачем вы это сделали?» — спросила его Настасья поздно вечером, когда они возвращались из ресторана в отель.

«Не знаю, — совершенно искренне ответил Гертельсман. — Что-то изнутри подтолкнуло меня».

«Попахивает дешевым трюком», — не сдавалась Настасья.

«А что не дешевое, по-вашему?»

«Литература, — резко ответила Настасья. — Книги…»

Гертельсман от души рассмеялся, по-отцовски тепло приобняв ее за плечи. Он уже не раз думал о том, что Настасья Вокс годится ему в дочери.

Будущее вдруг исчезло.

Он не понял, как и когда это случилось. Просто в один прекрасный день попытался заглянуть в будущее и увидел там пустоту. Он даже себя там не увидел… А, может быть, просто побоялся увидеть… Какую-то тень на дне… Интересно, сколько ему отпущено болтаться вот так, где-то между жизнью и смертью, будучи жертвой как чужой, так и собственной нерешительности? Разом исчезли и книги, и люди. Людей он возненавидел давно, а позднее стал испытывать ненависть и к книгам. А может быть, наоборот? Он продал свою душу. Хуже: он отдал ее даром. Однако это его совсем не смущало. Гертельсман давно понял, что душа — нечто вроде аппендикса: не знаешь, что она у тебя есть, пока не станет тебе мешать. А когда от нее освободишься, ничего не меняется. Пустота настолько мала, что там не смог бы вырасти даже зуб. Кроме того, вообще непонятно, что на самом деле означает слово «душа»? Он отдавал себе отчет, что после окончательно умерщвленной страсти к литературе, сейчас его единственной страстью были весомые и бескровные слова.

После получения премии они были единственным, что у него осталось. Половина писательской жизни Гертельсмана прошла в бессознательной и осознанной гонке за наградой. Он писал ради нее, он вожделел ее настолько сильно, что даже ненавидел, называл «политической» и «политкорректной». Насмехался над теми, кому ее присуждали, хвалил тех, кому она не досталась, пока, наконец, его самого не наградили.

«Я просто не понимаю, — заявил он в одном интервью, — за что я награжден? Я — не социалист и не гей… Тогда за что?»

Тем не менее, он поехал в Стокгольм и получил свою премию. Выступил с длинной и безликой, но умело написанной речью. При этом даже извинился за свои слова, сказав, что это из-за шока, который он испытал. От неожиданности.

Он даже не подозревал, что его ожидает.

Если до этого его тяготила обязанность писать, но он все-таки заставлял себя собираться с силами и создавать новые произведения, то после получения премии это стало откровенно мучительным занятием. И не потому, что мозг перестал работать, а воображение его покинуло. Отнюдь. В его голове продолжали рождаться всё новые и новые сюжеты, истории, идеи или отдельные эпизоды. И даже тот факт, что многие из них были вариациями или просто откровенными пассажами из его старых книг, написанных в молодости, не останавливало Гертельсмана. Просто он больше не мог писать. Он возненавидел писательский труд — теперь он казался ему бессмысленным и бесцельным. По сути, он знал, что так оно и есть. Что он прав. Вся его жизнь недвусмысленно доказывала это утверждение. Конечно, люди часто посвящали себя занятиям, намного более абстрактным, чем литература, в которых, по мнению писателя, вообще не было никакой необходимости. Но Гертельсман не был из их числа. Он был другим. Он всегда жил с ощущением, что ему довелось стать свидетелем таких событий, о которых только он и мог рассказать, потому что принадлежал к немногочисленной когорте людей, способных понять и прозреть темную хрупкую модель всего того, что легковерные называют словом «судьба». Он был абсолютно уверен, что сам Господь Бог ведет его по жизни за руку. Разумеется, на людях Гертельсман отрицал, что он верующий, ибо подобное признание автоматически причислило бы его к ним, а это вызывало у него чувство брезгливости. Но при каждом очередном отрицании ему казалось, что хватка Божественной десницы становится сильнее, и это вселяло в него уверенность, что он идет по правильному пути, каким только ему, избранному, было дано пройти.

Но теперь он должен был писать, причем писать блестяще. С одной стороны, его обязывали к этому ожидания всего мира, как для удобства назывался тяжелый и непредсказуемый механизм литературной индустрии. А с другой, премия обязывала его постоянно поддерживать определенный уровень, которого Гертельсман достиг единственный раз в жизни, написав «Кровавый рассвет». Лучше этого романа он так и не смог ничего создать, только раньше он и не считал, что должен это сделать. А теперь ему стало казаться, что все ждут от него именно этого. Однако Гертельсман прекрасно сознавал, что не может прыгнуть выше головы, но, тем не менее, он должен писать. Никто не позволит ему купаться в лучах былой славы, никто не собирался оставлять его в покое. И Гертельсман писал и издавал, а критика после выхода его очередного романа уклончиво бормотала что-то такое невразумительно-щадящее, словно он был неизлечимо болен.

Премия стала его провалом.

В сущности, Гертельсман вообще об этом не думал. Он просто писал, когда ему нужны были деньги, а в них он нуждался постоянно. Кроме того, несмотря на огромное количество переводов, тиражи изданий постоянно снижались. Даже два фильма, снятые по его романам в Голливуде, не смогли поправить положение дел. На читателей явно вообще не влияла мощная издательская реклама. Неужели все они разом поняли что-то такое, что Гертельсман пытался понять уже много лет? Вряд ли. Это было невозможно. К тому же, их интеллектуальный уровень заставлял желать большего, в чем Гертельсман все чаще и чаще лично убеждался. Тех, ради которых стоило писать, было совсем немного. Но если бы он опирался только на них, ему пришлось бы умереть с голоду намного раньше, чем от старости или от рака толстой кишки.

Гертельсману было не по себе, несмотря на аромат сирени, прозрачное весеннее небо и слабо освещенную софийскую ночь. Он не смог устоять перед вкусной местной едой и съел гораздо больше, чем обычно съедал на ужин. Молодой бородач, которого усадили рядом с ним, на протяжении всего вечера пытался о чем-то спорить — сначала сдержанно, потом распаляясь все больше и больше. Хотя Гертельсман так и не понял, о чем он спорил. И так как молодой человек не хотел оставить его в покое, постоянно требуя ответа на очередной вопрос, по которому, вероятно, у него имелось противоположное мнение, Гертельсману пришлось извиниться за свое молчание, объяснив его тем, что он занят вкусным ужином.

Болгары были очень гостеприимными, и, вопреки его представлениям о южном народе, не такими уж шумными. Гертельсману было хорошо. Все наперебой проявляли заботу о нем. Чувствовалось, что его уважают. Боготворят. Чего еще можно желать? Он ощутил, что глаза его слипаются, но желудок вдруг взбунтовался, мешая ему погрузиться в сон. Охая и кряхтя, Гертельсман открыл чемодан, высыпал его содержимое на пол и стал лихорадочно рыться в одежде, белье и туалетных принадлежностях. Напрасно. Лекарство от болей в желудке как сквозь землю провалилось. Гертельсман шепотом выругался. Конечно, можно позвонить мисс Вокс, и она тут же прибежит и что-нибудь придумает. Но Гертельсман знал, что за это ему придется по крайней мере полночи терпеть у своей постели ее абсолютно ненужные заботы и, что хуже, досадные намеки.

Вздохнув, он встал и, как был в носках, направился в ванную. Включил на полную мощность кран над раковиной, потом то же самое сделал с краном над ванной. Послушал немного, и, убедившись в том, что вода шумит достаточно сильно, поднял крышку унитаза, встал на колени и засунул два пальца в рот.

Облегчившись, Гертельсман вышел из ванной, внимательно прикрыв за собой дверь. Несмотря на то, что причина его плохого самочувствия была устранена, ему нужно было успокоиться и освежиться, прежде чем он сможет заснуть. Да к тому же на следующее утро ему предстояло интервью на телевидении, и он должен хорошо выглядеть.

К счастью, у Настасьи не было времени опустошить минибар. Гертельсман надел очки и принялся внимательно изучать этикетки на миниатюрных бутылочках. Наконец он выбрал какой-то виски, открыл бутылочку, понюхал, затем вновь завинтил крышку и сунул бутылочку в карман.

У него в голове возник простой план, который полностью отвечал настасьиным критериям здорового образа жизни: питье и прогулка. Он был уверен, что, с учетом сложившихся обстоятельств, даже мисс Вокс не стала бы возражать.

Гертельсман надел туфли, еще раз ощупал карман, чтобы убедиться, что все необходимое на месте, и на цыпочках вышел из номера. Отдавая себе отчет в том, сколь нелепо он выглядит со стороны, писатель, тем не менее, не хотел наткнуться на литературного агента. Поэтому вместо того, чтобы вызвать лифт, он пешком спустился по лестнице и вздохнул с облегчением, только когда массивная вертящаяся дверь вытолкнула его на тротуар.

Вечер был прохладным. Легкий ветерок веял свежестью, под его ласковыми струями листья деревьев приветливо перешептывались, вселяя в душу спокойствие. Гертельсман глубоко вдохнул живительную вечернюю прохладу. Ему было хорошо одному. В такие редкие минуты он забывал, что, фактически, значительную часть времени он проводил один, и ему хотелось, чтобы никто не нарушал его одиночества. Еще раньше он подметил просторный парк, простиравшийся позади отеля, и поспешил туда. Ему представлялось, как через несколько минут он удобно устроится на какой-нибудь одинокой скамейке, достанет из кармана заветную бутылочку, сделает глоток и хотя бы на миг почувствует себя свободным.

Откуда-то со стороны парка доносились голоса и веселый смех, но людей не было видно. Гертельсман пошел в том направлении и вскоре растворился в прозрачно-синей ночи.

2

У ночи много лиц.

И только одно из них

мое.

Инспектор Ванда Беловская нажала на «сохранить», и стихотворение, написанное на латинице, исчезло где-то в памяти ее мобильного телефона. Ее дежурство только что закончилось, но Ванде казалось, что еще рано. Она снова внимательно просмотрела бумаги в той папке, которую только что изучала, потом закрыла ее и оставила посередине письменного стола. Ей все было ясно в случае с цыганенком-попрошайкой, сбитым машиной. Однако разговоры с другими, а также все ее попытки заставить их отказаться от попрошайничества на дорожных перекрестках, ни к чему не приводили. Все знали, что речь идет о хорошо организованной преступной сети, в которой дети были последним звеном. Ее начальники отлично понимали положение дел, предпочитая помалкивать и ни во что не вмешиваться. А органы опеки, которым надлежало заниматься защитой детей, непонятно почему направляли маленьких попрошаек к ней. Инспектору Беловской ничего другого не оставалось, кроме как рассказывать малолетним преступникам о рисках их занятия, хотя она осознавала, насколько неубедительно звучат ее увещевания. Дети и сами все знали. Они смотрели на нее хитрыми черными глазенками, вертелись по сторонам и кивали, соглашаясь со всеми ее доводами. А потом возвращались обратно на свои «рабочие места», ибо спустя несколько часов должны были пройти их работодатели и собрать все, что было заработано за день.

Ванда не чувствовала себя уверенно в этой должности. Ей было неуютно. Но ведь это и было целью наказания: чтобы она испытала на себе всю его строгость. И Ванда вот уже полгода испытывала эту строгость. Вместо Отдела по борьбе с организованной преступностью она вдруг оказалась на должности педагога в Детской комнате районного отделения, куда ее послали замещать какого-то заболевшего коллегу, с которым она не была знакома. У нее даже не было необходимого педагогического образования, требовавшегося по закону. Просто считалось, что как женщина она должна уметь работать с детьми.

Но все просчитались.

Она открыла ящик, чтобы достать оттуда лист, потом другой. Не найдя того, что искала, порылась в корзине для мусора, достала оттуда какой-то смятый бланк, перевернула его и стала писать послание незнакомому коллеге. Она описала вкратце, что ей удалось сделать за прошедшие месяцы, а также, где лежат все необходимые документы. Внизу на всякий случай расписалась и оставила свой телефон.

Это был ее последний день в Детской комнате, и Ванда искренне надеялась, что больше никогда не переступит ее порог.

Официально наказание, которому подвергло ее начальство, считалось самым легким: выговор за превышение должностных полномочий. Инспектор Беловская, а также все ее коллеги, да и сами начальники, отлично знали, что никаких полномочий она не превышала. Добросовестно исполняя обязанности, она действовала в рамках закона. Скорее всего, в своем усердии она в какой-то момент задела интересы людей, чья власть и связи были настолько могущественны и простирались так далеко, что такие, как она, не могли существовать рядом. Ванда могла абсолютно точно определить момент, когда она перешла этим людям дорогу. Она была знакома и с таможенником, который, находясь под следствием, вдруг, как по мановению волшебной палочки, был восстановлен в должности и получил повышение. А дело было закрыто, потом его и вовсе положили под сукно. В свою очередь, Беловскую тоже нейтрализовали — отправили в Детскую педагогическую комнату.

Хотя выговор она так и не получила. Просто на следующий день после решения о наказании она обнаружила у себя на столе приказ о переводе в другое подразделение, которое объяснялось «острым дефицитом кадров».

Шести месяцев было недостаточно, чтобы утихла обида от унижения. В длинные бессонные ночи, когда снотворное не помогало и Ванда вертелась в постели, не в силах уснуть, в голове постепенно вызревало решение совсем уйти из полиции. Но даже после этого сон не шел. А на следующую ночь все повторялось, потом снова и снова. Она не могла понять, что ее пугает больше всего: само решение или же неизвестность после его осуществления. Она даже не могла честно ответить себе, любит ли она свою работу. Между работой и жизнью стоял такой четкий знак равенства, что невозможно было что-либо прибавить или убавить. Все это казалось ей бесконечно глупым. Иногда Ванда даже стыдилась самой себя. Стыдилась того упорства, с которым хотела доказать, что слабость, которую она испытывает, по сути, это ее самая большая сила.

Она могла написать рапорт уже завтра. Никто не стал бы ее останавливать и уговаривать не делать этого. Скорее, наоборот. Все бы только вздохнули с облегчением. В качестве причины своего ухода она бы написала, что «не справилась со служебными обязанностями». Потому как инспектор Беловская действительно не справлялась ни с педагогической работой — и Детская комната большую часть времени оставалась пустой, ни с личной жизнью, которую также нечем было заполнить. Самая лучшая, сознательная часть жизни, во всяком случае, последние пятнадцать лет, прошла в системе МВД, или просто Системе, как называли ее сотрудники. В Системе Ванда чувствовала себя как дома. Даже когда там становилось жарко и грязно, ей было уютно. Конечно, она страдала от упреков со стороны общественности. Она отлично знала об откровенных безобразиях, которые творились в рядах Системы, о таких отвратительных слияниях Системы и государственной власти с мафией, о которых журналисты даже не подозревали. Но иногда, когда нет альтернативы, даже дом, где отец каждый вечер избивает мать, все же остается твоим родным домом.

А может, она и не подаст в отставку. Вот так, всем назло. Ведь они только этого и ждут. Кто были эти «они», Ванда старалась не думать и ни с кем не обсуждать. Она знала довольно много имен, но если бы она произнесла их вслух, это стоило бы ей гораздо большего, нежели временное отстранение от работы. Когда ей вручили приказ о переводе, один ее коллега заметил, что она должна быть благодарна, что обошлось только этим. Инспектор Беловская отлично понимала, что он имеет в виду. В последнее время стало особенно модным обливать неудобных лиц женского пола кислотой. К тому же имелись и другие, не менее отвратительные способы, о которых она вообще старалась не думать, хотя в длинные бессонные ночи не думать о них не могла.

Никогда еще ей не было так страшно, как в эти несколько месяцев. Она боялась заходить в подъезд своего дома, боялась подниматься по лестнице, испытывала почти животный ужас, когда выходила из магазина или просто шла по улице. Она не могла преодолеть эти панические атаки, потому что знала, чего боится. Ее житейские опасения, на которые она научилась не обращать внимания, сменились чисто физическим ужасом. Дошло до того, что, несмотря на запрет, она не расставалась с табельным оружием, даже когда ходила к ближайшему ларьку за сигаретами. Она просто не могла без него, но когда выходила с пистолетом, начинала молиться, чтобы ей не довелось его использовать. Ванде было хорошо известно, что вкладывается в понятие «самооборона», и она понимала, что вряд ли оно будет применено к ней, что бы с ней ни случилось.

А все дело в том, что Ванда Беловская из профессионала была разжалована в самую обычную женщину. Ведь именно это она услышала в ответ на свой вопрос, почему ее посылают работать в Детскую комнату. «Да потому, что ты — женщина, — доходчиво объяснили ей. — Именно там ты будешь на своем месте». Это объяснение настолько возмутило ее, подняв в душе бурю протеста, что из головы разом вылетел весь текст обвинительной речи, которую она заранее приготовила. Особенно, если иметь в виду, что она не была единственной женщиной в отделе. Но, очевидно, оказалась наиболее неудобной.

Ванда боялась не столько кислоты, физической расправы или пуль, сколько того, что должно было наступить потом. Если вдруг кто-то решил ей мстить, было бы лучше, чтобы он довел все до конца. Хотя, что может быть худшей местью, нежели оставить на жертве следы твоего гнева, которые она будет вынуждена носить до конца своих дней. Ванде доводилось видеть таких мужчин и женщин — живых и мертвых. И она ни за что на свете не хотела бы оказаться на их месте. Она привыкла подавлять в себе страх насилия активными действиями против самого насилия. И чтобы позволить себе подобные действия, ей нужна была крепкая, надежная спина — Система. Ее собственный отдел. Она никогда не ожидала, что Система обойдется с ней столь коварно — вышвырнет на обочину. Ей всегда представлялось, что если все-таки до этого дойдет, она сама сможет принять решение. И поскольку Ванда была полностью уверена, что она свободна в своем выборе, ей вообще не приходило в голову воспользоваться им. До тех пор, пока все не переменилось и Ванду, пусть даже на какое-то время, не вывели из игры.

В последние полгода ей довелось испытать разочарование в двух направлениях собственной жизни: в самой себе и в Системе. Оказалось, что она глубоко заблуждалась. Быть полицейским отнюдь не исключало того, что в какой-то момент, подобно другим, ты тоже можешь стать жертвой. Ибо то, что ты — человек, уже само по себе превращает тебя в потенциальную жертву.

Ванда не могла утверждать, что мечтает о завтрашнем дне. И все же она с нетерпением ждала его, хотя и без особой радости. Больше всего ей хотелось вернуться на свое место, хотя она и опасалась, что место тоже подверглось изменениям.

Ну что ж, если она не сможет продолжить с того момента, когда ее остановили, то, по крайней мере, хотя бы начнет все сначала. Сегодня вечером она положит табельный «глок» в сейф и до утра постарается напрочь забыть о нем. К тому же, нельзя было не признать, что она так и не смогла привыкнуть к его тяжести в кобуре у себя под мышкой. Наличие оружия не помогало ей, а только мешало. В отличие от некоторых своих коллег, инспектор Беловская не испытывала каких-то особых чувств к старой железке.

Вечер был теплым, и ей захотелось снять пиджак, но Ванда вдруг вспомнила, что все еще не освободилась от пистолета. Гораздо удобнее было бы носить его в дамской сумочке, но это противоречило уставу. А если кто-то из воспитанников Детской комнаты случайно захочет украсть у нее сумку, она лишится пистолета, и неизвестно, где он окажется потом. А ее подвергнут новому наказанию, допустим, еще на шесть месяцев в Детской комнате. Пока она окончательно не отупеет.

Ванда пешком добралась до своей станции метро. Прогулка по пыльному центру города подействовала на нее освежающе. Она давно уже нуждалась в движении, в прогулках, в свежем воздухе, конечно, диета тоже бы не помешала. В последнее время она совсем забросила тренировки.

Из-за своего депрессивного состояния вечером она никак не могла собраться с силами, чтобы дойти до ближайшего фитнес зала. Несколько лишних килограммов, которые она набрала зимой, заставляли ее испытывать отвращение к самой себе и рождали чувство вины. Джинсы, которые всего три месяца назад были ей широки, теперь плотно обтягивали бедра. Ванда старалась не смотреть на свое отражение в витринах магазинов, но взгляд невольно устремлялся туда. Ноги к вечеру отекали и начинали болеть. Чтобы хоть немного скрыть полноту, Ванда ходила только в туфлях на высоких каблуках. Хотя это было совсем не просто, градус ее самооценки немного повысился. Что с того, что ее никто не замечает? Впрочем, может быть, это ей так казалось, поскольку она сама никого не замечала.

Недалеко от ее дома располагался супермаркет, и Ванда решила в него зайти. Нужно было купить немного фруктов и овощей для Генри, да и себе тоже, ибо, по всему видно, ей пора садиться на диету. После того, как она расплатилась, в кошельке осталась одна единственная банкнота в двадцать левов, на которую ей предстояло жить всю следующую неделю. Ей давно уже пора было свыкнуться с этой кошмарной ситуацией, повторяющейся с завидным постоянством, но она никак не могла. Остановившись у выхода, Ванда стала загибать пальцы, подсчитывая, что ей предстоит. До последней выплаты по кредиту на квартиру оставалось еще целых восемь месяцев. А до тех пор она ничего не сможет себе купить, если, конечно, ей не повысят зарплату. И без того в Системе наблюдалась большая текучка. Впрочем, Ванда уже давно не верила в подобные чудеса.

Она поднялась на пятый этаж и вошла в квартиру. Там было тихо. По-другому и не могло быть — ведь она жила одна. Ванда очень любила свое жилище именно таким — погруженным в задумчивое, спокойное молчание, приветливо ожидающее ее прихода. Наконец-то у нее было собственное прибежище, пусть даже и столь маленькое. Еще с порога она заметила, как Генри беспокойно зашевелился в террариуме и, скинув неудобные туфли, подошла к нему, чтобы поздороваться. На какой-то миг Генри уставился на нее прозрачными, яркими глазами, потом вновь отвел взгляд в сторону. Ванда опустила сумку с покупками на пол и достала игуану из террариума. Зеленое тельце слегка вздрогнуло. Ванда поспешила нежно погладить его по шее и почти сразу почувствовала, как Генри блаженно обмяк у нее в руках.

«Дурачок», — сказала ему Ванда, и он настороженно поднял голову. Она опустила ящерицу на пол и позволила ей прогуляться по гостиной. Потом посадила обратно в террариум и включила кварцевую лампу. Генри тут же взобрался на свою любимую декоративную ветку и задремал.

Ванда отнесла покупки на кухню и принялась готовить еду для Генри: вымыла несколько листиков салата, почистила и нарезала небольшой кабачок, прибавила несколько кружочков банана. Все это она сложила в его мисочку и отнесла в террариум. Затем доела банан, наблюдая за Генри, который с аппетитом, присущим молодым игуанам, тут же принялся уничтожать ужин. Ванда вдруг почувствовала голод, но решила не обращать на это внимание. И хотя ей очень хотелось сделать себе бутерброд, она согрела чай, присела за кухонный стол и решила перечитать стихотворение, которое записала сегодня в мобильнике.

«У ночи много лиц», — прочитала она и тут же попыталась представить свое, обезображенное кислотой лицо.

В телефоне хранилось много подобных экспромтов, но Ванда прогнала искушение открыть их. Она выключила телефон и отодвинула его в сторону. Ей давно уже хотелось купить тетрадку и переписать туда все свои стихи, но руки никак не доходили. Она не могла отделаться от мысли, что это глупая затея. Что она станет делать со стихами? Постарается издать? Но это казалось ей бессмысленным, ведь она никогда никому не показывала свои стихи. Ванда даже не любила их перечитывать. Она начала писать внезапно, спустя какое-то время после ее перевода на новую должность, когда вдруг поняла, что от нее ничего не зависит, а кто-то другой, на более высоком уровне, взял на себя контроль не только над расследованием, но и над ее собственной судьбой. Гнев и бессилие неожиданно стали облекаться в слова, и Ванда не особенно сопротивлялась. Она не сразу поняла, что это стихи. Получались какие-то странные предложения, в которых не было особого смысла, но она стала их записывать, потому что они казались ей красивыми и многозначительными. А после этого ее всегда охватывала необыкновенная легкость, сменявшаяся ощущением, что сейчас, сию минуту она сделала что-то необыкновенно важное. Предложения возникали в голове в самые неожиданные моменты, поэтому Ванда всегда их записывала в мобильном телефоне. К тому же, ей не хотелось, чтобы их читали. И только позднее она догадалась, что, по сути, это стихи. Чтобы окончательно убедиться в этом, Ванда провела целых два часа в отделе поэзии одного книжного магазина. Там она пролистала все поэтические сборники, дабы отыскать то, что хоть немного напоминало бы ей ее собственные литературные опусы. После двух часов, проведенных в книжном магазине, Ванда сделала вывод, что в поэзии все дозволено. И хотя она окончательно убедилась в том, что ее странные предложения и впрямь представляют собой короткие стихотворные формы, скорее всего, хайку, Ванда предпочитала не называть их поэзией. Ей казалось немного сомнительным искусство, в котором не существовало хотя бы каких-то формальных требований, и каждый писал так, как ему заблагорассудится. И если она, полицейский инспектор Ванда Беловская, может себе вообразить, что она — поэтесса, то это мог сделать любой.

Ей было ясно, что она никогда не купит себе необходимую тетрадку, и ее стихи так и умрут, когда выйдет срок сим-карты ее телефона. Мысли о недолговечности собственных поэтических творений приводили ее в состояние приятного возбуждения. Вот просто так — как они появились ниоткуда, так и уйдут в никуда, потеряются… как можно потерять горсть монет или пуговицу. Иногда вдруг начинало казаться, что все не так просто. А вдруг поэзия должна натолкнуть ее на что-то, чего она не может узнать каким-то иным способом? Может быть, стихи были носителями информации, которую Ванда все еще не научилась расшифровывать? А что если это кодированные послания из тайных уголков ее собственной природы, о существовании которых она даже не подозревает?

Она вымыла чашку, пошла в гостиную и включила телевизор. Усилив звук, снова вернулась на кухню. Голод отказывался отступать, и Ванда с отвращением стала жевать мокрый лист салата, который предназначался Генри.

Потом вышла босиком на балкон. Город все еще тихо ворочался, устраиваясь на ночь, и никак не мог утихомириться, хотя ночь потихоньку заполняла собой улицы. Обычный городской шум, слегка приглушенный, как бы засыпающий зимой, сейчас завоевывал пространство между блочными домами, отражаясь от их стен и от этого еще более усиливаясь. В такие минуты Ванда испытывала особое умиротворение, которое, хотя и не уменьшало тревожности, все же делало ее не такой мучительной. Ведь то, за чем она наблюдала сверху, будет всегда, даже когда ее самой уже не станет. Упорное и безликое подобие жизни. Некая беззаботность, суть которой она не понимала, а ей ужасно хотелось понять. А может, именно ради этого и стоило жить? Не ради того, чтобы понимать или участвовать в этом. Просто ради того, чтобы наблюдать и жадно ловить робкие сигналы людей о том, что все в порядке, что все идет своим чередом — так, как нужно.

Так бывает всегда: когда не улавливаешь жизни в себе самом, ищешь ее где-то в другом месте. Ванда так и не научилась поддерживать это хрупкое равновесие. Весы наклонялись то в одну, то в другую сторону. Ей всегда казалось, что другие более счастливы, чем она, или, по крайней мере, лучше справляются с чувством неудовлетворенности, со своими комплексами и недостатками. Ванде казалось, что она никогда не сможет побороть себя, ей не дано отыскать то единственное, но очень важное, чего ей так не хватает, ибо она не знала, что именно она ищет.

Ванда вдруг вспомнила о пистолете. Взяв его со шкафчика в прихожей, она вернулась в комнату. Подошла к террариуму и осторожно отодвинула его в сторону. В стене располагался сейф, который она вмонтировала, чтобы хранить там оружие. Положив пистолет внутрь, вернула террариум на место. Генри беспокойно зашевелился — он очень не любил, когда его дом передвигали с места на место. Чтобы успокоить его, Ванда достала игуану из террариума и снова вышла на балкон. Потом опустила Генри на пол и закурила. Она знала, что сейчас опять начнет много курить, раз собирается голодать. Генри метнулся туда-сюда по балкону, ткнулся ей в ноги, а потом самостоятельно вернулся в комнату. Ванда с удовольствием прислушалась к топоту маленьких ножек по ламинированному паркету. Ей никогда и в голову не приходило, что когда-нибудь она заведет себе игуану. По сути, Генри был шутливым подарком сослуживцев ей на новоселье. Однако Ванда отнеслась к шутке очень серьезно. Кроме того, Генри, который тогда был еще совсем крохотным, понравился ей с первого взгляда. Ванда даже попыталась себя убедить, что именно этого ей всегда не хватало в жизни: маленькой ящерицы, которая заменит собой все, чего ей недостает. Или просто поможет ей не думать об этом.

В соседних домах одно за другим стали вспыхивать окна. У нее за спиной о чем-то голосил телевизор, на экране мелькали незнакомые лица. Их голоса странно сливались с голосами внизу, а также распространялись по этажам вверх. Ванда не слушала их. Она просто смотрела на зажигающиеся огоньки, пытаясь представить себе живущих там людей. А может быть, просто сознательно старалась отодвинуть в сторону те свои желания, которые, она это знала, никогда не сбудутся. Ей не нравилось то место, где она жила, но оно было лучшим из того, что она могла себе позволить. Ванда подозревала, что лет этак через тридцать с хвостиком она здесь и умрет, так и не увидев ничего другого. Разумеется, ей никогда не приходило в голову жалеть себя. Просто сейчас все объяснялось лишними килограммами и Детской педагогической комнатой. Но спустя пару месяцев и это пройдет, как проходило всегда.

А что, собственно, проходило?

Ванда закурила новую сигарету и прислушалась: Генри не было слышно. Наверное, снова залез за холодильник. Он любил там прятаться, потому что там было тепло. А может, она не слышит его из-за телевизора?

Ванда бросила вниз недокуренную сигарету и вошла в комнату. Отыскав пульт, выключила звук телевизора и прислушалась. Ей показалось, что со стороны кухни и впрямь доносится царапанье маленьких коготков.

С экрана телевизора на нее смотрел какой-то мужчина и что-то говорил. У него было красивое одухотворенное лицо с большими черными глазами. Глаза были грустными, а волосы — с сильной проседью. Из-за больших залысин лоб казался неестественно высоким.

Ванда не стала включать звук, но продолжала внимательно смотреть на говорившего. Он словно пытался ей что-то сказать, но что? Как зачарованная, она не мота оторвать глаз от его губ. Ей стало казаться, что вот-вот оттуда полыхнет огонь.

Со стороны кухни донесся отчетливый звук. Кто-то отчаянно скребся по полу. «Наверное, Генри застрял за холодильником и пытается оттуда выбраться», — машинально отметила Ванда, продолжая смотреть в телевизор. Теперь там шли спортивные новости. Еще пару секунд — и Ванда окончательно его забудет. А может, ляжет в постель и ей приснится сон, что она, подобно Саломее, ласкает эту красивую большую голову у себя на коленях.

Ванда переключила на другой канал и поспешила в кухню вызволять Генри из плена. В последнюю секунду она успела прочитать надпись, что мужчину зовут Эдуардо Гертельсман и что он является нобелевским лауреатом. Это имя ей ни о чем не говорило. Ванду поразило только то, что человек из телевизора, несмотря на столь высокое звание, непонятно почему выглядит грустным.

3

Ранним утром, когда еще не рассвело, в город стремительно ворвался шквалистый ветер. Целый день он носился по городу, словно на дворе стоял ноябрь, а не апрель. Люди в трамвае выглядели помятыми, мрачными, угрюмыми. Инспектор Беловская разглядывала их мельком, походя, лишь бы не думать о том, как ей холодно в тонком пиджачке. Она относилась к тем людям, которые, как правило, не обращают внимания на погоду, соответственно и погода платит им тем же. Например, если на небе не было ни облачка и ничто не предвещало дождь, а Ванда забывала сунуть в сумку складной китайский зонтик, то именно когда она выходила на улицу, на нее непременно обрушивался настоящий ливень. В грязном скрипучем трамвае по крайней мере не дуло. Однако Ванде не хватало комфорта метро, к которому она успела привыкнуть, где даже утренние толпы пассажиров казались ей более цивилизованными и не так ее раздражали. Однако теперь, когда Детская комната должна остаться в прошлом, ей следовало вернуться к прежнему образу жизни. Теперь ей предстояло сначала ехать на старом трамвае, потом на автобусе, который никогда не соблюдал расписание, появляясь как бы ниоткуда. Разумеется, она могла бы ездить на работу на машине, но в последнее время это уже стало роскошью, которую она редко могла себе позволить, если учесть, что и помимо кредита за квартиру, придется платить и постоянно растущую цену за бензин. Так что, взвесив все «за» и «против», Ванда остановилась на трамвае. К тому же, ее старенький «опель», простоявший на улице всю зиму, нуждался в тщательном техосмотре, прежде чем можно будет сесть за руль.

Прошлой ночью она плохо спала. Ванда вдруг вспомнила, как в первые годы работы в Отделе по борьбе с организованной преступностью, она погружалась в сон сразу, подобно камню, брошенному в болото, и беспробудно спала до утра. Мать тогда говорила, что она спит, как мужчина. Ванду это глупое сравнение иногда раздражало, а иногда наоборот ей нравилось.

Ванда еле успела прикрыть рукой рот в зевке, когда трамвай подъехал к ее остановке. Хотя, по сути, это не имело никакого значения. Люди безразлично смотрели друг на друга еще сонными глазами, наверное, обдумывая день, который им предстояло пережить. Ее как-то не обеспокоила мысль о том, что и она выглядит точно так же. Во-первых, ей было все равно. А во-вторых, она ведь тоже должна как-то выглядеть. А чем больше она сливалась с толпой, тем безопаснее себя чувствовала. Правда, тот безотчетный страх, который она испытывала несколько месяцев назад, исчез. Но она постоянно помнила, что кто-то там, сверху, поставил первую черную точку напротив ее имени, и Ванде крупно повезло, что эта метка не оказалась роковой.

Выйдя из такого же, битком набитого людьми автобуса, Ванда в своем тоненьком пиджачке согнулась почти пополам под пронизывающим до костей ледяным ветром. За стеклом на проходной сидел совершенно незнакомый молодой человек, и ей не только пришлось предъявить ему служебное удостоверение, но и подробно объяснить, почему до сих пор он ее ни разу здесь не видел. Неожиданности, однако, на этом не закончились. В фойе первого этажа Ванда наткнулась на новенький автомат для кофе, на который кто-то приклеил белый листок с предупреждением: «Сдачу не дает!» На третьем этаже, где находился ее кабинет, рядом с лифтом была прибита табличка, большими красными буквами оповещавшая о том, что в здании, согласно приказу директора, запрещено курить, а злостные нарушители будут строго наказаны.

«Куда это я попала?» — подумала Ванда.

Все эти новшества ей совсем не понравились, хотя, бесспорно, были направлены на то, чтобы улучшить быт сотрудников. Она почувствовала себя так, будто кто-то в ее отсутствие пробрался к ней в дом и сделал без спросу ремонт.

Дверь в кабинет, который она делила с инспектором Явором Крыстановым, была открыта. Сам Явор сидел за письменным столом. Ванда увидела, что он рассматривает на экране компьютера одну из странных диаграмм, приходивших от их аналитиков. Во рту у него дымилась сигарета, и пепел с нее сыпался прямо на клавиатуру. Окно было широко раскрыто и ветер успел разметать на полу несколько листков, но Явор, судя по всему, этого даже не заметил. Ванде в последний момент удалось придержать дверь, чтобы она не хлопнула от сквозняка.

— О-о, — протянул Крыстанов, не отрывая глаз от монитора, — кое у кого, кажется, закончился отпуск.

Хотя он был на несколько лет моложе Ванды, она, как и весь их отдел, признавала Явора бесспорным авторитетом. Помимо начальства, только Явора чаще всего посылали на разного рода стажировки в Америку и страны Европы, потому что он действительно старался хоть чему-нибудь там научиться. Ему удалось создать потрясающую сеть личных контактов, которыми пользовался весь отдел. Несмотря на его порой несносный характер и двусмысленные, часто скабрезные шутки, Ванда была рада, что работает в одной комнате именно с Явором. Со стороны могло даже показаться, что эти двое постоянно препираются из-за чего-то, но, по сути, они очень хорошо ладили, зная, что всегда могут рассчитывать друг на друга, хотя об этом никогда не говорили вслух.

— Если тебе так уж хочется в отпуск, напиши заявление. Что-нибудь подыщут: если не Детскую комнату, то какое-нибудь районное полицейское управление в каком-нибудь селе.

— Нет уж, спасибо. Мне и здесь хорошо.

— Мне тоже было хорошо, только меня никто не спросил.

Явор закрыл диаграмму, затушил сигарету в невероятно грязной пластмассовой пепельнице, выставил ее на подоконник за окном, потом закрыл его.

— Ну, и как ты сейчас?

— Супер, — пробормотала Ванда. — Я смотрю, в здании курить запретили.

— Да? Я что-то не заметил.

— Вот и я так подумала.

— Хочешь, угощу моими? Индонезийские. Травкой пахнут.

— Нет, спасибо. Что-то не хочется. — Ванда усмехнулась. — Любопытство, конечно, разбирает, но меня выкинут и за меньшую провинность. Ты уж сам кури, а я на тебя посмотрю.

— Ну, и что теперь?

— Откуда мне знать. Мне же никто ничего не сказал. Придется спросить у шефа.

— Не спеши, — Явор снова открыл какой-то файл и уставился на экран. — Шефа нет на месте. Дает пресс-конференцию в провинции по делу того наркобарона, помнишь? Ну, которого застрелили. Однако вчера он приказал привлечь тебя к моему расследованию. Так что считай, я тебя привлек.

— Спасибо.

— Не за что.

Явор бросил ей на письменный стол толстую картонную папку с материалами.

— Давай, знакомься.

В комнате и вправду стоял какой-то сладковатый запах.

«Индонезийская травка», — отметила Ванда.

Она отодвинула от себя папку и встала.

— Ты куда?

— Схожу к компьютерщикам. Пусть дадут мне новые пароли.

— Для этой цели у тебя есть почта.

— Мой аккаунт блокирован. Кто-то рылся у меня в компе?

— Не думаю. Если только уборщица разговаривала по скайпу с сыном, который в Голландии.

Однако Ванда уже вышла из комнаты. Кроме того, шутка Крыстанова вполне могла и не быть шуткой.

Справившись с паролями и проверив свою почту, Ванда решила спуститься вниз и выпить кофе из нового автомата. Она забыла нажать кнопку для сахара, поэтому кофе получился очень горький и какой-то водянистый. Сначала Ванда хотела вылить его в горшок с пыльным фикусом, стоявшим в углу, и взять новый кофе, уже сладкий, но передумала. Она совсем забыла, что ей надо худеть. А сахар в кофе незаметно влиял на организм, кроме того, наносил вред сердцу.

«Все вредно для сердца, — подумалось Ванде. — Особенно для моего».

Она отхлебнула из стаканчика. Не так уж плохо. Только, неизвестно почему, кофе был холодный.

Потом она вернулась в комнату и до обеда читала материалы из папки.

Где-то в полвторого позвонил телефон, и Ванда с удивлением увидела, что звонит шеф. В последние полгода она его ни разу не слышала. Нельзя сказать, что обрадовалась его звонку, — ведь это он подписал приказ о ее переводе. И все-таки, за ту секунду, которая ей понадобилась, чтобы нажать на нужную кнопку, Ванда почувствовала, как кровь прилила к щекам, словно она была в зале для фитнеса, а не на рабочем месте. По всему видно, возвращалась та, прежняя жизнь. Она глубоко вдохнула. Вот сейчас, сейчас… Звонок окажется сильным ударом, и она должна будет удар держать… Сколько она ждала этого звонка. Сколько ждала…

— Слушаю.

— Беловская, привет. Ты новости смотрела?

— Нет, зачем?.. Какие новости?

— Те, которые только что закончились.

— Нет, — Ванда почти обиделась. — Я ведь на работе.

— Тогда зайди на сайт телевидения и посмотри. Обрати внимание на чрезвычайный репортаж. А потом перезвони мне.

Ванда сразу отыскала клип с репортажем. Его поместили отдельно от другого материала. На всякий случай, она посмотрела всю новостную передачу. Клип был короткий — всего семнадцать секунд, да и качество оставляло желать лучшего. Несмотря на это, было видно, что какой-то мужчина стоит на коленях со связанными за спиной руками, а на голове у него черный капюшон. Где-то на десятой секунде чья-то нога толкает мужчину, он падает плашмя, перекатывается на бок и застывает. На этом клип заканчивался. Ванда посмотрела его несколько раз, причем, останавливая в разных местах. Даже увеличивала изображение, но это ничего не дало. Было слышно, что мужчина с капюшоном на голове что-то говорит, но ничего нельзя было понять. Это было до того, как его ударили. Потом, когда он уже упал, Ванде показалось, что она слышит какой-то тихий, жалобный скулеж из-под капюшона. Однако качество звука и картинки оставляло желать лучшего, и потому Ванда решила непременно отправить клип в лабораторию на экспертизу.

На фоне клипа звучал голос ведущей, которая читала послание от похитителей. В нем говорилось, что клип аутентичный, а мужчина, показанный в нем, — писатель Эдуардо Гертельсман, которого похитили накануне вечером и удерживают неизвестно где. Похитители хотят за него выкуп в два миллиона евро и дают семьдесят два часа. Затем шли обычные в таком случае предупреждения в адрес полиции, чтобы она не вздумала что-то предпринять, потому что в таком случае заложник будет убит.

«Что за чушь?» — подумала Ванда.

Ей казалось, что она смотрит плохой любительский фильм, режиссер которого сам насмотрелся плохих любительских фильмов.

Телефон снова зазвонил.

— Ты там что, уснула?

Голос шефа звучал нервно, хотя нельзя было утверждать, что он злится. Ванда почти обрадовалась, так как уже давно привыкла улавливать отрывистую металлическую вибрацию, появлявшуюся, когда дела действительно были серьезными.

— Но ведь нужно же все посмотреть.

— И что ты об этом думаешь?

— Еще не знаю. Все это кажется каким-то тупым розыгрышем.

— Да, так всегда и выглядит. Но этот писатель и вправду исчез. Рано утром позвонили из гостиницы. Сейчас туда послали группу и допросили его литературного агента и персонал.

— И?

— Почти ничего. Впрочем, ты сама в этом убедишься. Нам официально поручено заняться этим делом. Так что принимай.

— Но я…

— Пусть Крыстанов отложит то, чем он занимается, и помогает тебе. У него дела терпят. Приступайте сразу, ни к чему нам международный скандал. Если мы его не вытянем, головы полетят.

— Спасибо.

Ванда не поняла, как у нее вырвалось это слово. И почему «спасибо», а не «слушаюсь» или просто «поняла, шеф». Да к тому же, прежде чем она успела что-то сказать, на том конце уже положили трубку. Она снова пересмотрела клип с заложником, потом позвонила Крыстанову и передала ему распоряжение начальника, объяснив ситуацию. Через пять минут Явор уже был в комнате.

Пока Крыстанов обрывал все телефоны, пытаясь заполучить оригинал записи, чтобы отослать его на экспертизу, Ванда продолжала методично изучать клип. Она останавливала его в разных местах, возвращала и вновь запускала, бессмысленно вглядываясь в сцену, которая разворачивалась у нее перед глазами. Если абстрактно подходить к тому, что происходило на экране, то никакой драмы не было. В кадре находился один человек, потом другой толкал его сзади ногой и первый заваливался набок, а потом куда-то катился. Настолько просто, что даже не было смешно. Она машинально делала какие-то пометки, безуспешно пытаясь сосредоточиться.

— А если все это монтаж?

— Мы будем знать об этом уже завтра, — успокоил ее Явор, опуская трубку на рычаг после очередного разговора. — Но мне не кажется, что это смонтировано. Скорее, снимали на мобильный телефон.

Ванда пожала плечами.

А может быть, кто-то пытается играть в игру для взрослых?

Она уже имела дело с подобными случаями. Ванда не любила о них вспоминать, потому что всегда были пострадавшие.

— Ты его читал? — внезапно спросила она.

— Кого? — не понял Явор.

— Этого Гертельсмана. Все-таки нобелевский лауреат.

— Я даже никогда о нем не слышал. А ты?

— Вчера вечером мельком видела его по телевизору.

А мысленно добавила: «Я видела его лицо». Лицо, которое отсутствовало в записи, и она никак не могла представить его под капюшоном. Высокий с залысинами лоб. Словно этому человеку все было известно. Словно он знал, что с ним случится.

— А откуда такая уверенность, что на записи именно он?

— Ниоткуда, — ответил Явор. — Мы не можем быть в этом уверены. Только в лаборатории могут с точностью определить. Но не раньше, чем завтра. До тех пор будем придерживаться версии, что речь идет именно об этом человеке.

Ванда ничего не сказала. Что-то ее смущало, хотя они и были в самом начале расследования. Вчера ей показалось, что она сумела заглянуть Гертельсману в глаза. А может, и еще глубже. При этом телевизор нисколько не мешал это сделать. Словно они были наедине. И даже не будучи уверенной в том, что, конкретно, она увидела, Ванда могла поклясться, что человек с такими глазами не мог бы скулить под капюшоном, даже когда его бьют ногой. А с другой стороны, она не стала бы с уверенностью утверждать, что человек из записи вообще что-то произносит, не говоря уже о стонах. Это тоже должны установить в лаборатории. А до тех пор им придется работать вслепую.

Когда шеф позвонил в третий раз, материалы из районного управления уже прибыли, и Ванда рассматривала их в надежде обнаружить нечто более определенное, за что можно было бы зацепиться. Однако что-то ускользало от нее, хотя и появилось ощущение, что допрос проводился формально и очень поверхностно. Разумеется, она встретится с кем нужно, но пока не было никакого конкретного плана. Еще сегодня Ванда обязательно должна увидеться с литературным агентом Гертельсмана, а также подробно осмотреть его комнату. Больше ничего не приходило в голову. Крыстанов просматривал запись. Ему удалось установить, что диск был оставлен рано утром на проходной в здании телевидения. Оставила какая-то бедно одетая пожилая женщина с сильным диалектом. Дежурный взял диск, но ничего не понял из того, что пыталась сказать ему женщина. Явно, она сильно волновалась и не смогла ему внятно объяснить. Единственное, что он из ее слов понял, это то, что диск содержит какую-то важную информацию, которую его «начальники», как сказала женщина, должны показать по телевизору, иначе случится нечто ужасное. Дежурный передал диск в канцелярию, оттуда он попал в службу новостей. И спустя несколько часов запись показали в дневном выпуске. Кроме видеоматериала, на диске был и текстовый файл, который и прочитала ведущая. Крыстанов тут же поехал на телевидение, чтобы обо всем разузнать на месте, забрать диск, а также, если удастся, побольше узнать о пожилой посетительнице.

На этот раз шеф был немногословен:

— Я вернулся. Жду тебя в кабинете.

Ванда очень не любила его кабинет. И не только потому, что здесь ей довелось пережить недавнее профессиональное унижение, она и до этого чувствовала себя там неуютно. В кабинете стоял продавленный диван, покрытый выцветшим чехлом когда-то желтого цвета. Тут же расположились и более новые кожаные кресла с красной обивкой. Между креслами и диваном был втиснут низенький столик с ободранной полировкой. В таком же состоянии пребывал и письменный стол шефа. Единственным контрастом этой убогости выглядел довольно большой монитор, который вместе с компьютером был подарен американским Федеральным бюро расследований. Стены украшали разного рода грамоты и сертификаты, полученные после стажировок и курсов, а также несколько благодарственных писем за проведенные совместные международные операции. Висели и фотографии шефа в компании с американским послом и болгарским премьер-министром. Ванда отлично знала, что есть и другие фотографии с прежними премьер-министрами и даже президентами, но их шеф предусмотрительно убрал в стол и запер на ключ. Все-таки хорошо, что он не стал их выбрасывать. Иногда даже шутил, что, может быть, когда-нибудь придется их снова достать, а в ящик убрать нынешние фотографии, висящие на стенах.

«Смена караула», — подумала тогда Ванда.

Мысль о том, что шефу тоже приходится кланяться и козырять своему начальству, ее не радовала. Она считала, что иерархия означает прежде всего жесткое соблюдение дисциплины, и когда одному плохо, плохо должно быть всем. Именно на этом принципе держалась Система, и Ванда ничего не имела против.

Однако в кабинете шефа она чувствовала себя, как на приеме у гинеколога. Оба знали, что встреча — необходимое зло, но для одного из них это зло было более необходимо, чем для другого. И всегда присутствовал элемент унижения, который считался полезным.

Каждый должен знать свое место.

«Унижение. Уважение. Какая разница», — подумалось Ванде.

Просто после этого человек обязательно должен вымыть руки.

Она присела на краешек стула по другую сторону стола, на который шеф молча указал рукой. Возможно, он понял, что Беловская ненавидит желтый диван. К тому же, тот предназначался исключительно для гостей. Даже он сам никогда не позволял себе на него садиться.

— Как дела?

— Изучаю показания, полученные утром. Пока ничего особенного. Крыстанов поехал на телевидение.

— Что думаешь делать?

— Поеду в гостиницу, встречусь с литературным агентом. Нужно покопаться в интернете, почитать об этом нобелевском лауреате, о котором никто ничего не знает. Надеюсь, до завтрашнего утра у меня уже будет какой-то план.

— Поздно. Очень поздно. Стопоришь дело, Беловская. Кажется, ты совсем потеряла форму.

Ванда замолчала, сжав губы. Вот опять. Каждый раз она говорит себе, что должна быть готова к этому, и каждый раз не может.

— Как только у меня что-то появится…

— Не знаю, что у тебя появится, — шеф нервно стукнул костяшками пальцев по столу, — но я знаю, чего у тебя нет. Времени у тебя нет, Беловская. Времени. Я уже распорядился осмотреть все места, где его могут держать, но это означает искать иголку в стоге сена. Если бы у нас был хоть какой-то намек, кто это может быть…

Ванда продолжала молчать. Она сознавала, что ведет себя, как обиженный ребенок, но ей и вправду нечего было сказать.

— Тебя вызывает министр. Сегодня в 18.30.

— Зачем?

— Откуда я знаю. Но советую до встречи с ним уже иметь хоть что-нибудь, в противном случае разговор может быть очень неприятным.

— Но если вы считаете, что я не справлюсь с таким трудным делом, зачем вы мне его поручили? — не сдержалась Ванда, сама удивившись своей дерзости. — Надо было дать его Крыстанову.

— А я и поручил Крыстанову помогать тебе, — спокойно ответил шеф. — К тому же не я решил дать тебе это дело. Министр распорядился. Теперь ты довольна?

Признание шефа не принесло ей удовлетворения. Идя по коридору в свою комнату, Ванда терялась в догадках. Интересно, что министру от нее нужно. Правда, много лет назад они ненадолго стали коллегами, но с тех пор бывший учитель музыки Гергинов сделал головокружительную политическую карьеру, можно сказать, взобрался на самую верхушку айсберга, а Ванда как была, так и осталась всего лишь маленькой молекулой. Она, как и другие коллеги, гораздо чаще видела его на фотографиях и по телевизору, чем вживую. Они слушали его высказывания, а потом, со смехом разбирали их по косточкам. Утешало лишь одно: в отличие от настоящего арктического айсберга, Система обычно начинала разрушаться с вершины. И все-таки, в воспоминаниях Ванды министр продолжал оставаться хорошим парнем. У него был прекрасный голос, а в жизни он был скорее стеснительным человеком. Например, она легко могла себе представить, как его не слушаются ученики. Но потом перестала им интересоваться. А ведь когда-то специально для нее он даже играл на рояле…

Никакого объяснения тому, что это дело совершенно неожиданно поручили именно ей, не было. Ведь ее спокойно могли еще некоторое время подержать где-то на отдалении — она предполагала, что именно так и случится. Но вместо этого уже в первый рабочий день ей предоставили возможность броситься с головой в омут. Хотя это ей льстило, все же Ванду переполняли сомнения. Вряд ли кто-то испытывал угрызения совести по поводу того, что с ней поступили несправедливо, и решил искупить свою вину. Во всяком случае, это не был ее шеф. А вот почему сам министр вдруг вспомнил о ней, еще предстояло узнать.

Шеф был прав только в одном: у них вообще не было времени на раздумья. Ванда вдруг ощутила голод и вспомнила, что с утра ничего не ела, но зато выкурила дюжину сигарет. Разумеется, возможность умереть, прежде чем ей удастся скинуть лишние килограммы, существовала всегда, но не это волновало ее в данный момент. Она закурила тринадцатую сигарету и открыла окно. Потом быстро набросала на листке список того, что нужно сделать в первую очередь. Таких действий оказалось не много. Вообще-то это мало походило на план, но другого не было. Она отлично сознавала, что к расследованию необходимо подключить и других людей, однако нужный момент еще не наступил. Может быть, завтра утром. Очень многое зависело от того, что удастся узнать Явору. Она чувствовала себя так, как если бы вдруг оказалась на опушке густого леса, в который ей предстояло войти: очень трудно решиться, да к тому же вокруг деревьев лежат густые синие тени, которые таят в себе опасность.

Ванда вбила в «Гугле» фамилию Гертельсман, и поисковик тут же выдал около четырех миллионов результатов. Она открыла несколько первых и распечатала самую подробную биографию писателя и его библиографию. Потом сунула пачку листов вместе с наспех набросанным планом в сумку, встала и закрыла окно.

Ветер на улице продолжал бесчинствовать. Полуголые, с едва проклюнувшейся зеленью, деревья гнулись до земли под бесстрастным холодным небом, как бы ища у нее защиты. Ванда позвонила в гостиницу, где остановился Гертельсман. По счастливой случайности, она застала мисс Вокс в номере. Несмотря на скудный запас английских слов, которым владела Ванда, ей удалось договориться с литературным агентом о том, чтобы она не покидала гостиницу в ближайшие полчаса, так как Ванда намеревается ее посетить. Мисс Вокс согласилась. Голос в трубке звучал как-то хрипло и глухо, из чего Ванда сделала вывод, что мисс Вокс плакала.

Оказалось, что все служебные машины как всегда заняты. Ванде не хотелось идти на поклон к шефу и она решила действовать, как в старые добрые времена, когда бензин был дешевым, а она еще жила с матерью. К тому же ей хотелось хоть немного гарантировать себе независимость. Потому она решила уже завтра утром подъехать на своем «опеле» к первой же заправке, молясь о том, чтобы странное постукивание, которое она слышала, переключая скорости, само собой исчезло. Но это будет завтра, а сейчас, если Ванда не хочет опоздать на встречу, придется остановить первое попавшееся такси.

В такси было очень душно, к тому же от шофера, одетого, как она успела заметить, в кожаную куртку, толстый свитер домашней вязки и шерстяную рубашку, сильно несло потом. Ванда уселась рядом, не сообразив, что она могла бы расположиться на заднем сиденье. Мученически сморщив нос, стараясь почти не дышать, она достала из сумки распечатанные странички и принялась читать.

«Разве это возможно, чтобы человек всю жизнь только и делал, что безмятежно писал книжки, а под конец его взяли в заложники?» — вдруг подумалось ей.

Хотя, как подчеркивалось в биографии, его произведения не были такими уж невинными. Он родился в Чили, а покинул эту страну, когда ему исполнилось двадцать восемь лет. Спустя годы не раз приезжал на родину, каждый раз испытывая в душе легкое отчуждение, — подобно тому, с которым человек ходит на кладбище. А там и вправду остались только могилы. Вскоре после переворота 1973 года его отца и старшего брата арестовали, потом длительное время подвергали пыткам вместе с тысячами других людей на стадионе «Насиональ де Чили» в Сантьяго, который впоследствии назовут в память о замученном певце Викторе Харе. Отец Гертельсмана работал осветителем в том же театре, где Хара ставил спектакли. Брат Эдуардо незадолго до этого закончил институт и работал в отделе кадров одного государственного предприятия. Никто в семье не был связан с политикой. При Альенде семья жила неплохо, точно так же они могли бы жить и при каком-нибудь ином правителе. Гертельсман не любил об этом говорить. Когда он соглашался дать интервью, его литературный агент категорически предупреждала, чтобы ему не задавали вопросов, связанных с его прежней жизнью. Никто не знал, как ему удалось остаться в живых, а сам Гертельсман об этом упорно молчал. Ходили даже слухи, что он был тайным осведомителем хунты и предал своих отца и брата. Утверждали, что после того, как мать ходила на стадион, чтобы опознать и забрать трупы, Эдуардо целых восемь месяцев прятался в полуразрушенном подвале на окраине Сантьяго. Было также известно, что именно в это время он написал «Кровавый рассвет». Разумеется, он никогда не пытался издать свою книгу в Чили. А когда в 1975 году ему, наконец, удалось вырваться из страны, к тому времени его мать уже арестовали, и Эдуардо считал, что ее нет в живых. Под могильной плитой с именами отца и брата, которую спустя много лет он установил во время одного из своих приездов, на самом деле, никого не было. Только земля, черви, да корни нежной зеленой травы, которая на чилийских кладбищах была более зеленая и густая, чем где бы то ни было в мире. По крайней мере, именно так написал Гертельсман в своем романе «Кровавый рассвет».

В биографии писателя, которую Ванда прочитала в вонючем такси, все эти факты преподносились сухо и осторожно, будучи пропущенными через густое сито тщательного отбора. Гораздо больше внимания автор биографии — а Ванда не допускала, что это сам Гертельсман, — обращал на жизнь и творчество писателя в Европе. Несколько браков и внушительный список произведений, названия которых вылетели из головы, как только Ванда их прочитала. Иными словами, ничего особенного — книги, награды и присутствие каких-то не совсем понятных персонажей.

Как в некоторых семьях все умирают от рака или от сердечных болезней, так все Гертельсманы погибали в результате насилия.

Ванда тут же постаралась прогнать эту мысль из головы. Она этого не допустит. И не потому, что этот нобелевский лауреат, словно бы по ошибке приехавший в Болгарию, был ей чем-то дорог. Просто, это ее работа, неважно, что Ванда не смогла бы ответить на вопрос, любит она ее, или нет. Но инспектор Беловская была абсолютно уверена, что она может выполнять только эту работу.

«Я — простой человек, — подумала Ванда, запихивая биографию Гертельсмана обратно в сумку. — А у обычных людей нет призвания. У них есть профессия, которая их кормит. Именно это я и делаю».

Такси обошлось ей в десять левов. Прибрав в кошелек сдачу, Ванда задумалась о том, где ей найти еще денег, чтобы заправить машину завтра утром.

Зарплата будет только через четыре-пять дней. Конечно, всегда можно перехватить у Явора, но его она увидит только послезавтра.

«Возьму у министра, — вдруг решила Ванда и это ее ужасно развеселило. — Выпрошу у него левов пятьдесят в память о старом добром времени. Ведь это он устанавливает зарплаты, потом и вычтет этот аванс».

Литературный агент уже ожидала ее в фойе гостиницы. Она была молода и очень элегантна. Знакомясь с ней, Ванда отметила, что у нее тонкая, худая рука, и не рискнула сильно пожать ее. Настасья Вокс заговорила слегка хриплым голосом, который Ванда помнила по телефонному разговору.

«Есть такие люди, — отметила Ванда, — мимо которых все беды проходят, не задевая их. Проходят мимо, прозрачные и холодные, как вода».

4

Инспектор Ванда Беловская ошиблась: мисс Вокс не плакала. Она вообще не относилась к тем женщинам, которые плачут по любому поводу, потому что в таком случае ей пришлось бы реветь каждый божий день. Кроме Гертельсмана, она опекала еще двух-трех писателей аналогичного калибра. И хотя у нее, конечно же, были собственные симпатии, в силу своего служебного положения мисс Вокс была обязана всех их искренне боготворить, потому что в противном случае даже малейшее сомнение в ее абсолютной лояльности могло роковым образом сказаться на способности литературных наседок нести золотые яйца.

Мисс Вокс, хоть и была молода, тем не менее, отдавала себе ясный отчет, что и ее агентство, и она сама, как и все другие, ей подобные, кормятся плодами их труда, а не собственных усилий. Порой эти плоды оказывались кислыми, незрелыми, червивыми и даже гнилыми. Иногда они не нравились читателям и критике, несмотря на то, что казались полностью созревшими, и тогда их распихивали по самым темным углам домашних библиотек или, что еще хуже, вообще не обращали на них внимание в книжных магазинах. В таких случаях мисс Вокс и агентство, в котором она работала, несли убытки, причем не только финансовые.

«Что поделаешь, — рассуждала в подобных случаях мисс Вокс. — Ведь это творческие люди, всякое бывает…» И тогда ей казалось, что она не задержится в этом бизнесе более пяти лет. Потом ей хотелось вообще не работать с людьми ни при каких обстоятельствах. Например, она могла бы открыть магазин антикварной мебели. Или торговать недвижимостью…

Приняв какое-то решение, мисс Вокс успокаивалась и вообще переставала думать. Она твердо верила, что продолжительные размышления до сих пор никому еще не помогли. И в качестве примера всегда приводила себя и доверенных ей известных писателей.

Настасья Вокс всегда первой ощущала тот миг, когда писатель начинал гаснуть. Книги умирающего или уже мертвого писателя все еще продолжали жить, но это были книги-призраки, отчаянно цепляющиеся за те произведения, которые писатель создал раньше. Технически они бывали порой даже более совершенными, чем их предшественники. Ибо там, где в молодые годы писатель с легкостью парил на волнах собственного вдохновения, впоследствии могла образоваться кажущаяся легкость, граничащая со скукой. Такие книги нельзя было назвать плохими. У них была своя аудитория, свои читатели, которым они нравились. Были и критики, которые их наперебой хвалили, используя при этом слова, редко бывавшие в употреблении. Поэтому казалось, что они забрасывают писателя камнями. В архиве агентства было много подобных рецензий, и постоянно прибывали все новые и новые. Обычно все они были написаны подлинными литературными аристократами, носившими свои титулы как лавровый венок. Рецензии других, более неприметных критиков, были попроще, но и гораздо более пресными, потому что у них не все можно было понять, да к тому же критикам далеко не всегда было что сказать.

О, с каким жадным упоением люди иногда читали произведения своих любимых знаменитостей! С такой же неутолимой страстью набрасывалась на них, еще на стадии рукописи, и Настасья Вокс, пристально всматриваясь в строчки через почти невидимые стекла очков, словно просвечивая их лазером, пытаясь обнаружить где-то там, между строчек, ответ на вопрос, как эта книга-призрак может выглядеть все еще живой, и где же, по сути, обман.

Ей понадобилось несколько лет, чтобы понять, что нет никакого обмана, нет даже мелкой оптической иллюзии. Книги-призраки были такими же настоящими, как и их живые собратья. Только вместо того, чтобы рассказывать истории, ради которых они создавались, они просто описывали историю собственного тлена.

Книги, жившие вместе со своим автором, как бы рождались заново, чтобы умереть вместе с ним.

Неужто они не видят, что происходит, неужто не чувствуют, что их талант гаснет, исчезает и остается только фантомная боль. Она так и не могла найти ответ на этот вопрос, но подозревала, что писателям он известен, и они всё видят, чувствуют и понимают.

По крайней мере, надеялась, что это так.

Агентство подобные рукописи никогда не возвращало. Как не возвращало и откровенную галиматью, созданную компьютером писателя, пережившего свой творческий конец, или, как выражаются любители клише, вышедшую из-под пера состарившегося гения. Наоборот, эти творения встречали с распростертыми объятиями, торопясь тут же всучить их самым известным издательствам, словно хотели побыстрее от них избавиться.

Порой на литературном вечере какому-то слишком эмоциональному ведущему случалось назвать умирающего великого писателя «живым классиком». Так же их называли между собой и в агентстве.

«Куда ты повезешь своего живого классика?» — спрашивали они друг друга.

«Потащу его на Франкфуртскую книжную ярмарку. А ты?»

«А мой будет читать лекции в Штатах…»

К величайшему удивлению мисс Вокс, писателям нравилась такая жизнь. Слишком дорогую цену им пришлось за нее заплатить. Всю свою жизнь они склонялись над пишущими машинками и компьютерами, тайно охотились за историями людей, которые не сделали им ничего плохого, мстительно использовали их в своем творчестве, настойчиво вдалбливая прописные, никому не нужные истины, не гнушались злоупотреблять действительностью, даже не будучи с ней знакомыми, — и так до конца своих дней. А потом спохватывались, что их начинают забывать, и принимались плакаться и скулить, что мир-де отвернулся от них, оставив доживать свой век в одиночестве, и это одиночество убьет их и никто не вспомнит, что они трудятся, не покладая рук, склоняясь над чистым листом. И никто из них не хотел сознаться, что уже никак не получается хоть чем-то этот лист заполнить.

Нельзя сказать, что Настасья Вокс ненавидела писателей. Скорее наоборот — она их нежно любила. Причем не так, как любят своих детей — всепрощающе-снисходительно. Нет, по-настоящему, самоотверженно и искренне, что порой граничило с неприличием.

Любила она и Гертельсмана.

Даже больше остальных. Она не считала его умирающим. Возможно, в душе еще теплилась надежда на этот высокий, казавшийся неприступным лоб под все еще густой, некогда буйной — как свидетельствовали старые фотографии — шевелюрой, которую сейчас можно было назвать благородной. Такой благородной выглядит поздняя осень, прежде чем долгая снежная зима задушит ее в своих объятиях.

Гертельсман был талантлив. Он не стыдился своего таланта и умел с достоинством проигрывать. Он не верил собственным готовым формулам. Может быть, именно поэтому так сильно страдал.

Но надо признаться, что больше всех Настасья Вокс любила молодых авторов. Хотя среди них было много таких, чей возраст трудно назвать молодым, тем не менее, в ее глазах они все попадали в одну и ту же группу.

Молодые писатели присылали в агентство рукописи, которые потом никто не читал. Зачастую они были настолько несовершенными, настолько сырыми, что читать их было и впрямь невозможно. Но восхищала та легкость, с которой они создавались! Ее нельзя было сравнить с легкостью творческого процесса маститых писателей, которые творили, как дышали, — равномерно, не задумываясь. Стиль работы молодых и их ужасных рукописей был неуклюжим, а порой попросту нелепым. Но это их нисколько не смущало, и работа у них продвигалась с завидной легкостью. Вот это и было парадоксальным. Они напоминали людей, лишь недавно научившихся плавать по-собачьи, но свято веривших, что именно так они смогут переплыть океан. Их вообще не волновало, как они выглядят со стороны. Они не имели представления о разных литературных стилях, потому что смотрели на них с презрением. Часто терпели фиаско, хотя не сознавали этого. Многие из них вообще ничего не смыслили в литературе, но даже не отдавали себе отчета в том, что именно это их и спасает.

Молодые писатели, слывшие начинающими и рисковавшие остаться ими навсегда, не пользовались готовыми формулами, поскольку таковых у них не было. Они изо всех сил старались постичь то золотое правило, согласно которому их имена вошли бы навечно в мировую литературу, но это уравнение им все никак не давалось. Для них литература никогда не была связана с маркетингом, поэтому всегда все объяснялось личным провалом.

И все же, Настасья Вокс верила в них даже тогда, когда с вежливым отказом возвращала им рукописи. Ее душа ликовала, потому что она была убеждена, что им обеспечено царствие небесное. Настасья с радостью согласилась бы разъяснить им, что их сила в их собственной слабости, и с радостью распахнула бы им «огненные врата» там, где они видели только гладкую, сумрачную стену.

Но ей не разрешали это делать. Разумеется, никто и не запрещал, но она сама знала, что нельзя. Смена поколений должна происходить сама собой. Таланту надо оказывать ненавязчивую поддержку, чтобы в один прекрасный момент он претерпел эволюцию, поднявшись до вершин человеческого духа, — туда, где траектория поиска пересекается с траекторией предложения.

Эдуардо Гертельсман, хотя уже давно достиг апогея, чем-то неуловимо напоминал ей молодых, ибо для того, чтобы пережить славу и возвысить собственное имя, он должен был потерпеть провал.

«Это совсем не означает конец», — сказала она себе в то утро, когда установила, что он исчез из гостиницы.

Настасья Вокс не любила поездки. Для нее находиться в Болгарии было так же плохо, как и в любой другой стране. Из всех мест на земле больше всего она любила Цюрих, а конкретнее, свою цюрихскую квартиру. Однако агентство, в котором она работала, будучи одним из самых престижных в Европе, применяло специальный подход к «выращиванию» своих писателей, который можно было назвать буквальным. В некоторых случаях агентам приходилось почти «усыновлять» отдельных писателей. Каждый агент отвечал за нескольких авторов, которым он должен был обеспечить комфортное существование как в душевном, так и в бытовом плане. При этом зачастую приходилось преодолевать бурное сопротивление самих авторов, категорически отказывающихся признать, даже будучи в весьма солидном возрасте, что это для них полезно. Разумеется, каждый случай был строго индивидуален, хотя за ним просматривалась целостная концепция агентства, согласно которой литературный агент, если он хотел получить эксклюзивный, хорошо продаваемый литературный материал, должен был всячески способствовать появлению этого материала на свет, чего бы это ему ни стоило. И автор выступал необходимым злом на пути к простой, но вместе с тем амбициозной цели. Его нужно было охранять от вредных воздействий — не только внешних, но и идущих из недр души, иными словами, охранять его от самого себя. И наоборот: если на каком-то этапе условия жизни и сам характер писателя не создавали достаточно мощных стимулов к работе, то агентству надлежало их сформулировать и, при необходимости, ввести. Поэтому некоторые писатели были объектом навязчивой, неусыпной заботы со стороны агентства. Другие же, видимо, более сознательные, справлялись уже самостоятельно. В их случае, кроме обычного для всех наблюдения, агентство иногда прибегало к так называемому «вторичному минимальному вмешательству», целью которого было всего лишь деликатно напомнить писателю о том, какую фундаментальную роль — косвенную или явную — играет само агентство в профессиональной жизни своих питомцев. В этом мире, в котором даже маленькие дети знают, что без помощи литературного агентства литературы бы попросту не существовало, писатели иногда позволяли себе забыть о столь незначительном факте, и потому время от времени приходилось им напоминать.

Гертельсман относился к легким случаям, хотя, на первый взгляд, это могло лишь казаться. Мисс Вокс были хорошо известны все его кризисы, как и причины, вызывавшие их. Для себя она его определяла как сложную, но предсказуемую личность, что было не так уж плохо. Вместе с тем, она не могла себе позволить хоть на миг ослабить бдительность, потому что ей уже несколько раз приходилось сталкиваться с внезапным появлением у писателя чувства вины, которое сковывало его, подобно параличу, и могло направить в очень рискованное русло, что не раз и случалось. Как оказалось, Гертельсман ничего не забыл и не смог себе простить. Как не сможет простить и в будущем. Настасья Вокс не понимала, что он должен себе простить, но от этого угроза становилась еще более острой. Она не сомневалась в том, что Гертельсман с особым удовольствием подверг бы себя наказанию. И хотя среди писателей подобное поведение не было редкостью, для Гертельсмана оно могло бы иметь фатальные последствия, ибо он был страстной, увлекающейся натурой. Любые крайности приводили его в экстаз, а если ему еще удавалось убедить себя, что для этого есть причина, то ситуация легко выходила из-под контроля. Но при этом он был по-своему рационален и внимателен.

Однажды в докладе своим начальникам она назвала Эдуардо Гертельсмана хроническим саморазрушителем. Именно эта особенность, написала тогда Настасья, и является гарантом его относительной безопасности, а также снижает всяческие риски до уровня, поддающегося контролю. Его интересует скорее сам процесс, нежели его конечная цель, которой он никогда не достигает. Наверное, это доставляет ему удовольствие. В целом, Гертельсман проявляет стандартную для этой целевой группы симптоматику без каких-либо особых отклонений. Проявление: среднее. Прогноз: стабильный.

И все-таки, Настасья Вокс наблюдала за писателем с тревожным вниманием. Даже легкий порез на подбородке после утреннего бритья или слишком туго затянутый узел галстука заставляли ее быть начеку. И не потому, что она считала Гертельсмана способным совершить какую-то глупость. Наоборот, она слишком хорошо его знала и была уверена, что он сумеет вовремя остановиться, пусть даже и в самый последний момент. Но это не исключало какой-то случайности, которая может произойти в силу внешних обстоятельств, а не по внутреннему убеждению, особенно, если он каким-то образом выйдет из-под ее контроля.

Надо признаться, что Настасья Вокс в некоторой степени хотела уберечь Гертельсмана от его собственной судьбы, взяв на себя ее функции. Однажды судьба уже нанесла ему удар, и Настасье приходилось разгребать его последствия. Или, во всяком случае, ей так казалось.

Она деликатно намекнула Гертельсману, что борода, как она считает, была бы ему к лицу, а также, что он спокойно мог бы обходиться без галстука, который в его возрасте выглядел слишком консервативно. Накануне ночью Настасья долго не могла уснуть, потому что она в принципе нигде не могла спать спокойно, кроме собственной постели. До утра она просидела в кровати, закутавшись в теплое пуховое одеяло и уставившись в экран телевизора, где беззвучно и хаотично одни образы сменялись другими. Иногда ей удавалось задремать, но она тут же вскидывалась с ощущением, что падает вниз. Опустив голову на подушку, она время от времени погружалась в беспокойный сон, но кошмары только усиливались. И тогда ей казалось, что она не спит, а все происходит наяву.

Несмотря на бодрствование, Настасья не слышала, когда Гертельсман вышел из номера. Когда в шесть утра она собралась с силами, чтобы встать и принять душ, за стеной, которая разделяла их комнаты, было тихо. Это показалось ей нормальным. В полвосьмого она вышла из номера и решила по пути в ресторан постучать в дверь писателя и разбудить его на тот случай, если он еще не проснулся. Но Гертельсман на стук не отозвался, тогда она окликнула его, результат был тем же. Настасья решила оставить его в покое. В конце концов, он — взрослый человек, сам может справиться. К тому же завтрак был назначен на восемь, времени было достаточно. Но когда Гертельсман не появился и в полдевятого, она забеспокоилась. Он не отреагировал на звонки с ресепшена и на ее стук в дверь. Тогда Настасья попросила дежурную дать ей ключ от его номера и вместе с горничной они открыли дверь и зашли внутрь.

Гертельсмана в номере не оказалось.

Первое, что им бросилось в глаза, был открытый, но не разобранный чемодан. Постель также не была разобрана, а поверх покрывала была брошена голубая рубашка. Горничная хотела ее аккуратно сложить, но Настасья прикрикнула на нее, чтобы она ни к чему не прикасалась. Затем открыла минибар, взявшись за ручку кончиками пальцев, и, взглянув на прейскурант, установила, что в баре не хватает одной бутылочки виски. Как раз в этот момент появилась издательница. Она приехала за ними, чтобы отвезти их на телевидение, где Гертельсману предстояло интервью, и обеспокоенно спросила, что случилось.

Мисс Вокс посмотрела на нее так, что уже позднее, когда издательница давала показания прибывшим в гостиницу полицейским, она сказала, что Настасья выглядела, как зомби. Именно так и записали в протокол допроса, который потом прочитала инспектор Беловская. Это определение тогда показалось Ванде очень странным, и она даже попыталась себе представить зомбированную агентшу, с которой ей предстояло встретиться.

Однако Настасью Вокс с трудом можно было назвать зомби. Глаза ее смотрели умно и проницательно, в них сквозило любопытство. Ванде Беловской даже показалось, что она не особенно обескуражена исчезновением писателя. Или просто научилась скрывать свои чувства. Во всяком случае, мисс Вокс выглядела немного уставшей, но спокойной и собранной. Ее элегантная внешность показалась Ванде слегка вызывающей. Ей даже стало интересно, что же должно случиться, чтобы в этой стальной броне безупречного самоконтроля могла появиться брешь.

— Я ожидала, что вы приедете быстрее, — произнесла мисс Вокс, поспешив высвободить свою тонкую холодную руку из руки Ванды.

— Очень сожалею, но есть ряд процедурных вопросов, которые нужно было решить, — ответила Ванда, с трудом подбирая слова из своего скудного английского. И хотя она с отличием окончила курсы языка в Полицейской академии, ей сразу стало ясно, что тут они ей вряд ли помогут.

— Правильно ли я понимаю, что вам уже известно, где прячут господина Гертельсмана?

— Даже если нам известно, на данном этапе вас это не касается. Ни в коей мере. Это следственная тайна.

Ванда увидела, как кровь отхлынула от бледного лица литературного агента. Но уже спустя несколько секунд Настасье Вокс удалось овладеть собой. Ванде стало досадно, что она позволила этой нарядной высокомерной выскочке разговаривать с ней так, будто это она ведет допрос, а не Ванда. К тому же, плохое знание языка заставляло ее чувствовать себя неуверенно. Если придется еще раз разговаривать с ней, Ванда попросит Крыстанова. Его английский был на уровне, ведь не напрасно он стажировался в Америке.

— Я хочу задать вам несколько вопросов. Помимо этого, сообщите мне все, что сочтете нужным, что могло бы, по-вашему мнению, помочь следствию.

Вокс все так же холодно кивнула.

— Я думаю, вы уже ознакомились с видеозаписью, которую сегодня показали по телевидению. Как вы считаете, человек с черным капюшоном на голове — это действительно господин Гертельсман?

— Мне так кажется, — после небольшой паузы ответила мисс Вокс. — Во всяком случае, у него такое же телосложение, насколько об этом можно судить, и он одет, как господин Гертельсман. Хотя… этот капюшон… К тому же запись очень плохая…

— Но все-таки, вы полагаете, что это может быть Гертельсман?

— Я же вам сказала. Если судить по одежде, в этом я абсолютно уверена. Вчера вечером господин Гертельсман был на встрече с читателями в университете в той же рубашке и в том же пиджаке. Это могут подтвердить, по крайней мере, человек триста. Я еще ему намекнула, что хорошо бы к ужину переодеться, но он меня не послушался.

— В каких отношениях вы были с Гертельсманом?

— Вы это о чем?

— Ваши отношения с Эдуардо Гертельсманом ограничивались только профессиональной областью или было еще что-то?

Мисс Вокс опустила глаза, но тут же снова взглянула на Ванду. Взгляд был грустным.

— Нет, между нами ничего не было. А почему вы задаете мне этот вопрос? Какое это имеет отношение к похищению?

— Я просто делаю свое дело.

Это объяснение прозвучало так, словно Ванда извинялась за свои слова. Поэтому она поторопилась добавить:

— Просто я пытаюсь понять, насколько хорошо вы его знаете. Поверьте, это очень важно.

— Я очень хорошо знаю Эдуардо. Иногда мне кажется, что я его знаю лучше себя, разумеется, если вообще можно утверждать, что кто-то может хорошо узнать другого. Но у нас с ним нет близких отношений. Моя роль — быть ему чем-то вроде тени. Если хотите, ангелом-хранителем. Вряд ли вы найдете мужчину, которому захотелось бы спать со своим ангелом-хранителем. А еще меньше — со своей тенью.

— Раз вы столь близко знаете господина Гертельсмана, не могли бы вы сказать, есть ли у него враги? Личные, политические, какие угодно…

Мисс Вокс грустно усмехнулась.

— Эдуардо Гертельсман — писатель с мировой славой. У каждого, кто добился таких успехов, обязательно есть враги.

— А конкретнее?

— Не знаю. Я говорю в принципе. Сам господин Гертельсман ничего мне не рассказывал. Но я думаю, что даже если бы они у него были, он бы все равно не сказал.

— Почему?

— Потому что наши отношения касались только профессиональной области.

— А какие-нибудь конфликты? Ненависть? Долги?

— Только в рамках обычного.

— Что вы имеете в виду?

— Как и любая известная личность нашего времени, Гертельсман иногда получал письма омерзительного содержания. Знаете, есть люди, для которых что-то писать, куда-то посылать — хобби… Короче, это составляет смысл их жизни. Некоторые письма он мне показывал. Ничего особенного.

— А точнее…

— Какой-то его соотечественник из Чили регулярно забрасывал его письмами, в которых утверждал, что Гертельсман, якобы, был агентом Пиночета. Знаете, на его родине такие настроения все еще бытуют в определенных кругах. К счастью, подобных людей немного. Может быть, это просто зависть, кто знает. Во всяком случае, Эдуардо было неприятно.

— Могу себе представить. Я читала его биографию.

— Нет, вы не можете себе представить, — неожиданно жестко сказала мисс Вокс. — Я ведь вижу, вы даже представления не имеете, кто он. Что из того, что вы прочитали десять — пятнадцать строчек о нем где-то в интернете? Даже если они не врут, а, наверное, так и есть, о чем там говорится? Или вы думаете, что из биографии писателя можно что-то узнать? Больше, чем из его книг? Вы читали хоть одну книгу Гертельсмана?

— Нет, — спокойно ответила Ванда. — До вчерашнего дня я о нем вообще никогда не слышала.

— Вот видите! А ведь всего один абзац, одно предложение из его книг может сказать вам больше, чем какая-то там биография! Биография писателя — это его книги. И это отнюдь не просто красивые слова. Вы, как представитель госслужб, должны хотя бы знать, где искать информацию, которая может вам помочь.

— Значит, вы утверждаете, что у Гертельсмана не было серьезных врагов?

— Читайте его книги.

— И что никто впрямую не угрожал его жизни?

— Читайте, читайте…

— Вы действительно считаете, что сейчас самый подходящий момент для чтения?

— Разумеется, нет. Поэтому вам придется читать очень быстро. Тогда вы сами убедитесь, что все, что я могу вам сказать, Гертельсман уже давно описал в своих книгах. Даже более того.

Мисс Вокс вынула из сумки две не особенно толстые книги в довольно ярких обложках и протянула их Ванде.

— Вот. К сожалению, только эти книги вышли на болгарском, но для ваших целей этого достаточно. Издания просто ужасные, но на это мы, к сожалению, не можем влиять. Хотя перевод, как мне сказали, хороший.

Ванда взяла книги и машинально взглянула на обложки. Это были «Кровавый рассвет», о котором она уже знала, и «Бедняки». Литературный агент и впрямь была человеком со странностями. С одной стороны, у Ванды не было оснований ей не верить. А с другой, Ванда не могла понять цель того спектакля, который только что разыграла перед ней мисс Вокс.

— Знаете, — сказала Настасья как-то грустно, — мы с вами в чем-то похожи. У нас нет собственной воли. Мы следуем инструкциям наших начальников, играем в чужие игры, а потом сами отвечаем за последствия. Поэтому мой вам совет: не вмешивайтесь в это дело, стойте в стороне от него. Так и передайте вашим шефам. Никто не хочет, чтобы Гертельсман пострадал. А если вы вмешаетесь, так и произойдет. Вы же слышали, чего хотят похитители? Сегодня, перед тем как послать видеозапись на телевидение, они связались с руководством агентства и потребовали, чтобы выкуп был передан им представителем агентства. И поскольку у нас нет таких средств, мои шефы договорились, что необходимую сумму предоставят пять самых крупных мировых издательств, которые обычно выпускают книги Эдуардо Гертельсмана. Надеюсь, что в течение суток деньги будут собраны, и они окажутся у меня. Но болгарская полиция не должна вмешиваться. А когда мы вернем Гертельсмана, тогда можете действовать по вашему усмотрению. Но не раньше. Разумеется, вы не должны воспринимать это как ультиматум. Скорее, мое начальство, как и собственники издательств, обращаются к вашим властям с настоятельной просьбой проявить здравый смысл. Так что у вас будет достаточно времени, чтобы прочитать книги Эдуардо Гертельсмана и узнать все, что вас интересует.

Инспектор Беловская слушала и не верила своим ушам. В голове вдруг всплыло выражение «чужая игра». По поводу остального она даже не была уверена, что правильно поняла, — настолько неправдоподобным казалось ей только что услышанное. Невероятным было и то, что она, инспектор Службы по борьбе с организованной преступностью, и литературный агент из неприлично богатой европейской страны, куда Ванда вряд ли когда-нибудь попадет, спокойно обсуждают то, о чем вообще не должны упоминать.

— Я очень сожалею, — наконец вымолвила она. — Однако как бы мне ни хотелось, сама я не могу принять решение. Я только могу донести до моего начальства ту информацию, которую вы мне только что сообщили. Но ничего другого я не могу сделать.

— А вам ничего и не нужно делать. Болгарским властям уже послано официальное письмо. Но дело в том, что пока мы тоже больше ничего сделать не можем. Если бы Гертельсман был гражданином Швейцарии, мы могли бы задействовать дипломатические каналы. Однако у него только чилийское гражданство, и ни одна европейская дипломатия не станет заниматься этим случаем даже чисто формально. А от правительства Чили до сих пор никакой реакции. Нам остается надеяться только на то, что политики туманно и с легкой дозой извинения называют «мировой общественностью». Что бы за этим ни стояло.

— Значит, если я правильно поняла, вы планируете заплатить выкуп? В таком случае, буду вам очень признательна, если вы станете держать меня в курсе.

— Вряд ли это возможно, — грустно улыбнулась мисс Вокс. — Я не хочу потерять работу. А еще меньше хочу потерять Гертельсмана.

— Но если я решу, что вы своими действиями мешаете нашему расследованию, я могу задержать вас по крайней мере на двадцать четыре часа.

— На вашем месте я бы не стала этого делать. Просто поверьте мне на слово. Наши интересы гораздо ближе, чем вы думаете. Ваши и мои. Что же касается наших шефов, там дело другое.

На этот раз Ванде даже в голову не пришло пожать руку мисс Вокс.

«Паучья лапка», — скорее всего подумала бы она, если бы это сделала.

До назначенной встречи с министром оставалось еще почти два часа, которые Беловская использовала для того, чтобы сверить показания двух свидетелей из гостиничного персонала. Именно они видели, как Гертельсман покидал ночью отель. Потом она позвонила болгарской издательнице и договорилась о встрече в ее офисе, который оказался поблизости. Однако разговор с издательницей не дал ничего нового. Дама постоянно терла красные от слез глаза, повторяя одно и то же: «Проклятая страна! Проклятая, тупая, никчемная страна!»

Покончив дела с издательницей, Ванда вернулась к гостинице и уселась на скамейку в скверике позади нее. Она не знала, что менее чем за сутки до этого нобелевский лауреат Эдуардо Гертельсман также сидел на той же самой скамейке, или на соседней, которая ничем не отличалась от скамейки Ванды. На секунду ей даже показалось, что ветер стих. Лучи солнца еле пробивались сквозь низкую облачность, нерешительно посылая городу какой-то искусственный, рассеянный свет. Ванде вдруг стало холодно, но она не хотела уходить. До встречи с министром оставалось еще немного времени, и нужно было как-то собраться с мыслями и решить, о чем она будет докладывать.

По сути, докладывать было не о чем. Ванда вдруг вспомнила о книгах и достала из сумки «Кровавый рассвет».

Первая страница была абсолютно пустой. На ней не было ни посвящения, ни цитат, ни предисловия. Мелькнула мысль, что так будет до конца книги, но, пролистав ее, Ванда поняла, что ошиблась. Тогда она захлопнула книгу и снова сунула ее в сумку. Когда-нибудь она обязательно ее прочитает. Возможно, даже сегодня вечером. К тому же книга была тоненькая — всего каких-то сто семьдесят восемь страниц.

«Как мало нужно человеку, чтобы прославиться», — подумала Ванда.

Беловская вдруг вспомнила, что после встречи с Настасьей Вокс она забыла включить звук мобильного телефона. Взглянув на экран, она увидела десять пропущенных звонков от Явора Крыстанова. Часы показывали без десяти шесть.

Ветер снова усилился. Прохожие торопились побыстрее покинуть сквер. Лица их были унылыми, обиженными. Вероятно, они сердились на плохую погоду. «В этом городе слишком много сердитых людей», — подумала инспектор Беловская. Она поднялась со скамейки и направилась к серому зданию министерства, где ее, как всегда безмолвно, поджидала одинокая фигура льва.

5

Весна молча распростерлась над городом:

от земли

до неба.

На этот раз Ванда не только не успела запомнить стихотворение, она вообще не обратила на него никакого внимания, потому что оно возникло в голове именно в тот момент, когда секретарша министра ввела ее в кабинет. Это был огромный кабинет с длинным, массивным столом для заседаний, на котором после некоторых преобразований можно было играть в бильярд. Стол был под стать кабинету. Он годился для занятий верховой ездой, или для катания на роликовых коньках, если бы, конечно, это могло кому-то прийти в голову. Ванда на глаз прикинула, что кабинет намного больше всей ее квартиры.

— Инспектор Беловская! — Министр вышел из-за стола и направился к ней. — Ванда! Сколько лет, сколько зим! Как быстро летит время! А ты все такая же, прекрасно выглядишь!

— Господин министр, — смущенно сказала Ванда и запнулась, ожидая, что он тут же сделает ей замечание и попросит обращаться к нему, как и раньше, по имени. Но ничего подобного не последовало.

— Как я рад тебя видеть, — не переставал восклицать министр. — Что тебе предложить? Чай или кофе?

Несмотря на то, что Ванда продрогла на скамейке, она отказалась. Министр заказал секретарше один кофе, потом достал массивную, по всему видно, дорогую, шариковую ручку, отметил что-то в небольшом, почти дамском, блокнотике, который после этого убрал в карман.

— «Весна», — почти прошептала Ванда.

— Ты что-то сказала? — взглянул на нее Гергинов.

— Нет, ничего, — смущенно улыбнулась она.

— Ну вот, — снова обрадовался он. Не найдя других слов, звонко хлопнул рукой по столу и стал рассматривать ее с таким умилением, словно это была не его подчиненная, а, по крайней мере, блудная дочь.

Секретарша принесла кофе. Министр нетерпеливо схватил пакетик сахара, но, повертев его в руках, не стал разрывать и вернул на блюдечко. Затем взял чашку и залпом выпил кофе, словно какое-то горькое лекарство.

— Что поделаешь, диета, — объяснил министр, поймав взгляд Ванды. — За все приходится платить. Все-таки молодость-то уже прошла. Ну, а ты?

— Моя тоже, — подтвердила Ванда.

Министр засмеялся.

— Все шутки шутишь… Нет, ну ты скажи, какая каша заварилась с этим нобелевским лауреатом, а! Я даже не хочу думать, что будет, если вовремя его не выручим. И без того нас нагнули, дальше некуда. С самого утра вся полиция стоит на ушах, только им и занимаемся. У нас на подозрении четыре группы, отрабатываем сейчас места, где они могут быть, но пока ничего… Да ты их знаешь: «Фантомы», «Балбесы», «Три поросенка» и банда Электрода. Ведь вы их разрабатывали. Во всяком случае, так говорит твой шеф. А лауреата мы доверили тебе, так как это очень ответственная задача. Так что докладывай.

Ванда принялась перечислять, что ей уже удалось установить. Закончив, она даже сама удивилась, как мало успела сделать. Фактически, из сделанного не стало ясно, куда двигаться дальше. Не было даже предварительных гипотез. Только одно: Гертельсмана кто-то взял в заложники и теперь требует за него выкуп. И это, вероятнее всего, какая-то местная бандитская группировка. Ничего другого на данном этапе невозможно было допустить. Но Ванда рассказала министру о разговоре с мисс Вокс, передав его почти слово в слово. Министр нахмурился.

— Я знаю об этом письме. Читал его. Хорошо написано, с пафосом. Я понимаю этих людей. Даже очень хорошо их понимаю, ведь мы боремся за одно и то же. Только все это чушь, Беловская. Они что же, думают, что мы тут… Ты отдаешь себе отчет, что сейчас о нас говорят все мировые СМИ? Все следят, что у нас происходит. Весь мир! У нас такого еще никогда не было! Ужасное преступление! Это не просто история всемирного значения, жертва-то — нобелевский лауреат! И что ж: сидеть сложа руки? И ждать, пока те заплатят выкуп, потому что они с самого начала были уверены, что мы не справимся. А Еврокомиссия? Так они завтра же такой доклад на нас сочинят, что мало не покажется! А если решат исключить нас из Евросоюза? Что тогда станем делать? И знаешь, я их пойму, если они примут такое решение, потому что мы палец о палец не ударили. Тогда иди рассказывай, сколько операций против организованной преступности мы провели, сколько мафиози арестовали и сколько преступных сетей уничтожили… Хвались, сколько влезет, — никто на тебя даже внимания не обратит. Все будут помнить только об этом Гертельсмане, а нас будут считать полными бездарями. И если сейчас не будем действовать, значит, мы и впрямь бездари!

Гергинов на секунду умолк, Ванда тоже молчала. Да и что она могла сказать.

— Я нисколько не сомневаюсь, что ты меня понимаешь, — немного помолчав, продолжил министр. — Ты уже столько лет в Системе, у тебя есть опыт, необходимые качества… Одним словом, ты — профессионал! Но сейчас особая ситуация, и здесь речь не идет только о твоем личном авторитете или о твоей службе… Да даже о министерстве! Я говорю это не для того, чтобы тебе приказать, наоборот. Я хочу, чтобы ты работала спокойно, зная, что у тебя за спиной и твое начальство, и я, а значит, все министерство. Я хочу, чтобы ты приложила все свои знания и все умения, потому что борьба с организованной преступностью — это национальный приоритет. И спасение этого несчастного нобелевского лауреата — еще больший приоритет. Потому что если мы провалимся, не только моя голова полетит, Ванда. Может закачаться все правительство. И не мне тебе объяснять, что это означает. Мы не просто потеряем доверие Евросоюза и разных там международных институтов. Гораздо хуже, ибо это дело политическое. А политические дела, Беловская, должны делаться безупречно, потому что ставки слишком высоки, а о провалах помнят всю жизнь. Пострадаем не только мы, пострадает репутация Болгарии. С нас и без того глаз не спускают. Потому что если подобное произойдет в другой стране, пошумят, пошумят и перестанут. Нас же просто уничтожат. В лучшем случае опять начнутся проверки, проверки, проверки — до бесконечности. Но только этим дело не кончится. И в этом ты можешь быть абсолютно уверена.

Министр вздохнул. Пока он говорил, Ванда смогла его рассмотреть. Ее воспоминания о сидевшем напротив нее человеке никак не совпадали с мужчиной, который сейчас столь вдохновенно ее убеждал. Нынешний Гергинов — это не просто постаревший и слегка располневший коллега из ее прошлого. Это совсем другой человек. Политик. Немного обрюзгший, слегка облысевший. Но зато теперь он выглядел более внушительным, более солидным. Бывший учитель музыки постепенно вырос, став настоящим министром, и даже непосвященному было понятно, что именно это и есть его призвание.

«Интересно, где он научился так говорить?» — подумала Ванда. А ведь в свое время он боялся заговорить даже с секретаршей, которая вечно подшучивала над ним, что он руководит духовым оркестром министерства, и все умирали со смеху.

— Да, — вынуждена была признать Ванда. — Разница колоссальная.

— Интересно, что в эту минуту делает Гертельсман? Где он сейчас? Наверное, ему страшно?

Она снова попыталась представить себе лицо человека в черном капюшоне, но поняла, что не помнит его. Забыла.

— У тебя есть ко мне какие-то вопросы?

Лицо министра выглядело усталым, хотя глаза задорно блестели после речи, которую он только что произнес.

— Почему я? — спросила Ванда. — Ведь меня отстранили на полгода, а тут вдруг поручают такое важное дело. Не знаю, должна ли я это говорить, но мой шеф сказал, что это вы, а не он, приняли решение мне его поручить.

— Ванда, — доверительно произнес министр, словно разговаривал с ребенком. — Ты ведь знаешь, что я отчитываюсь единственно перед премьер-министром, но для тебя сделаю исключение. Дело обстоит так: твое временное отстранение от должности не было наказанием. И это ты должна была сама понять. Это вынужденная мера, целью которой было уберечь тебя. Мы получили сигналы, что после того случая тебя поставили на особый учет, подняли, так сказать, планку. Тогда ты справилась блестяще, в этом никто не сомневался. Но я как министр отвечаю за вверенные мне кадры, особенно, когда они подвергаются опасности. Поэтому мы посоветовались с твоим шефом, и я решил временно перевести тебя в какое-нибудь тихое местечко, пока все не успокоится.

— Должна ли я понимать, что «успокоение» означает, что то дело закрыто?

Гергинов изумленно посмотрел на нее.

— Дело закрыли за отсутствием доказательств. А доказательств, как мы оба знаем, было предостаточно. Но комментировать не буду. Скажу тебе больше: ужасно разочарован. Во-первых, я был уверен, что ты лучше осведомлена, а во-вторых, я вижу, что ты мне не доверяешь.

— А вам не кажется, что нужно было тогда как-то меня предупредить о том, что мне что-то угрожает?

— В этом не было необходимости, — вновь усмехнулся министр. — И, как видишь, я оказался прав. А сейчас, если ты закончила с вопросами, пойдем к журналистам.

— Что?

— Я назначил пресс-конференцию на 18.30, а уже 18.25. Что ж поделаешь, случай такой, особый… Положение обязывает. К тому же, пусть лучше они от нас услышат все, что связано с похищением Гертельсмана, чем потом будут выдумывать невесть что.

Ванда не промолвила ни слова. Известие о пресс-конференции, которая должна была начаться через пять минут, повергло ее в шок. Конечно, мнение таких, как она, никогда никто не спрашивал, но она была убеждена, что руководство допускает огромную ошибку. Может быть, даже роковую.

Верно, похитители могли бы расценить это как провокацию, что неминуемо вызвало бы их ответную реакцию, и, в свою очередь, навести полицию на их след. Но Гертельсман в таком случае подвергался огромному риску.

Однако цель пресс-конференции была, как оказалось, совсем иной.

Пока они шли коридорами министерства к залу, где их уже ждали журналисты, инспектор Беловская вспомнила, что собиралась спросить министра о чем-то важном.

— А что делать с литературным агентом? Насколько я поняла, она должна находиться здесь и в нужный момент передать выкуп. Мне кажется, за ней следует установить наблюдение.

— Согласен, — ответил Гергинов. — А до завтрашнего вечера мы должны знать, кто эти люди. Или хотя бы располагать реальным планом дальнейших действий.

Перед тем, как повернуть в коридор, в конце которого находился зал, министр вдруг остановился и дал Ванде знак сделать то же самое. Перед дверью в зал уже толпились журналисты. Заведующая Отделом по связям с общественностью пыталась навести хоть какой-то порядок, но журналистов было слишком много.

— Я хочу, чтобы ты мне докладывала, когда появится что-то новое, пусть даже незначительное. Я хочу быть в курсе. Вот, возьми.

Он протянул Ванде листочек, на котором был написан номер мобильного телефона, явно, его личного. Этого номера не было ни на визитках, ни в телефонном справочнике министерства. Ванда взяла листочек и небрежно сунула его в сумку — может быть, более небрежно, чем хотела это сделать.

— Послушай, — продолжил Гергинов. — Понятно, что пресс-конференции тебе не по душе, но поверь, я их созываю не для собственного удовольствия. Ты не представляешь, какому натиску со стороны СМИ мы подвергаемся. И если они захотят, запросто могут нас закопать. А вместе с нами — и твоего нобелевского лауреата. Это я тебе говорю не как министр, а как коллега. Ты будешь только присутствовать. Вмешиваться не надо — все равно, что тебя нет. А когда разгребем эту кашу, у тебя будет достаточно времени, чтобы стать звездой.

— Я понимаю, — сказала Ванда. — И все-таки, почему я?

— Ну, ты и зануда, — засмеялся министр. — Ведь я же тебе объяснил. К тому же случай особенный, как раз для тебя. Я ведь знаю, как тебе нравятся такие вещи. Стихи пишешь, то да се… Ладно, ладно, нечего смущаться. Я ведь тоже человек искусства, ты это знаешь. Мы, так сказать, родственные души.

Инспектор Беловская судорожно сглотнула слюну. «Так тебе и надо! Нечего допытываться!» — наверное, подумала бы она, если бы в этот момент была в состоянии думать. Хотя логично: раз Система в состоянии расследовать поступки других людей, значит, она может делать то же самое и со своими служащими. Что могло бы ее остановить? Что?

Они повернули в нужный им коридор, и Ванда невольно отстала на два шага, прячась за широкую спину министра. Такой широкой она ее не помнила. От земли до неба.

Пресс-конференция продолжалась не более двадцати минут. На вопросы журналистов отвечали сам министр и шеф Ванды. Сама она сидела в конце первого ряда, среди журналистов. А их и вправду было слишком много, даже для пресс-конференции министерства. Мест в зале не хватило, так что многие толпились у двери. Ванда насчитала по крайней мере десять телевизионных камер, но была уверена, что их намного больше.

Министр не сообщил ничего конкретного. Только повторил, что все силы полиции брошены на поиски пропавшего писателя, к тому же похищение такой всемирно известной личности, как господин Гертельсман, является преступлением, равного которому в Болгарии еще не было. В завершение он заверил представителей средств массовой информации, а в их лице и всю международную общественность, что болгарская полиция сделает все от нее зависящее, чтобы инцидент с писателем закончился благополучно. Шеф Беловской добавил, что дело поручено самым опытным специалистам, при этом вообще не смотрел в ее сторону, несмотря на то, что они поздоровались при входе в зал. Он пояснил, что работа ведется в нескольких направлениях, разрабатываются разные версии, и попросил журналистов не публиковать информацию, которая может навредить расследованию и всей операции по спасению Гертельсмана. При этом подчеркнул, что министерство не будет сообщать никакой предварительной информации, и если что-то непроверенное появится в публичном пространстве, это будет означать, что оно исходит из нелигитимного и недобросовестного источника.

— А нельзя ли поподробнее? — выкрикнул кто-то из задних рядов. Его коллеги одобрительно загудели.

— По крайней мере, вам известно, жив ли Эдуардо Гертельсман? — выкрикнул другой почти у самого уха Ванды. Зал снова загудел.

Министр жестом попросил всех замолчать, включил свой микрофон и сказал:

— Мы все надеемся, что господин Гертельсман жив.

В зале послышался недовольный ропот. Журналисты ни на что не надеялись — они пришли, чтобы получить информацию.

— И когда вы начнете писать свои материалы, не забывайте, пожалуйста, что такой инцидент может произойти в любой стране, не только в Болгарии.

«Уже сегодня вечером кто-то ехидно напишет, что министр назвал похищение инцидентом», — подумала Ванда.

Между тем, какая-то молодая журналистка подошла к стойке с микрофоном и, даже не представившись, с вызовом спросила:

— А как бы вы прокомментировали тот факт, что вчера на встрече с читателями в Софийском университете господин Гертельсман заявил, что он хотел бы родиться в Болгарии?

«Невозможно, чтобы он сказал подобную глупость», — подумала Ванда.

Зал оживился. Послышались отдельные смешки.

— Я не стану это комментировать, — ответил министр, благожелательно улыбнувшись молодой журналистке.

Заведующая Отделом по связям с общественностью тут же поторопилась объявить пресс-конференцию закрытой. Журналисты негодовали. Со всех сторон слышались обидные реплики в адрес устроителей. Все чувствовали себя обманутыми тем, что им сообщили так мало. Сам Гертельсман их особо не интересовал. Им нужна была сенсационная новость, даже если бы это стоило писателю жизни.

«Что ж, неизбежное зло», — подумала Ванда.

А если нет?

Она вышла из здания через служебный вход и достала мобильный телефон. Число пропущенных звонков Крыстанова увеличилось до пятнадцати. Ванда закурила и направилась вниз по улице вдоль здания министерства. Здание оставалось слева от нее. Длинное здание, почти бесконечное. Добравшись снова до главного входа, Ванда присела на гранитный постамент с фигурой льва и набрала Крыстанова…

А инспектор Крыстанов время зря не терял. Помимо того, что он добыл оригинальный диск с видеозаписью и сразу отнес его на экспертизу, ему удалось получить достаточно подробное описание пожилой женщины, которая оставила этот диск на проходной телестудии. Благодаря описанию, был составлен фоторобот, и Явор вместе с другими инспекторами сейчас пытался наладить поиск.

— Мы разослали фоторобот по всей стране, но, честно тебе сказать, я не уверен, что это приведет к каким-то результатам, — сообщил Крыстанов. — Кроме того, коллеги ищут в базе личных данных, но работа идет ужасно медленно. По признакам года рождения и пола удалось отбросить уже две трети, но все равно остается около двух миллионов. А это, сама понимаешь, немало.

— Не знаю, стоит ли тратить столько времени и сил на какую-то старуху, — усомнилась Ванда. — Мы можем ничего не найти, или это заведет нас в тупик.

— А что ты предлагаешь? Ведь это единственный след. Я надеюсь, что до завтрашнего утра мы получим какой-то результат. Будем вкалывать всю ночь.

Ванда почувствовала себя виноватой. Она всегда так себя чувствовала, когда кому-то другому приходилось по ее делу работать сверхурочно. Словно ей оказывали личную услугу.

— Хочешь, я тоже приеду?

Крыстанов засмеялся:

— Пока в этом нет необходимости. Если понадобится, или мы что-то обнаружим, я тебе позвоню. Надеюсь, у тебя есть более интересные планы на вечер.

— Ты прав, — ответила Ванда. — Я собираюсь встретиться с одним человеком.

— Ну, в таком случае, приятного тебе вечера.

Почему она сразу не подумала о столь очевидных вещах, Ванда так и не смогла себе ответить. Наверное, ветер в этот мрачный весенний день выдул из ее головы все здравые мысли. А может, виноваты шесть месяцев, проведенные в Детской педагогической комнате, и она просто потеряла форму? Во всяком случае, ей срочно нужно домой. К ее счастью, неподалеку находилась станция метро, и вскоре она уже стояла перед дверью своей квартиры, лихорадочно роясь в сумке в поисках ключей.

В этот вечер Генри был особенно сердит. Ванда уже давно научилась отгадывать его настроение по стойке и нарочито невыразительному взгляду. Поэтому она решила его не трогать, а приготовила ужин и поставила перед ним. Хотя она была абсолютно уверена, что Генри голоден, его поведение при виде еды ее озадачило. Он так разбушевался, что чуть ее не укусил. Ванде вдруг стало очень обидно. В последнее время ящерица стала проявлять склонность к агрессии, на которую поначалу Ванда старалась не обращать внимание. В конце концов, когда у него было хорошее настроение, Генри оставался таким же милым и симпатичным, каким она его знала всегда. Вот только настроение у него стало меняться слишком часто, и Ванда далеко не всегда успевала понять, что его так взбесило. Если так будет продолжаться и дальше, с ним придется расстаться. Эта мысль ее ужасно расстроила. Она старалась не думать о том, что Генри может быть опасен. Даже когда совсем недавно он чуть было не откусил ей палец, Ванда восприняла это как неуклюжую игру. Несмотря на сильную боль, тогда она его простила.

Она подождала, пока он успокоится и съест ужин. Потом осторожно отодвинула террариум в сторону. Генри на нее вообще не посмотрел, хотя даже через стекло она ощущала его настороженный взгляд. «Интересно, что с ним происходит?» — подумала Ванда, открывая сейф. Она достала пистолет, положила его рядом с террариумом, снова засунула руку внутрь и вынула то, что искала. Это был список телефонных номеров, которых у нее вообще не должно было быть. Шеф требовал хранить подобные вещи на работе, категорически запретив вносить номера в личные мобильные телефоны. Но раз даже Гергинов знал, что она записывает стихи в мобильник, хуже этого уже не будет.

Ванда открыла мобильник и одно за другим стерла все свои произведения. Потом внимательно пробежала глазами список, выбрала один номер и набрала его. Нужно было позвонить трижды, чтобы на том конце отозвались.

— Алло, — послышался резкий мужской голос, — Кто это?

Хотя Ванда была почти уверена, что там поняли, кто звонит.

— Привет, Бегемот, — отозвалась Ванда. — Инспектор Беловская беспокоит. Надеюсь, ты меня помнишь?

Разговор не занял много времени. Чувствовалось, что собеседник нервничает, возможно, она его застала в неудачный момент, поэтому Ванде не пришлось его долго уговаривать.

Закончив разговор, Ванда вернула террариум на место. Генри уже успокоился. Она решила закурить и увидела, что в пачке осталась одна сигарета. Ванда не ела весь день. Сколько она так сможет выдержать — на кофе и сигаретах? Голова была тяжелой, на душе гадко. Она чувствовала себя эдаким подростком, который твердо решил любой ценой снять лишние килограммы, хотя они и существовали единственно в его воображении. Мать, помнится, ругала ее, но никакого иного способа, кроме голода, Ванда тогда не признавала.

Свою мать она не слышала уже два месяца. Сначала душу грызла обида на нее, а потом исчезло всякое желание общаться. Мать обладала удивительной способностью как бы невзначай уязвить, сделать больно, ведь она знала слабые места дочери. Каждый раз, когда Ванда решала ей позвонить, она ясно представляла себе все стандартные колкости, которые предстояло услышать. Желание звонить тут же исчезало. Даже слово «мама» порой трудно было произнести. А после долгого перерыва Ванда вообще не знала, как обратиться к матери, потому предпочитала молчать.

Весна, объявшая город, тоже молчала. Ведь именно это пришло ей сегодня в голову.

А министру, наверное, даже это уже известно.

У них с матерью никогда не было хороших отношений. Старшая Беловская отказывалась принять любые решения дочери. Прежде всего, она не была согласна с тем, что дочь живет собственной жизнью. Ей казалось скандальным то, что в этой жизни не было мужчины, детей, чего-то такого, что хотя бы немного напоминало семью. «Так и уйду из этого мира, некому будет глаза закрыть», — любила повторять она, словно дочь совершила уголовное преступление. Мать называла Ванду «мужиком в юбке», любила обсуждать ее личную жизнь со своими подружками, ожидая от них сочувствия и обвиняя во всем своего покойного мужа. Подружки ахали и осуждающе качали головой, во всем с ней соглашаясь.

Отец Ванды покинул этот мир пять лет назад, но в сознании бывшей учительницы биологии этот факт не только не умалял его вины, но, напротив, еще больше увеличивал ее обиду на то, что теперь она вынуждена коротать свои дни в старческом одиночестве. К тому же мать никак не могла простить Ванде, что та не осталась жить с ней. Родительская квартира в центре города сейчас стоила целое состояние.

«На кого ты меня оставляешь, — всхлипывала мать, вцепившись в ее руку. — Я не могу жить одна, я не привыкла. Сначала отец, а теперь и ты. Неблагодарные!»

«Но, мама», — начинала Ванда, и тут же умолкала.

Что она могла ей сказать, чем утешить? Тем, что она не уезжает на другую планету, да даже в другой город?

А под конец, когда Ванда окончательно съехала от матери, они поругались из-за какой-то ерунды. Ванда уже и не помнила из-за чего.

Но несмотря на это, она тревожилась за мать. Сколько раз бралась за телефон, чтобы позвонить ей, и тут же отказывалась. Она боялась голоса матери, который оставался таким же, каким Ванда его помнила с детства. Этот голос был способен обмануть, подвести. А потом, когда Ванда, в очередной раз сглупив, была готова ему довериться, он был способен обрушить на нее всю свою материнскую непреднамеренную жестокость.

«Ты не выполнила ни одного моего желания», — упрекнула ее старшая Беловская, когда они виделись в прошлый раз. «Нет, мама, — возразила ей тогда Ванда. — Все твои желания я выполнила. Как раз в этом моя главная ошибка».

Все-таки когда-нибудь нужно покончить с этой мелодрамой, но такой день все никак не наступал. Каждый раз, когда ей звонил незнакомый номер, Ванда умирала от страха, потому что первое, что ей приходило в голову, это то, что звонят из какой-нибудь больницы, куда могла попасть ее пожилая мать.

А что будет потом?

А, будь что будет!

Ванда открыла холодильник. Там было пусто. На полке лежали только несколько листиков салата для Генри, кусок несвежей ветчины и одно яйцо. В хлебнице она обнаружила пакет сухарей. Почти все были поломаны, но ей удалось найти два целых. Она положила на каждый сухарь по ломтику ветчины и засунула их в духовку. Потом достала сковородку и сделала яичницу из одного яйца.

Часы показывали полдевятого. Город потихоньку затихал, словно буйный ребенок, которого нелегко усмирить. Ветер наконец-то стих, хотя в воздухе продолжали носиться лепестки с цветущих деревьев, которые он сбивал с какой-то дикой радостью на протяжении всего дня. Стало прохладно. Неполная луна еле угадывалась на бледном небе. Странно пахнуло чем-то влажным и затхлым, что обычно характерно для ноября. Ванда быстро дожевала импровизированный бутерброд и закрыла дверь на балкон.

Так-то лучше. Намного лучше.

Ванда включила телевизор. В новостях как раз показывали их пресс-конференцию. Она заглушила звук и уставилась в экран.

Ее заинтересовали не речи людей, а их лица и жесты — не то, что они говорят, а то, что хотят сказать, но по какой-то причине не могут.

Что-то им мешает. Нечто гораздо более важное, чем они сами.

Наконец камера показала общий план зала, и Ванда увидела себя. Не знай она, что была там, ни за что бы себя не узнала. Она увидела безликую женщину с ничего не выражающим лицом. Еще не старую, но уже не первой молодости. Волосы на голове торчали в разные стороны, потому что после улицы она забыла их причесать.

Изображение исчезло, и на его месте вновь появилась телеведущая.

Ванда вымыла тарелку и сковородку, вытерла руки кухонным полотенцем, которое уже давно просилось в стирку, поставила на плиту кофеварку. Потом принесла из комнаты пистолет и, расположившись за столом, принялась его чистить.

Когда она с этим занятием покончила, часы показывали без пяти минут девять. До назначенной встречи оставалось пятьдесят пять минут. На дне чашки — еще немного кофе, но он уже остыл.

Она старательно вымыла руки после смазки, снова вытерла их кухонным полотенцем, потом пошла в прихожую и достала из сумки книги Гертельсмана, которые дала ей Настасья Вокс. Вернувшись на кухню, Ванда села за стол и открыла «Кровавый рассвет».

Она не помнила, когда в последний раз читала роман.

Если эту книгу вообще можно было назвать романом.

Пролистав книгу, Ванда нигде не увидела чего-то такого, что хотя бы отдаленно напоминало диалог. Возможно, Гертельсман — современный писатель, и в его романах люди вообще не разговаривают — как те, в телевизоре, когда выключишь звук. Именно это ей и предстояло установить.

Не ищи страдание, оно само найдет тебя. Не сей его, оно само взойдет и заколосится. Не поливай его своими слезами, ибо и без них оно поднимется выше тебя. Не питай его кровью своей, ибо и без нее когда-нибудь оно расцветет на челе твоем. Помни только, что им ты ничего не сможешь искупить. Ничего.

6

Прохладный вечер незаметно сменился холодной беззвездной ночью. Инспектор Беловская вышла из подъезда. Ей нужно было обойти дом, чтобы оказаться с другой стороны. На ногах у нее были кеды, позволявшие ступать совсем бесшумно, хотя сейчас это не имело никакого значения. Просто ей нравилось легко ступать — словно с плеч упал весь груз, вся усталость прошедшего дня, а может, и что-то другое. Когда-то, когда она еще жила в центре, она каждый вечер ходила бегать в Борисов сад. Тогда Ванда почти бросила курить. Ей было в собственном теле легко, она прекрасно себя чувствовала, но не это было главной причиной ее вечерних пробежек по аллеям парка. Просто таким образом она на целый час сокращала время, которое нужно было провести дома. Тогда она встречалась с одним коллегой, с которым у нее вроде и не было серьезных отношений, но в один прекрасный день он ей заявил, что ему все надоело и он намерен жениться. И действительно, спустя два месяца женился. Только на другой.

«В этой жизни я хочу идти своей дорогой. И чтобы кто-то был рядом».

Так он ей и сказал. А она в ответ рассмеялась. Конечно же, смеялась не над ним, а над логикой его рассуждений. Над его желаниями.

Но он был упрям. Гораздо больше, чем она могла предположить.

А ведь бегом она занималась и из-за него. От злости и немного от обиды. Когда Ванда бегала, она чувствовала себя недосягаемой. Она могла убежать от всех и добраться всюду, куда захочет, но не это было ее целью. У нее вообще не было цели. Ей нужно было правильно дышать и во что бы то ни стало все это выдержать. Но потом все куда-то исчезало, растворялось в воздухе. Все мысли улетучивались или вообще не рождались. Тело превращалось в хорошо отлаженный механизм, которым она сама управляла. Единственное, что ее тогда интересовало, было безошибочное управление этим механизмом.

С того времени сохранились только кеды.

Ее белый «опель» был припаркован где-то позади дома. Но где именно, она не помнила. Она оставила его на парковке еще в конце ноября. И с тех пор ходила туда всего два-три раза. Ванда прошлась по парковке, разыскивая машину, и, наконец, обнаружила ее в самом углу, там, где их дом упирался в соседний.

Она села в машину. Внутри было холодно, влажно и пахло плесенью. Мотор долго не заводился, но на седьмой или восьмой раз получилось. Ванда оставила его работать и включила отопление. Она не ожидала, что все получится так гладко. Посмотрев на табло, с удивлением установила, что даже есть немного бензина. «Вот это можно назвать приятным бытовым сюрпризом», — подумала она. Хотя нельзя сказать, что это ее сильно обрадовало.

Что-то мешало ей воспринимать мир таким, каким она воспринимала его час назад. Оно вклинилось между Вандой и миром, от этого в душе росла необъяснимая тревога. Ванда почти физически ощущала, как мрак вокруг нее все больше сгущается, и она погружается в некое силовое поле, которое все больше сковывает ее, мешая двигаться. Жесты стали неуклюжими и невыразительными. Ноги отказывались идти, да она и сама уже никуда не хотела. И это что-то не было страхом, который еще недавно сильно мучил ее. Это была книга Гертельсмана. И хотя Ванде удалось прочитать всего две страницы, уже самые первые фразы «Кровавого рассвета» породили в душе мрачное бессилие. Книгу нужно прочитать до утра, а она не могла заставить себя даже прикоснуться к ней. У нее совсем не осталось времени. А ведь нужно еще хоть немного поспать. Просто лечь в постель и расслабиться. Но только не с этой книгой в руках.

Ванда переключила на первую скорость и осторожно тронулась с места. Миновав несколько близлежащих улочек, она выехала на бульвар и постепенно успокоилась. «Опель» двигался очень даже уверенно. То странное постукивание, которое насторожило ее тогда осенью, не исчезло, но слышалось еле-еле. Машинка должна выдержать.

Точно без трех минут десять Ванда остановилась на заправке на Окружном шоссе, как они и договорились. Вокруг не было ни одной машины. Не выходя из «опеля», она осмотрелась вокруг, но по-прежнему никого не увидела. Пистолет под мышкой, несмотря на тяжесть, внушал ей уверенность.

Она прождала не более пятнадцати минут, но они показались ей вечностью. Ванда выключила обогрев, и в машине вновь стало холодно, однако, она не могла рисковать и стоять с включенным двигателем. Взглянув в очередной раз в боковое зеркало, Ванда наконец увидела того, кого ждала. А точнее, его силуэт — скорее толстый, чем крупный, который неожиданно легко оказался у машины, быстро открыл дверцу и уселся рядом с ней.

— Трогай! — приказал он, запыхавшись. — Нельзя стоять на одном месте, нас могут засечь.

— Не получится, Бегемот! — мягко возразила ему Ванда. — У меня бензин кончился. К тому же никто нас не засечет, не бойся!

— Тогда давай где-нибудь заправимся… Только не здесь. Где-то подальше. Я тебе скажу, где, — продолжал настаивать пришелец.

— Ты что, не понимаешь, что я не могу?

— Тогда я пошел, — заявил Бегемот и попытался открыть дверцу.

— Никуда ты не пойдешь, — отрезала Ванда, пожалев, что у нее на машине нет электронного замка. А Бегемот уже ступил одной ногой на землю.

— Вернись, — крикнула она ему, но Бегемот и ухом не повел. Хотя было видно, что он колеблется. Наверное, пытался взвесить, чем он рискует в обоих случаях. Бегемот не был дураком и определенно знал, чего ему бояться.

— Не знаю, какая у тебя проблема, — вымолвил он и снова закрыл дверцу. — Но если мы сейчас же не уедем отсюда, я даже пальцем не пошевельну.

— Проблема такая, что у меня до зарплаты осталось десять левов, — сказала Ванда и тронулась с места. — Мне надо наполнить бак, а не на что.

— Ах, вот в чем дело, — Бегемот противно ухмыльнулся. Ванда еле сдержалась, чтобы не нажать на тормоз и запечатать эту ухмылку у него на физиономии на вечные времена. — Не бери в голову, инспекторша, только остановись там, где я тебе укажу. С удовольствием подарю тебе порцию бензина, причем самого лучшего. Потом не говори, что Бегемот отказывается помогать народной милиции.

Ванда, сжав зубы, погнала машину по Окружному шоссе. Ей очень не хотелось иметь дело с этим кретином, но, к сожалению, из всех информаторов сейчас только он один мог помочь.

Бегемот входил в банду Электрода. Начав как небольшая дворовая банда со страхования и выбивания просроченных долгов, она постепенно превратилась в целый бандитский холдинг. Потом бандиты переквалифицировались и в последнее время действовали только через интернет, к тому же занимались и долговыми махинациями. Располагали десятком действующих фирм, но фиктивных у них было раза в три больше, через которые они выкачивали НДС и отмывали деньги. Электроду импонировал грязный бизнес, но только не грубый. В свое время он взял под крыло недоучившегося экономиста Ивана Мартинова Христова, обучавшегося бухгалтерии в престижном провинциальном университете. Электроду явно пришелся по душе полный, несимпатичный, раболепный молодой человек, которому он тут же предложил работу, наградив подходящим прозвищем Бегемот. С тех пор Бегемот настолько преуспел в налоговых махинациях, что стал настоящим факиром. О нем ходили слухи, что он успешно управляет чуть ли не половиной финансов Электрода, хотя это были не только его личные деньги, но и его клиентов тоже. Бегемот стоял слишком высоко, чтобы быть простым информатором. Потому так ужасно боялся. Кроме того, Ванда была почти уверена: вероятность того, что банда Электрода, рискуя провалить весьма успешный бизнес, займется похищениями, слишком мала.

Если, конечно, они не выполняли чей-то заказ.

Заказ, отказаться от которого не смог даже хитрый и подлый Электрод.

— Как брат? — спросила Ванда.

— Спасибо, хорошо.

— Ты это серьезно?

— Слушай, инспекторша, не будь стервой. — Голос Бегемота, исполненный ярости, понизился до свистящего шепота. — Нечего издеваться! Ты ведь хочешь, чтобы я тебе помог?

Брат Бегемота некоторое время тоже подвизался у Электрода, но его вышвырнули и не ликвидировали только потому, что Бегемот умолил Электрода. Кто знает, что он ему пообещал, но однажды, в порыве откровенности, он признался Ванде, что на карту поставлена его жизнь. А то, что он разговаривает с Вандой, все равно что сам сует голову в петлю. И оба понимали, что это так и есть.

Брат Бегемота, наркоман со стажем, не только обокрал Электрода, но спустя год с особой жестокостью убил собственную бабушку, поскольку средства, украденные у Электрода, кончились, а Бегемот категорически отказался давать ему деньги на наркотики. Бабушка фактически их вырастила, потому что их мать, которая приходилась ей дочерью, умерла от кровоизлияния в мозг, когда они были совсем маленькими. Вскоре после ее смерти отец уехал на работу в Сирию и больше не вернулся.

Сейчас брат Бегемота отбывал срок в варненской тюрьме, где его сокамерники каждую ночь издевались над ним, как хотели. Причем это делалось в присутствии охраны, которая в силу своей малочисленности не вмешивалась. Уже через три месяца стало известно, что он болен СПИДом. Благодаря своему близкому знакомству с одним из тюремных социальных работников, Крыстанов добился, чтобы его перевели в другую камеру.

— Все зависит от тебя, Бегемот, — заявил Крыстанов, когда того впервые арестовали и решили сделать информатором.

— Только отпустите его, чтобы он мог хотя бы умереть при мне, — скулил тогда Бегемот, а по щекам у него катились мелкие слезы.

С тех пор он не раз катался в машине Ванды. «Кто-то может решить, что мы любовники», — вдруг с отвращением подумала она.

Однако Бегемот ничего не знал о Гертельсмане. Он тоже услышал об этом из новостей, но не имел представления, кто мог похитить писателя, а также где его могут содержать.

— Ты ведь знаешь, я такими делами не занимаюсь, — извиняющимся тоном сказал он. — Я ведь финансист, а не простой уголовник.

— Я же не говорю, что это вы, — возразила Ванда. — Но убеждена, что ты можешь узнать, кто это сделал. У тебя есть время до завтрашнего вечера. Буду тебя ждать на том же месте.

— Я не успею. С твоей стороны подло так на меня наседать.

— Успеешь. В противном случае вернем твоего братца обратно. Я слышала, что его дружки сильно по нему скучают.

Некоторое время они ехали молча.

— Тут слухи ходили, — первым нарушил молчание Бегемот, — что тебя уволили. Но вижу — вернули обратно. Наверное, не так много желающих при ваших-то зарплатах.

— Просто ты неправильно услышал.

— Возможно, возможно. Я не шантажирую людей в обмен на информацию. Но до меня доходят разные слухи.

Они уже почти выехали из Софии, когда Бегемот велел ей остановиться на заправке — последней перед пловдивской магистралью. Потом приказал появившемуся технику залить бак доверху. Голос у него вновь стал грубым, не терпящим возражений, как тогда по телефону. Ванда подумала, что этот голос никак не вяжется с рыхлым, расплывшимся телом, а также не может принадлежать человеку с мелкой, подлой душонкой.

— Вымоешь все стекла, как положено, не только переднее. И фары оботри, — приказал он парню и сунул ему в руку банкноту в пять левов. Потом вошел внутрь, чтобы оплатить счет. Ванда осталась сидеть в машине. Увидев, что Бегемот вышел, тронулась с места. Бегемот обогнул заправку и исчез в темноте. Ванда успела заметить, что он говорит по мобильному.

Домой она вернулась в полдвенадцатого ночи. Хотела позвонить Крыстанову, ведь еще не было поздно, но раздумала. Сам позвонит, если нужно будет.

Генри неподвижно сидел в своем террариуме в полной темноте. Ванда зажгла свет, но ящерица даже не шевельнулась. Генри смотрел куда-то сквозь нее, как бы не замечая.

«Все еще на меня сердится», — подумала Ванда.

Книга Гертельсмана лежала на кухонном столе так же, как она ее оставила — перевернутая страницами вниз. «Словно мертвая птица, — подумалось Ванде. — Наверное, наклевалась букв отравленной книги и умерла именно здесь, в ее жилище, у нее на руках».

Ей вдруг захотелось немедленно принять горячий душ и сразу лечь. Но это означало бы, что она не станет читать. А ей нужно продолжить. Вполне может оказаться, что в «Кровавом рассвете» нет ничего такого, что она предполагала найти, хотя даже представления не имела, что это должно быть. Но Ванда была уверена, что Настасья Вокс дала ей дельный совет — искренний и верный. Если у человека были тайны и их надо было спрятать от чужих глаз, то лучшего места, чем книга, просто не найти, ибо книга — сама по себе большая тайна. Разумеется, кто-то, вроде литературного агента, жизнь которого проходит в чтении книг и общении с писателями, может ее в момент разгадать. Но Ванда успевала прочитать за год всего одну-две книги, а потому нынешняя ночь рисовалась серьезным испытанием. Она очень надеялась, что на следующих страницах будет рассказана какая-то история, потому что в противном случае она вообще может не догадаться, о чем книга должна ей рассказать.

Ванда подумала, что неплохо было бы вновь посмотреть видеозапись, но дома не было компьютера. Ей вдруг показалось, что в той записи есть какая-то деталь, которую она пропустила, а именно она может оказаться очень важной.

Ванда налила воды в кофеварку, поставила ее на конфорку и пошла в ванную.

Вместо того, чтобы постоять хотя бы полчасика под горячими струями, она разрешила себе всего лишь десять минут прохладного душа, вымыла голову и вышла из ванной, так и не прогнав неистового желания тотчас же погрузиться в сон, который сейчас медленно стекал с нее, оставляя мокрые следы на полу. Она не смогла прогнать сон, и теперь оставалось только промокнуть его остатки банным полотенцем.

Я родился на земле, обреченной испытывать вечный голод. Как и любая земля, она питается своими детьми. Но моя земля ненасытна. Она может поглотить жизни всех без остатка, даже тех, кто еще не родился и не будет жить никогда. Моя земля не делает разницы между своими детьми и своими врагами. Для нее мы все равны. Одинаковы. Ее дни пропитаны кровью. Солнце, которое светит над ней, всегда красное, не только на рассвете и на закате. Трава растет только на могилах, а потому вся моя земля зеленая. Вся.

Слова Гертельсмана молотом били по голове. Ванда сначала пыталась как-то защититься от них, но потом отказалась. Они настигали ее повсюду. Даже когда она не совсем понимала их смысл, удары молота не прекращались. После нескольких страниц ей хотелось перестать читать, но она уже не могла остановиться, испытывая при этом какую-то странную боль, которая ее пьянила.

«Кровавый рассвет» был бесхитростной книгой. В ней не было ни какой-то определенной истории, ни героев. Словно Гертельсман написал ее только для себя. Это была книга о рождении и изгнании, о терроре и личной вине, которую невозможно искупить покаянием. Это была книга о любви, которую испытываешь лишь издали. Это была многоцветная книга. Разные краски чередовались друг с другом, проникая через зрачки глаз в самые тайные уголки мозга — настолько болезненно-яркими они были. Это была книга о мертвых. О мире, который люди уже покинули, или в котором еще не успели родиться.

Подобной книги ей еще не доводилось читать. Но она, сама не понимая почему, все именно так себе и представляла.

Эта книга была похожа на Библию. Может быть, потому что Ванда испытывала подобный страх и восторг. Она словно наполняла кровь каким-то химическим веществом, которое с каждым прочитанным словом изменяло ее внутреннюю структуру, заставляя клетки быстрее умирать и вновь рождаться, наполняя ткани кислородом, делая все нервные окончания еще более чувствительными. При этом сама мысль о чужом страдании пронизывала ее, словно собственная боль — невыносимая, но потому настоящая, желанная, острая.

Человеком, от имени которого велся рассказ, был сам Гертельсман. В этом не было никаких сомнений. И не потому, что он был автором этого произведения, а потому, что, добровольно замуровав себя в нем, заживо себя похоронил. Это было ужасно, но вместе с тем и величественно. Ванда не могла себе представить, как после этой книги он мог еще что-то написать, хотя доказательством тому, что он это сделал, была вторая книга, лежащая на столе, которую Ванда еще не успела открыть.

Как бы желая убедиться, что она существует, Ванда прикоснулась к ней, даже сжала ее рукой. Она была такой же тонкой и легкой, какой вначале показалась ей первая. Невзрачная. Неброская.

Чтобы прочитать ее за одну ночь. Смех, да и только!

Но если человек в книге и вправду был Гертельсман, а в этом сомнений не было, то кто, в таком случае, тот человек из вчерашнего репортажа, нобелевский лауреат с большим плешивым лбом и черными, почти потухшими глазами?

Именно сейчас из-под толщи темной земли, которой забит мой рот, равно как и червями, камнями и кровью — чужой и моей, — я не вижу собственного будущего. Я ни для кого не вижу будущего. В те дни и ночи, прежде чем найти избавление здесь, не было у меня идеи более близкой, чем желание смерти. Не только моей собственной — всех нас. Этот народ, говорил я себе тогда, заслуживает быть уничтоженным, раз он с такой яростью и так легко может повернуться против самого себя. Что может быть лучше того, что ты не в состоянии отличить другого от себя. Когда ты, превращенный палачами в кровавую груду мяса, продолжаешь жить единственно в страдании другого. Слова уже давно превратились в крики боли. Слова просто перестали существовать. Нашего языка больше нет. Рано или поздно мы сдаемся, и они это хорошо знают. Для нас нет иного будущего.

«А может быть, Гертельсман уже перестал страдать», — подумала Ванда.

Но разве такое возможно после того, что он написал, вначале все это пережив?

Ведь страшнее того, что случилось, не может быть. Страшнее этого она вообще не могла себе представить. Такому человеку, как он, который внутренне уже мертв, нечего бояться. Что может напугать его? Какие-то местные гангстеры? Нет, только не Гертельсмана, особенно после такой книги. Даже если он и не переживал того, о чем написал, даже если все это от начала до конца выдумано, ужас, описанный в книге, не становился менее реальным.

Под всеми красками, которые вытекали из книги, наслаиваясь, как в калейдоскопе, одна на другую, четко виднелся мрак — черный, гладкий, твердый, как сталь.

В некотором смысле, эта книга Гертельсмана была посланием из его собственной могилы. Ведь именно так было написано в его биографии — что долгие месяцы он прятался в каких-то развалинах. Фактически, он умер еще тогда, и об этом ясно свидетельствовали страницы его книги. А разве кто-то может умирать дважды? Наверное, этого не сможет сделать даже нобелевский лауреат.

И вдруг ее охватила уверенность, что он вне опасности. Но в то же время само ощущение угрозы не покидало ее, напротив, даже усилилось. Стало более острым. И не только из-за книги. Это подсказывала ее собственная интуиция. Как будто куда-то звала. Но Ванда тут же постаралась прогнать это ощущение. Она из опыта знала, что с интуицией нужно быть начеку, ибо она, как и логика, опирается на факты. Вот только факты, на которых основывалась интуиция, Ванде все еще не были известны. Их она могла назвать фактами будущего, так как их можно узнать только в будущем, а до тех пор их даже фактами назвать нельзя, так как их никто не знает, по крайней мере, она.

Но если Гертельсману ничто не угрожает, то почему его издатели так настаивают на том, что надо заплатить выкуп? Ведь им-то должно быть все известно. Они издали все его книги, значит, они их читали. Его литературный агент, безупречно элегантная и в одежде, и в речах, которая всего лишь несколько часов назад разговаривала с Вандой, уговаривала и убеждала ее, — все знала. Но что именно она знала? Вот теперь придется поломать голову, потому что об этом книга молчала. Явно, Гертельсман очень хорошо скрыл свою тайну, если вообще существовала какая-то тайна в этой добровольной, красивой и жестокой литературной смерти.

Ванде окончательно расхотелось спать. Более того, теперь ей даже казалось, что она никогда не сможет уснуть. Кофе остыл и покрылся неприятной на вид жирной пленкой. В пепельнице было два окурка от ее последних сигарет. Дом давно спал. Лишь время от времени тишину нарушали почти неслышные домашние звуки, которые появляются только ночью.

«Ночные голоса без слов, — сказала себе Ванда.

Мне говорят до самого утра.

Но я не просыпаюсь».

Ванде хотелось закончить стихотворение и записать его. Но только не в телефоне. На бумаге. Однако она тут же отказалась от этой мысли. Невелика потеря. Все равно, это никому не нужно. А те, кого это могло заинтересовать, — ее шефов, кукловодов, столпов Системы, — и так могли читать ее мысли.

«Но я не просыпаюсь», — повторила она.

Не просыпаюсь.

Ванда перестала читать, потому что вдруг ощутила, что ей холодно. Она забыла снять мокрый халат и переодеться. Влажные, не расчесанные и не высушенные волосы холодили голову. Уши и кончики пальцев были просто ледяными.

Ванда достала из шкафа толстую зимнюю пижаму, поверх нее напялила старый домашний свитер, наскоро высушила волосы феном и улеглась с книгой в постель. Хотя она была абсолютно уверена, что не сможет заснуть, все же завела будильник на полседьмого, чтобы не проспать. Часы показывали пятнадцать минут четвертого, а она дошла только до середины «Кровавого рассвета». Чтение продвигалось мучительно медленно, что отчасти объяснялось характером самой книги, но также и тем, что Ванда — а в этом ей пришлось себе признаться — уже давно потеряла навыки чтения книг. И теперь литература мстила ей: мысли и восприятие настолько путались, что Ванде стало казаться, что она уже никогда не сможет привести их в порядок.

Иногда она спохватывалась, что не помнит куска, который только что прочитала, или давала себе отчет в том, что не понимает прочитанного. Тогда возвращалась назад. Читала заново — медленно и вдумчиво, но результат был тем же. Все слова были понятны. Гертельсман использовал простой, без витиеватостей, доходчивый язык. Каждая составная часть была ясной, элементарной, как бы излучающей свой собственный свет. И тем не менее, Ванда ничего не понимала. Как только слова связывались друг с другом, вероятно, тут же происходила некая химическая реакция, которая обволакивала ее мозг, заставляя чувствовать себя беспомощной. Ванда никогда не слышала о потоке сознания и, наверное, очень бы удивилась, если бы ей кто-то сказал, что существует такой литературный стиль.

В какой-то момент мелькнула мысль, что Гертельсман, вероятно, использует некий исключительно сложный код из фраз и образов, ключ к которому известен ему одному. Но что, интересно, он смог бы зашифровать таким образом? И, главное, зачем? Может быть, ему захотелось скрыть собственную сущность, от которой любой бы отказался, — сущность слабого человека, оказавшегося в бездне безысходности. Но как раз это Ванда могла бы понять.

Медленно продвигаясь вперед, возвращаясь, перечитывая, размышляя, подбирая то одно, то другое толкование прочитанного, она злилась на Гертельсмана все больше и больше. Ей стало казаться, что он написал «Кровавый рассвет» с одной-единственной целью: раздавить читателя, не позволить ему живым добраться до конца книги. Писатель хотел заставить незнакомого ему читателя вступить в борьбу с книгой, хотя знал, что он обречен на провал, ибо книга не могла не победить его.

Время бежало, и до утра осталось всего ничего.

Если ему и вправду дали Нобелевскую премию за «Кровавый рассвет», то при этом, вероятно, опирались на ту же логику, что при награждении генерала, который ради победы в бессмысленном сражении или братоубийственной войне уничтожил сотни тысяч невинных людей.

Пелена сна потихоньку обволакивала Ванду, и у нее уже не было сил сопротивляться. Окончательно отупев от безжалостных ударов книги, она не видела смысла читать ее дальше. С какого-то момента уже не имело значения, успеет ли она дочитать до конца. Ванда давно пребывала в каком-то летаргическом состоянии, чувствуя себя так, будто ее отравили. Мелькнула даже мысль, что Настасья нарочно подсунула ей экземпляр книги, в которой странички были намазаны каким-то снадобьем. Потом книга выпала из рук и упала ей на грудь, но Ванда даже не заметила, ибо она уже крепко спала.

Когда будильник зазвонил, Ванда вскочила с ощущением, что только что сомкнула глаза и проспала не больше десяти минут, но фактически с тех пор прошло почти два часа. Глаза продолжали смыкаться, и казалось, что нет такой силы, которая могла бы поднять ее с постели. Она не могла даже пошевельнуться. Последним усилием воли заставила себя окончательно открыть глаза, вспомнив о Яворе и других коллегах, которые должны были работать всю ночь. Надо сказать, что мысль о них не пробудила в ней чувство вины, чтобы все-таки встать. За окном было уже светло. Если б она жила пониже, наверняка услышала бы и пение птиц. Книга свалилась на пол. Ванда взяла ее в руки и попыталась вспомнить, до какой страницы она дошла, прежде чем уснуть. Но не смогла. Вероятно, придется начать сначала уже сегодня вечером, а может быть, если удастся, и пораньше.

Что-то внутри нее сопротивлялось этому решению, но так тихо и неуверенно, что она не сразу поняла. А кто сказал, что она должна прочитать книгу до того, как пройдут семьдесят два часа, отпущенные похитителями? Она сама все выдумала, потому что решила, что сможет обнаружить в книге какой-то невидимый след или хотя бы намек на нечто такое, что сможет повести ее дальше. Одного-единственного слова было бы достаточно.

Но ничего подобного не было.

Если бы было, Ванда вряд ли смогла бы заснуть.

Значит, книга бесполезна.

Но несмотря на это, она все же решила дочитать ее до конца, а потом прочитать и другую. Она не помнила ее названия, но не стала напрягаться. Ведь книга лежит на кухонном столе, она не могла испариться оттуда. Так что ей не избежать чтения. Это было компенсацией за столько лет, в течение которых ей не доводилось испытывать блаженство от прикосновения к книге, от погружения в звенящую, плотную тишину.

Она с трудом доковыляла до ванной и долго плескала себе в лицо ледяной водой. Кожа ее раскраснелась, глаза опухли. Вообще-то, выглядела она ужасно, но ничего нельзя поделать. Быстро оделась, одним глотком выпила остатки холодного кофе, ожидавшего ее на кухонном столе вместе со второй книгой Гертельсмана. «Бедняки» — вот как она называлась. Ванда машинально пролистала ее. Было много диалогов, и это уже хорошо. Раз есть диалог, значит, есть история, есть какое-то развитие. Можно начать сегодня вечером, ведь все равно ее придется прочитать.

Но сейчас надо торопиться. Последние сутки можно считать потерянными, если только Крыстанову и его команде не удалось обнаружить что-то новое. Но в таком случае они бы ей позвонили. А если бы «всей полиции», как изволил выразиться министр, удалось напасть на след похитителей, шеф уже давно бы стал трезвонить, чтобы сказать ей, что он о ней думает. Но все молчали.

Ванда чувствовала себя так, как должен чувствовать себя человек у края пустыни, которую предстоит перейти, но трудно решиться сделать первый шаг. Если и завтрашнее начало дня будет таким же, как сегодня, то можно безнадежно опоздать. Невидимый противник не пугал ее так, как ее собственная беспомощность. Она все никак не могла понять, откуда надо начать работать над делом Гертельсмана, чтобы появилась хоть крохотная надежда успеть его вызволить.

Кроме того, ее не покидало неприятное чувство, что Система ведет какую-то свою игру. Впрочем, вчера Гергинов сказал ей об этом почти в открытую, но Ванда интуитивно ощущала, что за якобы политической мотивировкой прячется нечто иное. Речь не шла о каком-то сложном механизме, все было гораздо более прозаичным — деньги и власть. Считалось, что с помощью этих двух составляющих можно уничтожить государство, но, в сущности, они просто облегчали переход из одного агрегатного состояния в другое, в зависимости от того, какое из них необходимо в данный момент. Нет, в Системе, как впрочем, в любом силовом механизме, было заложено нечто огромное и незыблемое, которое в последнее время все чаще работало вхолостую, превращая в общем-то благородный, на первый взгляд, лозунг о неизбежности зла в открытую угрозу. Иногда Ванде даже казалось, что угроза может быть направлена и на таких, как она, поэтому на протяжении многих лет твердо противостояла всем попыткам, пусть даже немногочисленным, представить ее к повышению по службе. Там, где она сейчас находилась она, по крайней мере, знала, на чьей стороне играет. А на вершине иерархии четкость границ размывалась, именно это и было той особенностью, которой никто не мог избежать. Конечно, нельзя говорить, что все без исключения были коррупционерами или преступниками, как раз наоборот. Но не быть ими помогали собственные представления и сила воли. А вот все остальное было тем фундаментом, на котором строилась государственная система.

«Весь мир», — уточнила Ванда, пересекая собственную гостиную с пистолетом в одной руке и дамской сумкой в другой.

Уткнувшись носом в стенку террариума, Генри внимательно следил за ней. За ночь он успокоился, даже выглядел немного унылым. Ванде стало жалко игуану. С ее стороны было нечестно оставлять его одиноким и беспомощным, пусть даже в ярости. Она была привязана к игуане и наивно любила приписывать ей человеческие качества, хотя отлично сознавала, что для Генри ее привязанность не имеет никакого значения. Например, она была уверена, что Генри хочет быть свободным. Ничего другого Ванда придумать не могла. Она не хотела даже на секунду представить себе, что совершенно его не понимает, и что он ничего не хочет. Во всяком случае, от нее.

Когда-нибудь, мечтала Ванда, у нее будет достаточно денег, и она сможет подарить себе путешествие в страну, где водятся игуаны, и тогда она выпустит Генри к его собратьям. Наверное, они быстро расправятся с ним, но об этом Ванда не хотела думать. Кроме того, до тех пор Генри мог вырасти до размеров комодского варана, что провалило бы весь ее спасательный план.

Лифт снова не работал, и Ванда побежала вниз, стуча каблуками. «Как обыкновенная чиновница», — подумала она, и это сравнение неожиданно ее развеселило.

От бессонной ночи и бессмысленного чтения голова была тяжелой и пустой. Почему она решила, что должна думать только о Гертельсмане? А он, когда писал книгу, неужели думал о ком-то, кроме себя? «Да, господин нобелевский лауреат, — мысленно упрекнула его Ванда, — вы мне совсем не помогаете!» Словно для Эдуардо Гертельсмана его собственное спасение уже не имело никакого смысла.

7

Когда зазвонил телефон, на часах было 7.28. Ванда уже почти добралась до работы. Звонил Васил — один из ее коллег, которому накануне вечером поручили следить за литературным агентом.

— Мы в аэропорту, — сообщил он Ванде.

— Господи! Что вы там делаете?

— Полчаса назад объект покинул отель. У нее был чемодан и небольшая сумка. Она взяла такси. Проверили: в 9.10 есть рейс на Цюрих через Вену.

— Васил, не спускайте с нее глаз! Я постараюсь добраться как можно быстрее. На всякий случай предупредите начальника смены Пограничной службы, пусть они ее задержат. Выдумают какую-то причину и задержат. Не пускайте ее в самолет, пока я с ней не поговорю. Даже если для этого ей придется пропустить рейс. Полетит на другом. Найдем способ.

Ванда резко развернулась прямо посреди улицы и вклинилась в колонну машин, ожидающих на светофоре. Едущий навстречу трамвай чуть было не снес ей багажник. Водитель трамвая яростно засигналил, и по движению губ Ванда поняла, куда он нее послал. Сзади тоже загудели, она, в свою очередь, ответила. Жалко, что она на своей машине, а не на служебной, с мигалкой — хотя люди уже давно не уступали полиции дорогу, даже наоборот, некоторые водители нарочно мешали. Ванда резко крутанула руль, выбралась из колонны машин и помчалась прямо по трамвайным рельсам. Когда поравнялась со светофором, зажегся желтый свет, и она, обогнав остальных, стрелой полетела в аэропорт.

Несмотря на все предпринятые маневры, пробки на дорогах в это время суток были такие, что Ванда просто не могла ехать быстро. Во время очередного вынужденного простоя она обычно хваталась за сигарету как за спасительную соломинку, словно это могло каким-то чудом подстегнуть машины, мешающие ей вырваться вперед. Ванда даже убедила себя, что эта тактика и вправду работает. Но теперь сигарет у нее не было, так как ночью она выкурила все свои запасы, пытаясь понять загадочную книгу Гертельсмана. Утром купить не успела, потому что так рано ни один магазин не работал. Конечно, чтобы хоть немного отвлечься, Ванда могла бы включить радио, если бы его не украли почти сразу после того, как она приобрела «опель». Покупать другое она не стала, потому что сочла это бессмысленным. Все равно машину снова взломают. Эта игра взломщикам никогда не надоедала. Она знала, кто это: воспитанники Детской комнаты, только из другого района.

Инспектор Беловская добралась до аэропорта, когда часы показывали 9.15. Ее коллеги все же решили подстраховаться и обратились за помощью к пограничникам, в результате чего мисс Вокс уже более получаса пила кофе в одной из комнат аэропорта. Ей объяснили, что пограничная информационная система не подтверждает дату срока годности паспорта мисс Вокс и понадобится еще немного времени, чтобы это выяснить. Увидев входящую в комнату Ванду, литературный агент поднялась с места и пошла ей навстречу с таким видом, словно собиралась влепить ей пощечину. Однако Ванда заметила, что за яростью Настасьи скрывалась отчаянная попытка элементарно не упасть от усталости и напряжения.

— Почему-то я не удивляюсь, что за этим блестяще разыгранным спектаклем стоите именно вы, — процедила она сквозь зубы.

Один из полицейских бросил на Ванду вопросительный взгляд, но она почти незаметно отрицательно качнула головой и пограничник вновь уставился в экран своего компьютера.

— Это не спектакль, а рутинная полицейская проверка, — холодно возразила Ванда.

— В таком случае, должна ли я понимать, что меня задержали?

— Понимайте, как хотите. Лично у меня к вам два вопроса. Как только я получу на них ответ и, если у коллег из пограничной службы не будет к вам претензий, можете считать себя свободной.

Было заметно, что суровый тон Ванды слегка озадачил Настасью Вокс, но она быстро пришла в себя.

— Мой самолет взлетит через пятнадцать минут. Если вы считаете, что этого времени нам хватит…

— Это будет зависеть только от вас. Самолет можно немного задержать, либо вы полетите на другом. Повторяю: все зависит от вас.

— Ну, хорошо. Слушаю вас.

— Нет, здесь мы будем мешать.

Настасья Вокс пожала плечами. Полицейский, предложивший инспектору Беловской свою помощь, провел их вглубь фойе, в конце которого располагались будки паспортного контроля, и, открыв ключом одну из трех массивных дверей, ввел их в какое-то помещение. Это была комната предварительного содержания под стражей, обставленная по типу тюремной камеры: нары, покрытые грубым шерстяным одеялом, а также металлические стол и стул, привинченные к полу.

— Прошу меня извинить, — сказал он, — но это единственное свободное помещение на данный момент. Не очень уютно, но вы же ненадолго…

Ванда поблагодарила его и взяла у него ключ от комнаты. Лицо Настасьи стало серым и каким-то старым. Беловская жестом пригласила ее выбрать место, но Настасья притворилась, что не поняла жеста и осталась стоять. У Ванды тоже не было особого желания задерживаться, поэтому она сразу приступила к делу.

— Вопрос первый: похитители связывались с вами или вашим начальством после нашего вчерашнего разговора?

— Лично со мной — нет.

— А с теми, на кого вы работаете?

— Насколько мне известно, тоже нет.

— Странно, — протянула Ванда.

— Что ж тут такого странного? — с сарказмом в голосе спросила Настасья. — При условии, что ваши ненормальные начальники сочли необходимым сообщить всем странам, насколько серьезно они намерены заняться этим делом, и это после того официального письма, которое мы направили вашему правительству, а также после нашего с вами разговора, чего вы ждете? Что похитители сдадутся? Да, вы их страшно напугали, нечего сказать. Теперь мы не только не знаем, какие у них дальнейшие намерения, но даже неизвестно, жив ли Гертельсман. И все это благодаря вам. Так что можете быть довольны.

— Моя роль во всей этой ситуации так же незначительна, как и ваша, — попыталась защититься Ванда, не поддавшись искушению во всем обвинить своих шефов.

— Не надо меня вмешивать, — резко прервала ее Настасья. — Говорите только о себе.

— Вчера вы сами так сказали.

— Это было вчера. Сегодня положение изменилось. Вчера я еще надеялась, что имею дело с разумными людьми. Но сейчас подтверждается то, что даже самые нелестные мнения в Европе о вашей стране могут оказаться верными. Если даже нобелевский лауреат не может здесь чувствовать себя в безопасности, что же тогда остается обычному иностранному туристу.

— Вы преувеличиваете, — спокойно возразила Ванда. — Я могу понять ваше недовольство, но не могу с вами согласиться. И не только потому, что живу в этой стране и работаю в полиции.

— Все зашло слишком далеко, чтобы обижаться из-за затронутой чести, — сухо произнесла литературный агент. — Но могу вас заверить от имени моего руководства и всего издательского консорциума, вставшего на защиту Гертельсмана, что если он пострадает, если не выживет, то мы сделаем все возможное, чтобы ваша страна понесла наказание со всеми вытекающими отсюда последствиями. И это не пустая угроза. Сколь безобидными ни казались бы вам какое-то издательство или литературное агентство, иногда те, кто стоит за ними, совсем не такие, какими вы их себе представляете.

— Я вообще ничего себе не представляю, — ответила Ванда. — Мы делаем то, что можем. Такие вещи случаются везде, не только в Болгарии.

— Вы говорите в точности, как ваш министр, — заметила Настасья Вокс с кривой усмешкой.

— Еще я хочу вас спросить, почему столь неожиданно вы решили уехать? Вчера, по-моему, у вас были иные планы.

— Я вам уже сказала: произошли изменения. К тому же у меня не бывает собственных планов, а в подобной ситуации я вообще не могу их иметь. Просто сейчас в Цюрихе я буду нужнее.

— А как же выкуп? — вырвалось у Ванды. — Ведь похитители когда-нибудь да позвонят. Может быть, уже сегодня. Кто в таком случае отнесет им деньги? Или вы считаете, что их можно положить на счет в каком-нибудь швейцарском банке?

— Если у вас больше нет ко мне вопросов, — вызывающим тоном сказала Настасья, — и если самолет еще не улетел, я бы предпочла вас покинуть. Коль скоро вы отказали нам в содействии, я вообще не должна была вести с вами беседу. Но я согласилась ответить на ваши вопросы, сделав это во имя спасения Гертельсмана. Однако должна вас предупредить, что если вы меня задержите еще хоть на пять минут, наши адвокаты подадут в Страсбургский суд иск к вашей стране за незаконное полицейское задержание. И сделают это быстрее, чем ваш шеф сможет написать слово «министр» перед собственной фамилией.

— Я вас больше не задерживаю, — ответила Ванда. — Вы можете идти. Мой коллега вас проводит.

Васил и еще один полицейский уже ожидали за дверью. Вместе с мисс Вокс они направились к выходу. Несмотря на то, что оба были в штатском, было видно, что они работают в полиции или, может быть, так казалось Ванде, потому что она это знала. Со стороны можно было подумать, что они не просто сопровождают иностранку, а прямо-таки экстрадируют ее. Беловская была убеждена, что Настасья тоже так считает. Они даже не попрощались друг с другом, словно между ними вспыхнула искра личной вражды. А по сути, проблема относилась к геополитике. И кто знает, как долго еще восточноевропейцам придется ощущать себя людьми второго сорта, особенно тем, кто имел несчастье родиться и жить на Балканах. Такое отношение читалось на лицах всех иностранцев, которые прибывали в софийский аэропорт. Да и сами восточноевропейцы воспринимали себя так же. Ванда не любила рассуждать на подобные темы, потому что не считала себя человеком второго сорта и вообще не любила сравнивать себя с кем бы то ни было. Но независимо от того, нравилось ей или нет, она всегда попадала под общий знаменатель, и это ее ужасно раздражало. Ей потребовалось немало усилий, чтобы сохранить самообладание и не выразить неприязнь к самоуверенной швейцарке. Но самым неприятным было то, что обвинения и угрозы литературного агента не были совсем уж беспочвенными. Возможно, если бы Ванда была на ее месте, она сказала бы то же самое.

«Ну вот, опять прихожу к выводу, что мы похожи. И не могу сказать, что мне это приятно», — подумала она.

Ванда не любила оказываться в ситуации, в которой ей приходилось защищать глупые поступки начальников, или, по крайней мере, в глазах других выглядеть с ними солидарной, в то время, как на самом деле она испытывала чувство стыда. За много лет работы в Системе ей не раз доводилось наблюдать либо ощущать на себе высокомерное отношение людей, считавших себя недосягаемыми. Эти люди нередко оказывались наверху, чтобы уже в следующий момент упасть вниз, откуда они вышли и куда их приводили чужие ошибки или соображения, а порой, и неправильно оцененные обстоятельства. «Каждый взлет обычно заканчивается падением, — подумала Ванда. — Правду говорят, что чем выше взлетаешь, тем больнее падать».

Именно из-за ложного чувства недосягаемости люди нередко становились жертвами обстоятельств. Даже падение не делало их трагическими фигурами. Как раз наоборот. После громкого падения спустя всего несколько дней никто их даже не вспоминал. Они продолжали жить лишь в памяти тех, кто решал им отомстить, а такие были всегда. Вокруг акций мщения, когда они все же происходили, сразу поднимался шум, который, однако, продолжался недолго, и общество очень быстро про них забывало, успевая предать забвению и самих устроителей. А ведь очень многие из них страстно желали остаться в анналах.

Но Ванда Беловская была мелкой рыбешкой и попасть в анналы не стремилась. И не потому, что считала себя безупречной, нет. Во многом Ванда нисколько не отличалась от других. Просто она хорошо знала себя, и потому старалась не поддаваться разного рода искушениям.

Разговор с мисс Вокс оставил у нее гадкое послевкусие. Ей казалось, что она съела что-то гнилое. Ванда старалась не думать о глупых угрозах, прозвучавших из уст швейцарки, но тем не менее, мысленно все время возвращалась к ним — они оказали на нее сильное эмоциональное воздействие. По сути, если не считать того, что обе вышли за рамки приличий, в этом не было ничего личного. Ванда не узнала ничего нового. Ей казалось, что Настасья не обманывала, когда ответила, что похитители не связывались с ней или ее шефами, но она не могла быть полностью уверенной в этом. Очевидно было только одно: на данном этапе так называемый консорциум не горел желанием помогать болгарским службам. И если Ванда могла, допустим, принять их позицию, то никак не могла объяснить их поведение. С одной стороны, они постоянно трубили, насколько велик Гертельсман и нужно сделать все возможное и невозможное, чтобы его спасти. А с другой, своими действиями будто заранее отказывались от поисков, полностью лишая надежды благополучно разрешить это дело и торопились списать со счетов столь ценный литературный кадр.

Сам факт поспешного отъезда литературного агента свидетельствовал о том, что Гертельсмана оставили совсем одного в руках неизвестных похитителей в их варварской стране с их дикими полицейскими службами, и это красноречиво говорило о многом.

Разумеется, Настасья Вокс могла в любой момент вернуться. И если такой момент когда-то наступит, то, разумеется, Ванда Беловская поведет себя иначе.

Тем не менее, агентство Настасьи заслуживало более пристального внимания. Оно носило имя своего основателя, канадского авантюриста Роберта Вава, который лет десять назад сумел связать воедино интерес к мелким аферам на нерегулируемых финансовых рынках, а также к незаконной торговле различными видами животных и растений из Африки с любовью к литературе. Сам Вав формально отказался от руководства агентством. Теперь он возглавлял в Цюрихе общество меценатов, оказывающее поддержку молодым оперным талантам.

Ванда знала все это из документа Интерпола, распространенного много лет назад. В нем имя Вава упоминалось в связи с каналом незаконной торговли оружием, переправляемым на Ближний Восток. В докладе указывалось, что Вав сыграл немаловажную роль посредника в одной или двух сделках. Но это были всего лишь предположения, не подкрепленные доказательствами. Агентство «Вав» определенно заслуживало более пристального внимания, но сейчас у Ванды не было времени, чтобы всерьез им заняться. Может быть, этим сможет заняться Крыстанов или кто-то из его помощников, когда они закончат поиски пожилой женщины. Надо обратиться и в Интерпол. У них тоже может быть что-то новенькое.

В настоящий момент все ее попытки отыскать именно ту ниточку, которая привела бы их к Гертельсману, кончились ничем. Время, отпущенное им похитителями, убывало со страшной скоростью. А при условии, что они не знали похитителей и не смогли установить с ними контакт, Ванда не была уверена, что ультиматум все еще действовал, хотя очень хотелось в это верить.

На работе дела обстояли не лучше. Крыстанов, проведший бессонную ночь в бесплодных поисках хоть какой-то информации, выглядел унылым и раздраженным. Фоторобот, который они смогли составить, тоже ничего не дал.

— Проклятая старуха, — злился он. — Скорее всего, у нее бессрочный паспорт, что означает, что она могла получить его по крайней мере лет десять назад. У меня глаза заболели от этих старушечьих физиономий. Даже в лаборатории ничего не обнаружили, хотя у них особая программа. Но, по крайней мере, мы смогли убедиться в том, что видеозапись подлинная. Хотя не знаю, чем это может помочь.

— А районные службы? Связь с ними установлена?

— О чем ты говоришь! Если это какое-нибудь богом забытое село, где живого полицейского сто лет не видели, то сама понимаешь, какая может быть связь. Мы же не можем проверить все хутора и деревни. С другой стороны, бабка — единственный след, который мы имеем… А у тебя как прошло?

Ванда вкратце рассказала ему о встрече с Настасьей. Явор тут же загорелся идеей проверить агентство «Вав» и его собственника. Правда, Ванда не рассказала ему о ночном чтении романа Гертельсмана, потому что Крыстанов не верил в эффективность методов такого рода, если это вообще можно было назвать методом. К подобным субъективным и иррациональным приемам он относился с насмешкой, называя их «эзотерическими». Да к тому же и результатов у Ванды не было. Как она могла ему объяснить, если сама не знала, что ищет.

— Шеф утром вызывал, — усталым голосом продолжил Явор. — Коллеги тоже ничего не обнаружили. Банда Электрода в принципе не занимается подобными вещами. «Три поросенка» ведут себя очень странно — по всему видно, что готовятся с кем-то поквитаться, но твой нобелевский лауреат здесь ни при чем. А «Фантомы» и «Балбесы» — это фантомы и балбесы. И тут ничего не попишешь.

— Вчера я встречалась с Бегемотом, — сказала Ванда. — Он мне пообещал сделать все, что сможет. Он — гад, и я ему вообще не доверяю, но ради брата может почесаться, в этом я почти уверена. Сегодня вечером у меня с ним снова встреча.

— Ты, конечно, здорово придумала, но с этих пор забудь о Бегемоте.

— Почему? Что случилось?

— Вчера вечером его брат попытался бежать. Я подробностей не знаю, но мой человек в варненской тюрьме сказал, что его застрелили при попытке к бегству. Он мертв. И сделали это не охранники, а наши люди, которых вызвали на подмогу. Бежали брат Бегемота и еще двое, но с теми ничего не случилось. Несчастный случай, что поделаешь. Такие вещи бывают…

— Значит, пока я его катала туда-сюда по Софии… Черт бы всех побрал! Нашел время, когда побеги устраивать, кретин!

— Ты все-таки попробуй! Хотя не знаю, получится ли именно сегодня. Мой человек сказал, что Бегемоту как единственному родственнику уже сообщили. Сейчас он, наверное, в Варне на опознании.

— У нас есть и другие, — неуверенно вымолвила Ванда.

— Да, есть, — вздохнул Крыстанов. — Но это займет уйму времени, а вот его-то у нас и нет. Нужно отыскать другой способ.

— А шеф что говорит?

— Ничего, что он может сказать. На него давит министр, а на министра — сама знаешь кто.

Ванда не ответила. Она чувствовала себя опустошенной. Голова тоже была абсолютно пустой. Каждая новая попытка придумать что-то иное, что могло бы сдвинуть расследование с мертвой точки, ни к чему не приводила. Появилось ощущение, что она вертится по кругу, и ничего нельзя изменить. Пока Ванда размышляла, Крыстанов дозвонился до национального бюро Интерпола и попросил у них информацию о Роберте Ваве и его агентстве.

Спустя короткое время он поднялся с места, подошел к окну и открыл его.

— Давай закурим! — предложил он.

Ванда с радостью согласилась, так как с утра у нее не было возможности купить сигареты. Явор подтолкнул к ней вчерашнюю пачку неизвестной индонезийской марки.

— Неужто контрабандные? — съехидничала Ванда.

— В сущности, да, — небрежно ответил Крыстанов. — Мой друг, таможенник, меня снабжает. Как только конфискуют товар — посылает мне несколько блоков. Остальные, к сожалению, сжигают.

Ванда не поняла, шутит он или говорит серьезно. У Явора всегда трудно было понять, что он имеет в виду.

— Хорошо, договоримся так: с тебя незаконные сигареты, с меня — кофе. Идет?

Крыстанов меланхолично кивнул.

«Ему сейчас даже целое ведро кофе не поможет», — подумала Ванда, спускаясь по лестнице. Впрочем, то же можно было сказать и о ней.

Пока она опускала монетки в прорезь автомата, зазвонил телефон. Номер, который обозначился на дисплее, был ей незнаком, хотя первые четыре цифры подсказывали, что звонок может быть из министерства. Она нажала на кнопку.

— Инспектор Беловская? — спросил смутно знакомый женский голос.

— Да, это я.

— С вами хочет говорить господин министр.

«Час от часу не легче», — подумала Ванда, напрягшись. Впервые за столько лет министр лично позвонил ей, и это не обещало ничего хорошего.

— Беловская? — послышался в телефоне бодрый голос Гергинова, и Ванда напряглась еще больше.

— Слушаю вас, господин министр.

— Если я не ошибаюсь, не далее как вчера ты пообещала мне лично докладывать обо всех своих действиях.

— Конечно, господин министр, — пролепетала Ванда.

— Так что, я должен тебя разыскивать, что ли?

Вдруг в сознании Ванды возник забытый образ молодого Гергинова, который тогда был для нее просто Геро. Они сумели раздобыть путевки в Дом отдыха полицейского управления в Несебре. Она вспомнила, как Геро уселся за пианино в столовой и сыграл для нее «Экспромт» Шуберта. Потом Ванда еще долго не могла запомнить впервые услышанное слово. Тогда в первый и последний раз в ее жизни кто-то сыграл музыкальное произведение лично для нее.

Теперь этот «кто-то» стал министром, то есть, совсем другим человеком. Старый Геро куда-то исчез, а вместо него появился новый, который, кажется, всегда был для нее только господином министром.

Ванда вдруг ужасно разозлилась. Прямо даже затошнило. Будь она сейчас у него в кабинете, наверное, залепила бы ему пощечину.

— Вы распорядились докладывать вам, если будут какие-то результаты. В настоящий момент у меня их нет, — ответила она официальным тоном.

— Это как понимать?

— Буквально.

— Ты с ума сошла? — Гергинов никогда не кричал. Наоборот, когда он злился, голос его снижался почти до шепота и в нем начинали звучать угрожающие нотки.

— Я вас уверяю, что мы с Крыстановым делаем все, что от нас зависит…

— Я в этом не сомневаюсь, — прервал ее министр, уже более спокойно. — Но, очевидно, вам нужно приложить больше усилий.

— Если вы считаете, что мы не справляемся, поручите это дело кому-то другому.

— Я ничего не считаю, — ответил министр после небольшой паузы. — Просто мне нужны результаты, причем уже сейчас. Я понимаю, что иногда трудно сдвинуться с мертвой точки…

«Ничего ты не знаешь, — подумала Ванда. — Даже если когда-то и знал, то давным-давно забыл».

— … но ведь и меня дергают. Вот сегодня позвонили из Брюсселя: Гертельсман да Гертельсман… А что я могу им сказать? Потом позвонили из чилийского посольства… Ну, ладно, бог с ним, с чилийским посольством, Еврокомиссия намного важнее. А интервью? С тех пор, как я вошел в кабинет, уже три дал — Евроньюз, CNN и какому-то французскому каналу, уже не помню, какому точно. Что я могу им сказать? Что люди работают, но результата еще нет? Говорю им о политической воле правительства, о наших успехах в борьбе с организованной преступностью, а они меня прерывают, да все об этом проклятом Гертельсмане допытываются. Вот и ответь, что бы ты им сказала на моем месте?

— А я никогда не буду на вашем месте, — ответила Ванда и почувствовала, что даже Гергинов удивился ее дерзости.

— Чтобы до конца дня у меня на столе лежал доклад о проделанной работе, — сухо сказал он. — И не заставляй меня пожалеть, что я подписал приказ о твоем переназначении.

Ванда нажала на кнопку и сунула телефон в карман джинсов. Затем взяла стаканчики с кофе, уже успевшим остыть. Был только полдень, а она уже чувствовала себя полностью разбитой. Со всех сторон ей угрожали, размахивали пальцем, читали нотации, словно она была провинившимся ребенком. Ее поражала легкость, с которой люди меняли свое мнение: сегодня они утверждали одно, а назавтра следовал разворот на сто восемьдесят градусов. Ей давно пора к этому привыкнуть, но все никак не получалось. И не потому что она принимала все близко к сердцу. Просто в таких случаях Ванда полностью теряла ориентацию и начинала мучиться вопросом, она-то на чьей стороне должна находиться?

Ванда не сказала Крыстанову о звонке министра. Несмотря на начальственный тон Гергинова и высказанные им политические соображения, она все же никак не могла отделаться от мысли, что их служебные отношения — это что-то глубоко личное. Разумеется, он никогда ничего не позволял себе — не мог этого допустить, да и она, по правде сказать, ничего подобного не ожидала. Но если это так, то почему он захотел вернуться к прошлому именно сейчас? Это было для нее загадкой. Кроме того, и возвращаться-то некуда. Ведь абсолютно ничего не было. Единственным ее аргументом в пользу домыслов был тот факт, что министр решил поручить дело Гертельсмана именно ей — наказанной, неблагонадежной. Ведь он же мог отдать его кому-то другому. Мог вообще забыть о ней и оставить потихоньку деградировать в Детской комнате полиции. Судя по скрытой угрозе в его голосе, его эта мысль наверняка посещала. Ванду бесконечно раздражала примитивная смесь подчеркнутого внимания и плохо скрытой авторитарности, с помощью которых он пытался на нее влиять.

«Что-то я не помню, чтобы он был настолько глуп», — подумала она. Но если быть совсем уж честной, она вообще его не помнила. Если и вспоминала о Гергинове, а до вчерашнего дня не было причин его вспоминать, то перед глазами сразу возникал медийно-канцелярский образ раздобревшего, преждевременно состарившегося администратора, гордившегося своей политической «востребованностью», абсолютно уверенного в том, что без него все рухнет.

«Он очень скоро слетит», — подумала Ванда.

В последнее время о Гергинове носились разные слухи. Он стал допускать ошибки, которые потом исправлял грубо, с беспардонной самонадеянностью, так как ловкости ему всегда не хватало. Бывший учитель музыки попал на шаткие подмостки власти совсем случайно, как это часто бывает в жизни, и в размытом свете рампы позади него образовалась чудовищная, деформированная тень. А потом бесследно исчез, растворился, оставив тень распоряжаться его жизнью.

Когда Беловская вернулась в комнату, Явор уже докуривал вторую сигарету. Несмотря на открытое окно, в комнате пахло чем-то тяжелым и подозрительно сладковатым. Ванда тоже закурила, и уже с первой затяжкой ощутила во рту густой вкус экзотических трав, которые точно не были марихуаной, но и табаком их тоже нельзя было назвать.

— Просто не представляю, что еще можно в данный момент сделать, — нарушила молчание Ванда.

— Будем ждать.

— А если до конца дня не позвонят?

— Продолжать ждать.

Будь это кто-то другой, а не Явор, столь демонстративное спокойствие вывело бы ее из себя. Но Беловская уже давно поняла, что мозг ее коллеги никогда не переставал работать, даже когда находился на пределе истощения. Рано или поздно, он обязательно что-то придумает. Разумеется, она не рассчитывала только на него, но когда ей было особенно трудно, сама мысль о том, что всегда можно обратиться к нему за советом или разъяснением, придавала ей уверенности в том, что ее собственные рассуждения выведут ее из тупика.

Рано или поздно.

— Если бы мы точно знали, почему решили похитить именно Гертельсмана, мы могли бы значительно сузить круг подозреваемых, — нарушила молчание Ванда.

— Но почему… — откликнулся на ее слова Крыстанов так рассеянно, словно вообще не слышал ее. — Те два миллиона, которые они потребовали как выкуп, они могли бы содрать и с какого-нибудь здешнего бизнесмена… Зачем им нобелевский лауреат?

— Может быть, для того, чтоб поднять шум? — предположила Ванда.

— В таком случае, зачем им шум?

— А если допустить, что это чей-то заказ?

— Вполне возможно. Но чей?

Они рассуждали, как бы взаимно дополняя друг друга, как два противоречащих друг другу голоса в одной голове. Ведь, как известно, в споре рождается истина. Попытки выстроить более или менее сложный механизм преступного замысла зачастую ни к чему не приводили, но, несмотря ни на что, попробовать стоило. Иногда Ванде казалось, что от разгадки их отделяет всего один шаг, но чем больше они к ней приближались, тем больше истина отдалялась от них, превращаясь в некую фата-моргану на вечно недосягаемом горизонте. Со временем Ванда перестала говорить об истине и даже думать о ней. Она научилась опираться лишь на факты, и это не только значительно облегчало ей работу, но и спасало от той смертельной опасности, из-за которой ее упрятали за пределами Системы полгода назад.

Ее собственная Солнечная система, где ощущение того, что она вертится вокруг чего-то огромного и сияющего, была просто-напросто не слишком красивым заблуждением.

У Эдуардо Гертельсмана не было в Болгарии политических врагов, да их и не могло быть. Во-первых, потому, что сам он никогда не занимался политикой и никогда не придерживался того или иного политического кредо. А во-вторых, даже если допустить, что какой-то приверженец Пиночета захотел отомстить ему за книгу «Кровавый рассвет», то вероятность мести именно в Болгарии была просто смехотворной, потому что возможностей совершить это в другой стране у него было намного больше. Финансовый мотив преступления и Ванде, и Крыстанову казался в одинаковой степени правдоподобным и, вместе с тем, сомнительным. Гертельсман по определению не мог стать жертвой, за которую можно получить много денег. Но даже если бы сумма выкупа была меньше, он бы все равно был беспроигрышным, потому что жизнь нобелевского лауреата в массовом сознании стоила гораздо больше, чем жизнь обыкновенного гражданина. В таком случае заинтересованные лица более внимательно взвесили бы все риски, а потому и вероятность того, что все пройдет гладко, была высокой. Согласно третьему сценарию, Гертельсман был всего лишь орудием мести, предназначенной для кого-то другого. Этот сценарий больше всего беспокоил Ванду, поскольку, если кто-то пытался использовать такую фигуру, как Гертельсман для сведения счетов, то вряд ли он будет шутить и от него всего можно ожидать. Порассуждав на эту тему, Ванда и Явор сошлись в мнении, что самой подходящей мишенью для мести может быть болгарская издательница. Но, разумеется, причиной похищения могло быть и нечто такое, о чем они не могли и помыслить.

Они решили начать с самой простой, по их мнению, версии.

Крыстанов взялся подробно и максимально быстро разузнать все, что сможет, об издательстве и издательнице, а Ванда решила еще раз с ней встретиться. Кроме того, ее не покидало чувство, что они что-то упускают из виду, что-то незначительное, второстепенное. Совсем необязательно, чтобы это был какой-то след. Может быть, какой-то факт, предмет или даже ощущение чего-то, что могло бы помочь нащупать верное направление поисков. Единственное, в чем она была абсолютно уверена, так это в том, что если нечто подобное существует, оно все это время находилось у нее перед глазами.

Однако Ванда отлично знала и обратную сторону такого ощущения: обманчивая очевидность, желание найти ключ для несуществующей замочной скважины. Ей было знакомо искушение полицейской романтики, она даже побаивалась его, потому что ей уже доводилось попадать в его капкан. Именно поэтому Крыстанов очень не любил говорить об интуиции, а еще меньше — слушать о ней.

И тем не менее, при отсутствии более ясной альтернативы Ванда решила еще раз вернуться в гостиницу.

Договорившись о встрече с издательницей в полдень, она вновь поехала в отель. Еще в прошлый раз она успела заметить, что он впечатляет не столько высоким классом, сколько своей примитивной роскошью. Многочисленные указатели с названиями семинаров и конференций, которые проводились в настоящий момент, свидетельствовали о том, что он определенно не пустует. За столиком, где Ванда разговаривала с Настасьей Вокс, сейчас сидел какой-то молодой безупречно одетый азиат и листал «Файненшл Таймс».

Номер Гертельсмана, в котором полицейские ничего не обнаружили, все еще не был занят. Хотя его никому не сдавали до отъезда мисс Вокс, Ванда узнала на ресепшене, что там уже убрали, и номер готов принять следующего гостя. Несмотря на это, Ванда попросила разрешения еще раз его осмотреть.

Он был просторным и богато обставленным. Полупрозрачные занавески были задернуты, и в комнату проникал рассеянный свет. Сопровождавший ее служащий гостиницы замер у двери, как часовой. Она прошлась по комнате, заглянула за занавески, и ее неожиданно поразил вид из окна. Она прекрасно знала эту улицу, все здания, цветущие каштаны, под которыми не раз проходила, еще будучи школьницей. Ванда легко могла вызвать в памяти весь этот пейзаж, но то, что она сейчас наблюдала с седьмого этажа, было ей незнакомо.

«Как будто какой-то другой город, просто другая планета», — подумала она.

А может, это перспектива сыграла с ней шутку. Или какое-то специальное стекло, через которое свет преломлялся особым способом и наполнял комнату образами, предназначенными единственно для того, кто наблюдал мир именно из этого окна.

Ванда захотела открыть окно, но не смогла.

Служащий продолжал стоять у двери, наблюдая за ее действиями со скучающим видом человека, которому абсолютно безразлично, как проводить время. Даже при второй попытке открыть окно он не стал ей помогать, но и замечания тоже не сделал.

Ванда оставила окно в покое и пошла в ванную комнату. Она была стерильно чистая и пустая, чем-то напоминающая операционную в больнице, словно сюда никто никогда не заходил. Ванда по опыту знала, что присутствие человека всегда оставляет следы, независимо от того, насколько старательно их стараются убрать. И некоторые следы — явные, нужно только знать, где их искать. Но в номере Гертельсмана и вправду не было никаких следов, словно его нога никогда здесь не ступала. Она пожалела, что не сделала первоначального осмотра. И вдруг вспомнила про опись предметов, которую видела в папке с материалами по делу.

— А где чемодан господина Гертельсмана?

Служащий извинился и сказал, что не знает, но может спросить. Ванда кивнула, и он исчез за дверью.

Она опустилась в кресло и уставилась в черный экран стоявшего на тумбочке телевизора.

А что если Гертельсман вообще не является целью похищения? Похитители могли следить за комнатой, ожидая кого-то другого, а тут вдруг появился писатель… Идея показалась ей маловероятной, но ее хотя бы можно проверить.

Она закрыла глаза. Голова была абсолютно пустой. Тишина в комнате угнетала, и Ванде стало не по себе. Интересно, Гертельсман хорошо себя здесь чувствовал? Вряд ли. Иначе он не захотел бы покинуть комнату тогда ночью.

— Я проверил, — раздался голос служащего, и Ванда вздрогнула. — Еще вчера, сразу после досмотра, чемодан был передан даме, которая сопровождала господина Гертельсмана.

«Странно», — подумала Ванда.

Во-первых, никто из ее коллег, в том числе, и она сама, не счел необходимым конфисковать чемодан. Ведь речь шла о похищении, а не об убийстве. А во-вторых, сегодня утром она заметила, что багаж Настасьи Вокс состоял из сумки и маленького чемоданчика, и Ванда вообще ни на секунду не усомнилась в том, что там находится что-то еще, кроме личного багажа Настасьи. Они допустили большую ошибку, хотя Ванда не была уверена, что они могли бы что-то обнаружить в вещах Гертельсмана. Она попросила служащего провести ее в комнату Настасьи. Он, хоть и неохотно, но согласился.

В отличие от комнаты Гертельсмана, комната мисс Вокс еще не была убрана. При этом, если не считать разобранной постели, этот номер имел столь же нежилой вид, как и номер Гертельсмана. Ванда даже допустила, что это некая особенность гостиницы, а не ее постояльцев.

— Вы уверены, что в этой комнате не производили уборку? — спросила она на всякий случай.

— Полностью уверен, — утвердительно ответил служащий. — Номер зарезервирован с завтрашнего дня, поэтому горничные его еще не убирали.

Беловская обвела комнату взглядом, заглянула в ванную, проверила минибар, потом открыла гардероб.

Внутри стоял среднего размера чемодан на колесиках. Он был пуст. Ванда достала его и осмотрела. Конечно, можно отдать его в лабораторию, но по всему видно, что этот чемодан принадлежал Гертельсману. Очевидно, мисс Вокс переложила все его вещи в свою сумку, а его чемодан оставила здесь. Разумеется, это не было незаконным. Но почему такая таинственность?

Ванда взяла чемодан и написала записку, которую собиралась оставить на ресепшене на случай, если кто-то будет его искать. Потом отнесла его в багажник машины и, поскольку до встречи с издательницей оставалось еще полчаса, решила осмотреть парк позади отеля.

Несмотря на то, что после вчерашнего ледяного ветра похолодало, в парке было многолюдно. Вокруг каменных столиков, крышки которых были оформлены как шахматные доски, толпились зеваки. Струи фонтана весело взлетали ввысь, с силой обрушиваясь на обнаженную фигуру девушки в центре сооружения, которая невозмутимо подставляла холодной воде крепкую грудь.

Ванда повертелась возле шахматистов, порасспрашивала, не слыхал ли кто-нибудь что-то необычное в ту ночь, когда похитили Гертельсмана. Большинство из них узнали о случившемся из телевизионных новостей, но наперебой стремились поделиться с Вандой своими гипотезами. Ей даже пришлось довольно бесцеремонно оборвать некоторых, попросив точно отвечать на стандартные вопросы, хотя она отлично сознавала, что они все равно останутся без ответа. И все-таки надеялась что-то узнать, так как была уверена, что в теплую весеннюю ночь в парке кто-то мог что-нибудь видеть или слышать.

Обойдя фонтан, Ванда присела на скамейку. Она попыталась представить себе, что делал Гертельсман в ту ночь. Вот он открывает минибар, выбирает себе маленькую бутылочку виски, сует ее в карман и тихонько выходит из номера. Вряд ли у него была назначена с кем-то встреча, хотя теоретически такая возможность существовала. Наверное, ему просто хотелось немного побыть одному, посидеть в тишине и одиночестве. Ванда уже могла понять, почему он предпочел уединиться в парке вместо того, чтобы остаться в отеле. Швейцар видел, как Гертельсман завернул за угол гостиницы, и, поскольку парк был ближе всего, Ванда подумала, что нобелевский лауреат пришел именно сюда. В то время еще должны быть прохожие, хотя уже и не так много. Возможно, кто-то переходил улицу и с любопытством взглянул на немолодого мужчину, явно иностранца, который отважился выйти на прогулку по темному, несмотря на уличное освещение, ночному городу.

Наверное, он здесь сидел и о чем-то думал. Возможно, обдумывал план будущей книги или просто отдыхал после утомительного дня. Потом встал и куда-то направился, но далеко уйти не смог — за ним уже следили. Может быть, еще с того момента, когда он вышел из отеля. Знал ли он об этом? Почувствовал ли? Вероятно, бандиты были на машине, которую припарковали в какой-то боковой улочке, — разумеется, подальше от гостиницы и от парка. Значит, они чем-то привлекли его и заставили с ними пойти. Похитители не стали бы рисковать и тащить его силком, пусть даже и ночью. Мог ли Гертельсман закричать, и услышал ли его кто-нибудь?

Лицо Гертельсмана, черты которого Ванда уже успела подзабыть после того, как увидела его в новостях на экране телевизора, вновь четко всплыло в сознании. Сейчас она воспринимала его, скорее, как отпечаток на куске ткани. Черты лица были размыты, отчего выражение менялось в зависимости от того, под каким углом смотреть. Нет, он определенно не стал бы кричать при опасности. Из того немногого, что ей было о нем известно, Гертельсман относился скорее к тем, кто будет молчать до конца, — из ложной гордости или просто в силу безразличия к собственной судьбе.

«Есть и такие люди, — сказала себе Ванда. — Им плевать, что с ними может случиться. И это не потому, что они хладнокровны, просто им все надоело. И прежде всего, они сами».

После безуспешной попытки дочитать «Кровавый рассвет» до конца у Ванды сложилось мнение, что Гертельсман принадлежит к числу именно таких людей. Они не оставляют следов, потому что не хотят оставлять. Не пытаются понять смысл собственного существования, потому что уже давно его потеряли. Поэтому поиск таких личностей невероятно труден. А еще сложнее их найти.

Именно так и есть. Гертельсман просто не хочет, чтобы его нашли. Ведь не секрет, что иногда слава надоедает известным писателям, и они решают спрятаться. Но насколько же должна надоесть жизнь, что ты готов молчать в руках у похитителей, которые могут без колебания разорвать тебя на куски, кем бы ты ни был, а потом посылать их по почте близким, пока те не выполнят их требование. А может быть, он просто любит приключения, даже в этом возрасте, и воспринимает все случившееся как какой-то глупый роман, а похитителей считает очаровательными литературными героями, о которых он потом напишет?

Напишет?

В этот миг Ванда очень сомневалась, что Гертельсман еще когда-нибудь что-то напишет.

Только в одном она была уверена: Гертельсман жив. Но нити, которые могут отвести к нему, становятся все тоньше и тоньше. Более того, она их вообще уже не видела и не ощущала. Гертельсман потихоньку исчезал, растворялся, и Ванда ничего не могла сделать.

Она поднялась со скамейки и медленным шагом отправилась в офис издательницы. Уныние, которое охватывало ее в такие минуты, не только лишало способности соображать, но и сковывало все тело, не давая двигаться свободно. Отчаяние все больше овладевало ею, она чувствовала себя бесполезной. Вот уже второй день она пыталась что-то предпринять, но безрезультатно, стало только хуже, а время утекало сквозь пальцы.

«Может быть, я уже не гожусь для этой работы, — подумала она. — Скорее всего, шефы поступили правильно, когда перевели меня в Детскую педагогическую комнату. Но я из ложного честолюбия продолжаю сопротивляться и тем самым постепенно приду к самому большому провалу. Неужели это и вправду может случиться? Или, в конечном итоге, что-то произойдет и спасет меня?»

В голову закралась крамольная мысль: а действительно ли она так уж сильно хочет найти Эдуардо Гертельсмана? И Ванда не смогла ответить на этот вопрос. Ей хотелось быть перед собой честной, но она чувствовала себя растерянной. А когда она начинала себя жалеть, становилось еще хуже.

Неожиданно она почувствовала такой дикий голод, что у нее даже закружилась голова. Желудок свело от боли. Ванда вспомнила, что последние двое суток ничего не ела, если не считать вчерашнего импровизированного ужина. Она решила закурить, чтобы хоть немного заглушить чувство голода, но вспомнила, что еще не купила сигареты. Рядом с офисом издательницы находилась маленькая пекарня с магазином. Уже ни о чем не думая, Ванда буквально ворвалась в магазин, купила себе две баницы и стакан айрана и за пять минут с ними расправилась. Вытерев жирные руки салфеткой, она купила в соседнем магазинчике пачку сигарет и тут же закурила. Только после нескольких затяжек почувствовала, что приходит в себя. После такого молниеносного разрешения проблемы ее загрызла совесть, что она снова пошла по самому легкому и вредному пути. Так она никогда не похудеет и никогда не бросит курить. Но кроме того, ей было стыдно, что вместо того, чтобы день и ночь, забыв о себе, думать о Гертельсмане, она продолжала вести себя глупо, из-за чего от ее последних десяти левов осталось всего два лева тридцать восемь стотинок. К тому же она забыла одолжить денег у Крыстанова.

С этими мыслями Ванда вошла в подъезд, где находился офис издательницы, поднялась на третий этаж и позвонила в дверь. Дверь открыла сама издательница.

У нее был такой вид, словно она сбежала из реанимации. Желтый цвет лица и огромные круги под глазами наводили на мысль о неизлечимой болезни. Во время их вчерашней встречи женщина ужасно не понравилась Ванде, но теперь ей стало ее жалко. Издательница пригласила Ванду в свой кабинет и, не спрашивая, налила ей кофе.

— Какие новости? — вяло спросила она.

— К сожалению, никаких, — ответила Ванда, с удивлением отметив, что отвечает таким же вялым голосом. — Но мы работаем. Сам министр взял дело под свой личный контроль. Все ресурсы задействованы.

— Неужели, — усомнилась издательница и отпила из чашки.

— Честное слово.

— Да я вам верю, — сказала она Ванде. — Только вот нобелевского лауреата пока не нашли. Вы, скорее всего, читаете мало… Эта ваша профессия… Нет, я вас не упрекаю, ни в коем случае, но вы не имеете представления, о каком человеке идет речь, каком авторе… Если с ним что-то случится, мне нужно будет закрыть издательство и этим бизнесом больше никогда не заниматься. А лучше всего сделать себе харакири. В противном случае, я не знаю, как буду смотреть ему в глаза.

— Если с ним что-то случится, то это будет нечто такое, после чего вы никак не сможете смотреть ему в глаза, — оборвала ее Ванда, которой этот скулеж уже начинал надоедать.

— На что вы намекаете? Вы думаете, что может…

— Все может быть. Но мы постараемся этого не допустить.

Издательница быстро перекрестилась, потом вынула из выреза блузки золотой крестик на цепочке, приложилась к нему и засунула обратно.

Ванде показалось, что женщина готова в любой момент расплакаться, поэтому поторопилась вкратце описать те гипотезы, которые они обсуждали с Крыстановым, при этом стараясь, чтобы в голосе не звучали нотки безысходности, которую она испытала некоторое время назад. Ей было хорошо известно, что надежда и ее отсутствие — это две стороны одной медали, и человек в равной степени готов их принять. Но поскольку Ванда решила во что бы то ни стало порасспрашивать издательницу кое о чем — если вообще найдется, о чем спрашивать, — то ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы ее собеседница снова впала во вчерашнее состояние.

— Прошу вас рассказать мне об издательстве и о тех делах, которые могут иметь что-то общее с похищением Гертельсмана, — как можно мягче произнесла Ванда. — Меня интересуют возможные невыплаченные кредиты, нелояльная конкуренция, враги, в том числе, и лично ваши или вашей семьи, какие-то угрозы, попытки шантажа — вообще все то, что могло бы вызвать желание отомстить вам или навредить. У нас достаточно времени. Это на тот случай, если вы не сможете сразу что-то вспомнить. Также прошу вас ничего не пропускать, даже если что-то кажется вам несущественным, оно может оказаться судьбоносным. Когда я говорила вам об опасности для жизни Гертельсмана, я нисколько не преувеличивала.

Издательница вздохнула и налила себе еще кофе. Ванде очень хотелось тайком взглянуть на часы, но сейчас это не представлялось возможным. По сути, они не располагали временем, наоборот. Но Ванде не хотелось подстегивать собеседницу.

— Не знаю, имеет ли это значение, — вымолвила издательница после долгой паузы, — но в прошлом году я разошлась с мужем. Самая что ни на есть банальная история: нашел помоложе. Сказал, что во имя детей. «Каких детей, — удивилась я. — У нас взрослый сын. Скоро внуков нянчить будем». А он знай одно твердит: дети да дети. А потом я узнала, что моя соперница ждет ребенка. Родились у них близнецы, причем мальчики. Не знаю, как он сумел их сделать — у него были проблемы с предстательной железой, даже в больнице лежал… Сейчас я иногда встречаю его на улице с коляской. По-моему, та его обманула, но он даже слышать не хотел. Мужчины вообще такие. Неблагодарные. И очень легко врут. При встрече со мной муж отворачивается в сторону, словно меня не видит. Даже не здоровается. И это после двадцати семи лет брака. Двадцать семь лет, представляете! А теперь чужих детей растит. А как состарился, как состарился…

Издательница вновь замолчала.

— Я имела в виду, — начала было Ванда.

— Нет, я не думаю, что это может быть он, — вновь заговорила издательница, словно не слыша ее. — По правде говоря, я вообще склонна видеть во всем этом какой-то рок. Сначала мой муж, теперь Гертельсман. От стольких неудач я стала верующей. Вот, крестик себе купила, освященный на горе Афон. Со вчерашнего дня три раза заходила в церковь поставить свечку, чтобы все обошлось. Как вы считаете, может ли существовать связь между этими двумя событиями? Мой бывший муж — человек нерешительный, безвольный, но та профурсетка могла его заставить или шантажировать. Например, что бросит его, если он этого не сделает… И все с единственной целью: опорочить меня, провалить мой бизнес, от которого и так толку мало… Кризис все съел… Вчера, например, сын мне говорит: «Мама, ты не права. Отец, может быть, и жалкий, никчемный подкаблучник, но не подлец». Я ничего не ответила, все-таки отец, но он мне будет рассказывать, кто подлец, а кто нет! Двадцать семь лет! А все та виновата! Это она его захомутала, а он и спятил. Мужчины после пятидесяти вообще меняются. Знаете, седина в бороду, бес в ребро. А он очень хорошо знал, какое значение имеет для меня Гертельсман. Так что, я бы не удивилась. Ничуточку даже.

— Я вас понимаю, — успела вставить Ванда и, наконец, взглянула на часы. Шел шестой час. Нужно позвонить Крыстанову, но сейчас это было абсолютно невозможно.

— А теперь по существу, — продолжила издательница. — Я имею в виду издательство. В личном плане, кроме моего бывшего и его стервы, у меня врагов нет. Я открыла издательство восемь лет назад. До этого работала технологом в частном предприятии пищевой промышленности. Однако меня сократили. Я мыкалась, мыкалась и решила открыть издательство. Читать люблю еще с детства. Сначала выпускала любовные романы, то да се, несколько триллеров, потом решила поднять уровень. Включила в план и настоящую литературу — нашу и переводную. Несколько книг по искусствознанию, немного по философии, того, другого. Так и накопилось. А потом мне в руки попала книга Гертельсмана… Когда я прочитала «Кровавый рассвет», думала сойду с ума. Какой язык, какой стиль, просто чудо! Волосы дыбом становятся! Да простят мне наши писатели, но им до него далеко. Им такое не по плечу! Они и одного романа довести до ума не могут. Не знаю, таланта нет, или еще чего-то, но читать невозможно. Все равно, что с другой планеты. Впрочем, у нас всё так. Взять хотя бы НДС на книжную продукцию — это же безумие! Как мне продавать книги по таким ценам? Да еще при таком низком жизненном уровне! К тому же люди перестали читать. Я даже себестоимость книги не могу вернуть. Отказалась от всех расходов, без которых могу обойтись. Корректоров у нас давно нет, а редактируем мы с сыном. Его подруга нам делает обложки. Но ведь совсем без расходов невозможно, верно? И переводчице надо платить, женщина пять языков знает: английский, французский, немецкий, русский и фарси! Представляете, пять! Я ей говорю, что с пятью языками ей нужно работать в Еврокомиссии. А она только смеется. Очень любит свою работу. Совсем как я. Наша работа не за деньги, в этом бизнесе денег не заработаешь, во всяком случае, в маленьких издательствах. Мы работаем от души и для души.

— А конкуренция? — спросила Ванда. — У вас с ними были проблемы? Враги, угрозы?

— Конкуренция… — невесело засмеялась издательница, — что о ней говорить. Каждый выживает, как может. Не всегда лояльная, ну да ладно. Я так понимаю, что в кризис все дозволено. По крайней мере, если бы хоть результат был. Угроз в свой адрес я не получала, что же касается врагов… Самым большим врагом, по-моему, является наше дурацкое государство. Даже нобелевского лауреата не смогли уберечь! Не знаю, кто его похитил, но только бы он был жив! Только об этом и молюсь. Вечером снова пойду в церковь и поставлю свечку Пресвятой Богородице. Хоть бы она меня услышала! До чего же я дожила, Господи!

Издательница снова перекрестилась и повторила ритуал с крестиком.

— Значит, если я правильно поняла, на данном этапе у вас нет причин кого-то подозревать?

— На этом этапе, на том этапе… Кому я нужна, чтобы мне мстить? Неужели банк, где я получила ничтожный кредит, чтобы взять на себя расходы Гертельсмана и той его агентши — оплатить им авиабилеты и две ночи пребывания в гостинице, — станет этим заниматься? У меня и бизнеса-то как такового нет…

— А мисс Вокс говорила с вами по поводу выкупа?

— Ничего она не говорила, что она может мне сказать? — отмахнулась издательница. — У меня нет денег, чтобы оплатить счет за электричество, о каком выкупе вообще может идти речь? Пусть платит Агентство, раз они так решили. Мало, что ли, с меня содрали за права?

— Сегодня утром, перед отлетом, мисс Вокс упомянула о каком-то консорциуме. Вы что-нибудь о нем знаете?

— Вот это новость! — всплеснула руками издательница и уронила их на стол с такой силой, что чашка с кофе подпрыгнула. — Улетела, значит! И даже не соблаговолила позвонить! А я оплачиваю билет, проживание в гостинице, на ужин приглашаю! Видите ли, Гертельсман не может ездить один, его обязательно должен сопровождать кто-то из Агентства! Словно, его здесь съедят…

Она вдруг замолчала, поскольку почувствовала противоречие между словами и ситуацией, в которой все они оказались. А может быть, потому что силы внезапно ее оставили. Грузное тело сжалось в кожаном кресле, как лопнувший воздушный шарик. Тени под глазами стали еще темнее. Ванда открыла сумку, порылась в ней, достала визитку и протянула ее женщине.

— Вот, возьмите. Позвоните мне, пожалуйста, если что-то вспомните, или если с вами свяжутся из Агентства.

Издательница взяла визитку и, даже не взглянув на нее, опустила в ящик стола. Ванде она вдруг показалась механической игрушкой, чья пружина полностью раскрутилась. Еще не было шести, но в комнату стал постепенно заползать грязно-фиолетовый мрак. «Наверное, снова набежали облака», — подумала Ванда и заторопилась к выходу. Женщина даже не пошевельнулась. Ванда заглянула в другие две комнаты квартиры, превращенной в офис, но там никого не было. Издательница была совсем одна.

«Вероятно, так сложились обстоятельства, — сказала себе Ванда, сбегая вниз по лестнице. — Или она просто свела все расходы к минимуму».

Снаружи небо заволокло серыми облаками. Надвигалась гроза.

8

Я оставлю эту жизнь и покину эту землю.

Если нужно, лягу в нее и буду молчать до конца своих дней.

Если понадобится, переплыву через океан и выйду на берег, с которого нет пути назад.

Там я приму в свои руки будущее, за которое заплатил огромную цену, но оно мне не нужно.

Я сбегу с этой земли, если надо — улягусь в колыбель смерти, молча проплыв океан до другого берега.

Убегу от этой жизни, если понадобится.

Но я этого не хочу.

Неизвестно почему, в голове у Ванды вдруг ясно зазвучали эти резкие, угрожающие слова Гертельсмана. Вероятно, виной всему были стальные тучи, которые неслись куда-то по небу, подчиняясь порывам ледяного ветра. Скорее всего, и над его головой сгущались тучи, но он не мог их видеть. Или видел только мрак, способный всего за миг превратить сидящую в кресле женщину в старую, безвольную куклу, как только что произошло на глазах у Ванды. Она вдруг удивилась тому, что так много запомнила из его романа, который даже не дочитала до конца.

Нужно обо всем доложить министру, но после утреннего разговора не было никакого желания вновь выслушивать его жалобы, терпеть упреки и грозные предупреждения. Она себя не узнавала. Еще совсем недавно ей бы и в голову не пришло проигнорировать приказ министра. Однако сейчас она не могла отделаться от чувства, что потеряла контроль надо всем. Гергинов казался ей каким-то дальним знакомым, а неприятное обязательство по отношению к нему могло не только подождать, но и вообще остаться невыполненным.

Ей нечего ему докладывать, и это факт.

Ванда села в машину и набрала номер Крыстанова. Пока она ждала, чтобы ей ответили, упали первые тяжелые капли и сразу застучали по стеклу подобно граду. Небо тут же из серого стало черным. Свежая листва на деревьях старалась уклониться от бешеных порывов ветра, который с новой силой обрушился на город, раскачивая его из стороны в сторону, словно желая вырвать с корнем.

Явор взял трубку за секунду до того, как Ванда собиралась дать отбой.

— Извини, я не мог говорить.

— Почему? Что-нибудь случилось?

— Немного с женой повздорили. — Он помолчал. — Я обещал забрать ребенка из детского сада, но заработался и забыл. А те гусыни… ну, воспитательницы, позвонили ей и устроили скандал, что они, видите ли, не обязаны сидеть допоздна.

— А ты разведись, — предложила Ванда, вдохновленная историей издательницы.

— Как знать, — уныло вздохнул Явор. — В один прекрасный день и это не исключено.

— Да я пошутила…

— А я нет.

«Интересно, — подумала Ванда, — почему люди сначала изо всех сил хотят завести семью, а потом не знают, как от нее отделаться».

Она стала рассказывать Явору о своем бесплодном посещении гостиницы, а потом о еще более бессмысленном разговоре с издательницей, из которого особенно подробно описала ему бракоразводную часть. Явор развеселился, и Ванда, с облегчением вздохнув, тоже рассмеялась.

— Я думаю, что больше нет смысла проверять издательство. Вряд ли там можно еще что-то обнаружить. В этом я почти уверен.

Крыстанов, в свою очередь, сообщил ей, что на его запрос в Интерпол по поводу Роберта Вава, ответа все еще нет. Но он вспомнил о своем швейцарском коллеге, с которым познакомился на каком-то семинаре, и позвонил ему с просьбой подробно разузнать об агентстве.

— Чувствую себя отвратительно, — пожаловалась ему Ванда.

— Я тоже, — признался он. — Но и вправду не вижу, что еще в данный момент мы можем предпринять.

— Ну, хорошо. А если ничего не случится, сколько бы мы ни ждали?

— Ты очень хорошо знаешь, что случится. — Тон его вновь стал менторским. — Это процесс, который еще не завершился. Проблема, однако, в том, что если дойдет до самого плохого, мы не сможем его предотвратить.

— Но черт побери! — взорвалась Ванда. — Почему они не звонят? Почему молчат? Ведь поставили же ультиматум… И деньги им, наверное, нужны!

— Возможно, они и звонили, но мы можем об этом не знать.

— А твои швейцарские друзья не могут нам помочь?

— Как? Прослушивать телефоны агентства? Не будь смешной. Отлично знаешь, что это невозможно. Так что сейчас успокойся и езжай домой. А если тебе что-то придет в голову, позвони мне.

Дождь усилился, и «опель» буквально продирался сквозь плотную пелену. Ванда ощутила, как холод и влага начинают пробирать ее до костей. В машине, которая всю зиму простояла закрытой, запахло плесенью. Ванда закурила, надеясь одним неприятным запахом нейтрализовать другой. Потом решила подождать, пока кончится дождь. И без того в последние дни она только и делала, что ждала, но, по крайней мере, хотя бы старалась разнообразить мучительный процесс ожидания разными действиями, в необходимости которых успевала себя убедить.

Однако никаких новых идей не было, и единственное, что ей оставалось, это и вправду вернуться домой и попытаться дочитать книги Гертельсмана.

Между тем непогода еще больше разгулялась. Такие бури обычно случались летом и вообще не были характерны для этого времени года. Ванда продолжала сидеть в машине. Постепенно ее охватило чувство, что наконец-то она в полной безопасности. Ей не было неприятно, что она закрыта со всех сторон, словно в коробке, наоборот, стало уютно и спокойно. Несмотря на то, что она продолжала дрожать от холода, Ванда опустила голову на руль и заснула. Когда она снова открыла глаза, дождь почти перестал, хотя все еще продолжал ополаскивать мир тонкими, ласковыми струями, как бы желая успокоить его после бури. День потихоньку уходил за горизонт, уступая место ночи. Птицы робко пытались напомнить о себе, подавая голоса в мокрых кронах усталых деревьев. Тротуары и многочисленные лужи были усеяны белыми лепестками каштанов, воздух напоен свежим сладким ароматом, словно слетел с гор специально для того, чтобы очистить городские улицы. Ванда опустила стекло и немного размялась. Шея и спина затекли, и она их не чувствовала. Ноги окоченели, на щеке краснела полоска от ободка руля. Она не знала, сколько времени проспала, да это ее и не интересовало. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где она находится. Ванда остановилась в боковой улочке позади гостиницы, и сейчас были хорошо видны ее приветливые, манящие огни.

Наверное, номер Гертельсмана, в котором время остановилось, — а может быть, его никогда там и не было, — все еще не занят.

И вдруг Ванда вспомнила о чемодане Гертельсмана, который лежал у нее в багажнике. Может быть, все-таки стоит отвезти его на экспертизу, поколебалась она. Хотя сегодня уже поздно, да и в конечном результате она была уверена. Что из этого? Все равно, Гертельсман уже никогда не станет его искать. Ведь Настасья забрала все его вещи, зачем ему чемодан? Даже если ему повезет, и он когда-нибудь покинет эту страну, вряд ли вообще вспомнит о чемодане.

Но Ванду чемодан определенно интересовал — не как вещь, а с точки зрения того, почему его оставили. Настасья Вокс, по всему видно, была практичной женщиной, но, может быть, имелась и какая-то другая причина?

Ванда завела мотор и рванула с места.

Генри встретил ее с демонстративным безразличием. Ванда понимала, что он не может прыгнуть на нее и радостно махать хвостом, подобно псу, да и предоставлять ему такую возможность было, по крайней мере, небезопасно. Но в другой раз он выражал ей какие-то чувства, которые Ванда была склонна принимать как радость. В последнее же время он встречал ее подчеркнуто равнодушно. Сидел в террариуме, глядя в сторону, словно ее не было в комнате. Она и без того не знала, что с ним делать, когда он вырастет. А все говорило о том, что он станет очень большой ящерицей. Может, это и хорошо, что он ее не любит? Легче будет расставаться. Хотя Ванда не имела представления, как поступают люди с игуанами, которые их не любят.

Как обычно, она накормила его и включила кварцевую лампу. Возможно, так она нарушала ему дневной ритм, но более благоприятного режима она не могла ему предложить. На этот раз Генри не проявлял агрессии, но и былой доверчивости с его стороны она тоже не ощутила. Ей пришло в голову, что наверняка он чувствует себя одиноким. Она присела перед террариумом, чтобы ящерица могла видеть ее лицо. «Я ведь тоже нередко чувствую себя одинокой», — сказала она ему.

Генри моргнул несколько раз, но не было видно, что он особенно растроган.

«Но ведь это не может быть причиной относиться плохо к тебе или к кому-то другому. Просто такова жизнь».

Ящерица продолжала не реагировать, ничем не выказывая, что она поняла, что ей хочет сказать Ванда.

Ванда разочарованно пошла на кухню и открыла холодильник. Поизучав несколько секунд его пустоту, она закрыла дверцу, включила чайник и закурила.

Ожидание приводило ее в ярость. Ей казалось, что пока они ждут, там, где содержат Гертельсмана, может что-то произойти, а Ванда не сможет это предотвратить. Она чувствовала себя бессильной. Тот, кто должен был объявиться, не торопился раскрыть карты, предъявив самую крупную, но она уже знала, что на этот раз залогом является ощущение собственной вины, от которой она очень долго не сможет избавиться, независимо от того, чем все закончится.

Ванда включила телевизор и стала переключать каналы, пока не попала на новости. На экране промелькнул министр, которого показали в связи с каким-то другим событием. Было видно, что ему нравится говорить перед разнокалиберными микрофонами, которые совала ему под нос целая толпа журналистов. Он говорил много и с удовольствием, но ни слова не сказал о Гертельсмане. Его серьезное лицо выражало озабоченность. Говорил о каких-то других вещах, про которые Ванда вообще не стала слушать, так как уже слышала сотни раз в самых разных вариантах по самым разным поводам. Министр говорил голосом Системы — безапелляционно и вместе с тем непонятно, порой в ультимативной форме, с упреком, а другой раз — с пафосом. Наверное, потому что сказать ему было нечего.

Как только Гергинов исчез с экрана, ведущая сообщила, что новостей по делу Гертельсмана все еще нет, но полиция задействовала все свои ресурсы и поиски продолжаются.

Ванда выключила телевизор, налила себе чаю, уселась в кухне за стол и раскрыла «Кровавый рассвет». Она не помнила, на чем остановилась в прошлый раз, и, начиная с середины, стала просматривать страницу за страницей, пытаясь обнаружить нужное ей место. По сравнению с тем, что ей доводилось читать раньше, эта книга определенно была самой странной. Она непонятным образом привлекала Ванду, но вместе с тем и отталкивала, появлялось непреодолимое желание во что бы то ни стало дочитать ее до конца, а потом возникало глубокое отвращение. Ванда интуитивно чувствовала, что «Кровавый рассвет» — книга особенная, написанная непростым человеком, но никакие иные оценки в голову не приходили, как бы она ни старалась. Казалось, что книга видит в ней недостойного, неподготовленного читателя, и не торопится раскрывать свои тайны, обнажать особый, сложный стиль. То, что в ней было заперто на сто замков, так и должно было остаться недоступным для Ванды. Но так было и лучше.

Вместе с тем она не собиралась сдаваться, все еще нет. К тому же у нее еще оставалось время, правда, немного, но вполне достаточно, чтобы дочитать эту проклятую книгу. С ее страниц струилось страдание, которое невозможно было назвать фальшивым. Вся она была пропитана высокомерием, которое тоже было искренним. Ванда никак не могла понять, почему подобную беспардонность позволяет себе человек, бегущий за Смертью, словно за морковкой, привязанной к палке. Причем палку держит сама Смерть, уничтожившая всех, кто был рядом с ним.

Это не от отчаяния, не от того, что ему было, что терять, а как раз наоборот, — он надеялся выиграть. Вечность поманила его за собой уже там, среди развалин, или еще где-то, где молодой Гертельсман провел много месяцев, прячась среди нечистот. Ванда, может, и не понимала многого в книге, но истинное лицо писателя уже проступало. Ничего случайного не было. Все было собрано и тщательно исследовано, чтобы потом использовать для неясных и сомнительных целей во имя того, что, по мнению таких, как Гертельсман, называлось искусством.

«Страдание — это зеркало гения», — вдруг пришло ей в голову. Независимо от того, что он видит в зеркале, в конечном счете, он видит себя.

Эта мысль настолько ей понравилась, что захотелось ее записать. Но поразмыслив, она решила, что не может претендовать на полное авторство. Наверное, она ее где-то вычитала, и сейчас ее память, разбуженная кровью и рассветом книги Гертельсмана, услужливо подсунула ей в знак протеста против напористости нобелевского лауреата.

А дальше стало еще труднее.

У Ванды не было опыта чтения великих книг, и она почувствовала, что задыхается. В конце должно было произойти нечто страшное, гораздо более трагичное, чем просто завершение сюжета. С уверенностью можно было сказать, что герой останется в живых просто потому, что у книги не было героя. Значит, случится что-то другое.

Ванда не выдержала растущего напряжения и решила немного отвлечься. Она походила по комнате, потом вышла на балкон. Гроза окончательно ушла, но дождь еще продолжал тихо и монотонно моросить.

Ванда вдруг успокоилась. Она вернулась на кухню и вновь уселась за стол. Оставалось еще четырнадцать страниц, и она твердо решила прочитать их, не вставая. «На одном дыхании», — приказала она себе. Она проглотит их, как глотают лекарство — яд или слабительное — одним глотком. И будь что будет!

И она прочитала их разом.

И ничего не произошло.

Последняя страница была заполнена текстом до середины.

Ванде страстно захотелось выбросить тощую книжонку с балкона, но она удержалась. Вместо этого чинно закрыла томик и резким движением отодвинула его на край стола.

«Кровавый рассвет» был прочитан. А инспектор Беловская испытала гадкое чувство, что ее обманули. Ее обманул Гертельсман. Именно он и есть автор какой-то чудовищной комедии, единственной целью которой было убедить мир в том, что он гениален. И ему, судя по всему, удалось это сделать, так как мир не только убедился, но даже вручил ему премию.

Ванда не могла определить, что именно она ожидала от книги, но это явно должно было быть физическое воздействие, воплощение той неукротимой, кровожадной мощи, с которой Гертельсман на нее обрушился. И совсем не потому, что она перед ним провинилась, а потому что просто-напросто дерзнула открыть его хваленую книгу.

А в результате ничего не произошло.

Ванда не могла определить, как бы она реагировала, если бы что-нибудь все же случилось, например, разразилась бы страшная буря? Или в ее маленькой квартире обрушился потолок…

Одно было ясно: приходится иметь дело с очень непростой личностью. И единственным утешением было то, что Гертельсман в данном случае — жертва. Если бы он был преступником, у них вообще не было бы шансов раскрыть дело.

Отлично сознавая, что поступает безрассудно, ровно в десять она подъехала к автозаправке, на которой накануне вечером встречалась с Бегемотом. Несмотря ни на что, Ванда решила не нарушать их договоренности, хотя точно знала, что даже если Бегемот вернулся в Софию, он не придет на встречу. Она же обязательно должна была приехать, чтобы в этом лично убедиться. К тому же чисто теоретически все-таки существовала минимальная вероятность того, что Бегемот появится, откуда-то приползет. «Одна на миллион, — сказала себе Ванда. Но потом подумала и поправилась, — скорее, на миллиард».

Конечно, в подобные чудеса она не верила. Перспектива потерять столь ценного информатора должна бы ее как сотрудника полиции смутить. Но, по сути, Ванда нисколько не жалела о том, что ей, скорей всего, придется расстаться с лукавым и наглым экономистом Электрода, которого она на дух не выносила. Мысль о том, что она его больше никогда не увидит, вызывала чувство облегчения. Самое большее, что может случиться в один прекрасный день, когда хозяин задумает вывести его из игры: Ванде и ее коллегам придется выволакивать его окровавленное, изуродованное тело из какого-нибудь темного подъезда.

С тех пор, как она подъехала, прошло десять минут, Ванда решила подождать еще десять. По сути, она обманывала себя, что предпринимает какие-то действия. Ожидание Бегемота казалось ей гораздо более легкой задачей, чем неясное развитие истории с Гертельсманом. Ей и вправду нечем было заняться сегодня вечером, а кроме того, ее тревожило предчувствие, что и завтра будет то же самое.

Конечно, все было бы по-другому, будь у нее семья, как у Крыстанова. Тогда, наверное, и ей приходилось бы мчаться в детский садик, чтобы успеть забрать малыша, который опять остался последним, или упрекать мужа за то, что он не интересуется семьей, приходя домой всего на несколько часов, чтобы поспать. И тогда она вообще отказалась бы ходить на ночные встречи с разными гангстерами, от которых ничего хорошего не приходится ожидать, особенно если ты их как следует прижал к стенке.

Однако ей никогда не хотелось иметь детей. Они ее пугали, она не имела представления, что с ними делать. Все дети были маленькими, глупыми, слишком хрупкими и абсолютно неуправляемыми существами. Они требовали безграничного терпения, непонятно было, чего от них можно ждать. Они напоминали Ванде ходячие черные дыры, поглощающие на своем пути все и вся, прежде всего силы и даже жизни своих родителей. Когда появлялись дети, родители переставали быть прежними людьми. Они становились скучными и уязвимыми и сами сознавали это. Называли это счастьем, изо всех сил стараясь скрыть, насколько они из-за него несчастны.

В отличие от них, Ванда не стремилась во что бы то ни стало быть счастливой. Больше всего она любила свободу, пусть даже ей нечем было ее заполнить.

Ей вдруг пришло в голову, что она не знает, у Крыстанова — девочка или мальчик, не говоря уже об имени. А они, вроде как, близкие друзья… Возможно, он принадлежал к тем людям, которые четко разграничивают личную и профессиональную жизнь, а может, не рассказывал о своей семье просто потому, что нечего было рассказывать. В сущности, кто бы мог с точностью определить, что за человек Крыстанов?

«В наши дни никому нельзя доверять», — сказала себе Ванда и внезапно вспомнила о матери. Любая мысль о ней моментально вызывала чувство тревоги и вины. Интересно, что она сейчас делает? Здорова ли? Вспоминает ли о ней просто так, с нежностью, а не только для того, чтобы выплеснуть на нее очередные упреки?

Ванда должна ей позвонить. Причем, это нужно было сделать давно.

Решившись, Ванда набрала номер ее мобильного. Было уже поздно, но мать никогда не ложилась раньше полуночи, хотя она могла изменить своим привычкам.

Ванда слушала гудки, плотно прижав мобильный к уху. Глянула в зеркало обратного вида, и на миг ей почудилась какая-то плотная тень, почти прижавшаяся к земле. Так могло быть, если бы человек продвигался пригнувшись или ползком. Но это могла быть также тень уличной собаки. Не услышав ответа, Ванда нажала кнопку отбоя. И вправду, было уже поздно. Она попробует связаться с матерью завтра или в какой-то другой день. Когда она снова глянула в зеркало, там уже никого не было, кроме ночи.

За последние два дня она намерзлась больше, чем за всю зиму. Весна поступила очень коварно: она просто вернулась обратно — туда, откуда пришла. Ванда никак не могла согреться, и пышная зелень, густо покрывшая весь город, ее совершенно не радовала. Кроме того, ее раздражали лишний вес, который она успела набрать зимой, постоянная нехватка денег, а также дело Гертельсмана, которое так и не сдвинулось с мертвой точки.

«Почему кругом одно невезение, — подумала Ванда. — А ведь я была уверена, что хуже уже не может быть».

Нужно выспаться и обо всем забыть. Если не поможет, то, по крайней мере, не навредит.

Это был единственный план, который созрел к тому моменту, когда она вернулась домой. Часы показывали почти полночь.

Ванда решила принять душ. В этом удовольствии она не могла себе отказать. Она встала под горячие струи и стояла так до тех пор, пока пальцы на ногах не покраснели. Она так бы и жила под душем, если бы это было возможно. Или могла бы поставить кровать в ванной и спать под водяными струями.

И тут Ванда почувствовала, что острые, жгучие, как раскаленный песок, слова Гертельсмановой книги вновь овладевают ее сознанием, словно решив поселиться там навсегда. Как будто она подцепила какой-то устойчивый вирус, от которого нет спасения. Если бы ее спросили, о чем «Кровавый рассвет», она не смогла бы ответить. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что выполнила один пункт своего, все еще бесполезного, плана — прочитала книгу. Однако несмотря на то, что она прочитана, каким-то невероятным образом он продолжает ее преследовать.

Ванда вспомнила о настойчивом совете Настасьи Вокс еще при первом их разговоре. А что, если литературный агент просто-напросто обманула ее? Попыталась направить по ложному следу и теперь издевательски смеется над ней? Ведь мисс Вокс недвусмысленно дала понять, что болгарскую полицию она воспринимает только как досадную и неизбежную данность, а инспектора Беловскую — чуть ли не как личного врага.

Но даже если в книге нет ничего особенного, Ванда не станет сердиться на Гертельсмана. И если там действительно закодирован некий ключ к пониманию произошедшего, который она не смогла бы получить иным способом, ей кто-то должен помочь, потому что она постепенно приходит к выводу, что в одиночку с творчеством Гертельсмана ей не справиться.

Ванда вышла из ванной, тщательно высушила волосы и решила принять снотворное. Она редко прибегала к таблеткам — они на нее не действовали, — но сейчас у нее не было иного выбора. Нашла бутылочку с лекарством, и взгляд ее случайно упал на печать, обозначавшую срок годности. Он истек еще два с половиной месяца назад. Обычно она принимала две таблетки, но сейчас решила принять три. Немного поколебалась, не принять ли четыре, но потом от этой мысли отказалась.

В крайнем случае, завтра не сможет проснуться.

Она налила в чашку воды из-под крана и запила таблетки. Вода оказалась теплой и почему-то пахла резиной.

Когда Ванда легла в постель, было уже далеко за полночь.

Совсем, как мать, мелькнуло в голове. А вдруг и я стану такой же, и подобно ей буду постоянно испытывать ярость, которая постепенно останется моей единственной связью с миром?

Нет, этого просто не может быть. Во-первых, Ванда выше матери на полторы головы и моложе на целых тридцать четыре года. Кроме того, у нее нет детей, и именно этот факт, как считала Ванда, поможет уберечь от нее других, если с годами она станет невыносимой, потому как других просто не будет рядом.

Несмотря на то, что постель была холодной, распаренное горячей водой, пахнувшее ароматным мылом тело нежилось, предвкушая сладкий сон до утра.

Ванда протянула руку, намереваясь выключить настольную лампу, и тут увидела на тумбочке книгу Гертельсмана «Бедняки». Как она оказалась там, Ванда не знала. Она не помнила, когда принесла ее из кухни, где накануне вечером пыталась ее читать.

«Ничего себе», — подумала Ванда, боязливо протягивая к ней руку, словно это был пугливый зверек, который в любую секунду мог убежать.

Обложка книги была светлая и гладкая на ощупь. Ванда взяла ее и перевернулась на спину. Все равно должно пройти немного времени, пока подействует снотворное. Так что ничего не случится, если она прочитает несколько страниц, пока глаза начнут сами закрываться.

Но через полтора часа она горько пожалела о своем легкомысленном решении, ибо сон никак не шел, и ей ничего не оставалось, как продолжить читать книгу, потому что до утра все равно делать было нечего.

9

Двое мужчин шагали прямо по мокрой траве, не выбирая дороги. Трава пружинила у них под ногами, пригибаясь к земле и вновь выпрямляясь, будто резкий утренний воздух тянул вверх зеленые ростки сильнее, чем земля, державшая их корни мокрой грязной рукой. Издалека мужчины выглядели такими же мокрыми и тонкими, как ростки, только более темными и жилистыми. Вокруг простирались террасы зеленых полян, словно какой-то начинающий садовод решил было осуществить свою безумную идею и разбить на этих сухих низких склонах сказочный сад, но потом работа ему наскучила и он забросил начатое. И теперь никому не нужная земля пустовала.

Село уныло и безнадежно промокло от дождей. Хорошо, что поблизости не было реки, иначе от такого количества воды она бы непременно вышла из берегов и затопила его. Правда, неподалеку журчал ручей, но в начале лета он обычно пересыхал и наполнялся, лишь когда таял снег. Сейчас он весело бежал себе, оглашая окрестности звонкой песней талой воды, что немного освежало пейзаж и даже рождало робкие надежды.

Это село никогда не славилось красотой или какой-то другой добродетелью, а в последнее время как-то сжалось, подобно старому шраму на боку у горного массива. Неподалеку располагался заброшенный рудник, зиявший открытой раной в теле земли, а чуть дальше — оставленная каменоломня, из которой немногочисленные дачники, купившие здесь участки, самостоятельно пытались добывать камень, которым облицовывали дачи в соответствии с собственным пониманием красоты и бытового стиля. Но весь окрестный пейзаж навевал тоску и уныние даже на самого добронамеренного наблюдателя. Впрочем, дачно-архитектурные страсти остались в прошлом веке, а сейчас большую часть времени дома стояли пустые, разграбленные местными и пришлыми бандитами, искать которых даже в голову никому не приходило.

И все-таки село не было безлюдным. Подобно муравьям, сюда стекались цыгане, грабя дома и прихватывая даже то, что не годилось в употребление. Постепенно все окрестности стали напоминать огромную свалку, населенную людьми. Свалка эта, как футуристическая декорация к апокалиптическому фильму, в отличие от других, подобных ей мест, разрасталась не вовне, а внутрь села, разъедая, подобно проказе, дворы, где еще совсем недавно буйно росли цветы и пестрели грядки с овощами, захватывая добротные дома вместе с домашней утварью и сгнившей мебелью, не щадя улиц, на которых вспучившийся асфальт существовал вперемешку с грязью и принесенным откуда-то гравием.

При этом в центре, где когда-то стояли магазин, медпункт и даже ресторан, все же сохранились здание Общинного совета, остатки детской площадки и несколько сравнительно целых домов. В каждом из них жили, в ожидании смерти, старик или старуха. Остальные же несколько домов из последних сил держали оборону, стараясь противостоять брутальному вандализму, а также разрушительному забвению. Они походили на острова посреди бурлящего древнего моря, которые, если покинешь хотя бы на день, то неизвестно, сможешь ли, когда надумаешь вернуться, найти или хотя бы узнать.

Село находилось всего в пятидесяти километрах от Софии и носило радостное, ароматное имя: Малиново, потому что с незапамятных времен эти места славились пышными зарослями дикой малины.

Близость к столице ничего не означала, ибо с таким же успехом село могло бы находиться и на расстоянии сотен световых лет от Земли.

Оно умирало медленно и мучительно, нисколько не сопротивляясь этому процессу. По странному стечению обстоятельств запоздалая, холодная весна чудесным образом вдохнула в его агонию искру надежды, дыхание жизни, придав этой агонии необыкновенное изящество. Только природа так умеет наделить красотой саму смерть.

Селу Малиново оставалось жить недолго. Совсем скоро оно должно было полностью исчезнуть с карты Болгарии и вообще с лица Земли. От него должны были остаться лишь вонючие трущобы и целая армия чумазых, крысоподобных детей. Даже сельский погост стал потихоньку зарастать буйными сорняками, конкуренцию которым составляли единственно кучи мусора, разраставшиеся с угрожающей быстротой. Кладбище тоже постепенно превращалось в свалку — естественная метаморфоза для места, куда живые уже давно выбрасывали своих ненужных мертвецов и потом быстро их забывали. Но весна с небрежной щедростью решила прикоснуться и к кладбищу, и теперь издали оно вновь приняло очертания вечной пристани, которую, согласно благочестивому замыслу, призвано было изображать.

Двое мужчин стремительно и уверенно пересекали неровную поверхность зеленых полян, явно не испытывая при этом трудностей, потому как местность была им знакома. В этой горной низине не было больших деревьев, только терновник и другие виды колючего кустарника. С безопасного расстояния за селом молча наблюдали два дуба-близнеца, вероятно, молясь о том, чтобы тлен, наползавший на село, их не затронул. Мужчины остановились возле них. Более крупный из них помочился на дерево и что-то грубо крикнул другому. Тот ответил первому, а потом побежал по склону вниз, путаясь в высокой траве. В листве оживленно загалдели птицы, но никто не обратил на них внимания. Двое мужчин направились к ручью, при этом тот, что пониже, все так же шел впереди. В какой-то момент другой догнал его и сильно ударил по шее. Мелкий вскрикнул и инстинктивно втянул голову в плечи. Другой замахнулся еще раз, но, видимо, раздумал. Он был совсем молод и так плохо одет, что даже в одежде казался хилым. А его спутник был совсем ребенком — чумазый испуганный мальчишка лет тринадцати.

Затянутое облаками небо постепенно очистилось, впервые за несколько дней показав свое подлинное лицо: чистое, умытое, ярко-голубое. Обитатели Малиново очень тесно поддерживали связь с природой, считая свою свалку раем и будучи абсолютно убежденными, что, несмотря ни на что, Господь Бог заботится о них и никогда не даст их в обиду. Поэтому искренне радовались голубому небу и яркому солнцу.

Двое путников сошли с тропинки и стали спускаться напрямую по невысокому, но довольно отвесному склону, который, возможно, когда-то был берегом журчащего ручья. Глинистая почва превратилась в скользкую, липкую грязь, и один из путников, тот, что постарше, несколько раз поскользнулся, чуть было не потеряв дырявые калоши, и еле удержался, чтобы не полететь вниз к большой радости своего молодого спутника. Малый, однако, ловко балансировал на скользком склоне, поскольку был босой, и первым добрался до ручья. Закатав брючины, он смело вошел в ледяной поток, быстро перебрался на другой берег и принялся энергично вытирать ноги о шелковистую влажную траву.

Спустя пару минут его догнал парень постарше. Вдали, между ручьем и небольшой дубовой рощицей, находившейся в трех-четырех километрах от села, проходила линия электропередач. Оба почти одновременно подняли головы кверху, из-за чего стали похожи на испуганных птиц, и прислушались к жужжанию электричества в проводах. Но с того места, где они стояли, ничего не было слышно, для этого нужно было встать непосредственно под проводами, однако молодые люди продолжали прислушиваться. Постояв несколько секунд, они стали карабкаться по противоположному склону, пока снова не вышли на равнину.

Солнце тоже не стояло на месте. Будто в знак солидарности с людьми, оно карабкалось по небосклону, поднимаясь все выше. Путники снова шли рядом, не отклоняясь в сторону. Их целью был ближайший столб, и они целеустремленно убыстряли шаг. Тот, что поменьше, время от времени даже бежал вприпрыжку. Ручей внизу уже скрылся под аркой из веток шиповника, протянувшихся навстречу друг другу с противоположных берегов, как вдруг младший вскрикнул и ринулся вниз по склону, по которому они недавно выбрались наверх. Тот, что постарше, выругался ему вслед, но тоже повернул назад. Мелодичное журчание ручья на время заглушило жужжание электропроводов, которые, неся цивилизацию из одного людского муравейника в другой, уже давно стороной обходили Малиново, продолжавшее стоять у них на пути, несмотря на многолетнюю агонию…

Десяток полицейских с трудом удерживали мрачную, оборванную и кричащую толпу, готовую в любой момент смести этот импровизированный кордон и ринуться вниз. Некоторые цыганки рыдали и сыпали проклятия, остальные просто галдели. Воздух буквально звенел от напряжения. Один из полицейских, держа в руках мегафон, повторял одно и то же: «Разойдись! Разойдись, вам говорю!», но никто его не слушал. Все порывались узнать, чем вот уже второй час занимаются в овраге криминалисты.

Беловская и Крыстанов, подъехавшие к оврагу, были вынуждены оставить машину довольно далеко от этого места, так как жалкое подобие дороги кончалось на окраине села и дальше терялось в буйной траве. Им пришлось обойти толпу, потому что они не смогли через нее пробраться. Их встретил мужчина с гладко выбритой головой, одетый в потертую кожаную куртку. Между пальцами у него дымилась сигарета. Это был инспектор Стоев, которого Ванда и Явор хорошо знали. Он улыбнулся им, но улыбка вышла какой-то кривой и беспомощной.

— Нормально добрались?

— Все в порядке, — нетерпеливо ответил Крыстанов и спросил, кивнув головой в сторону толпы: — Чего это они?

— Протестуют, — объяснил Стоев.

— Против чего?

— Требуют отпустить парней, которые его обнаружили. Я им объяснил, что мы их отпустим, как только допросим, но они и слушать не хотят. Хотя, по-моему, им этого мало. Но тутошние вдолбили себе в голову, что все они — подозреваемые, и мы их всех отправим в тюрьму. Поэтому и переполошились, к тому же вы ведь знаете, что все они тут связаны друг с другом. Даже тутошний мэр бубнил мне всю дорогу, что, видите ли, здесь все — родственники, и как бы цыгане не обиделись и не стали мстить остальным жителям села. В общем, бред!

— Почему бы вам не вызвать подкрепление из города? — спросила Ванда.

— А это и есть подкрепление, — инспектор головой указал в сторону полицейских. — Больше не дали. Говорят: ситуация не такая уж сложная, беспорядков нет, так что чего мы еще хотим?

— А труп? — спросил Крыстанов.

— Я думаю, что это не тот, кого мы ищем, но решили не трогать, пока вы не приедете. Остальное, как я вам и сказал: мужчина, возраст пятьдесят пять — шестьдесят лет, на затылке огнестрельная рана. Документов при нем не оказалось. Похоже на преднамеренное убийство. Кроме того, по всему видно, что застрелили не здесь, что доказывает положение его тела и то, что он абсолютно обескровлен. Сейчас пытаемся установить, как он здесь оказался. Ребята, которые его нашли и из-за которых весь этот цыганский балаган, обнаружили его в полвосьмого утра и сразу побежали доложить в местную управу, а уже мэр позвонил нам. Они утверждают, что шли в город, но, наверное, врут. Во-первых, город в другой стороне. А во-вторых, если они направлялись в город, то что они делали тут, под линиями электропередач? По-моему, они собирались красть провода со столбов. Здесь, в Малиново, только и делают, что воруют электропровода. В прошлом году один таким образом заживо сгорел, но думаете, это их остановило? Они ничего не боятся.

— Может быть, кто-нибудь из сельчан видел что-то или слышал? — спросила Ванда.

— Ну, это мы теперь начнем проверять, если вообще это возможно проверить. — Стоев вдруг увидел в руке окурок, бросил его на землю и стал топтать, словно надеясь, что грязь поглотит его без следа.

Они спустились в овраг, где все так же весело журчал ручей, хотя вода стала мутной от многочисленной грязной обуви полицейских, которые бродили здесь с самого утра. Труп был спрятан в кустах шиповника. Фотограф уже заснял его. Судебный медик тоже закончил свою работу и теперь примостился на нагретом солнцем камне и курил. Он ничего не добавил к тому, что уже сказал им инспектор Стоев, только уточнил, что труп столкнули вниз по склону, а когда он скатился, наспех замаскировали его в кустах шиповника.

Ванда присела на корточки рядом с убитым. Ей очень хотелось с первого взгляда определить, что Гертельсман и убитый человек не имеют ничего общего, что труп просто не может принадлежать нобелевскому лауреату. Открытые глаза серо-голубого цвета, голова — мокрая от того, что он лежал в воде. Он не был похож на Гертельсмана, но это не означало, что он не может им быть. Ванда никак не могла понять, что их отличает друг от друга. Разумеется, она никогда не видела писателя вживую, кроме того, хорошо знала, как быстро смерть изменяет человеческое лицо, словно единственная ее задача — доказать нам, что все человеческие существа схожи друг с другом.

«Смерть, — подумала Ванда, — наглядно демонстрирует всем нам, что мы сделаны по одному шаблону».

Но тем не менее, этот человек, лежащий у нее в ногах, кем-то же был, однако с каждой секундой он превращался в абстрактное ничто, становился прошлым. Да, она не могла с первого взгляда определить, чего ей хочется больше: чтобы он им был или чтобы не был. Она всю ночь читала «Бедняков», потому что никак не могла заснуть, а заснуть не могла потому, что была под впечатлением от книги. Но это не имело отношения ни к смерти Гертельсмана, ни к трупу мужчины, над которым она сейчас склонилась, испытывая какое-то странное, непрофессиональное волнение.

— Ну? — голос Крыстанова вернул ее к действительности, хотя его почти заглушили вопли толпы.

Ванда не ответила. Она была уверена, что в этот момент он смотрит не на труп, а на нее. У нее вдруг появилась абсурдная мысль, что, возможно, Явор сейчас воспринимает ее и лежащий в траве труп как единое целое. Ванда из опыта знала, что в те минуты, которые она провела рядом с мертвым телом, между ними протянулись нити невидимой связи, которые Ванде никогда не удастся разорвать. С этой минуты они навсегда связаны, независимо от личности убитого, который, наверное, еще недавно был жив. Ей вдруг захотелось прикоснуться к телу, но она испытывала страх, словно ребенок. Да к тому же этот ее жест мог бы показаться окружающим по меньшей мере странным.

— Ну что, пообщалась с ним?

— Не знаю, что и сказать…

— Я уверен, что это не он, — безапелляционным тоном заявил Крыстанов.

— А я не совсем уверена, — заявила Ванда. — По правде говоря, я в замешательстве. Давай подождем результатов экспертизы.

— Этот ничего общего с Гертельсманом не имеет, — продолжал настаивать Крыстанов. — Только одежда похожа на ту, что на видео. Но ты сама знаешь, какое качество у записи, так что это не может быть доказательством.

— Может быть, я и ошибаюсь, — задумчиво продолжила Ванда, — но мне кажется, что на первый взгляд все физические данные совпадают. Рост, телосложение, возможно, и черты лица…

— Физические данные — это просто физические данные. А человек — это совсем другое.

— Да, — глубокомысленно заключила Ванда, как бы пытаясь убедить саму себя.

Они договорились, что Крыстанов останется с криминалистами, а она попытается поговорить с парнями, которые обнаружили труп. Наверху оврага цыгане продолжали засыпать полицейских проклятиями и ругательствами, хотя и не так интенсивно, как прежде. Обеим сторонам было ясно, что если цыгане пойдут вперед, полицейские их не удержат. Стрелять они, скорее всего, не посмеют. Полицейский с мегафоном в руке перестал кричать, а инспектор Стоев в сторонке беседовал с одним из экспертов.

Когда Ванда выбралась наверх, десятки черных враждебных глаз тут же бесцеремонно уставились на нее. У нее даже кожа зачесалась.

«И чего они сегодня все на меня смотрят?» — подумала Ванда.

В этот момент женщина в первом ряду что-то гневно выкрикнула, но Ванда не поняла, что именно. Потом послышался еще один крик из толпы.

Ванда направилась к машине с задержанными. Ноги у нее абсолютно промокли, и чувствовала она себя ужасно, к тому же сказывалась бессонная ночь.

Толпа позади нее вдруг смолкла.

Полицейские наконец-то подняли тело убитого наверх и тихо переругивались, потому что несколько раз им довелось падать прямо в грязь. Но мертвому было все равно, а Ванда их не услышала.

Перед тем, как сунуть мертвое тело в мешок, судебный медик все же закрыл ему глаза.

Подросток горько плакал, а цыган постарше сидел рядом, тупо уставившись перед собой.

Ванда приказала полицейскому, который охранял парней, вывести их из машины. Мальчишка что-то пробормотал сквозь слезы, но, увидев перед собой женщину, успокоился.

— Почему они в наручниках? — строго спросила Ванда.

— Да я… Не знаю… Чтобы не убежали.

— Сними их и больше не надевай. По крайней мере, на мальчишку…

Полицейский неохотно подчинился. Беловская достала из сумки пачку сигарет и предложила парню постарше. Тот взял сразу две сигареты. Ванда не заметила, как мальчишка воровато протянул руку и тоже выдернул из пачки сигарету. Ванда угостила и полицейского, после чего все разом закурили. Напряжение несколько спало. Мощное облако сигаретного дыма устремилось вверх, к полуденному солнцу, хотя почти сразу рассеялось, так его и не достигнув.

— Чего это ваши люди так разошлись? — спросила Ванда.

— Не бейте нас, — захныкал сразу мальчишка. — Мы ничего не сделали тому человеку, которого нашли в овраге.

— Когда мы его увидели, он так и лежал, — вступил в разговор и парень постарше.

— А почему ты решил, что мы вас станем бить? Что за выдумки? Просто поедете с нами, там все расскажете и мы вас отпустим.

— Но мы уже все рассказали… — пробормотал парень.

— Ничего, — успокоила его Ванда. — Снова расскажете, составим протокол, вы его подпишете и все. Только и всего.

— Только бы нас не били, — вновь заплакал мальчишка.

— Да никто не будет вас бить! Вы же говорите, что ничего не делали?

— Да-а… Но эти вот говорят, что мы хотели украсть провода, а это неправда… Мы просто шли в город, — отозвался другой парень.

— В полиции много бьют, — продолжал рыдать мальчишка, и слезы черными бороздками стекали у него по лицу.

— Я поговорю с ними, и никто вас бить не будет, — заверила их Ванда.

— А ты кто? — шмыгнул носом мальчишка.

— Я тоже из полиции, — ответила она, и ее слова прозвучали как оправдание.

Разумеется, она соврала, но сделала это преднамеренно. Ничего более осмысленного в этот момент ей в голову не пришло.

Между тем труп уложили в машину скорой помощи, и она тронулась с места. Цыгане снова раскричались. Ванда приказала полицейскому посадить парней в машину, но наручники не надевать. Полицейский пробормотал что-то себе под нос. Ванде показалось, что он говорит: «я не отвечаю», но она решила больше им не заниматься. Нужно будет поговорить со Стоевым, чтобы он запретил своим людям своевольничать, хотя это вряд ли поможет. В конце концов, здесь чужая территория.

«Хоть бы обошлось только парой подзатыльников», — подумала она, и от этой мысли ей стало не по себе.

Оперативники продолжали осмотр оврага. Выкрики в толпе звучали, как глухой топот, словно какое-то невидимое огромное чудовище пыталось растоптать этот прозрачный весенний день.

— Не хватало еще, чтобы цыгане побили нас и затоптали все следы в овраге, — сказал Крыстанов, подходя к ней.

— Может, кто-то должен с ними поговорить, — предложила Ванда.

— Вон тот, — указал Крыстанов на мужчину, который издалека наблюдал за происходящим, опершись на белую «ладу», припаркованную прямо посреди поляны.

— А это кто?

— Мэр Малиново. Но не смеет подойти поближе.

— Хорошо, — сказала Беловская. — Вы здесь продолжайте с осмотром, а я пойду расспрошу местную власть, какие у нее тут проблемы.

Мэр оказался сравнительно молодым человеком, может быть, чуть постарше ее. Услышав, что перед ним инспектор Службы по борьбе с организованной преступностью, он с видимым облегчением протянул ей руку, сумев даже изобразить на небритом лице некое подобие улыбки.

Рука была влажной и холодной, краешки губ кривились в неловкой усмешке. Было видно, что ему не по себе.

Когда Ванда спросила его, почему он не попытался поговорить с людьми и успокоить их, мэр долго молчал, потом нехотя произнес:

— Видите ли, я назначен мэром Малиново всего два года назад. Вообще-то, я не местный, живу в городе и сюда приезжаю. У моего деда здесь был дом, так что ребенком я бывал в селе, но мне и в голову никогда не приходило, что стану заниматься чем-то подобным. Правда, до того, как меня назначили мэром, я восемь лет был без работы. Раньше у меня была жена и двое детей, но после пяти лет безработицы жена забрала детей и ушла. Мы развелись, а я так и не смог найти работу. Даже в качестве чернорабочего. Ведь я по образованию филолог. Наконец я не выдержал и от отчаяния предложил свою кандидатуру на пост мэра в Малиново. А они взяли и выбрали меня. Я даже не поверил. Правда, в то время здесь было двадцать пять избирателей, а сейчас осталось всего одиннадцать. К тому же другого кандидата не было. Понимаете? Я ведь сделал это от отчаяния и безысходности.

Ванда молча кивнула, как бы подтверждая, что понимает его, но, по сути, она не понимала, зачем этот испуганный, растерянный человечек все это ей рассказывает. Однако он с благодарностью встретил ее молчаливый кивок и продолжил:

— Так я нашел себе работу, хоть и временную. И до конца мандата еще два года. Поэтому я бесконечно благодарен жителям села, которые за меня проголосовали. Хотя порой… Понимаете, здесь ведь мертвый район, безлюдный, бедный… Я ничего не имею против цыган… Наоборот, уважаю их культуру, обычаи, их вольный образ жизни. Не думаю, что в Малиново существует по отношению к ним какая-то дискриминация. Можно сказать, что они вполне вписались в общественную среду. К тому же их большинство. Правда, ничего особенного мы им предложить не можем, по крайней мере, того, что было раньше, уже нет, но ведь и времена сейчас такие, верно? Хотя грех жаловаться. В нашем округе есть села, куда хуже нашего, хотя в это трудно поверить. Понимаете? Я знаю этих ребят, которых арестовали. Хорошо с ними знаком. Они неплохие ребята. Правда, подворовывают иногда, и не только провода со столбов, случалось, и в дома проникали… Но времена такие, кто сейчас не ворует? Все наше государство на этом режиме, Малиново ли быть исключением? Ведь они никого не убили, правда? Все это от бедности, от отчаяния… Поймите, если вы увезете их в полицию и они до вечера не вернутся, или, не дай боже, в полиции с ними что-то случится, все эти люди пойдут мстить нам, болгарам, а нас в Малиново всего горстка старух во главе со мной. И что тогда я стану делать? Как их остановлю, что пообещаю? Или вы хотите войны в Малиново?

— Именно поэтому я и прошу вас поговорить с ними, — сказала Ванда.

— Да никто меня и слушать не станет, — в отчаянии воскликнул мэр. — Разве вы не видите, как они взбудоражены. Их все еще останавливает присутствие полиции. А когда вы уедете, что тогда? Что тогда мы станем делать?

Ванда вздохнула. Этот маленький человечек с «ладой» был ей крайне несимпатичен, но она не могла не согласиться, что проблема существует. Неожиданно для себя она вытерла ладонь о джинсы, как бы желая стереть влагу, которая осталась на руке после рукопожатия.

— Ладно, я сама с ними поговорю. К тому же им давно пора разойтись — только мешают осмотру местности. Если бы не они, мы бы уже давно покончили с осмотром.

«И убрались отсюда», — добавила она мысленно.

Мэр снова нерешительно улыбнулся, но на этот раз его улыбка выглядела менее искусственной. Ванде неожиданно пришло в голову, что он такой же безликий и блеклый, как труп потерпевшего, который уже увезла машина скорой помощи. Интересно, что это с ней происходит сегодня? Бессонница ли тому причиной, или она больна? А может, это книги так на нее повлияли?

Получается, что в этой стране каждый может быть Гертельсманом, потому что все на него похожи. Ну и денек!

Ванда оставила мэра, продолжавшего на что-то надеяться, и вернулась к машине с задержанными. Те по-прежнему сидели в той же позе, в какой она их оставила. Только парнишка поменьше был уже без наручников. Старший оставался в наручниках. Ванда бросила убийственный взгляд на полицейского, однако тот притворился, что не заметил этого.

«Какой же ты кретин», — подумала Ванда, но решила промолчать, дабы не навлечь на задержанных новые неприятности. Она знала Стоева как порядочного человека и очень честного полицейского. Но с течением времени Система меняет людей, и получается серьезный сбой. В последнее время она даже стала бояться за себя. Ее не страшило, что она может стать одной из тех, кому все равно, преступят ли они закон, но беспокоило, что может очерстветь. С одной стороны, для человека ее профессии это было жизненной необходимостью, с другой, могло незаметно изменить душу и сердце, а когда она заметит, будет уже поздно.

— Как тебя зовут? — спросила она парнишку.

— Янко.

— Выйди из машины, Янко, и давай немного поговорим.

Мальчишка подчинился. При солнечном свете он выглядел таким худым и грязным, словно ему пришлось зимовать в какой-то землянке, из которой он только что вылез.

— Угости сигареткой, — тут же попросил он. — Нет, лучше дай две — одну для меня, а одну для батко.

Ванда вообще не обратила на его просьбу внимания. Сигареты можно будет дать и потом.

— Ты ходишь в школу?

— Здесь нет школы.

— А раньше ходил?

— Не помню. Дай сигаретку, прошу тебя.

— А провода воруешь?

— Кто, я?! Да я еще маленький!

Парень врал с такой комичной убежденностью, что Ванде стало смешно.

— Даже когда вырастешь, не надо воровать. Во-первых, это очень опасно. Инспектор рассказывал мне, что кого-то из ваших ударило током там, наверху, и он сгорел заживо. Ты же не хочешь, чтобы с тобой произошло то же самое. А во-вторых, если тебя поймают, посадят в тюрьму, а оттуда не выходят. Ты меня понял?

— Я все понял. Дай сигаретку, очень тебя прошу.

— Я потом тебе дам, — пообещала Ванда. — Сейчас я хочу одного: ты пойдешь со мной и расскажешь им всем, о чем мы с тобой говорили раньше. Что вы поедете в полицию только для того, чтобы дать показания, и что там вам ничего плохого не сделают. Вы расскажете, где и когда точно вы обнаружили труп, там все запишут и отпустят вас, понятно? О другом расспрашивать не будут. Я тебе обещаю. Идем?

Мальчишка немного поколебался, но потом послушно побрел рядом с ней. Немного подумав, Ванда положила руку ему на плечо. Оно было таким маленьким и костлявым, что уместилось у нее в руке. Мальчишка вздрогнул и сделал движение, как бы собираясь вырваться, но не посмел. А может быть, ее неумелая попытка быть с ним приветливой, заставила его и впрямь почувствовать себя арестантом.

Что ж, ее можно простить, так как она и вправду не разбиралась в детской психике. Даже работа в Детской комнате не помогла. И все же, тот факт, что она, по крайней мере, сумела успокоить его, дорогого стоил.

Интересно, до каких пор это будет продолжаться? Они врали друг другу, и никто не верил другому. Но ложь приносила какое-то странное успокоение, рождала иллюзию, что все в порядке, а даже, если это не так, то не имеет значения.

Правда — совсем иное. Она может принести страданий больше, чем просто боль от затрещины.

Толпа немного утихла, но по-прежнему отказывалась разойтись, что вселяло беспокойство. Однако увидев Янко и Ванду, цыгане вновь загалдели. Ванда заставила себя не слушать их. Она было решила сказать им то же, что и мальчишке, но сейчас поняла, что они вообще не станут ее слушать. А ей не хотелось брать в руки мегафон, который услужливо протянул ей один из полицейских.

— Вон там моя мать, — указал мальчишка, и Ванда узнала женщину, которая недавно ей что-то крикнула — наверное, обругала.

— Пойди к ней и скажи то, что я тебе сказала. Что вас никто не станет бить, а просто снимут показания. Но после этого вернешься ко мне. Ясно?

— Ясно.

— Подожди! — Ванда вынула пачку сигарет и протянула ему. — Возьми себе и батко по сигарете, остальные оставь матери.

— Все? — Мальчишка с недоумением уставился на нее.

— Все. Давай, иди.

Спустя пятнадцать минут от толпы не осталось и следа. Оба парня вновь были посажены в полицейскую машину, а белая «лада» поползла по полю в ту же сторону, откуда приехала.

И только птичий хор нарушал тишину у Малиново, да время от времени перекрикивались криминалисты. Можно было подумать, что они приехали за грибами да случайно наткнулись на труп.

После обеда Ванда и Крыстанов были уже в Софии. По дороге в город они почти не разговаривали. Все темы были исчерпаны, пока не будет установлена личность убитого. Возможно, оба думали именно об этом. Но вполне возможно, что каждый думал о чем-то своем. Крыстанов, например, думал о том, как бы ему снова не забыть забрать ребенка из детсада. А Ванда…

— Ты здорово решила вопрос с цыганами, — сказал Крыстанов уже почти при въезде в Софию.

— Да кто знает, — отозвалась Ванда. Она действительно именно так и считала.

Мысль о том, что хаос преследует ее по пятам, куда-то испарилась. Просто сегодня она осознала, что сама стала неотъемлемой частью хаоса.

10

У этого романа не должно быть счастливого конца. Ей даже не надо было заглядывать в конец книги, чтобы убедиться в правильности своего предчувствия. Сюжет простой: бедствующая семья всеми силами пытается выбраться из нищеты, но по пути к благоденствию все связи между членами семьи рвутся, а любовь, которую они испытывают друг к другу, принимает извращенные формы, рождая преступления.

Ванда решила, что под конец должно произойти нечто особенно ужасное. В противном случае она бы окончательно разочаровалась в Гертельсмане. Вероятно, именно любопытство и бессознательное чувство отвращения, с которым она ожидала финала, заставили ее машинально положить книгу «Бедняки» в сумку, где она ее обнаружила сразу же, как только вернулась из Малиново.

Наверное, хроническое недосыпание явилось причиной того, что Ванда решила, будто у нее останется время для чтения. «Ну да, — сказала она себе, — в промежутке между одним убийством и одним похищением, что еще остается человеку, кроме как сесть и почитать книгу».

На книгу она наткнулась, когда искала в сумке зажигалку. Ванда не сразу вспомнила, что оставила ее в пачке сигарет, которую отдала цыганам в качестве подкупа.

Слово «подкуп» ей совсем не нравилось, но она не нашла, чем его заменить. Она даже не стала вынимать книгу из сумки. Как только пальцы ощутили шероховатость обложки, Ванда быстро отдернула руку, словно ужаленная, и молниеносно закрыла сумку. Только этого ей не хватало, чтобы разнеслась молва о том, что она в сумке таскает на работу романчики. Крыстанов, по крайней мере, насмешничал бы до конца ее дней.

Она не могла себе объяснить, почему книги Гертельсмана вот уже три дня буквально преследовали ее, появляясь там, куда она их не клала. Или, по крайней мере, не помнила об этом. Они как-то странно возникали у нее на пути, отвоевывая все большее место у нее в сознании, как бы она ни старалась прогнать мысли о них. Прокрадывались в сны, населяя их кошмарами, отвлекали ее внимание и направляли по ложному следу, заставляли цепляться за слова, подменяя ими факты, обманывали ее, угнетали, играли с ней в кошки-мышки, на каждой странице насмехаясь над ее беспомощностью. Она не понимала их, но они ее не отпускали, не позволяли от них отказаться.

«Ну и Гертельсман, — гневно думала Ванда. — Вроде как великий писатель, а ведет себя, как обычный мошенник».

И ей еще больше хотелось найти его — не просто спасти, но увидеть его в таком же беспомощном состоянии, в котором пребывала она сама.

В «Бедняках» описывалась какая-то банальная история, и Ванда твердо решила не читать ее. Но зачем, в таком случае, она сунула ее в сумку? Или книга оказывала на нее такое же магическое воздействие, парализуя ее волю, какое оказывал Гертельсман на слова, обращаясь с ними, как ему заблагорассудится.

Она вдруг вспомнила, что ей давно пора позвонить министру, но решила сделать это позже. Ей нечего было ему сообщить, к тому же она не укладывалась в определенный ей срок, так что еще несколько лишних часов уже не имели никакого значения. И без того Гергинов разнесет ее в пух и прах, да и многозначительное молчание шефа, который на этот раз явно решил держаться в стороне, подсказывало, что поддержки от него она не получит. Будучи послушным служителем Системы, Ванда никогда бы не пошла на конфликт с руководством. Но несмотря на это, она чувствовала, как сгущаются тучи над головой и проскакивают электрические разряды. От этого напряжения в наступившем затишье ее могло спасти только чудо: появление Гертельсмана живого и невредимого.

«Какая ирония судьбы, — подумала Ванда. — Уже вообще не ясно, кто кого преследует: я его, или он меня».

Крыстанов куда-то исчез, и Ванда решила снова обобщить все, что было известно до настоящего момента, с надеждой, что что-то может неожиданно прийти в голову.

Итак, нобелевский лауреат Эдуардо Гертельсман приехал в Софию, чтобы встретиться со своими почитателями, но неожиданно исчез в первую же ночь своего пребывания в столице. На следующий день появилась видеозапись с человеком в капюшоне на голове и был потребован выкуп. Мисс Вокс, а также Консорциум, который она представляла, выразили готовность заплатить выкуп, после чего литературный агент улетела, не дав никаких объяснений. Пожилую женщину, принесшую видеозапись на телевидение, тоже не нашли. Гипотеза о том, что речь может идти о мести болгарской издательнице книг Гертельсмана, оказалась несостоятельной и была отброшена. А этим утром неожиданно был обнаружен неидентифицированный труп, о котором Ванда не могла с точностью сказать, что он принадлежит Гертельсману.

Если будет подтверждено, что это Гертельсман, то все разрешится чудеснейшим образом, а инспектору Беловской не останется ничего другого, кроме как подать в отставку.

Если же это не Гертельсман, то перечень ответов на возникшие вопросы, наверное, сможет составить целый том.

«Истину вы найдете в его книгах», — заверила ее мисс Вокс.

Но Ванда не смогла обнаружить в его книгах ничего такого, что хотя бы отдаленно напоминало истину — такую, какую она себе представляла.

Ванда выдернула из пачки бумаги для принтера один лист и стала писать:

Где Эдуардо Гертельсман?

Кто убитый мужчина? Существует ли связь его с Гертельсманом, и если да, то какая?

Связаны ли убийство одного и похищение другого?

Мотивы?

Книги?

Агентство «Вав»?

Роберт Вав?

Консорциум?

Пожилая женщина, принесшая диск?

И так далее…

На первый взгляд казалось очевидным, что Гертельсман является связующим звеном между всеми этими пунктами.

Ванда подчеркнула его фамилию и обвела кружком.

Но все равно связь с нобелевским лауреатом оставалась неясной, и Ванда нисколько не сомневалась, что за ней стоит что-то другое.

Подумав немного, она зачеркнула его фамилию в двух местах своего перечня.

Главным было не то, что Гертельсман упоминался во всех пунктах, а то, что остается, если его фамилию убрать. Как, например, надо рассматривать книги, если автор будет анонимным? Или как бы следовало отнестись к женщине с диском, если бы на нем не было записи с предполагаемым Гертельсманом? Ванда понимала всю нелепость подобного способа рассуждения, и все-таки в глубине души что-то подсказывало ей, что он не настолько нелеп, как может показаться на первый взгляд. На самом деле ей было интересно, можно ли из всех элементов рассуждения составить уравнение? И если да, то есть ли в нем место Эдуардо Гертельсману?

А может быть, он просто — нейтральная фигура, символ, нечто вроде знака равенства, который сам по себе не несет смысловой нагрузки, но без него уравнение не может существовать.

Просмотрев список еще раз, Ванда разорвала лист на мелкие кусочки и бросила их в корзинку для бумаг под письменным столом. Ей казалось, что с момента исчезновения нобелевского лауреата прошли месяцы, даже годы, словно эта история преследовала ее всегда, но только сейчас она ее осознала. А Детская комната осталась в какой-то иной жизни, о которой инспектор Беловская уже почти ничего не помнила.

Она позвонила Крыстанову, застав его в компьютерном отделе. Крыстанов сообщил, что на его запрос о Роберте Ваве из Интерпола ему прислали почти ту же информацию, что и несколько лет назад. По всему видно, у них больше не было причин его разрабатывать, но Крыстанова это почему-то разозлило. Он решил покопаться сам и с этой целью отправился к компьютерным специалистам, надеясь, что те помогут.

Они договорились встретиться через десять минут в буфете. Никто из них еще не обедал, и хотя близился конец рабочего дня, не было никакой надежды, что день скоро кончится.

Они взяли по чашке кофе с сэндвичами, и Ванда вспомнила, что собиралась перехватить у него двадцать левов до зарплаты.

— Интересно, что случилось с похитителями, — сказала Ванда, жуя ломтик подгоревшего хлеба с тонким слоем запеченного мясного фарша. — Сегодня срок ультиматума истекает, а от них ни слуху ни духу. Даже не верится, что такое возможно.

— Я разговаривал с моим швейцарцем, — ответил Крыстанов. — К сожалению, сейчас он ничего не может сделать. Нет никакой формальной причины для проверки агентства, а пока наш прокурор направит им официальный запрос, пройдет много времени и все потеряет смысл. Может быть, тебе следует связаться с той агентшей, мисс-не-знаю-кто…

— Может быть, — кивнула Ванда, вытирая губы краешком розовой салфетки, в которую был завернут сэндвич.

Они помолчали, отпивая из пластмассовых стаканчиков кофе, потом покурили… Поздоровались с тремя более молодыми коллегами, которые шумной стайкой прошли мимо. Им давно не приходилось так долго и напряженно молчать, как в этот ослепительный весенний день, который все никак не кончался.

«Держу пари, что Бог создал наш мир именно в такой день, но те, которые тогда его уже населяли, этого вообще не заметили», — подумала Ванда.

— Ты не собираешься домой? — спросил Крыстанов, гася сигарету в металлической пепельнице.

— Еще рано. А ты?

— Я договорился с женой, что сегодня она заберет ребенка.

Ванда пожала плечами и устало улыбнулась.

— Тогда пойдем.

Они вышли из прокуренного буфета, провожаемые натужным рычанием кофейного автомата, который обычно именно так провожал своих верных клиентов.

Последующие несколько часов Ванда станет впоследствии вспоминать как подтверждение правила, что накопленное количество критической массы, состоящей из беспомощности и напряжения, под конец может сказаться совсем не там, где ожидалось. Иными словами, пока она и Крыстанов сидели в буфете, молча размышляя о непростом развитии случая с Гертельсманом, Стоев и его сотрудники получили результаты судебно-медицинской экспертизы после аутопсии трупа и установили личность потерпевшего. Им оказался писатель Асен Войнов — 58-летний житель города Перника, женатый, бездетный, ранее не судимый, без постоянного места работы. В последний раз его видела три дня назад его собственная жена Евдокия Войнова, когда после скандала из-за денег он покинул дом, сказав, что никогда больше не вернется.

«Да, такие вещи происходят быстро», — подумала Ванда, читая информацию, присланную коллегами из Перника.

Вполне возможно, что это просто совпадение.

Но она все же позвонила в Перник и попросила прислать фотографию убитого, настояв, чтобы его одежду также прислали в Софию на экспертизу.

В судебно-медицинском заключении указывалось, что смерть наступила накануне между 22.00 и часом ночи в результате выстрела в затылок, след от которого судмедэксперт показал им сегодня утром. Вынутая пуля была выпущена из пистолета «вальтер» ППК калибра 7,65 мм. Баллистическая экспертиза установила, что выстрел был сделан с расстояния не более одного метра — недвусмысленное указание на то, что это было преднамеренное убийство. Гильза найдена не была, а небольшое количество крови на месте нахождения трупа свидетельствовало о том, что несчастного убили где-то в другом месте, а в овраг его могли притащить бурные воды горного потока.

Люди Стоева продолжали допрашивать жителей Малиново, но безрезультатно. Цыгане или действительно ничего не знали, или с завидным единодушием притворялись, что не знают. Болгары же ахали, ужасались и во всем обвиняли цыган. Мэр села еще в обед вернулся в город, довольный, что присутствие полицейских в селе делает его пребывание там бессмысленным.

— Ты когда-нибудь слышал об Асене Войнове? — спросила Ванда, в который раз перечитывая заключение паталогоанатома.

Крыстанов отрицательно покачал головой.

— Да что я тебя спрашиваю, ты и о Гертельсмане ничего не знал, даром, что он — нобелевский лауреат.

— Как будто ты знала! — не остался в долгу Крыстанов.

— Это что же получается, — продолжила Ванда, не обратив на его слова внимание. — Выходит, что быть писателем в наше время совсем не безопасно. Особенно в этой стране, где погибаешь до того, как кто-нибудь о тебе узнает.

— Да откуда ты знаешь? Может быть, он и вправду известен. Ну, не настолько, как тот, другой, но все-таки… К тому же полицейская хроника — это тоже способ, чтобы о тебе узнали, пусть даже и не как о писателе…

— Пожалуйста, проверь его, — попросила Ванда. — Может быть, этот случай вообще нас не касается.

Явор ничего не ответил. Он уже погрузился в поиски, щелкая мышкой, что ее ужасно раздражало.

В 19.20 позвонил шеф и попросил ее зайти. Ванда очень удивилась, так как думала, что его уже давно нет на работе. Его вечернее присутствие в кабинете не предвещало ничего хорошего, особенно если придется задержаться надолго.

Ванда никак не могла поверить, что это тот же самый человек, который еще в прошлом году поддерживал ее во всем, который научил ее такому, о чем она вообще могла никогда не узнать на протяжении всей своей профессиональной деятельности. Она никогда не сомневалась в нем и ни разу не подумала, что он может в ней усомниться. Именно поэтому она не могла ему простить. Конечно, у него тоже есть начальники, притом намного более недовольные и непредсказуемые, чем он сам, но за столько лет работы в Системе Ванда поняла, что хотя иерархия была причиной многих событий, нельзя все ею оправдывать.

Инспектор Беловская не собиралась становиться свободным, независимым человеком — она чувствовала себя слишком взрослой для подобных мыслей, да к тому же место ее работы их явно не предполагало. Единственно, чего ей очень хотелось, — это вести честную игру по четким правилам. Но именно это оказалось труднее всего, потому что и правила игры и сама игра постоянно менялись, как менялись и люди, устанавливавшие эти правила. Внешне они оставались теми же. Ну, разве что волос у них на голове становилось поменьше или они немного прибавляли в весе. Но внутри их происходила такая метаморфоза, что Ванда иногда не на шутку пугалась.

Хуже всего было, когда подобные люди надолго задерживались в своих креслах, забывая о том, что за окнами их кабинетов простирается целый мир.

Шеф стоял у окна, уставившись в какую-то точку, которая, вероятно, существовала единственно на его собственной карте вселенной. Он спросил, как продвигаются поиски, и Ванда могла бы побиться об заклад, что он вообще не услышал ее ответа. Она сообщила ему об убийстве, сказав, что жертвой тоже стал писатель. А потом замолчала, потому что шеф продолжал молчать. В комнату потихоньку вползал расплывчатый, призрачный мрак, словно кто-то капнул в стакан с водой немного чернил.

— Министр требует, чтобы я отстранил тебя от расследования, — наконец промолвил начальник.

— Почему?

— Не знаю. А сама как думаешь?

Ванда ничего не думала, но нотка угрозы, мелькнувшая в его усталом голосе подобно лезвию ножа, подсказала ей, что сейчас лучше молчать.

— Ты стала безответственной, Беловская, — продолжил шеф после недолгой паузы. — Ведешь себя так, словно не понимаешь цели порученного тебе дела. Если бы ты это делала по глупости, я бы еще мог понять, но ты проявляешь своеволие, и это я не могу определить иначе, как саботаж.

— И что же я саботирую? — сдержанно спросила Ванда.

— Всю Систему. Министра. Усилия нашего правительства. Политическую стабильность страны, если на то пошло. Я не стану объяснять тебе, вы ведь уже говорили об этом с министром. Государство придерживается своих приоритетов, и если ты с ними не согласна, я не стану тебя задерживать. Но если ты хочешь продолжать работать в Системе, ты должна принять их, независимо от того, что ты сама думаешь. А лучше всего, если ты вообще не будешь думать.

— Вы не можете обвинять меня за дело Гертельсмана. Мы делаем все, что в наших силах, но у нас недостаточно улик. Вы же отлично знаете, что иногда…

— Речь не идет о расследовании дела, Беловская, и перестань себя вести, как провинившаяся школьница. Министр дал тебе поручение, а ты его не выполняешь. Уж не думаешь ли ты, что он попросил тебя лично докладывать ему, как продвигаются поиски только для того, чтобы лишний раз услышать твой голос?

Ванда почувствовала, как кровь прилила к лицу. Начальник еще никогда так себя с ней не вел. Что он себе позволяет?

— Слушай меня внимательно: я не говорю, что не имеет значения, найдем мы этого проклятого лауреата, или нет, разумеется, это очень важно. Но гораздо важнее убедить мир в том, что мы прилагаем все усилия, что эта задача для нас приоритетна. Даже если мы провалимся, то это случится по субъективным причинам, поняла? И если я говорю, что сейчас на нас смотрит весь мир, я нисколько не преувеличиваю. Сама можешь догадаться, какой удар по репутации страны будет нанесен, если скажут, что у нас бесследно исчезают нобелевские лауреаты, а никто палец о палец не ударит, чтобы их найти. Ты вообще имеешь представление, какой натиск оказывается на министра? А на премьер-министра? Который ежедневно встречается с разными там европейскими и другими чиновниками и не знает, что им сказать, когда ему задают вопросы. И ведь это первый человек в стране, Беловская! Первый! Так почему же ты вставляешь ему палки в колеса, а? Ты за кого себя принимаешь?

— Но я не…

— Меня не интересует, за кого ты голосовала на выборах. Разве я тебя спрашивал хоть раз, за кого ты голосовала? Не спрашивал. Но раз ты в Системе, значит работаешь на государство. Все. Точка. Что государство прикажет, то и будешь делать, понятно? И будешь слушать того, кто в данный момент олицетворяет государство. А если ты не согласна, то уже завтра можешь писать заявление.

— В таком случае, лучше меня отстранить от этого дела, — еле слышно вымолвила Ванда. Слова словно просочились сквозь крепко сжатые зубы. Она была настолько зла, что боялась их разжать, как бы они не стали стучать от гнева.

— В настоящее время я принял иное решение, — сухо возразил начальник. — Ты — прекрасный профессионал, потому министр и доверил тебе вести дело Гертельсмана, а я поддержал его решение. Если сейчас — спустя три дня — я тебя отстраню, значит в глазах других мы с ним будем выглядеть идиотами, которые не разбираются в своих подчиненных. А это совсем не так. Он предложил мне решить, и я решил. В данный момент он, скорее всего, уже в аэропорту, летит в Берлин. Завтра там открывается какая-то важная конференция. Поэтому сейчас ты наберешь его и доложишь подробно о том, что сделано по Гертельсману. А также о новом убийстве и так далее. Ты знаешь как, действуй.

Ванда достала мобильный телефон, нажала несколько кнопок и заявила:

— У меня нет его телефона.

Мужчина у окна даже не шевельнулся. Потом прикрыл глаза ладонью и стал массировать виски кончиками пальцев, словно у него внезапно разыгралась мигрень.

— Ноль…восемь…девять…восемь… — произнес он ровным, невыразительным голосом, словно был один в комнате. Ванда послушно стала набирать цифры, хотя ей совсем не хотелось разговаривать с Гергиновым. Все-таки существует предел того унижения, которое человек может вынести. И на сегодня ее предел уже был превышен. Она боялась, что если министр отзовется, она просто-напросто разрыдается и ничего не сможет сказать. Тогда оба начнут ее жалеть — в этом она была почти убеждена, ведь она их отлично знала. Наверное, скажут: что с нее взять, все-таки женщина, да еще несчастная, ибо счастливую женщину всегда найдется кому защитить, к тому же вечерами возвращается одна в свою более чем скромную квартиру, где ее никто не ждет, кроме ящерицы. Возможно, Гергинов даже вспомнит прошлое, хоть на миг.

— Не отвечает, телефон выключен, — сказала Ванда хриплым голосом после того, как автоответчик трижды сообщил ей об этом.

— Значит, позвонишь позднее. Или завтра утром.

Ванда кивнула. Подождала еще несколько минут, но шеф молчал. Он продолжал прикрывать глаза ладонью, только пальцы уже не шевелились. Не сказал и свое обычное: «Свободна». Ванда вышла из комнаты, тихонько закрыв за собой дверь, обитую искусственной кожей. Если бы снаружи торчал ключ, она бы ее заперла.

В груди разрасталась жгучая боль от обиды и негодования.

В туалете на нижнем этаже никого не было. Ванда опустила крышку унитаза и села на нее. Ей хотелось плакать. Хотелось закатить в этом вонючем туалете истерику, а потом вдребезги все разбить, чтобы вода хлынула вниз по лестнице, смывая нечистоты. Может быть, тогда ее душе станет легче…

Несмотря на усилия, она так и не смогла заплакать. Пережитое унижение не отпускало ее, грозя задушить, но она не знала, как с ним справиться. Душа продолжала метаться в выстроенных Вандой стенах, биться в закрытую дверь, не находя даже крошечной щели, через которую она смогла бы вырваться на свободу и хотя бы на пять минут убежать от самой себя. А ведь инспектор Беловская так крепко забаррикадировалась внутри, так хорошо укрепилась, так старательно вышколила себя. Именно поэтому и молчала все это время. Не из страха перед начальством, не из слабости или нерешительности. Она ни слова не сказала в свою защиту только потому, что была уверена: сильному не нужна никакая защита. Именно поэтому и сидела сейчас на крышке унитаза, напрасно стараясь освободиться от этой псевдосилы, чтобы не взорваться. Вот только от долгого молчания и смирения душа настолько очерствела, что Ванда скорее могла рассыпаться на мелкие осколки, нежели заплакать.

Наконец она нехотя поднялась с крышки, машинально спустила за собой воду, подошла к раковине и долго плескала водой себе в лицо, с особой яростью растирая глаза. Когда наконец-то перестала и посмотрела на себя в зеркало, лицо, которое она там увидела, скорее принадлежало женщине, которую долго и беспощадно били.

Крыстанов сидел за столом в той же позе, в которой она его оставила. Ванда вообще не хотела, чтобы он ее видел в таком состоянии, поэтому испытала новый прилив раздражения от того, что он еще не ушел. Ее не успокаивала даже мысль о том, что если бы она решила рассказать о произошедшем, то Крыстанов понял бы ее, как никто другой.

Но у нее не было намерения кому-либо что-либо рассказывать.

«Проклятый трудоголик, — подумала Ванда. — Как только его жена терпит!»

— Ты где задержалась?

— Вышла покурить, — солгала Ванда, хотя это прозвучало глупо, так как сигареты, которые она купила, возвращаясь из Малиново, лежали на столе. Ну и что, пусть поймет, что она врет. Не хватало еще и перед ним оправдываться.

— А я нарыл довольно интересные вещи об этом Войнове, — продолжил Явор, даже не взглянув на нее.

— Интересные для нас или вообще?

— Пока что в принципе интересные, но кто знает…

— И что же?

— В девяносто восьмом году он зарегистрировал профессиональное писательское общество «Независимые писатели за свободу слова», которое за пять лет существования смогло привлечь в свои ряды двадцать человек и провести три литературных форума, в том числе, и в Софии, после чего благополучно распалось. Потом он попробовал себя в качестве издателя, но очень быстро прогорел. Издал всего четыре книги, все четыре написаны им самим. Работал журналистом, учителем, потом снова журналистом. Пробовал себя в качестве драматурга в каком-то частном театре, который также прогорел, а потом вообще неясно, на какие средства он существовал. Кроме того, он — автор тридцати книг, представляешь?!

— И все это ты нашел в сети?

— Нет, конечно, — засмеялся Крыстанов. В интернете о нем почти ничего нет. Мне рассказал Стоев. Он разговаривал с женой Войнова, когда ее пригласили на опознание. Кроме того, у Войнова была любовница, о которой жена, по понятным причинам, отказалась говорить. Но завтра ее разыщут.

— Фу, какая пошлость! — сказала Ванда.

— А в нашей базе данных о нем вообще ничего нет. Выглядит чистым.

— Но чистые не кончают с пулей в голове.

Крыстанов только теперь взглянул на нее.

— Что с тобой?

— Ничего, все в порядке.

— Шеф позвонил незадолго до того, как ты вошла в комнату.

— И что?

— Сказал, чтобы мы особо не занимались этим Войновым, но и не упускали его из виду, потому что в противном случае коллеги из Перника перехватят это дело.

— Хорошо.

— Кроме того, я говорил с прокурором, который будет вести дело. Завтра он пошлет швейцарцам официальный запрос. Таким образом, если это пройдет, у нас появится информация о том, что там происходит.

— Супер.

— Да что с тобой?

Ванда ничего не ответила и притворилась, что проверяет почту. Вообще-то, она и вправду проверила, но ящик был пуст — кроме административных сообщений, ничего интересного там не было.

— Иди домой, — предложил ей Крыстанов. — Ты сегодня устала, неплохо бы немного отдохнуть. Тебе надо выспаться. Пока я не вижу, что еще мы можем сделать.

— Мы? Да ты чудесно справляешься один.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ровным счетом ничего.

Ванда почувствовала, что начинает терять контроль над собой, и от этого ей стало легче и даже приятно. И не потому, что она сознательно искала ссоры, наоборот. Но если она не может избежать конфликта, то, может быть, лучше его устроить прямо сейчас? Словно ей удалось, наконец-то, пробить свою скорлупу.

— Я говорю это потому, что дело Гертельсмана должны были поручить тебе. А меня бы дали тебе в помощники, если ты вообще нуждаешься в помощниках. Неужели ты не понимаешь, что происходит? Да я просто забуксовала. Ничего не делаю. И это началось не сейчас, давно началось. Еще до того, как меня отправили в Детскую комнату. Я задаю себе вопросы и не могу на них ответить. Простые, ясные вопросы, а не какие-то экзистенциальные закидоны. Я хочу работать, но не могу. Мой мозг ссохся, меня словно парализовало. И, самое главное, — я не могу разобраться в том, что делается. Все, чем мы занимаемся, кажется мне бессмысленным. Как, в таком случае, я смогу тебе помочь?

— Просто ты себя жалеешь.

— Что?

— Жалеешь себя, вот что. А это уже нехорошо. Тебе действительно нужно отдохнуть.

Крыстанов произнес это настолько тихо и серьезно, что Ванда подумала, что он и вправду озабочен ее состоянием. Вместо того, чтобы на него обидиться, она размякла.

— Да от чего я устала? Я и вернулась-то всего три дня назад.

— Давай, топай, — настоял Крыстанов, больше не поворачиваясь к ней и не обращая внимания на ее слова. — Вернись домой и ляг пораньше спать. Если случится что-то важное, я тут же тебе позвоню. Но не думаю, что сегодня ночью что-то произойдет.

Впервые с того времени, как они работали вместе, Ванде пришла в голову мысль, что ей нужен именно такой мужчина. Но, устыдившись этой мысли, она прогнала ее и стала собираться. Потом молча помахала рукой и вышла из комнаты.

«Да кто его знает, какой он дома, — думала она, спускаясь по лестнице. — Может, бирюк бирюком, слова не вытянешь, или постоянно задирается, стараясь все свои проблемы переложить на жену. Этот Явор Крыстанов может быть любым, когда он знает, что его никто не видит».

Только инспектору Ванде Беловской этого не дано узнать.

11

Под ветвями каштанов

городу снится утро

в густой тишине.

После такого долгого дня даже самая темная ночь кажется призрачно-белой. Именно там, где день мечтает закончиться и навсегда погрузиться в ад, куда стекают все бессмысленно проведенные дни, ночь бросает якорь и безжалостно удерживает его в собственной реальности, озаренной отблесками потустороннего света, зажатой в безвоздушном пространстве некой инопланетной, прилетевшей из другого измерения вечности. Такую ночь трудно назвать антиподом дня. Она — просто-напросто его пародийное продолжение, водевиль, слепленный из скудных остатков драмы. Подобный день отделяет от следующего тонкая мембрана истощения, через которую вместо питательных веществ просачиваются лишь ядовитые соки огорчения.

Несмотря на усталость и непроходящую обиду, Ванда все же сумела заснуть. На этот раз она решила обойтись без снотворного, от которого и без того не было пользы. Вместо этого раскрыла книгу и продолжила читать с того места, на котором остановилась предыдущим вечером. «Бедняки» не вызывали никакого интереса, словно Ванда выполняла некую служебную обязанность, заранее зная, что это бесполезно. Обида иногда вспыхивала с новой силой на очередной странице книги, которую Ванда перелистывала почти машинально, но в конце концов сморила ее, и Ванда незаметно уснула, словно несправедливо наказанный ребенок.

В эту ночь ей ничего не снилось. Не было и картин, связанных с работой, оставлявших в душе мощное ощущение собственного бессилия и никчемности. Как правило, в подобных кошмарах Ванда всегда была главным действующим лицом, старающимся убежать от происходящего. Этой же ночью ничего подобного не снилось, возможно потому, что сны распадались на слова и даже на отдельные буквы. При этом во сне они сыпались, как горох, словно ее собственное подсознание пыталось очиститься от них, освободиться. Многие слова она никогда в жизни не использовала, но даже если бы хотела, — не смогла бы, так как не знала их значения. Попадались слова, как, например, «палимпсест» или «сублимация», которые Ванда определяла как иностранные, но не знала, к какому языку они относятся.

Может быть, к какому-то мертвому.

Постепенно слова начали сгущаться вокруг нее, она стала выхватывать из этих сгустков целые предложения — сумбурные, бессмысленные. Некоторые даже не имели конца, так как концом служило начало другого предложения, безвозвратно и агрессивно разрушавшее то, во что оно внедрялось. Ванда испытывала чувство, что на нее сыплется все, что она когда-то слышала, читала или произносила, но выведенное на более высокий уровень. Все эти слова отпечатывались в клетках мозга, и те гибли под тяжестью мстительной силы слов. Надо сказать, что ощущение было не из приятных.

Это было сродни чтению книг Гертельсмана, только еще хуже.

Нужно было обязательно проснуться и выпить стакан воды, но она не могла. Это было не просто кошмаром, а истинным бедствием. В голове, подобно стекляшкам из калейдоскопа, дробились осколки света, и она не успевала остановить этот процесс. К тому же Ванда не могла отделаться от чувства, что все эти слова и предложения наделены каким-то смыслом, представляют собой особое послание, которое она обязательно должна прочесть, но не может. Она не понимала, почему это так важно, и неотложность задачи рождала в душе панику, из-за которой трудно было дышать. А слова продолжали сыпаться, подобно ливню, и отдельные капли сливались в непрерывные струи, превращаясь в плотную, непроницаемую массу. Ванда уже не распознавала их. Слова лезли в рот, нос, уши, глаза, проникали сквозь поры, вплетались в волосы и забивались под ногти. И тогда Ванда перестала сопротивляться. Слова были холодные и скользкие, словно рыбы. И причиняли боль, которую физически она не ощущала, но ясно сознавала, что от нее непременно умрет. Она пропустила тот момент, когда еще можно было прочитать послание, а потом оно исчезло. Ей хотелось позвать на помощь, но она не знала, кого, да и рот, который был заполнен словами из мертвого языка и обломками ее собственных зубов, не раскрывался. Во сне она решила закрыть глаза и выждать.

Они не вернутся. Никогда.

Она лежала в собственной постели, обливаясь холодным потом. Глаза ее смотрели в потолок, который Ванда не видела. Сознание слишком медленно возвращалось к реальности, и Ванда все еще не могла поверить, что это был сон, потому что где-то глубоко в душе знала, что это не так. Слеза выкатилась из глаза, скользнула по виску и исчезла в дебрях мокрых от пота волос. Наконец осознав, что ей удалось уцелеть от нашествия неземного разума, Ванда медленно повернулась на бок и натянула на себя влажное от пота одеяло, так как почувствовала холод. Она оставила окно спальни открытым, и в комнату вползала прохладная ночная свежесть.

Город спал, накрывшись тишиной, как одеялом, и Ванда взмолилась, чтобы ему не снились такие сны, которые приходили к ней. В них царило насилие, словно взятое из сказок. Оно было незаметным и вместе с тем обладало огромной разрушительной силой. Но, с другой стороны, если бы его не было, то не было бы истории, не было бы и города. Не было бы самой Ванды, как и ее жизни, похожей на удобную, но давно потертую старую одежду, которую человек с удовольствием носит дома, но стесняется выйти в ней на улицу. В глубокой темной пропасти между одним днем и другим ничего не оставалось от этой жизни, просто начинались другие события, которые наутро она уже не помнила…

Когда она сообщила родителям о том, что намерена поступить на работу в полицию, мать восприняла это известие как пощечину лично ей, и перестала разговаривать с дочерью. Ее молчание продолжалось так долго, что вновь услышав ее голос, Ванда не смогла его узнать.

Наверное, то же самое будет и сейчас. Когда Ванда наберется смелости позвонить матери, та поднимет трубку, и незнакомый, забытый голос будет исполнен такой горечью и упреками, что Ванда, инстинктивно решив, что по ошибке набрала чужой номер, скорее всего, извинится и положит трубку.

Позже, из случайных разговоров Ванда узнала, что в первые несколько лет после того, как она поступила в полицию, когда мать спрашивали, где работает ее дочь, она отвечала, что дочь в данный момент без работы. Таким образом она обеспечивала себе небольшую, но жизненно необходимую дозу сожаления, без которой не смогла бы существовать. Ванда не только ранила ее достоинство. Ей удалось избежать железного шаблона, которым мать измеряла точную формулу жизненного успеха, соответствующую формуле счастья.

Одним словом, в ее глазах Ванда в жизни провалилась.

Но все-таки, мать не всегда была такой. В памяти иногда возникала коротенькая глава из книги детства, где какая-то другая, почти незнакомая, женщина очень ее любила.

Или, во всяком случае, Ванде так казалось.

«Эх, если бы ты всегда была маленькой! — часто повторяла потом мать. — Какая была хорошая девочка! Как меня слушалась!»

И только отец, которого она всю жизнь подозревала, что глубоко ему безразлична, однажды сказал ей с непривычной тревогой в голосе: «Ванда, не становись у зла на пути! Потом тебе захочется освободиться от этого, но ты не сможешь!»

Тогда она не поняла его слов. Даже поторопилась обвинить его в недобронамеренности, и они крепко разругались. От обиды она повела себя, как законченная истеричка, наговорила кучу несправедливых и злых слов, которые неизвестно откуда взялись. Однако он простил ее, хотя она его об этом не просила.

Когда же, наконец, поняла, что он имел в виду, действительно было поздно.

Сегодня же то, что ее отец когда-то суеверно и наивно назвал «злом», стало неким организационным принципом всего ее существования. Ей приходилось делать одно и то же: вмещать все, с чем она сталкивалась, в конкретные рамки, параметры которых были предварительно определены законом, а логическое построение не всегда совпадало с человеческими намерениями. Профессия Ванды предполагала не только поиск и обнаружение невидимой, но крепкой сети, опутавшей весь мир и превратившей его в гигантскую площадку для преступлений, но и постоянную защиту своего собственного существования. Она должна была отыскивать и доводить до конца истории, начатые кем-то другим, разоблачать самых обычных, на первый взгляд, людей как носителей своих и чужих пороков, доказывать мотивы, которые были настолько прозрачными, что не нуждались в каких-либо доказательствах, бороться с невидимым врагом, чьи подобия, воплощенные в конкретную живую форму, спокойно расхаживали по улицам. Но самое плохое, что при этом ей приходилось продолжать притворяться, что она свято верит в человеческую справедливость за неимением другой.

Для Ванды это была просто работа. В ней не было ничего сверхъестественного или неожиданного. Разумеется, преступления были порой просто шокирующими, но не сами по себе, а исключительно их технические подробности. А организованная преступность практически не знала пределов. Она всегда опережала полицию, всегда ее было ровно столько, чтобы оставить достаточно следов и улик, связей и артефактов, пусть даже и в виде трупов. Беловской и ее коллегам нередко приходилось чувствовать себя археологами, чьи ужасные находки оказывались самыми ценными, потому что они копали там, где истории просто не было место, а только голое прошлое, которое взывало к мести.

При этом у нее не было ощущения, что она ведет какую-то эпическую борьбу со злом, потому что само это зло, наверное, не замечало, что с ним борются. Разумеется, Ванда боялась, что кто-то захочет ей отомстить, потому что в таком случае она оказалась бы вышвырнута из своей собственной игры. Она физически боялась не вытерпеть боли, боялась, что это может продолжаться долго, боялась удариться в панику… Но страха не было. Конечно, в полиции ей пришлось столкнуться со страшными вещами, но даже это представлялось ей незначительным нюансом в общей картине, которую невозможно было охватить целиком. К тому же ей не следовало знать слишком много. Не потому, что неведение обеспечивало ей безопасность, просто она предпочитала смотреть прямо перед собой, идя по следу, по которому ее направили. Так она чувствовала себя увереннее всего.

Однако ночью все то, что тщательно пряталось днем, оживало, и тогда становилось по-настоящему страшно. Нечто непонятное заполняло все тайные уголки ее снов, и Ванда знала, что Оно там прячется. Нечто старалось побольнее ударить по всему, что имело смысл для Ванды, что было ей дорого. И хотя Оно не имело плоти и ее с ним ничто не связывало, тем не менее, ее сознание переполнял безмолвный страх. Оно было живым организмом, хотя и не обладало телесной оболочкой. Его душой был бездонный, аморфный ужас, а мозг ему заменяла холодная расчетливость непонятного, потустороннего рефлекса. Плотью служил черный, беззвездный ящик, где пряталась ночь. И не потому, что Оно любило мрак, а потому что именно он был его домом.

Ванда не пыталась прогнать его, она даже стыдилась признаться себе в том, что Оно навещает ее с завидным постоянством. А может быть, это было просто следствием бессонницы, богатого воображения, реакцией усталого, невостребованного тела, обидой, мечтой о каких-то переменах, боязнью этих перемен и быстрого течения времени, освобождением от всего лишнего, рутиной, которая, подобно гарроте, душила ее желание жить, а также результатом потерь и наличия длинного черного, пропитанного смертью туннеля, в котором заканчивалось путешествие в один конец.

Ночью зло истязало ее душу и тело, поскольку знало ее гораздо лучше, чем она сама. Тогда она не могла найти себе места. Не существовало разделительной линии между ними. Отец оказался отличным пророком: он знал свою дочь лучше ее самой.

Слова, которые напали на нее во сне, скорее всего, тоже были частью всего этого кошмара. Нелепо, что ей приходилось метаться в постели, мучаясь собственным разладом. Нужно было спать, как спят все нормальные люди, закрыв глаза и хотя бы частично отключив мозги. И просыпаться на рассвете из-за физиологической потребности, а не из-за леденящих кровь снов, безжалостно запрограммированных чьим-то больным мозгом.

Кем? Ею самой? Системой? Или Гертельсманом?

«Хватит, — оборвала она себя. — Как будто он — Сатана».

Если так будет продолжаться, нужно принять меры. Наверное, есть какие-то лекарства, не снотворное, а что-то другое, что уменьшит силу воздействия снов и сделает собственное бессилие не таким тягостным.

«Да, я совсем расклеилась», — подумала Ванда.

Ей хотелось встать и закрыть окно, а также выпить воды. Но не было сил подняться, и она продолжала лежать лицом к стене, сунув онемевшую до нечувствительности руку под подушку.

«Если полицейские психологи меня расколют, мне конец, — продолжала думать она. — Тогда не возьмут даже уборщицей. Определят как психологически непригодную и, если повезет, засунут в какой-то третьестепенный отдел перебирать бумаги. А может, отправят меня в Академию на курсы усовершенствования английского языка. Тогда я каждый день смогу приходить на работу в туфлях на высоких каблуках и у меня будет обеденный перерыв. А потом я покончу с собой. Коллеги подумают, что это от одиночества, и будут недалеки от истины. Потому как к тому времени мама уже умрет, и я останусь одна-одинешенька на всем белом свете. Только перед этим мне обязательно нужно будет найти для Генри нового хозяина — такого, кто стал бы любить его так, как люблю его я».

С этой мыслью Ванда, наконец, заснула глубоким, без сновидений, сном, который ничто не могло нарушить. Небо за окном постепенно бледнело, покрываясь призрачной, предрассветной пеленой.

Вскоре в этот мир должен с востока хлынуть свет, и все должно было начаться сначала.

Ванда проснулась в полседьмого, когда зазвонил будильник. Она чувствовала себя необъяснимо бодро, хотя не успела как следует отдохнуть. В голове продолжало звучать стихотворение, которое она сочинила вчера. Ванда смутно помнила, что оно, быть может, сыграло какую-то роль в том, что ей довелось пережить ночью, но не знала, то ли в самом кошмаре, то ли в пробуждении от него. Она попыталась сосредоточиться, чтобы с точностью вспомнить слова, которые потерялись во сне.

Городу каштанов

в тишине под ветвями

снится утро.

Нет, кажется, было по-другому. Здесь слов меньше, чем ей казалось, и само стихотворение попроще, чем его первоначальная версия. Конечно, это не означает, что она родила некий шедевр, но все же…

Она еще несколько раз попыталась вспомнить, но только еще больше запуталась. Однако это помогло ей окончательно проснуться. Зачем ей это нужно? Ванда была абсолютно уверена, что стихотворение отложилось где-то в голове, и при первой же возможности выскочит на белый свет. И не потому, что это имело большое значение. Ванда уже давно поняла, что поэзия всегда стыдливо прячется, даже когда ее никто не ищет. И нужно особое умение и вдохновение, чтобы выманить ее наружу, но у Ванды на это не было времени, да к тому же она уже давно решила, что поэтессы из нее не получится.

С этой мыслью Ванда быстро вскочила с кровати, широко распахнула окно, быстро закончила все дела в ванной и направилась в гостиную, чтобы поздороваться с Генри.

По всему видно, за ночь плохое настроение у игуаны испарилось, и теперь это снова была молодая, добродушная ящерица, к которой Ванда, незаметно для себя, очень привязалась. Увидев ее, Ванда в который раз упрекнула себя, что все никак не найдет время, чтобы почитать какую-нибудь литературу о привычках и развитии игуан. Кто знает, может быть, именно сейчас Генри переживает какой-то свой переходный возраст и именно поэтому ведет себя странно.

«Надо же, еще одна жертва созревания», — подумала Ванда, преисполнившись нежностью и состраданием к своему питомцу. Она вынула игуану из террариума и опустила на ковер. Генри сначала вел себя неуверенно, словно впервые покидал террариум, но потом с любопытством отправился обследовать гостиную, что порой заставляло Ванду сравнивать его с молодым псом. Спустя какое-то время она снова посадила его в террариум и включила кварцевую лампу. Ящерица взобралась на ветку и блаженно зажмурилась, подставив мордочку теплу.

Поставив старенькую кофеварку на конфорку, Ванда задумалась о прошедшей ночи, но так, словно это было месяцы или даже годы тому назад. Нельзя сказать, что она чувствовала себя хорошо, но определенно иначе, чем накануне вечером, когда приехала домой. Ей обязательно нужно принять несколько важных решений в своей жизни, и пока она их не примет, так и будет оказываться в глупом положении жертвы людей, от которых, с одной стороны, она зависит, а с другой, для нее никто. По крайней мере, она так считала. Конечно, принятие подобных решений ей снова придется отложить, так как сейчас момент не был подходящим. Однако сама мысль, что не все потеряно, вселяла в нее надежду, что она сможет изменить то, что нуждается в перемене. От этого ей стало легче, и очередное откладывание процесса во времени вообще перестало ее волновать.

Кроме того, есть несколько не столь сложных вещей, исполнением которых она может заняться уже сейчас.

Ванда вернулась в гостиную, легла на пол, сунула ноги под холодную батарею центрального отопления и глубоко вздохнула.

Она смогла сесть тридцать два раза, но потом сдалась. Из кухни послышалось клокотание кофеварки и вкусно запахло кофе. Тридцать два — не столь уж высокий результат, но Ванда была довольна собой. Она ожидала, что сможет сделать не более двадцати пяти упражнений. Значит, есть еще надежда вернуть себе прежнюю форму, и кто знает, может быть, и жизнь ее улучшится.

«Наутро после убийства», — вдруг подумалось ей.

Наверное, ей нужно больше дней, для того чтобы утром она стала просыпаться отдохнувшей и с чувством, что не просто уцелела, но и невредима. Ночь подействовала на нее, как наркотик. Правда, она несколько переборщила с дозой, но все же смогла после всего этого прийти в себя.

А по сути, что же все-таки такое «это»?

Готового ответа у Ванды не было, и она предпочла именно сейчас не рассуждать. Она запомнит ощущение угрозы, но не саму угрозу. Слова, но не смысл послания.

Ванда налила себе кофе и вышла на балкон. Начинался ясный весенний день, который обещал стать лучше вчерашнего. Сверху цветущие каштаны напоминали новогодние елки, украшенные зажженными свечами. Было начало восьмого, и улица постепенно заполнялась пешеходами. Ванда вдруг вспомнила, что должна позвонить министру, но даже эта мысль не смогла ухудшить настроение. Она попыталась вычислить разницу во времени между Софией и Берлином, но быстро от этого отказалась. Знала, что всего один час, но не помнила, что нужно сделать: отнять или прибавить.

«Подумаешь», — сказала она себе. Ей дан приказ, а приказы нужно выполнять.

«Завтра утром», — сказал ей шеф. Ее не смущал даже тот факт, что международный разговор будет за ее счет.

Отыскав в телефоне номер Гергинова, она нажала на кнопку.

Голос Гергинова был сонным и хриплым, как у человека, которого выдернули из сна. Именно такой голос Ванда и ожидала услышать.

— Алло?

— Господин министр, Беловская у телефона…

— Черт возьми, Беловская, что случилось?

— Вы ведь приказали докладывать вам по делу Гертельсмана. Шеф велел позвонить вам рано утром, до того, как вы отправитесь на конференцию.

— Ты ненормальная, Беловская, — вздохнул Гергинов, и Ванда с огромным удовольствием отметила в его голосе нотки бессилия. — Ты хоть соображаешь, который здесь час?

— Шеф сказал, что это срочно…

— Что там такого срочного? Неужто вы его нашли?

— Никак нет, господин министр. Делаем все, что в наших силах, но пока безрезультатно. Впрочем, здесь случилось убийство, и сейчас мы пытаемся установить, связаны ли эти два случая.

— Я об этом знаю. Что еще?

— Ничего, господин министр.

— И ты звонишь мне в шесть утра, чтобы сказать, что никаких новостей по делу Гертельсмана нет? Ах, Беловская, Беловская… Придется поговорить с тобой, когда я вернусь…

— Как вам угодно, господин министр…

— И не звони мне больше, пока я тут, без какой-то важной причины. Понятно?

— Понятно, господин министр.

— Все, пока.

И прежде чем Ванда смогла ответить, Гергинов отключился.

В детстве, как рассказывала ее мать, Ванда была кротким и послушным ребенком. Но она отлично помнила, какую неистовую радость доставляли ей даже редкие, мелкие пакости. Именно такую радость она испытала сейчас. Да и получилось довольно естественно, потому что у нее вообще не было намерения раздражать министра или строить козни. Она позвонила, потому что так ей было приказано. И не ее вина, если приказ оказался необдуманным, даже ненужным.

«Политический приказ», — вдруг пришло в голову Ванде. Политический заказ. Подобно тому, как если бы маленький, робеющий пионер не по своему желанию оказался перед кем-то из власть предержащих. Гергинов, обладая властью, мог позволить себе играть людьми, стоявших ниже, но это не могло продолжаться долго. А потом ее шеф попросту сменит фотографии у себя в кабинете, если, конечно, и ему к тому времени не дадут коленкой под зад.

На этих фотографиях Ванды не было. И Крыстанова тоже. Как и никого из коллег.

Она допила кофе и закурила первую за день сигарету. Вершины даже самых высоких каштанов не достигали пятого этажа, и птицы на их ветвях чирикали где-то в ногах. А внизу, на уровне фундамента, София, кряхтя, пыталась вместиться в разбитую сеть старых улиц, которая давно стала ей тесной.

Может быть, именно так и приходит вдохновение…

Одежда писателя Асена Войнова, в которой он встретил свою смерть, уже прибыла из Перника. Рано утром ее привез лично инспектор Стоев, пригрозив, что без нее он обратно не вернется.

— Боится, что мы отберем у него улики, — поддразнил его Крыстанов, но Стоев пропустил это ехидное замечание мимо ушей.

Конечно, легко можно было догадаться, что убийство Войнова имеет особую значимость для перникцев, и они изо всех сил будут стараться не отдавать его. Особенно сейчас, когда шеф Ванды сказал, чтобы не торопились связывать оба случая. А все объяснялось тем, что в начале года, после традиционной инспекции областных управлений, министр устроил разнос полицейскому управлению Перника за низкую раскрываемость преступлений, а также привел в пример несколько случаев коррупции среди полицейских, которые начальники управлений попытались скрыть. В результате этого прежнее руководство отправили в отставку, и новые начальники сейчас лезли из кожи вон, чтобы отстоять свою профпригодность.

«Всесильная рука министра», — подумалось Ванде.

Ведь именно так написали тогда газеты, что министр сильной рукой добился результатов. А сам он тогда довольно опрометчиво назвал себя «могильщиком коррупции», чем вызвал лавину едких, язвительных комментариев. Но были и такие, которым он нравился, и они не замечали, когда он говорил глупости. Общественное мнение его великодушно прощало, считая, что человеку свойственно ошибаться. Некоторые усматривали в этом особое очарование.

Лишь немногие знали, что когда-то министр Гергин Гергинов блистательно исполнил в зале консерватории Этюд № 9 фа минор Фредерика Шопена. Этот малоизвестный факт был упомянут телеведущей одной студии, в которой министр появлялся по крайней мере раз в месяц.

— Значит, у вас нежная душа? — улыбаясь, спросила его тогда телеведущая.

Министр, немного поколебавшись, ответил, смущенно глядя прямо в камеру:

— Да, это так.

Кто знает, почему именно этот факт всплыл сейчас в памяти Ванды, но она еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. К тому же особых причин радоваться не было, разве что тем самым она компенсировала себе напряжение прошлых дней. А так как знала себя достаточно хорошо, то понимала, что отличное настроение долго не продержится, потому и не делала особых усилий, чтобы скрыть это.

Стоеву все это казалось подозрительным, но он молчал. Ему и раньше приходилось наблюдать разного рода странности, особенно в Софии, так что он не стал комментировать. Стоеву было важно, чтобы расследование убийства было закреплено за Перником, хотя со вчерашнего дня его интуиция упорно подсказывала, что этого не будет.

Он уже сообщил софийским коллегам, что супруга убитого не признала одежду. Она даже была готова поклясться, что одежда на муже чужая. Кроме того, размер брюк, рубашки и пиджака был на пару номеров больше, чем носил Войнов. Впоследствии Евдокия Войнова подтвердила только, что белье, носки и обувь принадлежат мужу. Когда Асен Войнов вышел из дома, на нем были джинсы, хлопчатобумажная тенниска и куртка от спортивного костюма марки «Пума», сделанного на какой-то подпольной болгарской фабрике, шьющей на заказ. А когда его нашли, он был одет в шелковую рубашку, вельветовые брюки коричневого цвета и твидовый пиджак английского производства. В карманах ничего не было. Как выразился Стоев, «их старательно опорожнили». Евдокия Войнова не смогла вспомнить, были ли у мужа с собой какие-то документы, ключи и личные вещи. Она только плакала и монотонно повторяла: «Он сказал, что больше не вернется, и не вернулся».

— А любовница? — спросила Ванда.

— Любовница тоже плакала, но ничего не сказала.

— Молодая? — полюбопытствовал Крыстанов.

— Да, в общем-то, не первой молодости, — ответил Стоев. — Лет тридцати пяти.

«Кретин», — подумала Ванда, а вслух произнесла:

— Как будто этот Войнов молодой. В его возрасте у него уже могут быть внуки.

— У мужчин другое, — тут же возразил Крыстанов, незаметно подмигнув коллеге из Перника. — Кроме того, у Войнова уже точно не будет внуков.

Стоев предпочел не участвовать в пикировке. Это казалось ему несерьезным, а он сюда приехал только по делу. Если софийским коллегам нужно решить какие-то личные проблемы, они могут это сделать и без его участия.

— Давайте посмотрим видеозапись, прежде чем отправить одежду на экспертизу, — предложила Ванда. Крыстанов достал диск, который он получил на телевидении.

Диск засунули в компьютер Ванды, Явор расчистил свой стол, на котором аккуратно разложили одежду. Все вещи были не новыми, но отличного качества. Марка одежды им ничего не говорила, но ее легко можно было проверить. Ванда попыталась вспомнить, носит ли кто-то из знакомых ей мужчин шелковые рубашки, и, подумав, решила, что такого не знает, что уж говорить о твидовом пиджаке.

— Да, классные шмотки, — отметил Крыстанов. — Если я смогу так одеваться, то прямо с сегодняшнего дня становлюсь безработным писателем.

— Может, это секонд-хенд? — предположил Стоев.

— По всему видно, тебе никогда не приходилось покупать б/у, иначе ты бы сразу понял, что это не так, — резко ответила Ванда.

— А как понять? — не сдавался Стоев.

— По качеству, — пояснила она. — А также по запаху. Ношеную одежду чем-то обрабатывают, и она неприятно пахнет. Такой особенный запах. Вроде и нет его, но все же ощущается. Самое главное, после стирки не исчезает. И не только это, не знаю, как тебе объяснить. Просто, войди в какой-нибудь подобный магазин, и сам убедишься.

— А может, одежда куплена за границей? — продолжал выдвигать гипотезы инспектор из Перника.

— Наверняка: весь вопрос в том, кто их покупал. И если это сделал сам убитый, то зачем ему одежда на несколько размеров больше. Если, конечно, он не был полным.

— Жена сказала, что его вес уже давно оставался неизменным. Другими словами, он был худым.

— Везет же некоторым, — вздохнула Ванда.

— Что? — удивился Стоев.

— Ничего, — поспешила ответить Ванда и провела рукой в резиновой перчатке по штанине дорогих вельветовых брюк.

Ей не нужно было вновь смотреть видеозапись, ибо она сразу узнала пиджак. Насчет брюк не была полностью уверена, потому что они мелькнули лишь в самом конце, когда человек с черным капюшоном на голове упал на землю. Рубашка тоже была под вопросом, хотя Ванда была уверена, что одежда на человеке в видеозаписи и одежда на столе у Крыстанова — одна и та же. И все-таки, она подождала, пока коллеги несколько раз прокрутят фильм, чтобы не навязывать свое мнение. Может быть, из суеверия… Уж очень ей хотелось отыскать какую-то связь.

Мужчины не были единодушны, но все же под конец сошлись на том, что одежда на Войнове чужая. Вещи были схожи с теми, что мелькали в записи, но из-за ее плохого качества определить точно было невозможно. Нужно отыскать свидетелей, которые присутствовали на встрече с Гертельсманом в первый вечер. К счастью, таких было немало. Ванда тут же позвонила издательнице и получила от нее номер телефона того молодого бородача, который воодушевленно представлял писателя аудитории. Ей также удалось разыскать еще нескольких человек из числа организаторов встречи, которые могли бы вспомнить подробности одежды нобелевского лауреата, так как находились в непосредственной близости от него.

Стоев, видимо поняв, что дело потихоньку ускользает от него, помрачнел. Он свернул доказательства с таким сожалением, словно достал их из собственного гардероба. Теперь ему предстояло отнести их на экспертизу, а потом возвращаться в Перник.

На бледном шелке рубашки остались бурые пятна. Вероятно, писатель Войнов в полном неведении оделся, как на свадьбу, не подозревая, что попадет на собственные похороны. При этом, в чужую одежду.

А тем временем Крыстанов успел провести короткий разговор по телефону.

— Шеф сказал, что мы забираем и второе дело. Сейчас будем отрабатывать связь между двумя убийствами. Если не сумеем доказать, убийство Войнова вернем Пернику на дорасследование.

— Связь более чем очевидна, — возразила Ванда.

— Я передаю тебе только то, что сказал шеф. Если хочешь, позвони ему сама и выскажи свое мнение. Кроме того, он попросил меня напомнить тебе, чтобы ты не забыла выполнить какое-то важное обязательство.

— Спасибо, я вряд ли об этом забуду.

— И что это за обязательство, если не секрет? Разумеется, если не слишком личное.

— Мне нужно ежедневно докладывать министру. Ему просто жить не дают из-за Гертельсмана.

— И кто же это ему жить не дает? — захихикал Крыстанов.

— Международная общественность, — со всей серьезностью ответила Ванда. — В частности, европейская.

Крыстанов ничего не сказал, лишь лукаво взглянул на нее. Глаза его смеялись.

Ванда пожала плечами. Ее никогда не интересовали тайные внутриведомственные сценарии, и она никогда не стремилась в них участвовать. Крыстанов знал об этом. Другое дело, что среди коллег было и немало таких, которые искренне позавидовали бы ей, узнав о поручении министра.

«Интересно, за что?» — спросила она себя. Наверное, за хорошее отношение. А может быть, за возможность разбудить начальство в полседьмого утра без веской на то причины, если не считать мелочную мстительность госслужащего за то, что его унизили.

Нужно положить этому конец. Как бы парадоксально ни звучало, но Система, частью которой она являлась, в последнее время мешала ей работать, да и сама работа была ничем иным, как исполнением функций, вверенных ей законом от имени Системы. Ванда и прежде чувствовала некоторое несоответствие между тем, что происходило в рамках Системы, и тем, во имя чего она была создана. Но объясняла это громоздкостью структуры власти. Ее центр тяжести иногда совсем неожиданно мог сместиться, ломая все законы замечательной иерархии, выстроенной с благородной целью создавать и поддерживать первоначальный миропорядок. С тех пор, как Ванда вернулась из Детской комнаты, она не могла отделаться от чувства, что не только история с Гертельсманом безнадежно буксует из-за отсутствия каких-либо улик и исчезновения похитителей, но и вообще все ее неимоверные усилия натыкаются на невидимую служебную преграду, которая, подобно резиновой груше, тут же с утроенной силой отбрасывает их назад. Ванде приходилось вести себя осмотрительно и осторожно, чтобы не допустить ошибки, и этот страх сковывал ее по рукам и ногам. То же самое она замечала и у своих коллег. Кроме того, само определение ошибки изменилось. Вместо какого-то разумного объяснения, Система старалась навязать людям готовые штампы некой новой, довольно мутной идеологии, стараясь заполнить ими те ниши, откуда уже давно исчезла нормальная человеческая мотивировка событий.

Все это Ванде очень мешало, дополнительно угнетая и без того спутанные мысли.

Пятнадцать лет назад, когда она была совсем молодой, Ванда верила в то, что жизнь станет другой. Не обязательно лучше, но просто отличающейся от нынешней. Более красочной, полноценной, яркой, словно сошедшей с экрана дорогого телевизора, сделанного по самой современной технологии. В этой жизни она всегда представляла себя иной, совсем не такой, какой была ныне. Она даже не могла с точностью определить, какой она себя видела. Сейчас Ванда чувствовала себя бесконечно усталой и раздраженной. Все ее смутные мечты, лишенные конкретики, одна за другой гасли, срываясь вниз, причем она этого даже не замечала и только впоследствии с удивлением натыкалась на их безжизненные, ссохшиеся останки, причем совсем случайно, когда искала что-то другое, чего так и не находила.

Несмотря ни на что, Ванда хотела бы сейчас оказаться той наивной, глупенькой девочкой, какой была в те годы. С течением времени ей неоднократно приходилось убеждаться в том, что стать мудрее — не означает стать счастливым, и если это происходило, то вряд ли помогло кому-то в жизни. Во всяком случае, не ей.

«Нужно перестать себя обманывать, что мне хотелось какой-то иной жизни, — подумала Ванда. — Если бы было так, я бы никогда не пошла работать в полицию. А я не только пошла, но еще и боролась за это право. Неважно, что сегодня это выглядит глупо. Подобное предопределение должно существовать для тех, кто не знает, что с собой делать».

В деле таможенника ее использовали как орудие. Тогда она не отдавала себе отчета, но сегодня уже могла признаться, что ей это было ясно с самого начала. И все-таки, она не отказалась, продолжила, пока ее не отстранили. Словно проводился какой-то следственный эксперимент, в котором она была даже не участником, а просто пешкой в чьих-то руках. Но и это уже не имело никакого значения. Ведь все вернулось на круги своя. Или, по крайней мере, Система старалась создать подобное впечатление: рано или поздно человек в нее возвращается, ибо только там он может быть счастлив, потому что принадлежит ей. Так поступали раньше, так же продолжают поступать и сейчас. И не только с ней, но и с другими тоже. Что с того, что ощущение восстановленного равновесия каждый раз отличалось от предыдущего. Угол отклонения все больше увеличивался, но ведь человеческая память коротка. Некоторые жаловались и уходили. Другие оставались. Различий между теми и другими становилось все меньше, и круг замыкался.

Тот личный круг, которым была ее жизнь в круге общей жизни.

Ванда любила свободу, но не посмела ее выбрать. Если бы она это сделала, то сейчас ощущение, что ее обманули, было бы еще более острым…

Пора перестать об этом думать. У таких мыслей не было ни начала, ни конца. Если она даст им волю, они ее сожрут. Не было никакой необходимости превращать все, что попадалось ей на пути, в предмет душевных терзаний. Порой нужно просто переступить и идти дальше.

Ей нечего терять. Чего же большего можно хотеть от жизни?

— Итак, что мы имеем? — произнесла Ванда. И только сейчас заметила, что Крыстанова в комнате нет.

Гертельсман и Асен Войнов — писатели. Оба относятся примерно к одной возрастной группе, хотя и не были полными ровесниками. В последние три дня оба стали жертвами преступления, то есть — почти одновременно. Обоих невидимыми нитями связывает комплект одежды, хотя трудно определить, кому она принадлежит.

Пожалуй, на этом сходство кончалось и начинались различия.

Скорее всего, это дело рук маньяка, похитителя писателей, который или сильно их ненавидит, или, наоборот, нежно привязан к ним, или сам не ведает, что творит.

Они даже не уверены, что видеозапись — это не постановка. Действие разыграно настолько примитивно, что даже дети бы справились…

Ванда почти столкнулась с Крыстановым в коридоре.

— Ты куда? — спросил он.

— Я в Малиново.

Он что-то крикнул ей вслед, но она даже не обернулась.

В очередной раз Ванда Беловская пребывала в том состоянии, которое не могла объяснить.

Она не могла утверждать, что у нее нет никакого плана.

Но также не могла и отрицать это.

12

Почти на самом подъезде к Пернику главная магистраль была перекрыта. Из-за случившейся там аварии все машины заворачивали, направляя по проселочным дорогам, о которых Ванда раньше даже не слышала. Второстепенное, изрытое ямами шоссе просто изнемогало под тяжестью колонны автомобилей, которые ползли по нему со скоростью, не превышающей десяти километров в час. Стояли последние дни апреля, а пекло так, словно начинался август. Этот ветреный, жизнерадостный месяц, который кокетливо любил удивить то внезапным возвращением зимы, то летней жарой, все никак не мог решить, к какому сезону он принадлежит, хотя с усердием пытался изображать их смену.

В апреле, как правило, ничего не случалось. Люди были всецело заняты повседневными заботами, лишь изредка замечая потуги апреля обрадовать их свежим фоном городской зелени. Они с нетерпением ожидали лета, но после него со скрытой тревогой начинали ждать наступления зимы. Словно времена года хранили какую-то тайну, которой люди боялись, но тем не менее, жаждали побыстрее узнать.

Наверное, тайну времени, которая в своей бесконечности выглядела так, словно постоянно обновлялась, повторяясь из года в год.

Все, кого она знала, рассчитывали на подобное повторение, жили, уповая на него. Да, перемена, но уже знакомая — вот, что им придавало сил. Она дарила им ощущение надежности, вселяла обманчивую уверенность в том, что, несмотря ни на что, удастся защитить себя от биологического ритма, навязанного им матерью-природой.

Даже в этом бедном шахтерском крае, чьи «прелести» никогда не радовали глаз, природа очень постаралась, чтобы сделать его более привлекательным. Весенний пейзаж по обеим сторонам дороги напоминал рекламу экспортного продукта: деликатно намекая на то, что этот продукт дешевый, хотя и не выглядит таким.

Однако Ванда не замечала приветливую зелень вокруг себя. Ей было жарко, и медленное движение машин ее безумно раздражало. К тому же она не знала точно, где находится. Просто ползла за другими, хотя подозревала, что далеко не все направляются туда, куда ехала она. Позади оставались развилки, от которых отходили дороги, скорее напоминавшие раскисшие от грязи узкие улочки. Указатели почти не попадались, и Ванда лишь приблизительно могла определить правильное направление к Малиново. Карты у нее тоже не было, что в очередной раз заставило ее принять решение обязательно купить себе карту и положить ее в бардачок.

Хотя, вряд ли она это сделает. Потом опять забудет, и вспомнит лишь тогда, когда снова не будет знать дороги.

«Человеку явно нужны подобные мелкие, досадные темы, на которые он может рассуждать, даже вслух, с самим собой», — подумалось Ванде. Когда все уже исчерпано, даже это помогает. Особенно, если естественное состояние человека — одиночество.

Конечно, она всегда может разговаривать с Генри. Но там нужно подбирать слова, потому что ящерица ни в чем не виновата. А вот себе Ванда могла и нагрубить, и беспощадно отругать, потому что считала, что это — дисциплинирующий фактор. Она может поносить себя, угрожать, тыкая пальцем, это даже доставляло ей удовольствие. Возможно, чувство исполненного долга по отношению к кому-то другому.

В конце концов Ванда не выдержала и свернула на следующей развилке. Она избрала эту боковую дорогу, которая издали показалась ей асфальтированной и пустой. Кроме того, по ее расчетам, дорога должна была привести ее если не в само Малиново, то куда-то поблизости.

Спустя двадцать минут она и впрямь достигла села, что ее несказанно удивило. На этот раз Малиново показалось ей другим, может быть, потому, что в прошлый раз они въехали в него с противоположной стороны. Было несколько странно, что к такому заброшенному, неприглядному месту ведут целых две дороги. Еще более удивительным был тот факт, что село, располагавшееся недалеко от столицы, запустело так, словно было заброшено в некий недоступный горный район. Может быть, Малиново было демографическим феноменом, в таком случае, это объясняло положение вещей. Но, возможно, была и иная причина. Во всяком случае, село отличалось от других сел в этом районе, будто в нем имелось что-то такое, что прогнало всех людей, и только те, у кого не было другого выбора, остались здесь жить.

Ванда вспомнила о безработном мэре и решила разыскать сначала его. Но перед этим нужно было перекусить, потому что голод, на который в последнее время она старалась не обращать внимания, напомнил о себе — под ложечкой засосало.

Но, как оказалось, в Малиново эта задача была практически невыполнимой. Ванда припарковала машину у здания мэрии и решила осмотреться. На небольшой площади, вокруг которой располагались остатки клумб с мраморными бордюрами, сквозь потрескавшийся асфальт весело пробивалась зеленая трава. В одной из клумб лежала опрокинутая скамейка. Напротив мэрии Ванда обнаружила разбитую автобусную остановку, где под ржавым козырьком навеса сохранилось порванное расписание уже несуществующего автобуса. Низкий бордюр тротуара сохранил следы чередующихся черных и белых участков — так когда-то была раскрашена остановка. Теперь тротуары красили по-другому. Было ясно, что здесь давно никто не ходит, видимо, боясь оступиться на разбитых плитках. Селяне предпочитали передвигаться по дороге. Позади остановки простиралась местность, поросшая буйной зеленью, скорее всего, бывший общественный парк. Там Ванда увидела также несколько остовов сломанных скамеек и гранитную основу питьевого фонтанчика, который давно пересох. Весь этот пейзаж создавал впечатление запустения и хаоса. Словно джунгли вторглись на территорию села и постепенно поглотили его. Было бесконечно грустно все это созерцать, потому что явно чувствовалась обреченность и разруха. У Ванды сжалось сердце. Ее магнитом притягивали подобные места, но когда она туда попадала, вся ее природа начинала бурно протестовать против увиденного.

Иногда Ванда даже пыталась себе внушить, что если бы у нее был где-то дом — не просто жилье, куда она бы приходила и уходила с одинаковым безразличием, а настоящий дом, то располагался бы он именно в подобном месте. В такие моменты она не могла заставить себя покинуть это место. Ностальгия, тревога и любопытство словно приковывали ее даже там, где она никогда прежде не бывала. Глубоко в душе она была уверена, что в один прекрасный день окажется в здании какой-то заброшенной фабрики или в некоем опустелом селе и навсегда останется там. Ванда терпеливо ждала этого дня, упорно пытаясь узнать свой воображаемый дом повсюду, где неизбежность конца человеческого бытия была сопоставима с вечностью.

Именно поэтому ее и привлекло Малиново.

В тот день, когда они с Крыстановым и перникскими полицейскими оказались здесь, село выглядело просто запущенным, как сотни других сел в стране. Теперь же, когда она была здесь одна, ей стало казаться, что оно словно бы исподволь притягивает ее, стараясь заключить в свои сонные объятия. Еще немного, и она навсегда позабудет о том, зачем сюда приехала.

Ванда немного прошлась по улице, потом вернулась обратно и обошла мэрию. Обнаружила медпункт, на двери которого висел массивный замок. Ничего другого, кроме корчмы в противоположном конце площади, она не нашла. Из корчмы за ней уже наблюдали несколько пар глаз. Голоса стихли. По всему ей было видно, что больше идти никуда не надо.

За двумя столами расположились несколько стариков, лица которых выглядели абсолютно одинаковыми. Они молча наблюдали за ней, и в глазах у них читалось подозрение. У третьего стола сидел мужчина лет шестидесяти и читал газету. В отличие от других, он был одет в джинсы и клетчатую рубашку.

Войдя в помещение, Ванда громко поздоровалась. В ответ послышалось нечленораздельное глухое ворчание.

Человек с газетой поднял голову и вопросительно уставился на нее.

— Вы что-то хотели?

— У вас можно поесть?

— К сожалению, нет.

— А где в селе можно купить какой-нибудь еды?

— Приготовленной еды вы нигде не купите, а бакалея есть в магазине. Только он сейчас закрыт.

— Если вы мне подскажете, кто хозяин магазина, я могла бы пойти и попросить его продать мне каких-нибудь продуктов. Я умираю с голоду.

Мужчина перелистнул газету, прищурил глаза, всматриваясь в какую-то информацию на странице, снова перелистнул.

— Я хозяин магазина, — наконец вымолвил он. — И поскольку у меня нет помощников, то до одиннадцати я торгую там, потом закрываю магазин и прихожу сюда. Так что, если вам нужно что-то из магазина, милости прошу завтра после восьми.

— Ну чего ты накинулся на нее, Стоян, — отозвался один из стариков. Цвет его лица был таким же землистым, как и пуловер домашней вязки, видневшийся из-под потертого пиджака.

— А я тебя узнал, — вмешался другой старик с соседнего столика. На голове у него была соломенная шляпа, пронзительные голубые глаза с любопытством смотрели на Ванду, а на лице играла легкая усмешка. — Ты — та самая полицайка, которая усмирила цыган.

— Ну прямо уж, усмирила, — возразила она ему, тоже улыбнувшись.

— Да наш мэр тут не перестает о тебе рассказывать. Наверное, ты ему здорово приглянулась. Я потому тебя и узнал. Твое здоровье!

У столиков вновь послышалось нечленораздельное бормотание и звон стаканов.

— Стоян, налил бы ты женщине, пусть она с нами выпьет, — сказал первый старик.

— Нет, спасибо, — ответила Ванда. — Я на работе, так что пить не могу.

— Ну и что, что на работе? — вновь спросил голубоглазый. — Давай по одной, чтобы работа спорилась.

— Я и вправду не могу, — снова отказалась Ванда. — Ведь я за рулем, мне нужно вернуться в Софию.

Хозяин корчмы наконец согнул газету пополам и оставил ее на столе.

— Что вам принести из магазина?

— Полбатона и немного брынзы, если у вас есть. Мне этого достаточно, — попросила Ванда. — Большое вам спасибо.

— У меня все есть, — сказал хозяин корчмы. — Сейчас я вам принесу. И сооружу вам омлет с луком на скорую руку!

— Не надо, не беспокойтесь. Хлеба и брынзы будет достаточно.

— Я тоже поем, — сказал он, направляясь к двери.

Ванда села за его стол и взглянула на газету — она была недельной давности.

Спустя пятнадцать минут она уже ела омлет, который был, наверное, самым вкусным в ее жизни. Хозяин корчмы, которого звали Стоян, категорически отказался взять с нее плату. Ей стало очень неудобно, хотя и было приятно. Очевидно, для жителей Малиново она неожиданно для себя стала героем, разумеется, на фоне нерешительности и беспомощности мэра.

— Так где же ваш мэр? — снова спросила она, покончив с обедом. — Хотела с ним поговорить.

— А его нет, — сообщил старик с огромной родинкой на кончике носа. — Вчера, когда вы здесь закончили, он укатил в город и больше не появлялся.

— А известно, когда он снова появится?

— Да этот наш мэр… — опять вмешался голубоглазый. — Он приезжает, когда захочет. Ты, девушка, расскажи нам об убитом. Кто он, откуда… А то мы ничего не знаем и трясемся тут от страха…

— Это писатель, из Перника.

Старики зацокали языками и вновь зазвенели стаканами.

— Кто-нибудь из вас раньше видел его в селе? — поинтересовалась Ванда.

— Да что ты, — сказал тот, что с родинкой. — Таких людей в Малиново нет. Только цыгане и остались. Как помирать начнем, они нас закапывать будут.

— Да они и о другом позаботятся, как бы нас на тот свет побыстрее отправить… — сказал тот, что в пуловере. — Раз совсем незнакомого человека убили, который ничего им не сделал, что уж нам остается…

— Кто вам сказал, что они его убили?

— А зачем, чтобы нам кто-то говорил? — возмутился голубоглазый. — Вчера твои люди цельный день только этих смуглых и расспрашивали, все вертелись здесь. Разве станут их расспрашивать, если они не виноваты, скажи на милость?

— Так обычно делается, — пояснила Ванда. — Вот сейчас, например, я специально приехала, чтобы потолковать с вами, потом с цыганами, да и с мэром хорошо бы встретиться. Но это же не значит, что вы убили писателя, не так ли?

Мужчины замолчали.

— А кто же тогда, если не они? — удивленно спросил один, который до сих пор молчал.

— Найдется кому, — неожиданно сказал Стоян.

Ванда вопросительно взглянула на него, но он больше не промолвил ни слова.

— А где ваши жены? — она решила сменить тему.

— Кое-кто дома, но большинство уже на кладбище, — промолвил тот, что с родинкой.

— А сколько всего женщин в селе?

— Три.

— А мужчин?

— Мы все тут, — засмеялся голубоглазый.

Ванда посчитала — семеро.

«Нужно будет вернуться и поговорить со Стояном наедине», — решила она.

Поблагодарив за обед, она попрощалась со всеми и вышла наружу. Глазам стало больно от яркого солнца, а очки она забыла в машине.

Перед ней простиралось пыльное, притихшее Малиново.

Ванда умышленно никого не попросила проводить ее. Все старики казались настолько немощными, что, наверняка, еле добирались из корчмы до дома. А Ванда даже подумать не могла, что, несмотря на запустение, Малиново окажется таким большим. О многих домах не всегда можно было сказать с улицы, обитаемы они или нет. Часто мелькали грязные, оборванные дети разного возраста, которые поднимали невообразимый шум. Других признаков жизни не было, словно присутствие людей в этих домах, если оно когда-то и было, составляло лишь несущественную подробность истории их существования.

Сейчас Ванда совсем другими глазами смотрела на грязь и запустение, на горы мусора во дворах. Она даже представить себе не могла, как все это выглядело раньше, так как разруха приняла угрожающие размеры. Но зато ясно было видно, что произойдет здесь максимум лет через десять. Будущее села Малиново напрочь вытеснило его настоящее и уже по-хозяйски здесь распоряжалось.

Ванда продолжила идти вперед, где, как ей казалось, должна была находиться околица села. Оттуда, наверное, начинались луга.

Улица была изъедена многочисленными канавками, по которым текли сточные воды, и порой невозможно было не ступить в них. Кроме детей и тощих собак, Ванда заметила грязного худосочного поросенка, который время от времени пронзительно визжал. Здесь начиналось цыганское царство. Самые маленькие тут же окружили ее, оглушив криками. Взрослые выползали из своих хибар, глядя на нее с тем же подозрением, с каким встретили ее в корчме. Она не могла разговаривать со всеми, а потому решила поискать того парнишку и его мать, с которыми ей довелось беседовать накануне. Помнится, тогда цыганка орала на нее, как бешеная, и проклинала, но Ванде удалось подкупить ее последними сигаретами.

Ей пришлось трижды спрашивать, пока, наконец, враждебно настроенные жители цыганского квартала объяснили, где их найти. Впрочем, когда Ванда дошла до нужного ей дома, мать того парня уже поджидала ее.

Ванда представилась, даже показала служебное удостоверение, но оно не произвело на цыганку никакого впечатления. Скорее всего, она была неграмотной, но даже если и умела читать, это никоим образом не помогло бы ее умилостивить.

Оказалось, что Янко и того, что постарше, который приходился ему двоюродным братом, в полиции все-таки поколотили, или, по крайней мере, так они утверждали. Ванда хотела с ним поговорить, но мать ее не пустила, сказав, что его нет. Не разрешила даже зайти за проволочную ограду, окружавшую полуразрушенный барак, в котором жила семья. Кроме того, допросы полицейских разозлили цыган, подняв в квартале градус напряжения, и сейчас Ванда особенно остро ощутила это на себе.

Оставаться здесь долго было небезопасно.

В конце концов, она не смогла придумать ничего другого, кроме как вновь угостить цыганку сигаретой. Ванда достала из кармана пачку, вытряхнула себе одну, остальное протянула цыганке. Бросив на Ванду свирепый взгляд, та, тем не менее, пачку взяла и опустила ее в бездонный карман рваного передника. Цыганка напоминала некое языческое божество, принимающее это ничтожное подношение не потому, что готово усмириться, а просто потому, что так полагается.

Ванда закурила и поднесла зажигалку к сигарете цыганки. Цыганка сильно затянулась, и почти сразу выпустила из ноздрей два густых клубка дыма.

— Этого человека… ну, убитого… вы когда-нибудь раньше здесь видели?

Цыганка отрицательно покачала головой.

— Уверены?

Цыганка вновь бросила на нее острый взгляд из-за густой дымовой завесы.

— Чего вы все нас спрашиваете? Чего ты своих не спросишь, болгар?

— Их я тоже спрашивала, — спокойно ответила Ванда. — И они сказали то же самое.

— И сейчас ты пришла к нам… Потому что мы — цыгане? За все мы вам виноваты!

— Пришла, потому что у меня работа такая — задавать вопросы. И не только вам, а всем. Ведь нужно же установить правду!

— Какую правду? — не успокаивалась цыганка. — Вашу или нашу?

— Правда только одна, когда речь идет о преступлении. Об убийстве…

— Это ты так думаешь.

— А как думаешь ты?

— Не знаю, — ответила цыганка, бросив окурок в грязь и втоптав его босой пяткой. — Я — женщина простая, не ученая, как ты. Потому, лучше спроси у своих. Спроси их снова…

Она повернулась к Ванде спиной и направилась к своей развалюхе. По дороге что-то гневно прокричала маленькому, совсем голому ребенку, который барахтался в мусоре. Ребенок выкрикнул что-то в ответ и неуклюже заковылял к ней на грязных кривых ножках.

Ванда развернулась и пошла туда, откуда пришла. Село уже не казалось ей привлекательным в своем предсмертном ренессансе. Позади гнилой прелести разрухи проглядывал совсем иной микромир. Он напоминал полный гноя нарыв, который был готов прорваться в любую минуту. И это, если случится, никому не принесет облегчения.

Цыганский квартал располагался на горном склоне, и чтобы попасть в него, Ванде пришлось подняться вверх, а теперь предстояло спуститься на равнину. Со склона открывался вид на заброшенный карьер, который был похож на кратер, образовавшийся из-за столкновения с метеоритом или из-за какого-то иного природного бедствия. Трудно было себе представить, что кому-нибудь в здравом уме могло прийти в голову вырыть в земле подобную яму, неважно с какой хозяйственной целью. Небольшой запас древесного угля был давным-давно исчерпан, а потому не мог служить оправданием существованию этой ямы. Недалеко от карьера располагалась небольшая каменоломня, которая на фоне кратера выглядела просто игрушечной. Ванда попыталась себе представить, какой была местность в прошлом, до того, как человеческая рука нанесла ей эти уродливые раны, и не смогла. Наверное, сначала были заросли малины, потом уголь, а теперь нет ничего.

Однако внизу, на дне карьера, явно находились люди. Два внедорожника остановились в конце спиралевидной трассы, которая вела из кратера наверх. Но людей видно не было.

«Опять какие-то братки, — подумала Ванда. — Интересно, что они здесь ищут?».

Дорожка, по которой ей пришлось спускаться, вся была изрыта потоками талой воды, стекавшими вниз после таяния снега.

А может быть, последнее, что видел писатель Войнов, прежде чем навсегда покинул этот прекрасный божий мир, и был именно этот карьер.

Солнце несколько подсушило остатки шлака, которым была присыпана дорожка, и ноги Ванды с каждым шагом поднимали маленькие облачка пыли.

Хорошо, что она успела сменить обувь, оставив туфли на каблуках дома. Теперь ей легко шагалось по неудобной дорожке. Скорее всего, никто из стариков, с которыми она познакомилась в корчме, не жил в верхнем квартале, иначе трудно себе представить, как они добираются домой по склону, особенно после того, как пропустят несколько стаканчиков ракии.

Возле внедорожников по-прежнему никто не появился, хотя они и продолжали там стоять.

У одного из дворов нижнего квартала сидела на стуле женщина и вязала. Она взглянула на Ванду и приветливо улыбнулась. Ванде вдруг показалось, что она поджидала именно ее.

Ванда помахала ей рукой и громко крикнула, как это было принято в селе:

— Добрый день!

Женщина кивнула, потом поднялась со стула и жестом пригласила в дом.

Ванда открыла калитку и вошла во двор.

Он оказался ухоженным. Грядки были тщательно вскопаны и издалека пахли свежей землей. Фруктовые деревья выпустили почки, некоторые из них уже зацветали, а среди них группками пышно цвели тюльпаны, нарциссы и колокольчики.

Это был обычный сельский двор с обычным домом, но было видно, что о нем с большой любовью и старанием тщательно заботились.

— Заходите, заходите, — не переставала повторять женщина, идя следом за Вандой по узкой тропинке, вымощенной плиткой.

Ванда протянула ей руку, и, представившись, коротко объяснила, зачем она в селе. Женщина широко улыбнулась, сразу попросив называть ее бабушкой Радкой, а потом сказала:

— Наконец-то увидели в нашем селе полицию, может, теперь вздохнем посвободнее.

Ванда не спросила ее, докучают ли ей цыгане, потому что наперед знала ответ. Вместо этого поинтересовалась, с кем живет женщина.

Оказалось, что бабушка Радка живет одна с тех пор, как ее муж погиб при аварии на шахте. Но не в карьере, а в большой шахте, которая находится в двадцати километрах отсюда. В свое время там работало почти все мужское население села. Многие оставили там здоровье, потеряв кто руку, кто ногу. А некоторые вообще отправились на тот свет.

— Что было, то прошло, — сказала женщина, и Ванда заметила, что ее глаза за стеклами очков покраснели. Потом они пили кофе, и бабушка Радка подробно рассказала ей о внуке, у которого свой бизнес в городе. Женщина так увлеклась, что Ванде пришлось прервать ее, чтобы, в свою очередь, задать вопросы.

Да, старая женщина слышала об убийстве, и ей было очень жалко убитого. Но она его не знала, и в последнее время не замечала в селе ничего необычного. Впрочем, а что можно назвать обычным? Ведь с тех пор, как здесь поселились цыгане…

Ванде вновь пришлось прервать ее, чтобы задать несколько рутинных — то есть бесполезных — вопросов. Наконец, поблагодарив за кофе, Ванда распрощалась.

Нужно обязательно съездить в Перник и поговорить с коллегами, которые расспрашивали жителей Малиново. И для них, и для нее работа здесь еще не закончилась. Кроме того, ей хотелось лично услышать их мнение о происшествии. Ее интересовало не то, что им удалось обнаружить, а скорее, как они оценивают атмосферу в селе. В конце концов, на этом этапе расследования трудно утверждать, что Асен Войнов убит где-то здесь, но есть очень большая вероятность того, что именно так и произошло.

Ванда вернулась в Софию еще засветло. Главное шоссе уже расчистили, и ничто не напоминало о недавней аварии, если не считать того, что с одной стороны придорожное ограждение было здорово помято. И так как движение в сторону Софии не было интенсивным, многие водители гнали, как сумасшедшие, будучи уверенными, что с ними ничего не может случиться. Ванда тоже ехала со скоростью большей, чем обычно, хотя и постоянно напоминала себе, что нужно ее ограничить. Однако ноги сами автоматически перемещались с тормоза на скоростную педаль. Благо, обстановка позволяла, да и не хотелось задерживаться. Кроме того, она не сомневалась, что ей еще не раз придется ехать в эту сторону.

Интересно, до каких пор?

Пока она не обнаружит, что же все-таки случилось.

«Ваша правда или наша?» — спросила ее цыганка.

Ванда отлично поняла, что она имела в виду, но у нее по-прежнему не было ответа. И она не была уверена в том, что когда-либо узнает его, ибо убийство человека — это не ответ. Это огромный вопрос, с которым мы сталкиваемся постоянно, независимо от того, какова статистика раскрываемости и насколько увеличивается число лиц, осужденных за убийство.

Достаточно только одного, чтобы маховик вновь пришел в движение.

При въезде в Софию образовалась пробка, и Ванда использовала вынужденную заминку, чтобы позвонить Крыстанову. Однако его телефон не отвечал. Значит, придется заглянуть на работу, чтобы проверить, не оставил ли он что-нибудь для нее. Хотя, он бы ей позвонил.

Ванда вдруг обратила внимание, что людей на улицах больше, чем обычно, но она тут же вспомнила, что завтра суббота. Это всегда имело значение и для водителей, и для пешеходов, шумными толпами переходящих улицы. Городской ритм давал всем ощущение свободы, заставляя надеяться на то, что они — нормальные люди и имеют право претендовать на большее, чем им полагается.

Наверное, жена Крыстанова наконец-то убедила его пораньше забрать ребенка из детского сада, чтобы вместе куда-то поехать на субботу и воскресенье. На воздух, как любила говорить сама Ванда. Словно София находилась где-то глубоко под землей или в открытом космосе.

Ванде суббота не нужна. Она могла бы обойтись и без воскресенья. В ее личном океане времени не было необходимости в таком количестве островов спасения. Скорее всего, потому, что даже если бы они и были, то оставались бы необитаемыми.

Крыстанов ничего ей не оставил.

Ванда просмотрела почту в мобильном телефоне, прочитав заново все сообщения. С какого-то телефона, очень похожего на ее собственный, ей уже в пятнадцатый раз предлагали увеличить размер мужского члена.

— Непременно, в какой-нибудь другой жизни, — пообещала она кому-то вслух, прежде чем стереть письмо.

Когда, наконец, она добралась до дома, уличные фонари ярко горели, и каштаны радостно нежились в их одноцветном, безжизненном свете.

Ванда распахнула дверь на балкон, вынула Генри из террариума, закурила сигарету и отправилась на кухню, чтобы приготовить ему еду. По пути включила телевизор и услышала, что после новостей гостем студии в политическом комментарии будет Гергинов. Наверное, его спросят и о Гертельсмане, но, скорее всего, очень осторожно, лишь намекнув на то, что проблема все еще остается.

«Вернулся, значит», — подумала Ванда.

Потом сменила канал и выключила звук.

Министр и без того ни во что не ставил местных журналистов. Он их не боялся, потому что давно раскусил, к тому же ведущий этой передачи был его другом.

Ванда вытащила Генри из-под холодильника, куда он снова пытался спрятаться, посадила его обратно в террариум и поставила у него под носом мисочку с едой. Когда ей нечего было делать, она могла часами сидеть перед террариумом, наблюдая за неподвижно распластавшимся на ветке Генри. Тогда ей казалось, что он живет в каком-то другом измерении. Это вдруг напомнило ей, что еще два дня назад она хотела позвонить матери.

Ванда взяла телефон и снова уселась перед террариумом. Игуана медленно жевала пищу.

Ванда набрала нужный номер. Только после шестого звонка на той стороне откликнулись.

— Алло-о-о, — пропел звучный самоуверенный голос матери. Ванда облегченно выдохнула, потому что по тону поняла, что мать чувствует себя хорошо.

Но одновременно с этим немного испугалась — может быть, ожидала услышать голос больной, немощной старухи, нуждающейся в помощи, с которой она, наконец-то, могла бы поговорить на равных. Но сейчас не было смысла даже начинать, потому что Ванда уже знала наперед, что проиграла.

— Алло! — повторила мать. — Кто у телефона?

Ванда продолжала молчать, лишь время от времени сглатывая слюну. Она не начинала разговор лишь из упрямства, так как ей было противно столь бесславно признать себя побежденной, не сказав ни слова. Но она хорошо знала, что даже одно сказанное слово может дорого ей обойтись.

— Я вас не слышу, — выкрикнула мать, и этот крик вдруг показался Ванде зовом о помощи.

— Алло, — тихо вымолвила она.

— Алло, алло, я вас не слышу, говорите громче! — не сдавался голос на том конце.

— Алло, мама, это я, Ванда.

— Алло, но кто это звонит? Как вам не стыдно издеваться надо мной?

— Мама, это я, твоя дочь.

— Бессовестные, наглые твари! — прокричала мать и повесила трубку.

У Ванды не было сил снова позвонить. Она чувствовала себя разбитой.

Мать либо совсем оглохла, либо прекрасно знала, кто звонит, и именно поэтому устроила этот цирк.

По крайней мере, Ванда услышала ее голос и убедилась, что все в порядке.

Она опустилась на пол, повернулась на бок и свернулась клубочком. Телефон положила рядом. Ей очень хотелось заплакать, но она знала, что не сможет, а потому прижала к глазам кулаки и попыталась глубоко дышать.

Суббота неслышно приближалась. Еще немного, и она ворвется к ней в дом. Ванда решила не пускать ее. Она открыла глаза и увидела, что показывают старую американскую комедию. Ванда посмотрела весь фильм без звука, а когда он кончился, так долго смеялась, что даже Генри недовольно завозился и повернулся к ней спиной. Наверное, если бы мог, он бы от нее сбежал. Но к счастью, игуана была надежно закрыта в своем стеклянном саркофаге, и Ванда была единственным ее другом, ее защитником и богом.

В известном смысле Ванда была ей матерью.

13

Грусть живет вечно —

сухой цветок, позабытый

в книге.

Ванда беспробудно проспала всю ночь, почти восемь часов. Может, из-за того, что не стала читать перед сном, а может, потому что после неудавшегося разговора с матерью позволила себе выпить. Сон был глубоким и безмолвным, без сновидений и страхов. Она проснулась еще более отдохнувшей и бодрой, чем предыдущим утром. Правда, ей не удалось улучшить свой рекорд в качании пресса — всего двадцать восемь раз, но даже это не испортило ей настроения. Возможно, исчезла амбиция, или она просто начала свыкаться со своим новым «я».

Ванда вспомнила, что вчера она все же не выдержала и переключила телевизор на тот канал, где гостем в студии был Гергинов. На нее произвело впечатление, что его словарный запас очень изменился с того времени, когда они работали вместе. Он говорил, как человек, который разом выучил много новых слов, но не знает, как и когда их использовать. А его глаза под прицелом камеры выглядели какими-то пустыми.

«Это наше будущее», — сказал Гергинов, хотя Ванда давно уже перестала понимать, о чем именно он говорит, и ухватилась за слово «будущее», потому что оно звучало знакомо.

В нем было что-то обнадеживающее.

Ванда пила коньяк, ибо ничего другого у нее не было. Понемногу отпивала прямо из бутылки, которую достала пустой наполовину, но утром нашла у кровати полностью опорожненной.

А потом вдруг наступила суббота и началось то будущее, о котором Гергинов вещал накануне.

Машин на автомагистрали почти не было, к тому же она была открыта, так что Ванда добралась до Малиново очень быстро. В восемь она уже въезжала в село. Площадь, как и прежде, была пустой. Для очистки совести Ванда постучалась в закрытую дверь мэрии, после чего отправилась в корчму. Вчерашних старцев не было, корчма тоже еще не работала, а без клиентов она выглядела, как и все постройки вокруг, которые, наверное, уже и не помнили, когда в них ступала нога человека.

Ванда направилась к магазину, заметив его метрах в пятидесяти отсюда. На двери висело расписание. В нем указывалось, что выходной день — воскресенье. И, как сказал Стоян, магазин открывался в восемь.

Однако сейчас он был закрыт. Ванда обошла вокруг, но никого не увидела. Потом вернулась на площадь и подогнала машину к магазину, решив подождать. В конце концов, времени было достаточно. Стоян мог быть необязательным человеком и не настолько уж точным. По сути, она и не успела составить о нем мнение, хотя он мог бы оказывать значительное влияние на стариков, потому что, за исключением мэра, был здесь самым молодым, да к тому же держал корчму и магазин. Иными словами, если в Малиново существовала какая-нибудь социальная жизнь, то Стоян был ее столпом.

Но не это было главным. Как правило, то же самое можно сказать о любом сельском корчмаре. И если бы Стоян целенаправленно, как считала Ванда, не обмолвился, что знает намного больше, чем старцы, которые полунамеками пытались ей что-то сообщить, она бы вообще не стала его снова искать.

Из глубины боковой улицы, ведущей к верхнему кварталу, послышался мощный рев мотора. Через секунду на площадь выскочила большая черная машина. Резко развернувшись, она исчезла в клубах пыли по направлению к выезду из села. Все произошло очень быстро, к тому же далеко от нее, но Ванде показалось, что машина была марки «ауди». Однако номер она не успела разглядеть, увидела лишь две буквы СА.

У нее почти не было сомнений, что черное «ауди» и те два внедорожника, которые она успела заметить на дне карьера накануне, каким-то образом связаны. В таком селе, как Малиново, по-другому просто быть не могло. Может быть, и Стоян с этим как-то связан, кто знает. В противном случае Ванда просто не могла себе представить, что здесь делать браткам.

Она только собралась позвонить Стоеву, как в боковое зеркало увидела пожилую женщину в коричневой кофте и белом платочке.

Ванда вышла из машины и подождала, пока женщина подойдет поближе. Та бросила на нее такой же недоверчиво-любопытный взгляд, как и старики в корчме, немного поколебалась и пробормотала нечто вроде приветствия. Потом опасливо толкнула дверь магазина.

— Закрыто, — сообщила ей Ванда. И так как факт был налицо, ее сообщение прозвучало по меньшей мере нелепо.

— Но почему? — удивилась женщина и вновь толкнула дверь.

— Не знаю. Может быть, Стоян заболел?

— Ну да… Он никогда не болеет. Что-то другое случилось…

— А он где живет?

Женщина смерила ее подозрительным взглядом. Ее лицо под белым платком, темное и морщинистое, походило на какую-то ритуальную маску.

— А ты, случаем, не полицайка?

— Она самая, — кивнула Ванда, сделав попытку улыбнуться, но у нее не получилось. Эта местная слава ее не радовала. Наоборот, ей стало казаться, что жители Малиново пытаются что-то от нее скрыть.

— Стоян здесь не живет. Внизу его ищи, в Пернике.

— А, значит и он, как ваш мэр.

— Да, они дружки, интерес у них общий. Мэр ему разрешил открыть и корчму, и магазин. За это Стоян ему платит. Так говорят.

— А мэр ваш где?

— Откуда мне знать… Наверное, и он в городе. Ну ладно, пойду я. Работы много…

— А те дорогие машины, что ездят по селу, они чьи?

Женщина пожала плечами.

— Знать не знаю. Я никаких машин не видела.

— Как же не видела! — возмутилась Ванда. — Да только что одна пронеслась. Во-он, по той улице… Ехала из верхнего квартала… К кому они туда ездят?

— Ничего не знаю. — Женщина махнула рукой и повернулась спиной. — Ничего не знаю. Пойду я. Дел много…

Ванда проводила ее взглядом и увидела, как в конце улицы старуха поравнялась с молодой цыганкой, которая держала на руках маленького ребенка.

«Будущее», — сказал Гергинов.

Для него это было просто очередное политическое обещание.

«Пошел к черту», — ответила ему в уме Ванда.

Она совсем забыла, что сегодня суббота.

Инспектор Стоев почти сразу ответил. Он тоже был на работе, и инспектор Беловская отправилась в Перник.

«Вот, еще один трудоголик», — подумала она с горечью, хотя была уверена, что Стоеву, как и ей самой, просто нечего делать дома.

Первое, что бросилось ей в глаза, это то, что его кабинет был лучше их с Крыстановым кабинета. Он был вдвое больше, но несмотря на это, в нем стояло всего два письменных стола. Мебель была совсем новой, хотя и скромной, и единственным украшением белых стен был традиционный портрет Апостола[1]. Точно такой же портрет висел в кабинете ее шефа и в кабинете Гергинова. А также он украшал стены каждого полицейского управления страны. К счастью ее современников, серийный Апостол безмолствовал, в противном случае значительная часть деяний современной Системы вряд ли стала бы возможной.

Стол Стоева располагался как раз под портретом, и Ванде стало интересно, что это: специально выбранный начальнический эффект или случайность. Хотя инспектор Стоев был достаточно опытным профессионалом, чтобы полагаться на случайность.

«Амбициозный», — отметила Ванда.

Унылый индустриальный пейзаж, видневшийся из его окна на третьем этаже, был вполне приемлем. По сути, такая упадническая эстетика сильно импонировала Ванде. Она попыталась вспомнить, что видно из окна ее собственного кабинета, и не смогла.

Людей, как гомункулов, в целом она могла разделить на две категории: преступники и жертвы. Если не реальные, то хотя бы потенциальные. К тому же с годами инспектор Беловская уверилась в том, что несостоявшиеся жертвы так же несчастны, как и несостоявшиеся преступники. И хотя твердой позицией ее профессии было то, что преступление — это результат личного и осознанного выбора того, кто его совершает, Ванда видела в жизни достаточно, чтобы прийти к убеждению, что порой в роли преступника или жертвы гораздо более предопределенности, чем в какой-либо иной человеческой роли.

Наиболее тяжкой была предопределенность совпадения обеих ролей у одного и того же человека.

Даже наиболее пострадавшая жертва была просто жертвой. Но даже самый примитивный преступник представлял собой целую вселенную, которую ей и ее коллегам приходилось разгадывать до конца, пусть и с риском узнать в ней себя.

«Если бы мы не были так похожи друг на друга, — подумала Ванда, — ни один из нас, наверное, ничего бы не раскрыл».

Грусть, вспомнила она. Конечно же, грусть…

И, не задумываясь, по привычке стала записывать в телефоне: цветок, забытый в книге.

— Что? — переспросил Стоев.

На секунду она забыла, что в комнате не одна.

— Извини, просто надо быстро послать сообщение.

Стоев пожал плечами. Столичные коллеги придерживались каких-то своих привычек, которых он не понимал и мог только радоваться, что ему было совсем необязательно их понимать. Да еще эта Беловская с ее странностями… Он нисколько не сомневался, что ему было бы очень непросто, если пришлось бы с ней работать.

Ванда нажала «сохранить», и стихотворение было готово. Написав слово «книга», она снова вспомнила о «Кровавом рассвете» и «Бедняках». Разумеется, она имела в виду совсем иную книгу — не столь безжалостную и тяжелую по отношению к читателю, а такую, которую человек с удовольствием может постоянно перечитывать.

В голове всплыла гипотеза, что Гертельсман стал жертвой какого-то мстительного читателя.

Но что, в таком случае, написал Асен Войнов, чтобы его убили с такой жестокостью?

— Значит, принимаем вариант, что оба случая связаны между собой, — заявила Ванда, чтобы восстановить течение мысли.

Стоев удивленно взглянул на нее:

— Конечно, ведь мы еще вчера решили.

— …что может означать, что похитители Гертельсмана и убийцы Войнова — одни и те же люди. И не будет удивительным, если через день-другой, даже при худшем раскладе, откуда-то возникнет тело нобелевского лауреата, одетое, к примеру, в одежду его болгарского коллеги. Мне кажется, что убийство Войнова практически сводит на нет вероятность того, что Гертельсман еще жив или еще какое-то время будет жив. Единственное, чего я никак не возьму в толк, какая может быть между ними связь.

— Так может, они и знакомы не были. По крайней мере, жена Войнова ничего не знает о таком знакомстве. Да и сам Войнов вроде не уважал современных авторов. Кажется, ему нравились только классики.

— А это может означать, — продолжила Ванда, — что он или не уважал даже собственное творчество, или же считал себя классиком.

Стоев рассмеялся.

— Судя по словам его жены, скорее всего — второе.

— Да я просто попыталась пошутить, — возразила Ванда.

— А вот она нисколько не шутила. Из моего разговора с ней я сделал вывод, что Евдокия Войнова воспринимает мужа как живого классика.

— А ты читал что-нибудь из его вещей?

— Нет.

— Я тоже никогда и ничего. Так что, кто знает, может, он и впрямь настолько хорош, как утверждает его жена. Но это последнее, что нас может волновать в данный момент. К тому же рано или поздно мы об этом узнаем. Важнее понять, кому понадобилось взять его на прицел и почему.

— Его жена считает, что его убили потому, что он был слишком хорошим писателем. Заметь, не хорошим человеком, но хорошим писателем. Он не стеснялся говорить правду, которая для многих была неудобной.

— Например?

— Не знаю. Она не смогла объяснить. Но так или иначе, женщина считает, что ее муж стал жертвой заговора.

— Был хорошим писателем, но не был хорошим человеком… Это она так сказала?

— Почти цитата.

— И каким человеком он был?

Стоев поерзал на стуле и взглянул в окно.

— Да ничего особенного.

— В каком смысле?

— Знаешь, пусть лучше она сама тебе расскажет. И без того я думаю, что будет нелишним тебе самой с ней встретиться.

Ванда тоже так считала, хотя и не могла сказать, что с нетерпением ожидает встречи с Евдокией Войновой.

Люди Стоева, которые расспрашивали жителей Малиново, ничего не смогли обнаружить. Немного позднее, когда Ванда и Стоев пили кофе в ближайшем кафе, чтобы убить время перед встречей с Войновой, Ванда стала расспрашивать коллегу о селе. По сути, ее интересовало так много, что Малиново само по себе превращалось в один огромный вопрос.

— Там ситуация очень сложная, — начал Стоев и уже по его тону Ванда поняла, что вряд ли узнает что-то новое. — Село умирает, жителей почти не осталось. Когда закрыли карьер, Малиново практически сразу вымерло. Верно, оно недалеко от города, но, может быть, именно по этой причине молодежь тут же перебралась сюда, а некоторые уехали еще дальше — в Софию. Я не могу сказать, что какое-то село в районе процветает, но Малиново кончилось за несколько лет. Потом туда пришли цыгане. А точнее, они не сами туда пришли, а их заселили в соответствии с какой-то европейской программой интеграции. Согласно этой программе, их из гетто должны были переселить в новые дома, но в конечном итоге оказалось, что просто составили список пустующих сел и стали их туда переселять. Там, где имелись наследники оставленных домов, им заплатили какую-то символическую сумму, но в большинстве случаев, дома необитаемы, так что нет никакой проблемы кого-то в них поселить. Разумеется, здесь не обошлось без помощи некоторых цыганских организаций, но иначе цыган невозможно сдвинуть с места. Потом соответствующие чиновники и представители цыганских организаций разделили между собой средства, которые удалось сэкономить, а перед Европейской комиссией отчитались, что будут учить цыган развивать сельский туризм. Их сразу же разоблачили, да они и не скрывали. Сейчас ими занимается ОЛАФ[2], ну и что с того. Те деньги давным-давно истрачены, а цыгане так и остались в Малиново. И поскольку там нет работы, нет и сельского туризма, вот они и терроризируют горстку стариков, которым некуда деваться, и они остались там доживать свой век. А мы не можем успеть повсюду, сама знаешь, как это. У многих даже телефона нет, и потому, как только случится какое-то несчастье, они идут к мэру и просят его позвонить. А их мэр… ты же поняла, что собой представляет.

— А как же дорогие авто? Я вчера сама видела два внедорожника на дне рудника, а сегодня черное «ауди» с софийской регистрацией вылетело из одной улочки чуть ли не прямо в открытый космос. Они-то чьи? У меня сложилось впечатление, что местные что-то знают, но не говорят.

— Понятия не имею, — признался Стоев. — Чьи угодно. Мы проверим, но не обещаю, что что-то узнаем…

— Есть там один человек… — задумчиво продолжила Ванда. — Зовут Стоян. Держит магазин и корчму. Я с ним вчера говорила. Мне показалось, что он склонен разговаривать. Но сегодня на работе его нет. Хотелось бы его найти.

— Что-нибудь еще о нем знаешь? Фамилию, возраст? Кто он по профессии?

— Ничего кроме того, что зовут его Стоян и ему около шестидесяти. А одна бабка мне поведала, что они дружки с мэром. То есть мэр разрешил ему открыть и содержать корчму и магазин, а Стоян за это ему платит. Но может быть, это только слух.

— Проверим. — Стоян взглянул на часы. Оставалось еще полчаса до встречи.

— Что-нибудь еще обнаружили в связи с трупом?

— Почти ничего. Я не думаю, что у нас есть шанс найти оружие. Скорее всего, его застрелили где-то в другом месте, а потом подбросили в село. К тому же у меня нет никаких оснований думать, что это произошло в самом Малиново. Но даже если это не так, то где-то поблизости, так как удалось установить, что между смертью Войнова и моментом, когда его оставили, прошло не так уж много времени.

Ванда закурила сигарету, пару раз глубоко затянулась и оставила ее дымиться между пальцами. Дым шел прямо в лицо Стоеву, и он деликатно попытался отодвинуть свой стул в сторону, но толку от этого было мало. А Ванда даже не заметила.

— Ты можешь позвонить приятельнице Войнова и договориться с ней о встрече, пока я буду беседовать с его женой?

Стоев кивнул.

— Разумеется. Только я не думаю, что тебе удастся узнать что-то особенное. — Позавчера она была просто невменяема, и я сомневаюсь, что так быстро смогла прийти в себя, чтобы сообщить что-то осмысленное. Да и вообще могла ли когда-нибудь…

— А что о ней еще известно?

— Зовут Моника Серафимова. Работала кассиршей в театре, где Войнов в свое время подвизался в качестве драматурга. Как я тебе уже сказал, ей тридцать пять лет, в разводе, есть ребенок. В настоящее время работает в культурном отделе мэрии, но я точно не понял, чем она там занимается.

— Красивая? — неожиданно спросила Ванда.

Стоев изумленно посмотрел на нее.

— Откуда я знаю?

— Но ведь ты ее допрашивал…

— Ну и что? Я женат. А почему ты спрашиваешь?

Ванда весело рассмеялась и погасила сигарету.

— Просто так. Проверяю, есть ли у меня все еще хоть какие-то шансы…

Семья Войновых жила в собственном доме. Ванда не помнила, чтобы она когда-либо входила в такой дом с самого детства. Для нее жить в собственном доме, сколь бы бедно он ни выглядел, было недостижимой роскошью, а дом Войновых, хотя был старым, казался ухоженным. Издали было видно, что совсем недавно здесь делали ремонт. Вершиной роскоши, как считала Ванда, был двор со свежескошенной травой и цветочными клумбами, на которых розовые кусты уже выпустили бутоны. Дом был окрашен в белые и желтые тона, и перед ним имелась остекленная веранда.

Ванда нажала на кнопку звонка, и по звуку, который разнесся где-то в глубине, заключила, что дом совсем не такой маленький, каким он ей показался.

Ей пришлось нажимать на кнопку трижды, прежде чем ей открыли. На пороге предстала женщина, которая мало походила на скорбящую вдову провинциального писателя, портрет которой уже успела нарисовать в своем воображении Ванда.

«Нужно с этим завязывать, — тут же сказала себе инспектор Беловская. — Вероятно, я самый никудышный психолог, которого я когда-либо знала».

Евдокия Войнова — высокая, представительная женщина, была значительно моложе своего мужа. На вид ей нельзя было дать больше сорока семи — сорока восьми лет. Белоснежная, гладкая, словно фарфор, кожа заставила Ванду почувствовать жгучую зависть, тем более что на лице не было ни намека на макияж. Ясные зеленые глаза смотрели холодно и жестко, что не совсем вязалось с той трагедией, которую ей только что пришлось пережить. Кроме того, Войнова не была в трауре — на ней было темно-красное платье из легкой шерсти, а на ногах черные туфли без каблуков. Спереди туфли имели вырез, сквозь который виднелись пальцы со свежим маникюром алого цвета. Казалось, что женщина собиралась куда-то, причем место было не совсем случайным.

Ванда знала, что есть люди, которые в принципе так одеваются, но аристократический вид Евдокии Войновой вдруг напомнил Ванде, что, судя по рассказам вдовы, ее супруг покинул дом, накинув на плечи куртку от спортивного костюма. Инспектору Беловской как-то трудно было представить супругов Войновых рядом, во всяком случае, не в таком виде. Асену Войнову определенно больше подходила та одежда, в которой его нашли. Ванда почувствовала, как ее уверенность в том, что на нем чужая одежда, начинает потихоньку исчезать.

Интересно, когда Войнова одна, она тоже так одета?

Когда никто на тебя не смотрит, даже не подозревает, что ты существуешь?

Как цветок, забытый в книге.

— Примите мои соболезнования, — сказала она в спину хозяйке, когда они шли по просторному вестибюлю, чтобы потом оказаться в небольшой комнате, куда, наверное, никогда не заглядывало солнце.

Евдокия Войнова еле заметно кивнула.

— У вас чудесный дом, — продолжила Ванда.

— Да, он достался мне в наследство от родителей. Нам его вернули по Закону о реституции. Это все, что мне от них осталось.

«Совсем немало», — подумала Ванда, вспомнив свой вчерашний неудавшийся разговор с матерью.

Интересно, смогла бы она примириться, если бы знала, что мать завещает ей нечто большее, чем свое сухое старческое ожесточение? Что-то вроде этого дома, или нечто такое, что содержало бы хоть легкий намек на нежность и любовь.

— Его, наверное, нелегко содержать? — предположила Ванда.

— Да, нелегко, — согласилась хозяйка. — Особенно, когда ты одна.

Ванде показалось странным, что Войновой понадобилось всего несколько дней, чтобы прийти к подобному заключению, но она решила не задавать лишних вопросов, по крайней мере, в начале. Иногда вопросы больше мешают, чем помогают. Особенно в разговоре с людьми, которые охотно и много говорят, — то ли из желания ввести в заблуждение, то ли просто потому, что им есть что сказать.

В сущности, то, что Ванда приняла за небольшой салон, оказалось обычной гостиной. Ее, скорее всего, мало использовали, так как воздух в ней был затхлый. В углу стояло пыльное пианино.

— Я поставила кофе, — сказала Войнова, жестом пригласив Ванду садиться.

Ванда устроилась на зеленом старинном диванчике, скрипнувшем под тяжестью ее тела.

— Вы играете?

Вопрос вырвался неожиданно даже для нее самой, но уже было поздно.

«Как бы хозяйка не решила, что сейчас я попрошу ее что-нибудь сыграть».

— Асен играл. Иногда любил музицировать. Но не очень часто. А в последнеее время вообще не играл…

— А он был…

— Одну минуточку…

Войнова исчезла и спустя некоторое время появилась с подносом, на котором стояли чашки, кофейник и вазочка с печеньем. Ванде не хотелось кофе, но она обрадовалась печенью. Разумеется, диета все так же остро стояла на повестке дня, но когда еще сегодня удастся поесть что-то существенное. И все же, эти приготовления, словно Войнова принимала у себя лучшую подругу, а не инспектора полиции, ведущего расследование, заставляли Ванду чувствовать себя чрезвычайно неловко.

— Мой супруг был очень талантливым писателем и исключительным человеком. Не могу не признать, что когда судьба посылает тебе такого спутника, далеко не всегда сразу можешь охватить его значительность. На это нужно время. Кроме того, повседневность, быт способны уничтожить все в зародыше. А еще очень непросто сознавать, что ты — избранная, что именно ты — та самая… Не могу сказать, что было легко. Эти пятнадцать лет были самыми трудными в моей жизни. Самыми трудными и, вместе с тем, самыми прекрасными. Когда два дня назад мне позвонили, чтобы сообщить о случившемся, и попросили опознать тело, я сказала себе: все кончено… Что было, то было… Мною овладело отчаяние. Потом я поняла, что ничего не кончилось. То, что у меня было, навсегда останется со мной, и никто у меня его не отнимет, независимо от того, что Асена больше нет. Еще когда мы только познакомились, уже тогда я знала, что будет… Просто прозревала свою судьбу… И слава богу, потому что я не потеряла ни одного мгновения из того времени, что нам было отпущено. Я всегда сознавала, что мне отведена особая роль в этой жизни, в силу чего мне предстоит вооружиться терпением. И когда это случилось, я себе сказала: ну вот, свершилось! Ты дождалась!

Евдокия Войнова широко улыбнулась, и Ванда вынуждена была признать, что определение «представительная» было слишком бледным, чтобы ее описать. Хозяйка дома была поистине красавицей и хорошо это знала. Может быть, красота просто прикрывала то опустошение в душе и скорбь по поводу утраты, или скорби вообще не было? Евдокия Войнова не притронулась к кофе, и он постепенно остывал.

— Вы, наверное, считаете меня сумасшедшей, — продолжила она, бросив на Ванду сияющий взгляд. — Или, по крайней мере, нескромной, потому что с самого начала я занимаю вас своей особой. Но вы ошибаетесь. Это я делаю с одной-единственной целью — как можно лучше представить вам природу нашей с Асеном связи. Объяснить, чем мы были друг для друга. Я думаю, это очень важно. Да и что может быть важнее? Смерть? Да, конечно, она вас интересует, ведь у вас такая профессия. Но смерть — это всего лишь миг в жизни, не больше. Вы можете мне поверить, что меня вообще не интересует, кто убил Асена? Я не хочу отомстить, не хочу, чтобы справедливость восторжествовала. Человеческая справедливость — понятие относительное, а здесь, где мы живем, она вообще невозможна. Говорить о возможной мести, это вообще ниже моего достоинства. Важно одно: я всегда предчувствовала, что это случится. Мой супруг относился к числу тех людей, которых мир не может принять. Он не может им простить их нравственной позиции, таланта, даже самого их физического существования. Когда это случится — было всего лишь вопросом времени. И случилось. К счастью, смерть — слишком банальное событие, чтобы уничтожить все то, во что верил Асен Войнов, за что он боролся.

— А за что он боролся?

— Разве вы не читали его книг?

Ванда отрицательно покачала головой.

— Ни одной? Господи! Да как же вы вообще собираетесь вести расследование?

— В сущности, целью расследования не является…

— Одну минуточку!

Войнова вскочила и бросилась на второй этаж. Спустя немного времени она вернулась со стопкой книг.

— Вот, пожалуйста, — сказала она, еще не успев перевести дыхание, выкладывая книги на столик перед Вандой. — Можете начать с этих, потом я вам дам и другие. Конечно, я попрошу вас их мне вернуть, потому что это редкие книги, в чем вы сами убедитесь. Тиражи некоторых уже распроданы, а переиздание сейчас не представляется возможным. О причине вы сами догадываетесь. Неудобные истины никому не нужны, особенно в наше время, когда самые элементарные человеческие ценности попраны настолько, что сами превратились в неудобные истины. Однако Асен никогда не отказывался от них, и я тоже не откажусь. Рано или поздно я издам все его произведения, и о них узнает вся Болгария. Вы можете держать книги столько, сколько вам нужно, но я и вправду надеюсь, что не очень долго. А с моей стороны обещаю вам, что когда собрание сочинений будет готово, я с радостью вам его подарю.

— Буду вам очень признательна, — сказала Ванда без особого энтузиазма и сунула в рот шоколадное печенье.

При одном взгляде на горку книг на столике ей стало не по себе. Она проглотила печенье и только из чувства неловкости отказалась взять еще одно.

— Расскажите, что точно случилось в тот вечер? Вы поспорили или поругались с супругом перед тем, как он ушел из дома?

— Мы и об этом поговорим, — сказала Войнова и снова снисходительно улыбнулась, словно Ванда была умственно отсталой и нуждалась в разъяснении даже самых элементарных вещей. — Всему свое время. Я надеюсь, вы не спешите? К тому же, это ваша работа…

«Что ты понимаешь в моей работе», — подумала Ванда, уже начиная терять терпение. Ее полицейская натура требовала вернуть контроль над ситуацией, но она решила подождать еще немного. Во-первых, из-за торопливости она может лишиться ценной информации, а во-вторых, Евдокия была не только супругой убитого Войнова, но и человеком, последним видевшим писателя живым.

— Как я уже сказала, — продолжила Войнова, — мы с Асеном познакомились пятнадцать лет назад. Вам может показаться расхожим штампом, но это была любовь с первого взгляда. В то время мы оба были несвободны — я замужем, он женат, причем уже во второй раз. Это я вам говорю, чтобы вы поняли, как долго мы искали друг друга. Но мы себя чувствовали так, словно были вместе с первых дней нашей жизни. С первых минут основания мира. Это была не просто любовь: единомыслие, дружба, полное слияние с партнером, когда не можешь понять, где кончаешься ты и начинается он. Я не знала, что такое бывает, даже когда ты сам уже не первой молодости. А потом поняла, что возраст здесь не имеет никакого значения. К тому же все решилось легко, как-то само собой — мы развелись со своими половинками, стали жить вместе, у меня уже был этот дом… Так обычно бывает, когда есть предначертанность Судьбы. Разумеется, трудности еще только предстояли. У Асена был тяжелый характер. Как любой человек творческой профессии, он часто испытывал сомнения, разочарования, мог гневаться или отчаиваться. Но ведь никто не сказал, что счастье достается легко, правда? Я вожделела этой боли, видимо, для нее я была рождена, и у меня никогда не возникало желания освободиться от нее, убежать. Подобно Софье Андреевне Толстой или Анне Григорьевне Достоевской. Быть женой писателя, его спутницей жизни, секретаршей, матерью, сестрой… Всем. Поверьте мне, это не мания величия. Когда человек осознает свой долг и добросовестно его выполняет, нет места высокомерию, а только полная отдача и бесконечное смирение. Я никогда не требовала награды для себя, мне не нужно было признания. Все награды и признания — только для него, потому что ему они принадлежали по праву. Только так я могла быть по-настоящему счастливой.

Евдокия Войнова замолчала и сделала глоток. Кофе уже остыл, но ей явно нужна была передышка. Ванда воспользовалась паузой и взяла еще одно печенье.

— Наверное, вы считаете меня маньячкой? — мягко спросила Войнова.

Ванда не ответила, так как вопрос явно был риторическим. К тому же, как бы ей ни хотелось казаться любезной, никакого ответа, кроме «да», в голове не возникало.

— Разумеется, все имеет и другую сторону, — вздохнув, продолжила Войнова. — Мне с самого начала было ясно, что придется платить за свой выбор. И я платила эту цену, не могу сказать, что безропотно. Когда мы сошлись, Асен много пил. Можно сказать, был алкоголиком. Тогда это считалось модным. Вы еще молоды и, наверное, не помните, но было время, когда степень артистизма зависела от числа пустых бутылок и продолжительности бессмысленных ночных разговоров. Так Асен принадлежал именно к этому поколению. Мне стоило многих усилий, но я все же сумела перебороть эти идиотские стереотипы. Как бы ни звучало кощунственно, но в этом мне помогли тяжелый инфаркт, сваливший его восемь лет назад, и его почти полностью разрушенная печень. Тогда он впервые сильно испугался, что может умереть, и взял себя в руки. Очень боялся смерти. В то время я тоже очень боялась, что он умрет. Ночью просыпалась по сто раз и прислушивалась, дышит ли он. Сейчас, когда это случилось, даже не могу поверить, что мы так боялись. Но ведь случилось… И его больше нет… А для меня ничего не изменилось, и я всегда буду…

И Евдокия Войнова вдруг разрыдалась.

«Наконец-то. Давно пора», — подумала Ванда, хотя чужие слезы всегда заставляли ее чувствовать себя растерянной, ибо она не знала, что в таком случае делать. Может, ей следует обнять красивую вдову и говорить слова утешения, которые люди произносят, когда стараются освободиться от чужого несчастья, но не знают, как это сделать, потому что долг им не позволяет.

Ванда положила в рот еще одно печенье — в вазочке оставалось всего три.

Нет, она не станет обнимать Евдокию Войнову — это не входит в ее обязанности — ни служебные, ни моральные.

К счастью, хозяйка быстро вышла из комнаты, и спустя некоторое время Ванда услышала шум льющейся воды. Когда Войнова вернулась, глаза были сухими, а слезы окончательно и безжалостно смыты. Фарфоровые щеки хозяйки покраснели, вероятно, она сильно терла их полотенцем.

— Разумеется, были и женщины, — произнесла Войнова со вздохом, снова усевшись на диван и сделав глоток холодного кофе.

Ванда ожидала, что она снова спрячется за своей непроницаемой улыбкой, но Войнова была серьезна.

— Знаете, даже если вам кажется, что я — законченная наивная идиотка, должна вас разочаровать. Это не так. И если я произвожу такое впечатление, то потому, что все время пытаюсь собрать воедино все то, что в принципе не может быть вместе. Можно назвать их как угодно: любовь и быт, искусство и повседневность, счастье и сомнение… Мне все равно, как это будет называться, потому что оно будет одинаково верным и, вместе с тем, неточным. А по прошествии лет человек перестает воспринимать их именно так. В сущности, перестает сразу. Все сливается воедино, и человек просто перестает их различать. Жизнь ведь не литература, верно? И слава богу! В противном случае она была бы еще хуже. Да, у Войнова были другие женщины, всегда были. Я ведь не говорила вам, что он был примерным супругом, правда? Или что он был хорошим человеком… Он был обычным. Но вместе с тем — исключительным. Почему? Да потому что я так и не смогла понять, как столь высокий дух, столь редкостный, если хотите, стихийный талант может проявиться у столь обыкновенного человека.

Неприятнее всего стало, когда он разменял полтинник. Вот тогда он как с цепи сорвался. Я была еще молодой, может быть, ваших лет. А он просто не мог остановиться. Не мог пропустить ни одной юбки, словно боялся, что опоздает на последний поезд. Но каким был этот последний поезд? И почему каждая следующая оказывалась предпоследней? Я пыталась поговорить с ним, но куда там. Он мне заявлял, что я его не понимаю. Орал на меня. И как я могла понять его, если он причинял мне неимоверную боль? Неужели вы думаете, что к этому можно привыкнуть?

Ванда ничего не думала.

— Вы из-за этого поругались тем вечером?

— Нет.

Евдокия Войнова снова улыбнулась, но на этот раз улыбка была какой-то вымученной, хотя и более человечной.

— Мы давно перестали ругаться из-за этого. Поругались из-за денег. Вы ведь, наверное, заметили, что дом отремонтирован совсем недавно. Фирме, делавшей ремонт, оставалось заплатить еще тысячу пятьсот левов. Вы не можете себе представить, в каком ужасном состоянии был дом до ремонта. Правда, внутреннюю отделку мы не трогали, но я займусь и этим. Так вот, я специально отложила деньги на ремонт, а когда собиралась их взять, поняла, что их нет. Конечно, я знаю, куда они ушли, — он дал их своей любовнице. Я имею в виду официальную любовницу. Это было не в первый раз, да и она женщина, в принципе, неплохая. Насколько я знаю, у нее есть ребенок, вероятно, и деньги ей нужны. Но он мог хотя бы мне сказать, а не выставлять перед мастерами дурой. Он начал меня поносить, я тоже раскричалась. Выскочил отсюда взбешенным. Я была уверена, что он побежал к ней, поэтому и не встревожилась. Он часто ходил туда, даже оставался там по нескольку дней. Когда остывал, возвращался домой. Так было всегда. Мне даже в голову не пришло искать его или звонить в полицию. До того дня, когда мне самой не позвонили из полиции.

— Насколько я поняла, он был безработным. Как же вы жили? И откуда деньги на такой ремонт?

Войнова вымученно засмеялась.

— Я его содержала. Я работала брокером в одной фирме, занималась недвижимостью. До кризиса фирма преуспевала. Конечно, здесь рынок продаж недвижимости всегда был скудным, но тем не менее… Однако в последние два года дела шли совсем плохо, и фирма закрылась. Но месяц назад мне позвонили и сказали, что намереваются возобновить свою деятельность. Мне просто повезло: уже в первую неделю удалось заключить очень выгодную сделку — я продала два этажа одного офисного здания компьютерной фирме. Сумма моих комиссионных была довольно солидной, вот оттуда и деньги на ремонт.

— Значит, он содержал свою любовницу на ваши деньги?

— Нет, нет, он не содержал ее, просто помогал время от времени. Она работает в мэрии, и зарплата у нее неплохая. Но у нас деньги в дом приношу я, хотя никогда не позволяла себе делить их на мои и его. И никогда не делала ему намеков. А он… Знаете, он был как-то выше этого. Конечно, меня это злило, но ведь не деньги самое главное в этом мире, не так ли?

«А что тогда главное? — подумала Ванда. — Что? Любовь? Романы?»

— В котором часу он ушел из дома?

— Было минут двадцать десятого. Может быть, половина десятого…

— Он уехал на машине?

— Нет, у нас нет машины. Скорее всего, отправился пешком. Я не посмотрела ему вслед. Я ведь сказала — он меня ужасно разозлил.

Ванда не могла представить себе эту женщину с кукольным лицом и в красном платье по-настоящему разозленной. Только теперь Ванда осознала, что от нее исходит холод. Поэтому она выглядит такой элегантной и неестественно отстраненной. И так же, как в первую минуту встречи, когда изящно одетая Войнова открыла ей дверь, Ванда спросила, всегда ли эта женщина так выглядит. Например, когда она совсем одна в своем только что отремонтированном доме и еще не свыклась с отсутствием другого. А может, именно поэтому она так одевалась? Ради того, который ушел…

Евдокия Войнова, выглядевшая хорошо, даже когда плакала…

«Ее муж, должно быть, ненормальный, — подумала Ванда. — Иметь такую жену и таскаться к другим женщинам…»

Нет, никогда она не сможет понять мужчин. Никогда ей не стать ни Софьей Андреевной Толстой, ни Анной Григорьевной Достоевской.

— И вы даже не посмотрели, в каком направлении он ушел?

— В сущности, меня это не интересовало. Я была уверена, что знаю, куда он пошел.

— И вам захотелось побыть немного одной?

Войнова с удивлением взглянула на нее.

— Я часто оставалась одна. Если живешь с таким человеком, как мой супруг, это жизненно необходимо. И хорошо, что это было возможно, иначе мы бы давным-давно расстались. Я же сказала вам, что у счастья есть цена, за него нужно платить…

«Ничего себе счастье», — подумалось Ванде. И она решила сменить тему.

— Над чем работал ваш супруг в последнее время?

— Ни над чем. Он просто впал в отчаяние.

— От чего?

— От всего. Он приходил в отчаяние от места, где мы живем, от себя, от меня, даже от литературы. Он потихоньку начинал ненавидеть свои книги. Утверждал, что это потому, что не смог выразить в них то, что хотел. Но я его слишком хорошо знала и поняла — он заблуждается. По сути, он возненавидел свои книги, потому что они не принесли ему той славы, которая, как он считал, ему полагается.

— А вы как считали?

Войнова не сразу ответила. Потом тихо сказала:

— Он не получил даже сотой доли того, что мог бы иметь. Асен был большим писателем. Гуманистом. Он свято верил в человеческие ценности, у него были идеалы. Наверное, для вас это звучит смешно?

— Нет. Продолжайте.

— Он хорошо разбирался в людях. Ему не нужно было их придумывать. Куда уж больше. А его заставляли платить за издание своих книг.

— Но ведь у него было собственное издательство?

— Собственное издательство! — Войнова горько рассмеялась. — Это для того, чтобы не унижаться перед малограмотными издателями, предлагая им рукописи, которые они даже не удосуживались прочесть. Как издатель Асен смог просуществовать всего год, но и это было не напрасно: он издал четыре книги. Разумеется, свои. Насчет других мы даже не думали.

— А потом?

— Потом стало немного получше, но до коренных перемен дело не дошло. Да и он больше не писал. Я ведь вам сказала: он просто отчаялся и у него опустились руки. Да и как не впасть в отчаяние от времени, в которое мы живем, от того упадка, который кругом царит, от бездуховности, которая нас окружает. Разве вас это не приводит в уныние?

Ванда не знала точно, как ответить на этот вопрос, поэтому только спросила:

— Были ли у него долги? Может быть, связанные с издательством, или какие-то другие?

— Нет. Вся история с издательством, к счастью, закончилась без особых потерь. А те мелкие долги, которые у него время от времени возникали, оплачивала я. Асен был скромным человеком — я имею в виду то, что касалось быта. Старался жить по возможностям, а возможности у него были более, чем скромные.

— А те деньги, которые он давал своей любовнице?

— Это другое.

Войнова замолчала. Очевидно, ей не хотелось отвечать на этот вопрос. Ванда продолжила:

— А враги у него были?

— А вы как думаете? Может ли такой человек — талантливый, сложный, противоречивый, неудобный, если хотите, — не иметь врагов? Да для него весь мир был врагом, потому что он его так воспринимал. Я не могу его в этом винить, хотя, мне думается, иногда он перебарщивал. Впрочем, то, что с ним случилось, доказывает, что, вероятно, все-таки он был прав.

— Вы кого-то подозреваете? Имена, фамилии?

— Нет, никого конкретно. — В зеленых глазах вспыхнули насмешливые искорки.

— Я жду, чтобы вы их назвали. Ведь вы здесь для этого?

— Но вы можете мне помочь.

— Именно это я сейчас и делаю.

Хозяйка дома встала и сделала Ванде знак следовать за ней. Ванда подумала: не собирается ли она просто-напросто прогнать ее после двух часов сидения, в течение которых инспектор Беловская поглощала печенье и наблюдала резкие перепады в настроении хозяйки — от пафоса к сарказму и наоборот, посредством которых Евдокия Войнова пыталась найти выход из трагедии, которая на нее обрушилась.

Именно так. Войнова напоминала трагическую актрису, причем очень убедительную. Правда, она слишком придерживалась своей роли, не смея хоть немного отойти от нее.

Интересно, она и вправду так любила своего мужа, как утверждает?

Они вошли в его кабинет на втором этаже. Воздух в нем был таким же затхлым, как и в гостиной. На письменном столе лежал слой пыли. Обложки книг в шкафу были все одинаково блеклого цвета, который вряд ли мог привлечь внимание. Их монотонные ряды лишь изредка нарушались там, где, скорее всего, еще совсем недавно находились сочинения писателя Войнова, которые его супруга решила предоставить полиции.

— Я смотрю, что здесь не производилось досмотра, — отметила Ванда.

— А разве полиции для этого не нужно разрешение?

— В принципе, нужно, хотя в данном случае речь не идет об обыске.

— А о чем?

«Ну надо же, какая осведомленность, — подумала Ванда. — И чего она боится?»

— Хотя, — снова улыбнулась Войнова той самой широкой улыбкой, которую демонстрировала на протяжении всего их разговора, — мне нечего скрывать.

Ванде вдруг показалось, что еще немного — и она задохнется. К тому же ее пребывание здесь слишком затянулось.

— Мне тоже так кажется, — улыбнулась она в ответ. — В таком случае, коллеги непременно снова посетят вас, как только получат все необходимые разрешения. С моей стороны, я тоже не могу вам обещать, что это наша последняя встреча.

— Мой дом всегда для вас открыт.

Разумеется, открыт. Ведь буквально через минуту она останется в пустом доме совсем одна.

В этот миг послышался настойчивый звонок в дверь. Войнова тут же пошла вниз, особенно не торопясь, но и не медля. Сделав несколько шагов, она повернулась к Ванде, которая собиралась за ней последовать, и сказала:

— Это, наверное, мастер. Просто я не заметила, как прошло время. Подождите меня, если не торопитесь. Я потом вас провожу.

Ванда услышала, как входная дверь открылась и раздался мужской голос. Войнова что-то ему ответила, и голоса тут же стихли. Разговор как бы растворился в тишине дома. Хозяйка вышла наружу, притворив за собой дверь.

Ванда вернулась в кабинет. Женщина внизу смущала ее и вызывала беспокойство. Она все время пыталась вовлечь ее в такую жизнь, которая вызывала неприязнь, и Ванда изо всех сил сопротивлялась, стараясь остаться в стороне от нее, хотя с профессиональной точки зрения ей нужно было поступить как раз наоборот. Но Ванда никак не могла с точностью определить, чем вызвано это ее сопротивление, от чего оно пыталось ее предостеречь и что подсказать. А ведь она считала, что всегда может угадать, когда можно не обращать внимание на свои реакции, а когда стоит к ним прислушаться. Сейчас, однако, ее обуревали противоречивые чувства. Она была уверена только в одном: ей хотелось немедленно покинуть этот дом, какой бы привлекательной ни казалась его отремонтированная, глянцевая внешность. Правда, Ванда отдавала себе отчет в том, что это, скорее всего, объясняется неприязнью не столько к дому, сколько к его хозяйке. Войнова явно из тех, кто умеет оказывать воздействие на окружающих. Она так могла обаять собеседника, что он начинал чувствовать себя обязанным принять ее сторону в каком-то туманном деле, о котором не имел никакого понятия. Но это было ее дело, ее жизнь, о которых она распространялась с той же щедростью, с какой угощала кофе и печеньем. Ванда была убеждена, что откровенность Войновой, в которой сквозила явная преднамеренность, предназначалась не только полиции. Просто ей хотелось создать у собеседника впечатление о себе, как о волевой и откровенной женщине, и ей удавалось этого достичь так, как она считала нужным. Хотя Ванда не была уверена, что ее сомнения оправданны. Просто ей хотелось поскорее уйти отсюда, забраться в машину и, следя за дорогой, понемногу освободить мысли от эмоционального напряжения и направить их в привычное русло.

«Раз ее манипулятивное воздействие на полицейского столь сильно, — подумалось Ванде, — представляю, что она делает с мужчинами».

Она вспомнила, как ей неудержимо захотелось обнять и утешить Войнову, когда та расплакалась. В тот момент Ванда твердо решила, что не сделает этого, потому что обнимать совсем незнакомую женщину и сочувствовать ей не входит в ее обязанности. И пусть бы это было простым выражением сочувствия, все равно Ванда считала его неприемлемым. Но даже в то короткое время, которое Ванда провела с Войновой, той удавалось очень ловко манипулировать ею, да так, что Беловская с готовностью откликалась на все ее вопросы, просьбы и желания.

«Просто есть такие люди», — уже в который раз с тех пор, как она переступила порог этого дома, сказала себе Ванда, при этом отметив, что ее констатация с каждым разом звучит все более неубедительно. А может быть, все ее подозрения абсолютно беспочвенны, и она просто несправедлива к вдове?

Может быть, та и вправду страдает? Причем намного сильнее, чем демонстрирует это?

Ванда вернулась в кабинет писателя и подошла к письменному столу. На нем ничего не было — ни компьютера, ни даже какой-нибудь старомодной пишущей машинки на тот случай, если Войнов не признавал технических новшеств нашего времени. Стояла лишь огромная фарфоровая чашка, куда были засунуты несколько ручек, а также черно-белая фотография Войновой. На ней Евдокия Войнова, молодая, с распущенными волосами, дерзко, торжествующе улыбалась, прислонившись к стволу дерева.

Интересно, кто ее фотографировал — сам Войнов или кто-то другой? Во всяком случае, фотография была засунута в совсем новенькую рамку, на которой не было ни пылинки.

Все ящики стола оказались пустыми.

Ванда подошла к окну и выглянула во внутренний двор, утопавший в буйной весенней зелени.

Ей больше нечего здесь делать.

Она вышла из кабинета и направилась вниз по лестнице. Навстречу ей уже поднималась Войнова, и они почти столкнулись, оказавшись лицом к лицу. Войнова была выше Ванды. Платье без рукавов оголяло гладкие, белые плечи, а под мышкой Ванда заметила предательское пятнышко пота. От Войновой исходил сильный, терпкий запах. Но не духов — чего-то необъяснимого, перед которым трудно было устоять.

— Мне нужно идти, — сказала Ванда.

— Я вас провожу, — ответила Войнова, но не сдвинулась с места.

Ванда и не заметила, как маленькие губы Войновой страстно впились в ее губы, лишь ощутила на языке жгучий, горько-сладкий вкус выпитого кофе…

14

Хотя она отлично знала, что алкоголь не помогает, а всего лишь усугубляет ощущения, Ванда продолжила пить и остановилась, лишь когда ее повторно вырвало в туалете, и гнетущее чувство, что она не доживет до утра, наконец, отступило.

Она не помнила, как вернулась в Софию, не помнила даже, как купила самый дешевый коньяк на последние деньги, оставшиеся от тех, которые ей дал взаймы Крыстанов.

Она взглянула на себя в зеркало. На нее смотрело чужое, подпухшее, лицо, из уголка рта стекала тоненькая струйка слюны, от которой во рту было горько.

Ванда спустила после себя воду, кое-как добрела до гостиной, рухнула на ковер и заплакала. Она чувствовала себя ужасно, на спине выступил холодный пот…

Ей показалось, что Генри внимательно наблюдает за ней сквозь стекло террариума под призрачным светом кварцевой лампы, словно смотрит на нее издалека, из другого мира, который отстоит от нее на тысячи километров.

Она забыла накормить его, к тому же холодильник был пуст.

Ванда перевернулась на спину, раскинула руки и ноги в стороны, закрыла глаза и попыталась восстановить в памяти случившееся.

По сути, ничего не случилось.

Просто Ванда ответила на поцелуй той женщины, даже не прикоснувшись к ней. А потом бросилась бежать, да с такой быстротой, что забыла взять книги писателя Войнова, которые так и остались на журнальном столике в пустой гостиной. Может быть, Евдокия Войнова и попыталась ей что-то сказать, но Ванда не помнила.

Она только запомнила горько-сладкий вкус во рту и панику, охватившую ее. Паника, сменилась болезненным усилием, направленным на то, чтобы вовремя остановиться и не переступить черту.

Черту, отделяющую от чего?

В голове стучал молот, больно отдаваясь в ушах. Коньяк разливался в груди, мешая дышать. А ведь она даже не допила бутылку до конца. Ванда прижала руки к груди, стараясь унять сердцебиение, от которого пульсировало в горле.

Ей нечего корить себя и чего-то стыдиться, потому что ничего не случилось.

Просто никогда прежде она этого не делала.

Перед глазами продолжало маячить белое плечо Евдокии Войновой и мокрое пятнышко пота под мышкой.

Ванда и сейчас могла быть там, если бы не испугалась и не убежала.

Было бы ей легче, если бы она была мужчиной? Ведь для мужчины это естественный ход событий. Потом всегда можно оправдаться, что вдова искусно соблазнила его. И это было бы почти правдой.

Ванда тоже чувствовала себя соблазненной, но ощущала это скорее как отягощающее ее вину обстоятельство, а не как оправдание.

Войнова была выше и худее Ванды. Несмотря на то, что она была старше, наверное, тело у нее было более ухоженное. Ванде было бы стыдно раздеться перед ней. Хотя она могла бы обладать ею и одетой, ведь мужчины иногда так делают. И кто знает, возможно, это только усилило бы удовольствие.

Обладать… Ну и слово…

Ванда никогда не произносила таких слов. Это все от чтения. А может, просто изменилась ее точка зрения…

Игуана продолжала задумчиво наблюдать за ней из далекой пустыни, и Ванде стало еще совестнее. Она ничего не сделала, и ничего не стала бы делать — ведь она хорошо себя знала. От всей этой истории осталось бы чувство стыда да возбужденное воображение, которое продолжало бы ее мучить, по крайней мере, еще несколько дней.

«Такое со мной впервые, — подумала Ванда. — Нет ничего ненормального, если женщина поцелует другую женщину. Или даже переспит с ней. Подумаешь, что тут такого! Обладать ею в постели, где всего неделю назад она спала с мужем, чье убийство ты сейчас расследуешь. А если тебе так уж неудобно, то можно по-быстрому все сделать прямо на лестнице».

Ванда почувствовала, как тошнота вновь подступила к горлу. Ей снова захотелось вырвать, но желудок был пустой.

Ванда хотела подняться, но сил не было. Поэтому она кое-как стянула с себя одежду и почти ползком направилась в ванную. С трудом выпрямилась и включила душ. Она хорошо знала, что сейчас ей необходим десяток минут под ледяной водой, но вместо этого включила горячую воду и блаженно застыла, оперевшись для большей устойчивости на стенку. Тело отозвалось жгучей болью. От напряжения болела каждая клеточка. Пустой желудок содрогался от конвульсий изжоги, выталкивая наверх кислоту. Безвольно опустив руки, Ванда сползла вниз, встав на колени. Она попыталась представить, что Евдокия Войнова рвет на себя ручку кабины, стремясь проникнуть внутрь, однако у нее как-то не получилось. Если бы Ванда не чувствовала себя такой жалкой, вероятно, это бы ее развеселило, но в данный момент ей было не до смеха, так как она абсолютно потеряла способность взглянуть на себя со стороны.

«Это не любовь, — подумала Ванда. — Это не может быть любовью».

Завтра все пройдет, и не только из-за похмелья.

Она выключила воду, с трудом набросила на себя банный халат, как-то добралась до постели, рухнула в нее и тут же провалилась в сон.

Наутро она проснулась около одиннадцати. Голова раскалывалась так, что хотелось залезть на стенку. Было воскресенье, Первое мая, и Ванда предпочла бы вообще не просыпаться. Она испытывала необъяснимое злорадство из-за того, что провалилась. А в том, что она провалилась, Ванда была абсолютно убеждена. Холодильник продолжал оставаться пустым, а чтобы почувствовать себя лучше, обязательно нужно было поесть. С трудом выбравшись из постели, Ванда побрела на кухню. В одном из кухонных шкафчиков обнаружила забытую пачку макарон. Налила воду в кастрюлю и, когда вода закипела, высыпала туда полпачки. Подумала сварить себе кофе, но при одной только мысли о нем ей снова стало плохо.

Нужно бы накормить и Генри, хотя он может и подождать.

Когда макароны сварились, Ванда отцедила их и выложила в глубокую тарелку. Они хоть и были безвкусными, но, по крайней мере, насыщали. Ванда медленно жевала до тех пор, пока не почувствовала, что наелась. Однако голова продолжала раскалываться. Ванда приняла таблетку от головной боли, хотя отлично знала, что это не поможет, и включила чайник. Она хорошо понимала, что ей необходимо отдохнуть и привести мысли в порядок, а предстоящий длинный день пугал ее своей пустотой. До сих пор Ванда как-то спокойно воспринимала одиночество, оно никогда ее не тяготило, но теперь что-то изменилось. Безумные переживания, которые ей пришлось испытать накануне, ошибки, которые совершала одну за другой, неспособность концентрироваться, недоверие, которое все чаще стала испытывать по отношению к себе, — все это результат ее временного отстранения от основной работы. Раньше она не знала подобных терзаний, всегда была уверена в себе, гораздо более целеустремленна. Ей все казалось намного более простым, существовала какая-то предопределенность, вопросов не возникало. Недовольства воспринимались ею как нечто нормальное, и даже в голову не приходило требовать чего-то большего. Работа в Системе хотя и не доставляла какой-то особой радости, тем не менее, четко определяла ее собственное место в окружающем мире. Однако сейчас мир под ногами зашатался, и там, где Ванда привыкла чувствовать себя стабильно и уверенно, вдруг все пришло в движение, словно она ступила на зыбучие пески. Ее непосредственный начальник, столь многое ей открывший, вдруг оказался полным ублюдком, который, вместо того, чтобы помочь, постоянно ее запугивал. Ванда не могла поверить, что таким его сделал страх перед Гергиновым и какие-то политические игры. Ведь в свое время он так же, как Ванду, обучал и Гергинова. И если верно то, что времена меняются, то неужели возможно, чтобы и люди менялись так резко и так быстро?! Разве можно извращения считать неизбежными и при этом делать вид, что ничего сверхъестественного не происходит?!

А может, это она сама изменилась? Возможно, такая жизнь, которой она жила в последние годы, просто-напросто ей надоела? И хочется чего-то большего, чего-то другого, но она не знает чего. Просто придумала, что со временем ее возможности вырастут, потому что она видит то, чего не видят обычные люди, и вариантов выбора становится больше. А потом, в один прекрасный день, солнечный и тихий, она вдруг осознала, что выбора, в сущности, нет, а сама она уже не может выполнять свои обязанности так, как выполняла их до сих пор. Система ей опротивела, хотя Ванда не представляла, чем другим смогла бы заниматься. Пойти в охранники? А может, сблизиться с теми, с кем она всю свою жизнь боролась? Или плюнуть на все и попытаться отыскать какой-то третий путь, который довольно скоро неминуемо привел бы ее туда, откуда она начала.

Мотивировка явно хромала, как сказал бы ее шеф, и на этот раз был бы прав. Если честно, то Ванда вообще считала, что оба случая — и исчезновение Гертельсмана, и убийство Войнова — это не для них, а тем более, не в ее компетенции. Эти случаи спокойно мог бы расследовать софийский городской отдел, у них для этого было достаточно ресурсов.

«Но почему в таком случае этот болван поднял такой шум?» — подумала Ванда, отхлебнув из чашки остывшего чаю.

Она вышла на балкон. Ей захотелось погреться на солнышке и выкурить сигарету.

Гертельсман и его похитители как сквозь землю провалились. Писатель Войнов убит, а его вдова не только не была сломлена горем, но и пыталась играть роль роковой женщины и, надо признаться, ей это отлично удавалось. Похищение каким-то образом было связано с убийством, на что указывала одежда Войнова. Ванде впервые в жизни захотелось заняться сексом с женщиной, что ее безумно испугало. Единственный ее информатор, на которого она могла рассчитывать, куда-то исчез. Помимо всего прочего, сегодня было воскресенье, и еще даже не перевалило за полдень…

А может быть, все гораздо проще? Евдокия Войнова заказала убийство своего мужа, которого уже с трудом выносила — и имела для этого веские причины. Тем более, что это никоим образом не могло испортить роль, которую она для себя избрала. Наоборот, так бы она выглядела еще более убедительной, более привлекательной в своей мнимой скорби, очень искусно ее изображая. Она определенно относилась к числу женщин, способных разыграть подобный спектакль, и никому бы в голову не пришло ее в чем-то заподозрить. К тому же вряд ли она долго будет оставаться одна.

«Нет, так не годится, — сказала себе Ванда. — Я просто настроена против нее». Она выбросила окурок и тут же закурила новую сигарету. «Я просто веду себя, как закомплексованная идиотка. А где же моя объективность?»

У нее не было ни малейших доказательств в пользу подобной гипотезы. Всего лишь подозрения, причем безосновательные. Нужно подавить страх, который она испытывала от Войновой из-за того, что чуть было не произошло, и только тогда углубиться в подобные рассуждения. А единственным способом это сделать стала бы новая встреча с Войновой. Как известно, клин клином вышибают.

При этой мысли Ванду прошибло холодным потом. От второй сигареты ей стало плохо. Она погасила ее и также бросила окурок вниз.

Ей обязательно нужно с кем-то поговорить, составить план дальнейших действий. Причем сделать это нужно немедленно. В противном случае Праздник труда совсем ее доконает.

Она вернулась в комнату и попыталась найти мобильный телефон. Его нигде не было. После того, как Ванда высыпала на пол содержимое сумки и не обнаружила его там, она осмотрела свою одежду, валявшуюся на полу в гостиной — там, где она бросила ее вчера. Телефон лежал в кармане джинсов.

Обнаружилось три пропущенных вызова от Крыстанова.

Ну, конечно же, она ведь выключила звук перед встречей с Войновой, а потом напрочь забыла об этом.

— Алло?

Услышав голос Крыстанова, Ванда испытала облегчение.

— Ты не в Софии, что ли?

— Почему ты так решила?

— Но ведь праздник же… С семьей…

— Семья за городом, — засмеялся Крыстанов. — А я здесь. И вчера был здесь. Я даже звонил тебе несколько раз, но твой телефон не отвечал. Мне нужно тебе кое-что сказать, можно и по телефону.

— Я сейчас приеду.

— Да не стоит ехать, не бог весть что…

Но Ванда уже натянула джинсы, которые, к счастью, не пострадали от вчерашнего…

— Ну, и видок у тебя! — сказал Крыстанов, как только она переступила порог кабинета.

— Спасибо, ты очень любезен. Кстати, что ты тут делаешь?

— Ничего особенного. Так, нужно кое-что решить…

Ванда подошла к столу и взглянула на монитор компьютера. Крыстанов раскладывал пасьянс. И вправду, ничего особенного…

— Ты в своем уме? Этим ты можешь заниматься и дома, там гораздо удобнее.

— Здесь мне лучше думается, — пояснил он.

— Пойдем, где-нибудь присядем…

— Если бы я хотел быть где-то, то остался бы дома, — неожиданно огрызнулся Крыстанов.

— Ты чего?

— Извини, просто семейные проблемы.

Ванда давно подозревала, что у Явора какой-то конфликт с женой, но как раз сейчас ей не хотелось слушать об этом.

— Хочешь рассказать?

— Нет, — вяло улыбнулся Крыстанов, покачав головой. — Я думал, что за эти два дня я немного приду в себя, особенно, если останусь один дома. А что получилось? Вообще не тянет домой.

— Ну?

— В тот день, когда ты поехала в село, я забрал одежду из лаборатории. Мои люди смогли отыскать с десяток свидетелей, которые согласились прийти в тот же день. Даже издательница появилась. Она и еще четверо подтвердили, что в понедельник на встрече с читателями на Гертельсмане была именно эта одежда. Более того, на нее произвело впечатление, что он не переоделся перед встречей и остался в том же во время ужина. Трое свидетелей не помнят, в чем он был одет, а остальные двое утверждают, что пиджак был другой, но их описания вообще не совпадают. Во время встречи Гертельсман сидел, поэтому все помнят рубашку и пиджак, но вообще не могут сказать, как выглядели брюки.

— Это хорошо, — сказала Ванда, — потому что подтверждает наши предположения. Но с другой стороны, это очень субъективные суждения, на них столько факторов оказывает влияние, что мы не можем полностью им доверять. Любой психолог тебе скажет, что даже если бы мы их расспрашивали при выходе из зала, все равно не получили бы достоверного, однозначного ответа. Хорошо, что у нас есть хоть какое-то определенное направление для поисков. А что с анализом?

— Обещали дать ответ завтра или послезавтра. Скорее всего, это будут какие-то предварительные результаты, но и на том спасибо.

— Я завтра снова поеду в Перник. Постараюсь встретиться с любовницей Войнова. Вчера разговаривала с его супругой. Вообще, стараюсь опросить всех по порядку… Посмотрим, что из этого получится…

Ванда принялась подробно рассказывать о своем разговоре с Войновой, а также об особой ситуации в Малиново.

— Этот Стоян… Интересно… Хочешь, я им займусь? — предложил Крыстанов.

— Нет, лучше я, ведь мы уже знакомы. Мне кажется, если ему есть что сказать, он скажет скорее мне, чем тебе.

— Хорошо, как ты считаешь нужным.

— У меня к тебе просьба… Не знаю, согласишься ли ты завтра утром вместо меня позвонить министру и доложить ему о том, как продвигается расследование…

— Ну, нет… — неожиданно резко ответил Явор. — Это уж как-нибудь без меня. Тебе поручили, ты и звони. От меня министр ничего не требует, и слава богу!

— Скажешь, что я дала тебе номер, — принялась убеждать его Ванда. — Беру всю ответственность на себя.

Но Крыстанов только улыбнулся. Улыбка вышла какая-то кривая.

Она даже не поняла, как это у нее вырвалось. Просто ей не хотелось снова слышать Гергинова. И без того в последнее время она слишком часто думала о нем гораздо чаще, чем раньше. Словно он из некой далекой, абстрактной фигуры на вершине властной пирамиды вдруг превратился в конкретную угрозу.

— Ты знаешь, я уже не уверена, что хочу продолжать работать здесь, — сказала вдруг Ванда.

— Это еще что такое?

— Демотивация. Неблагонадежность. Называй, как хочешь…

— Глупости! Назови мне хотя бы одного из нас, кто бы мог похвастаться какой-то особой мотивацией поведения или кристально чистой благонадежностью. Покажи мне такого.

— Ты.

Крыстанов рассмеялся.

— Ты ведь так не думаешь, правда?

— Нет, — ответила Ванда и тоже засмеялась.

Но в сущности, она солгала, ибо в свои лучшие дни она и вправду считала его единственным коллегой, на которого можно было полностью положиться. В плохие периоды она просто ему завидовала. А в самые отвратительные дни, подобные сегодняшнему, нехотя признавалась себе в том, что, кажется, кроме Крыстанова, друзей у нее не осталось.

На следующий день, ровно в восемь утра, когда она уже гнала по магистрали, ведущей в Перник, где-то в районе Княжево[3], ей позвонила секретарша министра и сообщила, что министр приказал явиться к нему как можно скорее.

Ванда выругалась, ибо это стало уже походить на преследование, с той только разницей, что вместо преступников начали преследовать ее. Было странным то, что все это неуловимо напоминало ей события полугодовой давности.

Иными словами, совсем недавние.

И раз эти события повторялись, нельзя было не заподозрить какое-то личное отношение.

Было нереально добраться до министерства меньше, чем за час. При въезде в Софию образовалась такая пробка, словно все жители остальной части Болгарии именно в это раннее утро понедельника окончательно решили переселиться в столицу.

«Хотя было бы чудом, если бы нашелся хоть один человек, который все еще не переселился в столичный город», — ехидно подумала Ванда и резко свернула в первую же улочку направо. Помотавшись некоторое время по незнакомому кварталу, она установила на машину мигалку, которой пользовалась очень редко, и вернулась на главную магистраль. Нельзя сказать, что ей это как-то помогло, только вызвало косые, злобные взгляды у остальных водителей.

Министр ждал ее. Что могло быть более важным в данный момент?

Ванда снова выругалась. Ее бесило собственное бессилие перед безграничной властью чиновников над всем тем, в чем они лично не могли участвовать по той простой причине, что были или слишком коррумпированы, или элементарно необразованны. С помощью солидных связей и грязных обещаний они вершили судьбы таких, как она.

Министр ждал.

Спустя сорок минут она припарковалась перед министерством и поднялась к его секретарше. Та сразу ввела ее к Гергинову.

— В чем дело, Беловская? Ты что, едешь с другого конца Болгарии? Сколько можно тебя ждать? — встретил ее Гергинов шуткой. Но хотя на лице его играла натянутая улыбочка, Ванда знала, что он не шутит.

— Ваша секретарша поймала меня по дороге в Перник, господин министр, быстрее я не могла.

— Ладно, ладно, давай по существу. Раз ты отказываешься выполнять мои распоряжения, я тоже перестану с тобой любезничать.

«И когда ты со мной любезничал?» — удивленно подумала Ванда.

— Связь между двумя происшествиями — Гертельсмана и Войнова — уже почти не вызывает сомнений, — начала Ванда. — Ждем только результатов лабораторного анализа. Не сегодня-завтра должны получить ответ.

По выражению его лица, она поняла, что он все знает, и она ничего нового ему не сообщила. Тем не менее, Ванда продолжила подробно обо всем ему докладывать. Она делала это нарочно, хотя и посматривала украдкой на массивные часы в форме солнца, висевшие на стене. Раз ему ничего не стоит отнять у нее время, она тоже не станет с ним церемониться. Хотя его временем, скорее всего, распоряжался тот высший разум, который усадил его на это место. Вся стена у него за спиной была увешана фотографиями, дипломами, грамотами, разными другими сувенирами, подтверждавшими его собственное величие. Экспозиции было тесно на стене, и она, плавно спустившись вниз, располагалась даже на низеньком шкафчике из красного дерева, занимавшем пространство от одной стены до другой. Если сравнить с украшениями в кабинете ее непосредственного шефа, то эти были, как экспонаты Лувра по сравнению с районной картинной галереей.

Гергинов слушал ее, прикрыв глаза. Руки с широко расставленными пальцами упирались ладонями друг в друга, как выражение безграничного терпения. Прямо Будда, вот только недоброжелательный. Ванде стало интересно, сколько это может продолжаться, ибо она была уверена, что его уже проинформировали. Все-таки, в отличие от нее, Крыстанов был с шефом в хороших отношениях и, скорее всего, ему обо всем доложил. По другому нельзя, ведь кто-то должен поддерживать иллюзию полной гармонии в органах, призванных следить за правопорядком. Ванда не сердилась на него, наоборот. Таким образом с нее снималась определенная неприятная обязанность. Наверное, Крыстанову вменялась и задача следить за ней. Но и за это она не могла на него сердиться, хотя сама мысль о такой возможности была ей противна. Все-таки, Крыстанов считается ее другом. Могло бы быть куда хуже. Единственно, чего она не могла понять, почему ее так тщательно проверяют. Кто-то взял ее на мушку, но она понятия не имела, кто это может быть. Ведь та история уже закончилась? Ее уже ткнули носом, указав, где ее место. А может, ей нужно держать с Крыстановым ухо востро и не болтать лишнего?

Кто и чего от нее хочет? Человек напротив?

Нет, это уже похоже на паранойю…

— Довольно, Беловская, — прервал ее Гергинов. — Вижу, дело продвигается. Я не требую, чтобы ты мне докладывала каждый день, но это не означает, что ты не должна держать меня в курсе.

— Но вас же держат в курсе, господин министр…

Гергинов холодно взглянул на нее.

— Неужели тебе так неприятно меня видеть? А ведь когда-то мы были коллегами, я бы даже сказал — друзьями. Что изменилось?

— Вы изменились. Возможно, и я тоже.

— Жалко. Не люблю терять старых друзей. Именно поэтому я и настоял, чтобы дело Гертельсмана дали именно тебе. Но, наверное, я опоздал.

— Я благодарна вам за доверие, господин министр.

— Хорошо, если так, — вздохнул Гергинов.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Но знай, Беловская, доверие — вещь взаимная. Иначе оно яйца выеденного не стоит.

15

На этот раз она не собиралась проезжать через село, однако, перебирая в памяти разговор с Гергиновым, сама не заметила, как свернула на дорогу, ведущую в Малиново. Проезжая мимо карьера, она бросила взгляд вниз, но никого там не заметила. Перед корчмой стоял «форд» темно-синего цвета, и рядом с ним Ванда увидела инспектора Стоева, который разговаривал с молодым мужчиной. Ванда видела его среди других членов оперативно-разыскной группы, когда был найден труп Войнова.

Стоев издали махнул ей рукой, словно они ее ждали.

— Ты что тут делаешь, Беловская? Ведь ты же собиралась приехать позднее.

— Вот решила проверить, может быть, мой знакомый решил открыть магазин, — ответила Ванда, подумав, что, по сути, она именно из-за этого и приехала.

— Стоян Николов Радков? Его здесь нет. Ты лучше дома его поищи, если только он не свалил куда-то.

— Как это — свалил? Почему?

— Откуда мне знать. От бывшего уголовника всего можно ожидать. Кто знает, во что он снова влез.

— Вижу, ты хорошо подготовился. Что-нибудь еще?

— Тебе этого мало? Ладно, слушай. Радкову шестдесят три года. Шесть из них он провел в тюрьме за махинации с НДС в особо крупных размерах и за подложные документы. Четыре года назад вышел на свободу и с тех пор держит в Малиново корчму и магазин. До этого работал бухгалтером. Мне не совсем ясно, что их связывает с мэром, должно быть, они дружат. А возможно, у них какие-то общие делишки. После отсидки Радков ни в чем незаконном не замечен, выглядит чистым.

— У него есть семья?

— Он разведен. Двое взрослых детей, которые не хотят даже слышать о нем. Трое внуков, которых Радков, по словам его бывшей жены, никогда не видел и не увидит.

— Адрес его знаешь?

— Перник, квартал «Восток», дом 272-а.

— Хочешь поехать со мной?

— Если нужно…

Стоев отдал ключи от «форда» молодому коллеге и направился с Вандой к ее машине.

— Есть тут одна… Радка Йорданова, — снова заговорил Стоев, когда село осталось у них за спиной. — Мой коллега Мирослав поговорит с ней. То «ауди», которое ты вчера видела, вроде бы принадлежит ее внуку.

— Я, кажется, знаю, о ком ты говоришь. Позавчера я на нее наткнулась. Она мне показалась довольно приятной. Во всяком случае, дом у нее в хорошем состоянии, гораздо лучшем, чем другие дома.

— Ее внук считается бизнесменом. Владеет сетью пунктов по приему металлолома.

— Да ты что!

— На деньги, вырученные от бизнеса, смог построить небольшой отельчик на море, в Несебре. Есть у него и два заведения в Пернике.

— Вот тебе и металлолом!

— Держу пари, что цыгане, которые обнаружили труп, собирались красть провода, которые потом снесли бы в один из его пунктов.

— Думаешь, они с ним связаны?

— Убежден.

Перед нужным им домом в квартале «Восток» царило оживление. Несколько пожилых женщин сидели на скамейке у подъезда и с таинственным видом вели беседу. Мать покрикивала на детей, игравших на импровизированной детской площадке. Один ребенок упал и разревелся. Мать аккуратно погасила сигарету, которую курила до этого, прибрала окурок обратно в пачку, подошла к ребенку, подняла с земли и залепила ему пощечину. От неожиданности ребенок оторопел и даже перестал реветь. Но от страха разревелся другой.

Машина с софийскими номерами и мигалкой, хотя и убранной за стекло, привлекла внимание старух, и когда Ванда и Стоев подошли к подъезду, они смолкли и принялись внимательно разглядывать гостей. Ванда сначала хотела спросить их, в этом ли подъезде живет Стоян Радков, но в последнюю минуту передумала. Вряд ли тому будет приятно внимание соседей. Вместо этого Стоев быстро окинул взглядом надписи на звонках и сразу обнаружил нужную им фамилию.

Стоян им открыл сразу. Было видно, что ему не особенно приятно посещение полицейских, но он не собирался скрываться. Возможно, их приход породил у него неприятные воспоминания. Хотя Ванда видела его во второй раз, она как-то не могла представить его в хорошем настроении, а тем более улыбающимся.

Стоян пригласил их в гостиную, где царила спартанская обстановка. Единственной ценной вещью был телевизор, и это сразу бросалось в глаза. Дверь на балкон была открыта, и оттуда долетал шум играющей детворы. Стоян закрыл дверь и молча указал на диван, приглашая садиться. Сам он устроился на единственном стуле напротив дивана.

— Вы уже два дня не появлялись в селе, — сказала Ванда. — Люди беспокоятся.

— Пусть беспокоятся. Я болен.

— Что с вами?

— Сердце прихватило… Ничего, пройдет…

— Мы бы хотели задать вам несколько вопросов, — включился в разговор Стоев. — Речь пойдет о Малиново. Позавчера в разговоре с инспектором Беловской в связи с убийством Войнова, вы на что-то намекнули. Не могли бы сейчас рассказать нам поподробнее?

— Я не помню такого, — резко ответил Стоян.

— Хорошо, я вам напомню, — сказала Ванда. — Когда в корчме мы говорили о том, кто бы мог это сделать, селяне утверждали, что цыгане. И только вы сказали, что это мог быть кто-то другой. Я не утверждаю, что именно так вы сказали, но смысл был такой.

— Я ничего такого не помню, — повторил Стоян.

— Вы знакомы с бизнесменом Николаем Йордановым? Он приходится внуком Радке Йордановой из Малиново, — спросил Стоев.

— Может, он и заходил в корчму, но с точностью не могу утверждать. Я могу его узнать только по машине. Даже не помню, как он выглядит.

— А он один приезжает? Нет ли с ним охраны? Или каких-нибудь женщин?

— Какая охрана! — засмеялся Стоян. — Он — мелкая рыбешка, ему охрана не полагается.

— Значит, он все-таки вам знаком, — заметила Ванда.

— Так люди говорят. Я действительно, не знаком с ним лично.

— Позавчера вы были более разговорчивым, — обронила Ванда.

— Я не разговорчивым был, а любезным. Как вы знаете, я сидел, поэтому стараюсь с ментами быть любезным.

— Ну-ка, скажи мне, Стоян, кого ты боишься — нас или кого-то другого?

Инспектор Стоев вдруг перешел в наступление, и Ванда решила последовать его примеру. Ей все еще казалось, что они сумеют разговорить Малиновского трактирщика.

— Никого не боюсь.

— В таком случае, почему ты не поедешь сейчас в село? Неужели тебе все равно, что ты терпишь убытки? А твой бизнес?

— Да какой там бизнес?! И так все в долг даю!

— Тогда говори правду. А то возьму и арестую тебя на трое суток, а может быть, и на больше…

— Не имеете права! Без санкции прокурора…

— А я скажу прокурору, что ты мешаешь следствию. К тому же, когда он узнает, что ты сидел, то наверняка не станет раздумывать.

Стоян побледнел. Ванда не могла поверить, что он купился на столь дешевый трюк. А с другой стороны, Стоеву ничего не стоило выполнить свою угрозу. Особенно, если он лично знаком с прокурором, что было вполне вероятно.

— Вы не сделаете этого!

— Еще как сделаю! К тому же у меня есть свидетель. — Стоев указал на Ванду. — Так что двое против одного. Причем двое инспекторов полиции против одного уголовника. Пусть даже и отсидевшего. Ну так как?

— Ладно, — неохотно сдался Стоян. — Я расскажу вам, что знаю, но вы делаете ошибку. Иорданов и вправду — мелкая рыба. Он даже работает не на себя, а на кого-то другого, но, клянусь, я не знаю, на кого. Ему поставили задачу разрушить село, причем как можно скорее, потому что хотят что-то делать в районе карьера. Какой-то грандиозный проект — площадку для гольфа или спа-центр. Не знаю.

— Какой гольф на этих холмах, о чем ты говоришь, Стоян? — удивилась Ванда.

— Во всяком случае, что-то очень большое. Потому этот так называемый бизнесмен, внук бабы Радки, настраивает сельчан против цыган, а с другой стороны, дает цыганам деньги, чтобы они издевались над стариками. Они и без денег это делают, а с деньгами так совсем распоясались. А ему только это и нужно. Проект появился, когда цыган поселили в Малиново. Для бизнесменов это было как гром среди ясного неба. Но вскоре они поняли, что могут использовать цыган, чтобы побыстрее избавиться от местных, а потом расправиться и с цыганами. Ведь никто не знает, сколько всего цыган, есть ли они или их вообще нет. А старикам надо немного. Поиздеваются над ними, они и готовы. Их и без того почти не осталось, особенно с тех пор, как появился новый мэр.

— А тебе от этого какая выгода? — спросил Стоев. — Может, этот Николай Йорданов тебе тоже платит?

— Ну да, как же, платит он мне! — Стоян презрительно пожал плечами. — Он обещал устроить меня на работу, когда осуществится проект. Своего рода компенсирует мне потерю корчмы и магазина, которые придется закрыть.

— И кем ты собираешься у него работать?

— По специальности, — пояснил Стоян. — Я ведь работал бухгалтером.

— А он знает, что как раз по специальности ты и сидел?

— Знает. Также знает и то, что я все выплатил. Баланс у меня сходится.

— Ну, значит ты — хороший бухгалтер, раз у тебя сходится баланс, — подначил его Стоев.

— А убийство? — вмешалась в разговор Ванда. — Ты на Николая мне тогда намекнул?

— А, нет, нет, с чего вы взяли? — Стоян бросил на нее быстрый взгляд, и она поняла, что больше он им ничего не скажет. Просто человек боялся. Кого или чего — об этом было известно только ему. — Я действительно не помню, что я тогда говорил, но даже если что-то и сказал, то это просто так, для разговора.

Ванде показалось, что Стоев хочет еще о чем-то спросить, и она умолкла, чтобы дать ему эту возможность. Однако Стоев молчал. В воздухе повисла тягостная пауза, которую никто из собравшихся не осмеливался прервать. Наконец Стоян поднялся со стула, подошел к балкону и открыл дверь. Галдеж снаружи немного поутих, но продолжал долетать ровный шум, похожий на сонное бормотание квартала, который будто разговаривал сам с собой под майским солнцем. Ванда вдруг подумала, что ее квартира мало чем отличается от жилища бывшего заключенного. Она должна себе признаться, что несмотря на все усилия сделать свой дом уютным и привлекательным, ей это не удалось. В своей собственной квартире ей было так же неуютно, как и здесь, в абсолютно чужом месте. Но отсюда, по крайней мере, она могла уйти.

Стоев продолжал молчать и позже, когда они уселись в машину. Ванде не понравилась та бесцеремонность, с которой он принял на себя ее функции в разговоре со Стояном, а ведь она пригласила его поехать с ней только из чувства коллегиальности. Кроме того, это был его район, да и случай, при иных обстоятельствах, был бы отдан его ведомству. Но обстоятельства этому помешали. По крайней мере, на данном этапе. К тому же Ванда считала, что агрессивная манера Стоева разговаривать ни к чему не приведет, по крайней мере, в случае со Стояном Радковым. Правда, Ванда сама решила придерживаться того же стиля, но главным образом для того, чтобы не запутаться при допросах. У нее была совсем иная идея, как разговаривать со Стояном, и если бы Стоев ей позволил, могло бы и сработать. Теперь же все потеряно. Стоян ничего им больше не скажет, а то, что он им сообщил, не внушало особого доверия.

День определенно начался с неудач, а раз это начало недели, то и дальше можно было ожидать чего-то подобного. В сущности, она уже начала сомневаться в том, что они найдут Гертельсмана. Во всяком случае, не скоро. Может быть, спустя годы она или кто-то другой случайно узнает, что же все-таки произошло, но тогда это уже не будет иметь никакого значения, разве что газеты преподнесут как второсортную сенсацию на последних страницах. Что же касается Войнова, то его дело, скорее всего, будет раскрыто и убийцы найдены, но что с того. Из практики Ванде хорошо было известно, что если слова «нераскрытый» и «безнаказанный» могут быть синонимами, то слово «раскрытый» вообще не предполагало синонима «наказанный». И это вряд ли когда-нибудь изменится.

Ванде случалось сталкиваться на улице с бывшими подследственными, на дела которых у нее уходили месяцы, а может быть, и годы. Один такой даже узнал ее и улыбнулся. Ванда никогда не забудет той улыбки. В ней не было злости или желания отомстить, а только снисходительность. Он как бы сказал ей: «Так вот, инспектор Беловская, так обстоят дела. Если такая жизнь тебе не по душе, попробуй начать другую».

Стоев, конечно, талантливый следак, но все же…

— Давай проедем через Областное управление…

Ванда так погрузилась в свои мысли, что даже забыла о том, что он рядом.

— Разумеется, проедем. Ведь мне нужно тебя высадить.

— У меня кое-что есть для тебя, — неожиданно произнес он. — Ты это забыла позавчера. Только не знаю — случайно или нарочно. Так что забери.

— Ты о чем?

— А ты попытайся вспомнить.

— Ничего в голову не приходит.

— Книги Войнова, что ж еще. Его жена принесла их рано утром и попросила передать тебе. Кроме того, сказала, что похороны назначены на послезавтра.

— Хорошо.

— Ты и вправду думаешь их читать?

— Не обязательно. Это ее идея, но, в конце концов, она не так уж плоха. Если только ты не захочешь заменить меня на этом поприще.

— Нет уж, спасибо. Случай ваш, вот и читайте себе в Софии. А мы здесь, как люди попроще, постараемся вам помочь с логистикой.

Ванда промолчала. Она уже давно ожидала подобных колкостей и не собиралась отвечать тем же. Но неожиданно, хотя и старалась сохранить самообладание, ужасно разозлилась.

«Спокойно, — сказала она себе. — Постарайся поставить себя на его место. Наверняка найдется масса причин для плохого настроения».

Однако она даже не стала пытаться представить себя на месте Стоева, возможно, потому что ей этого не хотелось.

И чего он жалуется? Ведь через несколько минут он войдет в свой свежеотремонтированный кабинет и усядется в обитое кожей кресло, под портретом Апостола.

Лично у нее нет ни такого кресла, ни такого портрета. Но ведь она не жалуется.

«Все в этом мире объясняется материальным интересом», — сказала она себе, ловко заводя машину в тенистое место парковки у Областного управления.

Книг было восемь, и Ванда мысленно поблагодарила Евдокию Войнову за то, что она решила предоставить ей всего лишь четверть творчества ее мужа. Три томика были довольно тоненькими, да и в остальных было не более двухсот пятидесяти страниц. Ванду порадовало это открытие, но потом она вспомнила о другой тонкой, но кошмарной книге «Кровавый рассвет». Разумеется, количество страниц ничего не означает, как и количество написанных книг. Вопрос только в одном: можно ли из них узнать что-то по-настоящему существенное.

Она положила книги на заднее сиденье, при этом из одной из них, «Свет», выпал небольшой, свернутый пополам листок величиной с визитную карточку. Ванда подняла его и развернула. Это была записка от Евдокии Войновой. На миг мелькнула мысль, что это, может быть, любовная записка, но послание было самым обычным: «Попрошу вас вернуть мне книги сразу же после того, как вы их прочтете. И пожалуйста, будьте с ними поаккуратнее. Е.В.».

Ванда смяла записку и, не обнаружив поблизости урны, сунула ее в карман.

«Глупая гусыня, — подумала Ванда. — Сначала навязала мне эти книги. Потом попыталась навязать мне себя, а теперь еще и условия ставит, словно я просила у нее бездарные сочинения ее мужа».

Но с другой стороны, Евдокия Войнова, как и Настасья Вокс, наверное, считала, что в книгах содержится какая-то особая истина об их авторе, которую иным способом невозможно ни уловить, ни описать. Ванда понятия не имела, что это за истина и где ее искать, поэтому, возможно, и не смогла открыть ее в романах Гертельсмана. Но тот был нобелевским лауреатом и потому, наверное, мог более искусно замести следы, чем автор, почти неизвестный, каковым, по ее мнению, являлся покойный Войнов. Она не жаждала поскорее начать читать его книги, но, придя в себя после воздействия книг Гертельсмана, чувствовала в себе силы хотя бы ознакомиться с книгами перникского литератора.

Однако это не могло развеять ее подозрения в том, что оба автора, скорее, глубоко запрятали что-то в своих произведениях, нежели попытались раскрыть истину.

Впрочем, один из них уже покойник.

А второй…

* * *

Первое, что испытала Ванда при виде Моники Серафимовой, когда та открыла ей дверь, было чувство разочарования. Хотя Стоев договорился о визите еще пару дней назад, женщина, которая встретила Беловскую на пороге, выглядела настолько испуганной и растерянной, что Ванда даже подумала, а не перенести ли разговор на другой день. Бледное, почти бесцветное лицо излучало болезненное напряжение. Она была одета в узкие джинсы и широкую растянутую кофту зеленого цвета, которая не могла скрыть ее ужасающую худобу. Создавалось впечатление, что женщина вечно недоедает. Белокурые непричесанные волосы до плеч выглядели давно немытыми. Поймав взгляд Ванды, Моника попыталась улыбнуться, хотя улыбка вышла кривой.

— Извините меня за мой вид, но с тех пор, как это случилось, я не хожу на работу… Взяла несколько дней отпуска. Всё меня раздражает. А люди… Мне кажется, все знают… что я…

Она замолчала и потупилась. Пальцы нервно теребили слишком длинные рукава кофты.

«Если бы не такой помятый и запущенный вид, — подумала Ванда, — она выглядела бы лет на десять моложе».

— Заходите, — наконец, предложила она Ванде после того, как продержала ее несколько минут на пороге. — Сын в школе, так что нам никто не станет мешать.

Ванде вдруг представилось, что эта женщина вся соткана из влажного, холодного тумана, сквозь который даже самые обычные слова с трудом пробивались наружу.

Они вошли в крошечную кухню, залитую солнечным светом. Она казалась какой-то безликой, хотя и очень уютной. На столе стоял горшок с цветущей геранью. Ванда подумала, что Асен Войнов, наверное, любил проводить здесь вечера, даже, возможно, сидел на стуле, на который сейчас уселась она. Моника Серафимова устроилась на холодном радиаторе центрального отопления и постаралась поплотнее закутаться в кофту. Она ничего Ванде не предложила, да ей и не хотелось. Женщина выглядела измученной и была похожа на рано состарившегося ребенка.

Но разговор так или иначе нужно было провести. Инспектор Беловская не могла ждать, пока скорбь утихнет и слезы высохнут. Это не по ее части. К тому же она привыкла вторгаться в жизнь людей без особого рвения, а только по долгу службы, стараясь не касаться частной, как правило, грязной стороны, которая многим могла бы показаться интересной. Может быть, ее собственная жизнь и была лишена каких-то знаковых событий именно потому, что она всегда старалась подстроиться под чью-то чужую историю — как правило, суровую, невероятную и отталкивающую, словно вырезанную из газеты.

Однако история этой женщины была самой что ни на есть заурядной — настолько скучной и обыденной, что даже та трагедия, с которой ей пришлось столкнуться, казалась мелкой и неубедительной.

— Мне никогда не доводилось разговаривать с полицией, — наконец, вымолвила Серафимова. — Я даже не знаю, что говорить.

— Я буду задавать вам вопросы, — успокоила ее Ванда. — Вы мне будете отвечать, а попутно, если вспомните, добавите что-нибудь еще.

— Знаете, я вообще ничего не соображаю, в голове полная каша. Мне очень хочется сына куда-нибудь отправить хоть на несколько дней, чтобы эта обстановка на него не действовала, но некуда, да и не к кому.

Ванда внимательно посмотрела на нее. Было видно, что Серафимова не выпрашивает жалости. Наверное, как мать-одиночка она нашла свой способ справляться с жизнью, и Асен Войнов играл в ней очень важную, может быть, даже главную роль. Моника Серафимова меньше всего была похожа на женщину, которой было бы интересно играть роль чьей-то любовницы. А по сравнению с Войновой она выглядела незаметной, серой мышкой.

«Да что я знаю о любви», — вздохнув, подумала Ванда, стараясь прогнать из памяти какое-то смутное воспоминание, которое коварно пыталось овладеть ее мыслями.

Ее собеседница несколько успокоилась, взгляд светлых глаз прояснился. Все-таки, у нее есть ребенок. И мир не рухнул. Только немного накренился. Совсем немного.

— Какие отношения связывали вас с Асеном Войновым?

— Мы были друзьями.

Она сказала это, не задумываясь. Было видно, что вопрос ее совсем не смутил, а ответ, скорее всего, она сформулировала давно, на тот случай, если ее кто-то спросит.

— Только и всего?

— У нас были близкие отношения. Вероятно, вы это знаете, в противном случае, вы бы сейчас здесь не сидели. Но прежде всего мы были друзьями.

— Расскажите мне поподробнее. У вас бывали ссоры? Он говорил вам, что ему кто-то угрожает? Или у него были проблемы? Враги? Может быть, у него были долги?

— Нет, мы не ссорились. В сущности, мы знакомы лет шесть, но вместе мы три года. То есть, были… Я работала кассиром в одном экспериментальном театре, где он был драматургом. Потом театр прогорел, и я осталась без работы. Вы же понимаете — с ребенком и все такое прочее… Асен нашел мне работу в мэрии. Да что там говорить, он просто устроил меня на работу. Так у нас все и началось. Сначала я пыталась убедить себя, что пошла на это потому, что иного способа отблагодарить его у меня не было. А потом привязалась к нему. Да, мы любили друг друга. Ну и что… А может, любви и не было… Да какое это имеет значение? Он приходил ко мне, потому что чувствовал себя несчастным. Он был, как все мы: ищем что-то, а что — не знаем. Но, по сути, он был иным. Он знал, чего хочет, но также знал, что никогда этого не найдет. Асен пытался найти это в собственном творчестве, но с каждой следующей книгой становилось все хуже и хуже, пока он окончательно не отказался от поисков. Не спрашивайте меня, чего он искал, потому что я не знаю. Часто мне рассказывал, делился своими мыслями, я понимала его, все мне было ясно, пока он говорил, но потом, когда я пыталась объяснить это себе в его отсутствие, у меня ничего не получалось. Я даже мысли свои не могла направить в нужное русло, не говоря уже о словах. Я закончила среднюю школу, причем с приличными оценками, но солгу, если скажу, что у меня остается время для чтения. Хотя в молодости я любила читать, особенно любовные романы. Асен мог своим присутствием, словами, которые он произносил, так тебя завести, так подтолкнуть твое сознание, что ты спокойно преодолевал все барьеры, даже не заметив этого. Это был единственный мужчина в моей жизни, с которым я чувствовала себя интеллигентной, словно и я знала то, что знал он — я могла быть ему ровней. Если бы только он не был таким несчастным. С одной стороны, у него ничего не получалось, он не мог писать, а с другой, та женщина высасывала из него все силы, он не мог свободно вздохнуть, постоянно чувствовал себя как выжатый лимон. Сущий вампир!

— Она очень красива, — вдруг вырвалось у Ванды, и она тут же прикусила губу от злости, что позволила себе это сказать.

«Что это со мной? — спросила она себя. — Значит, я еще не освободилась от ее чар, все еще вижу ее там, на лестнице. И правда, сущий вампир».

Но Моника Серафимова вообще не обратила внимания на ее слова, потому что полностью находилась во власти собственных эмоций. Глаза ее лихорадочно блестели, она рывком еще плотнее закуталась в старую кофту, словно пытаясь себя усмирить.

— Да, красивая, ну и что? Даже если бы она была в сто раз красивее, все равно ничего бы не изменилось. Потому что у нее нет сердца, а только амбиции. Поэтому она постоянно давила на него. Ей хотелось быть женой знаменитого писателя. Хотелось, чтобы он написал книгу о ней. Ей хотелось войти в историю, разделить с ним славу. Вот так-то… И Асен никак не мог вырваться из ее сетей. Что я ему только ни предлагала, он отказывался. Говорил, что она без него пропадет, что она гораздо более ранима, чем кажется на первый взгляд, и прочие глупости. А все дело в том, что он продолжал ее любить. Кроме того, как все мужчины, он был честолюбив. Очень гордился ею, любил демонстрировать ее в обществе. А потом приходил жаловаться. Приходил за тем, чего она не могла ему дать.

— И что же это?

— Секс, разумеется, что же еще.

Моника замолчала, словно обдумывая слова, которые у нее вырвались.

Ванда попыталась представить себе эту худую, дрожащую, жалкую женщину в роли роковой искусительницы и не смогла.

— Вы хотите сказать, что госпожа Войнова…

— Да, именно это я и хочу сказать! — резко ответила Моника, злобно взглянув на Ванду. — Она его к себе не подпускала. Или, по крайней мере, он так утверждал.

— Но почему?

— Откуда я знаю? Может, у нее были другие мужчины… или женщины… Все может быть! Говорила, что не хочет, чтобы он напрасно расходовал свою энергию. Он, по ее словам, должен сосредоточиться только на литературе, только о ней должен думать. Вот такие требования.

— И вы его, выходит, спасали?

— Конечно, спасала. А почему бы и нет?! Что со мной не так?! Кроме того, я его любила!

— Но только что вы сказали, что ваша связь была скорее дружбой?

— Конечно, мы были друзьями. Но я его любила и ради него была готова на все. Как вы не понимаете?

Ванда замолчала. Она действительно не понимала. Вся история начинала походить на бытовую драму, и если бы не важный элемент этой истории — показательное убийство, а также наличие какой-то чужой одежды, она бы сразу отказалась от расследования и попросила шефа передать его кому-то другому.

— Что-нибудь другое — угрозы, проблемы, долги, враги? — спросила Ванда уныло, словно уличный торговец, которому надоело расхваливать свой товар, так как он хорошо знает, что все равно никто ничего не купит.

— Нет. Или я, по крайней мере, ничего такого не знаю. Даже если они и были, мне он о них не говорил.

— Когда вы его видели в последний раз?

— В тот день, когда он пропал. В прошлый вторник.

— В котором часу?

— В обеденный перерыв. Он принес мне деньги, которые обещал.

— Полторы тысячи левов?..

Моника удивленно взглянула на нее и кивнула.

— Он часто давал вам деньги?

— Иногда случалось.

— А для чего они вам понадобились на этот раз?

— Мне нужно было записать сына на курсы английского.

— Я не особенно разбираюсь в ценах курсов английского, но эти, определенно, одни из самых дорогих, о которых мне доводилось слышать в последнее время.

— Вы не понимаете…

Женщина неожиданно схватила Ванду за руку. Пальцы были сухими и холодными, а хватка необыкновенно сильной. Ванда попыталась было освободиться, но Моника вообще не заметила ее попытки, продолжая держать ее за руку. Ванде пришлось бы буквально выдернуть руку, но ей не хотелось действовать грубо, так как это могло еще больше накалить обстановку, что было лишним. Кроме того, Серафимовой могло прийти в голову подать на нее в суд за злоупотребление властью.

— Мне он и вправду был очень дорог, — Моника еле сдерживала слезы. — Мы были очень близки, возможно, потому что были похожи. Двое самых обычных неудачников. Что может сблизить больше этого? Каждому хотелось одного: немного любви и тепла. Единственной разницей было то, что каждый решал эту проблему поодиночке. Но взаимно мы помогали друг другу. Что в этом плохого?

— А его книги?

— Книги? — Женщина пожала плечами. — Он мне рассказывал о них, но я их не читала. Разве это важно?

— А разве нет?

— А если человек, которого любишь, работает в банке, так что ж, прикажете и его банк любить?

«Один ноль в ее пользу, — подумала Ванда. — Жалко, что Евдокия Войнова не услышала этот аргумент, что называется, из первых уст».

— Неужели они вас совсем не интересовали?

— Однажды я попыталась что-то прочесть, но ничего не получилось. Он обиделся и обвинил меня, что я его не понимаю. Мы поругались. На этом мои попытки читать его книги закончились. К тому же я — не читательница, а просто женщина. В отличие от той, другой. Потому что, если бы я была похожа на нее хотя бы только в этом, он бы никогда не пришел ко мне, понимаете? Никогда.

— Значит, вам была нужна только одна половина этого человека. А другая половина?

— Вы что, издеваетесь? Может, это она вас подослала?

Моника отпустила руку Ванды, но продолжала стоять, опершись руками о стол, буравя Ванду ненавидящим взглядом. Она тяжело дышала, изо рта доносился запах ацетона, как бывает у больных диабетом.

— Советую вам вести себя прилично, если хотите, чтобы я не арестовала вас за оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей, — спокойно сказала Беловская.

Позаимствованный у Стоева метод и на этот раз сработал безупречно. Моника отошла от стола и снова уселась на батарею.

«Она похожа на какого-то зверька, — подумалось Ванде. — На маленького обиженного зверька, который вынужден страдать в одиночку, потому что никому нет до него дела».

— Похороны назначены на послезавтра.

— Я знаю, — тихо промолвила женщина. — Она мне сообщила.

— Вот как…

— Она что-то задумала. Собирается превратить дом в музей его имени. Предложила и мне в этом участвовать.

— А вы хотите?

— Не знаю. Всего неделю назад он был у меня, сидел за этим столом, а теперь мы будем его хоронить. Дом принадлежит ей, пусть делает, что хочет. Я все еще не решила, хочу ли помнить его всегда или будет лучше побыстрее забыть.

Ванда протянула руку — ту самую, которую еще недавно остервенело сжимала ее визави, и осторожно потрогала листья герани. С тех пор, как она вошла в кухню, ей все казалось, что листья искусственные, но цветок оказался живой.

— А те деньги, которые Войнов вам приносил, где он их брал?

Моника Серафимова безучастно взглянула на Беловскую.

— Представления не имею. Может, где-то подрабатывал, но, скорее всего, это были ее деньги.

— И вы никогда их не возвращали?

— Даже если бы я этого хотела, мне неоткуда взять. Моей зарплаты ни на что не хватает. Да и суммы были небольшие.

— А вам не было неловко?

— Почему? Мне сам Асен говорил, чтобы я не чувствовала себя неловко. Всегда это повторял, особенно когда был здесь в последний раз. Прежде он никогда не давал мне так много. Я даже попыталась отказаться их брать, потому что полторы тысячи — это большие деньги, и я бы никогда не смогла их вернуть. Но он меня убедил. Сказал, что это его личные деньги. То ли он их сэкономил, то ли еще как-то собрал, так что я могу на этот счет не волноваться. Даже сказал, что очень жалеет о том, что до сих пор ему не удавалось сделать для меня больше, но он очень надеется, что в самое ближайшее время дела у него пойдут лучше.

— Что он имел в виду?

— Представления не имею. Мне это показалось немного странным, но он часто так говорил. Иногда развивал какие-то гипотетические идеи, которые звучали совсем реально. Он не мог отличить свой, придуманный им мир от реальной действительности, в которой мы все живем, и часто принимал желаемое за действительное. Это не раз ставило его в неловкое положение. Иногда он наглел и тогда становился просто невыносимым. Но и это могло быть следствием его неуверенности в себе. Видите ли, Асен не смог бы жить один. Не потому, что не мог заботиться о себе в бытовом плане, не поэтому. Просто он очень легко терял собственный внутренний стержень, и потому всегда нуждался в ком-то, кто бы указывал ему, что для него в данный момент важнее всего. Я не читала его книг, но непрерывно повторяла ему, что он должен писать. Не ради нее, а ради себя. Только он меня не слушал. Он чувствовал себя преданным — литературой, талантом, женщиной, которая была рядом. Чем же я могла ему помочь? Словами? Так он лучше всех знал, что слова еще никому не помогли.

— А вам не приходит в голову, кому может быть выгодна смерть Асена Войнова?

— Никому, кроме его жены.

Инспектору Беловской вдруг показалось, что она стала свидетельницей некой ужасной вендетты. Две женщины, обвиняя друг друга, не могли поделить мужчину, причем уже покойного. И совсем не помогали ей докопаться до истины.

Разумеется, она могла бы ожидать такого ответа. Такие ответы, бессмысленные, лишенные рациональности, возникают тогда, когда человек, чувствуя свою беспомощность, яростно стремится обвинить кого-то за это свое состояние. Но словами делу не поможешь, как только что заметила и сама Моника Серафимова.

«По сути, слова только мешают», — подумала Ванда.

Ей давно хотелось найти какой-то другой способ устанавливать истину — безмолвный и объективный.

«Бог», — сказала она себе.

Ну и что?

— Почему жена? — спросила она.

— Да потому, что так она свободно будет играть свою идиотскую роль. И через месяц-другой вы сами сможете в этом убедиться. Сейчас она как раз набирает силу.

С этим Ванда не могла не согласиться. Кроме того, Евдокия Войнова была красива, не совсем адекватна, и возможно, эта роль ей бы подошла.

Точно так же, как красное платье и черные туфли. Как алый лак, который странно смотрелся на пальцах ног, если иметь в виду недавнюю смерть в ее доме. Доме, где полно ее вещей. И где жил ее муж.

Живой Войнов как-то все больше терял свое и без того не доказанное значение в войне между двумя женщинами. Потому что, несмотря на подозрения его жены, Ванда очень сомневалась в том, что существовали какие-то другие женщины. Возможно, когда-то в молодости, но не сейчас. В противном случае, можно было бы подумать, что Асен Войнов в душе был самоубийцей, и его смерть стала облегчением не только для его близких, но и для него самого.

Однако Ванда никак не могла составить ясную картину, кто же такой Асен Войнов. Если довериться оценкам Евдокии и Моники, то нужно принять, что Войнов страдал раздвоением личности или же в нем уживались два разных человека — настолько противоречивую характеристику давали ему обе женщины. Из чего можно было сделать вывод, что преступление, которое совершили против него, лишь косвенно касалось его личности.

«Так что ж, получается, он — случайная жертва? — подумала Ванда. — Но чья?»

До настоящего времени ни одна из группировок не призналась в том, что похищение Гертельсмана — а предположительно, и убийство Войнова — ее рук дело. Лишь в самом начале появилось признание в похищении, но вместе с тем, они очень постарались не оставить следов. Второе похищение, ибо Ванда была абсолютно убеждена в том, что и это тоже было похищение, совершили тихо, чисто и очень профессионально. И единственной его уликой стал труп жертвы, которую застрелили, а потом подбросили в подходящем месте. Потому что земли у села Малиново, хоть и выглядели заброшенными, в сущности, предоставляли возможность быстро обнаружить труп. Что, по сути, и произошло, будучи ничем иным, как своеобразной попыткой придать этому делу публичность, при этом попыткой тщательно спланированной и точно рассчитанной. Следовательно, смерть Войнова должна была что-то означать. Но что? Может быть, это подсказка, что Эдуардо Гертельсман все еще жив?

Вполне вероятно, оба писателя встречались, хотя и не в очень подходящих условиях.

Серафимова продолжала сидеть на радиаторе, словно собралась провести там остаток жизни.

«Возможно, и я иногда становлюсь похожей на нее, — подумала Ванда. — Ведь говорят же, что одинокие люди похожи друг на друга».

— В каком классе ваш сын?

Вопрос застал Монику Серафимову врасплох, и она с трудом выбралась из своих мыслей, в которые погрузилась.

— В третьем.

Ванда из вежливости хотела еще что-нибудь спросить о мальчике, но в голову ничего не приходило. Она никогда не видела его, даже имени его не знала. Как-то неловко было похвалить его, сказав, что он — хороший ребенок. А вдруг это неправда? А из слишком скромного опыта общения с детьми, который она приобрела в последнее время, можно было сделать только неутешительные выводы.

Ничего удивительного, если Моника Серафимова — хорошая мать. Отчаявшаяся, но очень хорошая.

А вдруг отец этого мальчика — сам Асен Войнов? Тогда неудивительно, что он давал Монике деньги.

Но женщина на радиаторе вновь погрузилась в свои мысли, от которых, по всей видимости, сейчас ее невозможно было отвлечь.

Ванде не хотелось больше ни о чем расспрашивать. Эти разговоры ее истощали. Словно она была не представителем органов, а духовником обеих женщин. Но то, что она получила от них, стараясь доходчиво объяснить и участливо разобраться, трудно было назвать осмысленной информацией. Во всей этой каше из фактов и эмоций явно преобладали эмоции. Те же крохи фактической информации, которые ей все-таки удалось извлечь, ничем не могли ей помочь.

— Я думаю, сегодня мы на этом закончим, — сказала инспектор Беловская. — Но не исключено, что мне снова придется вас побеспокоить.

Моника Серафимова безучастно кивнула.

— До свидания. И…

Ванда не смогла договорить какое-то пожелание, потому что дверь за ней тихо закрылась и остаток фразы повис в воздухе.

16

Ночью пошел дождь. Ванда услышала его, так как не спала. Вернее, почувствовала, потому что дождь неслышно нарушил тишину квартиры, как бы стараясь не разбудить хозяйку, ибо не знал, что она не спит.

Ванда вышла на балкон покурить, несколько раз затянулась, но, почувствовав во рту гадкий вкус, выбросила сигарету. Так было лучше.

Асфальт внизу блестел, словно начищенный паркет танцевального зала. Белые и розовые свечи каштанов слегка раскачивались, подставляя свои бока холодным весенним каплям и подавая невидимые сигналы кому-то в темноте. Ловкие пальцы дождя безжалостно обдирали цветки, но каштаны особенно не сопротивлялись. В домах напротив светилось несколько окон, и Ванда попыталась себе представить, что будет, если вдруг окажется, что по каким-то неизвестным причинам в городе уцелели только те люди, которые живут за этими окнами, и она. И все они выйдут на улицу, чтобы впервые встретиться и попытаться выяснить, что же случилось с остальными. Они будут ступать по опавшим цветкам каштанов, вообще их не замечая. У них теперь будет больше пространства для жизни и больше чистого воздуха, и, может быть, теперь они почувствуют себя более счастливыми.

Внизу промчалась машина, наполнив окружающее пространство выхлопными газами. Где-то залаяла собака.

Ванда быстро забыла о дожде. Достаточно было всего лишь не думать о нем, как он тут же куда-то исчез. А его место сразу же заняло все остальное, о чем она предпочла бы не вспоминать.

Вот уже несколько часов она читала книгу Асена Войнова «Свет» — ту самую, из которой выпала записка от его жены. Это была повесть, в которой рассказывалось о судьбе нескольких молодых людей, друзей детства, уехавших из Болгарии в поисках лучшей жизни. Но каждого из них, независимо от того, достиг он успеха или нет, рано или поздно находит смерть, причем при невыясненных обстоятельствах. Ванда знала, что с ними случится, потому что позволила себе заглянуть в конец, несмотря на то, что дошла только до середины. Она сделала это не из любопытства, а для того, чтобы оправдаться перед собой, что чисто технически она прошла всю книгу.

Завтра же она потребует, чтобы хотя бы часть книг взял на себя Крыстанов, потому что нечестно, чтобы только она тащила на себе этот груз. Если же он откажется, нужно будет подключить кого-то из его группы, потому что иначе они просто не успеют.

Повесть была скучной. Все поступки людей, описанных в книге, объяснялись какими-то неясными, сложными побуждениями, которых Ванда не понимала. К тому же ей казалось, что они и сами не совсем их понимают. Просто Войнов совсем не удосужился описать их яснее и более аргументированно. Его герои действовали странно, непоследовательно и алогично, а потом умирали. Ванда не настаивала на достоверности происходящего в книге, но написанное казалось ей слишком надуманным.

А с другой стороны, жизнь действительно такова, какой ее описывает Войнов. Мы живем странно, путанно, алогично, даже в собственном представлении, а потом умираем. И что тут ненормального?

И все же она ожидала от книги чего-то большего. По крайней мере, какого-то объяснения, хоть одного ответа на вопрос, который при других обстоятельствах человек может никогда себе не задать.

Невольно напрашивался вывод о том, что жизнь и смерть Войнова были такими же, как у его героев. Он всю жизнь искал — неизвестно чего и неизвестно где. В этом отношении он сильно походил на Гертельсмана.

«Ох, уж эти недовольные всем художники!» — подумала Ванда.

Ей вдруг показалось, что оба автора ворвались в ее жизнь, чтобы потребовать у нее то, что сами не смогли получить от других.

Может, это возмездие? Но за что?

С Войновым что-то связано, но ни его жена, ни его любовница упорно не хотели этого раскрыть. Стоев и его группа уже начали опрос знакомых и друзей писателя, однако интуиция Ванды упорно подсказывала ей, что вряд ли из этого что-то выйдет.

Она попыталась найти чистый лист бумаги, но не нашла и оторвала страничку календаря за апрель. Потом устроилась за столом в кухне, разделила страничку на две колонки и принялась записывать то, что запомнила из разговоров с Евдокией Войновой и Моникой Серафимовой.

Спустя два часа она закончила. Дождь к тому времени перестал, и скоро должен был наступить рассвет.

Ванда встала из-за стола, потянулась, потом поставила на плиту кофеварку. Она чувствовала себя усталой, но времени на сон уже не осталось. Она закурила, чтобы окончательно прогнать сон, и снова склонилась над своими записями.

При разговорах с женщинами Ванда обратила внимание на две вещи. Обе описывали Войнова общими словами, так что невозможно было понять, что они в них вкладывают. Они определяли его, как вполне себе обыкновенного человека, но, вместе с тем, необыкновенного, талантливого и отчаявшегося. Говорили, что у него не было врагов, но вместе с тем его недолюбливало все его окружение. При этом непонятно, что это за окружение, и в чем выражалась сама неприязнь. И хотя в некоторые моменты их описания Асена Войнова совпадали, у Ванды сложилось впечатление, что говорили они о разных людях.

Второе, что Ванда отметила и что подтверждало ее первоначальные подозрения: конкретика появлялась в их рассказах, только когда речь заходила о деньгах. Все сводилось к деньгам, обе женщины этого и не скрывали. Ванда вспомнила, каким деловым стал тон Евдокии Войновой, когда она заговорила о недвижимости и о ремонте дома. Разумеется, Войнова была слишком искусна, чтобы обставить все так, чтобы это не выглядело вульгарным, но тем не менее столь явный контраст тогда произвел на Ванду сильное впечатление.

Моника Серафимова, в свою очередь, тоже определенно высказывалась в вопросе о деньгах. Те средства, которыми, хотя и нерегулярно, снабжал ее Войнов, ей были очень нужны. У нее, как у матери-одиночки, вообще не возникало сомнений в том, что она получает их абсолютно законно. Конечно же, если бы именно Войнов был отцом ее ребенка, это бы многое объяснило, но и тогда центр тяжести в отношениях этой троицы вряд ли существенно сместился.

Войнов нуждался в деньгах в силу разных причин, продолжала рассуждать Ванда, хотя и не могла с полной уверенностью перечислить все эти причины.

Она почти была уверена в том, что его убийство имеет какую-то финансовую подоплеку. Возможно, он не мог вернуть деньги каким-то особенно нетерпеливым кредиторам. А может, это было заказное убийство, но зачем в таком случае его переодевать в чужую одежду и оставлять в малиновском овраге? Когда его могли бы спокойно убить прямо на улице или в собственном доме, как обычно делают в таких случаях.

С другой стороны, Гертельсмана ведь тоже похитили из-за денег, или, по крайней мере, об этом объявили его похитители до того, как таинственно исчезли. Но разве это вызывало сомнения в мотиве их преступления? И можно ли вообще допустить, что мотив обоих преступлений, а, может, и исполнитель — один и тот же?

Все же, есть ли связь между этими двумя историями? И если да, то какая?

Ванда отложила листок в сторону и двумя глотками допила кофе, словно это был некий чудодейственный эликсир, который должен был активизировать ее мозговые клетки и дать ей ответы на все вопросы.

Что-то ускользало от нее и не давалось в руки.

Почему она никак не может ухватить ответ?

«А может, он и вправду в их книгах? — сказала она себе. — Просто я неправильно их читаю и не знаю, где искать».

А может, Настасья Вокс и Евдокия Войнова ее не обманули?

За окном совсем рассвело. Часы показывали шесть.

* * *

Оперативка была назначена на восемь утра. На нее шеф пригласил только Ванду и Крыстанова. Еще накануне, когда Явор сообщил ей о встрече в кабинете начальника, Ванда была уверена, что это делается не столько для координации их действий, сколько для того, чтобы расставить все по местам и определить, кому какое место отводится.

«Ладно, меня он зовет, чтобы лишний раз напомнить о моих ошибках и подчеркнуть мою никчемность, — рассуждала Ванда, поднимаясь по лестнице. — А Крыстанов ему зачем? Наверное, ему нужна публика, для которой и будет устроена моя показательная порка».

Они застали шефа стоящим у окна в той же позе, в которой она оставила его несколько дней назад. Весь его вид излучал холод и какую-то особенную враждебность, которую раньше она никогда не ощущала. Что же должно было случиться, чтобы этот человек так повел себя по отношению к ним? Наверняка он захочет свое кислое настроение переложить и на них или, по крайней мере, выставить их его причиной.

— Я вас слушаю, — сказал он вместо приветствия.

Ванда начала отчет о своих действиях с самого первого дня, хотя она уже ему докладывала. Ей хотелось представить более полную картину, чтобы аргументировать свои подозрения, по поводу которых она размышляла ночью. Она даже достала из сумки оторванный календарный лист, на котором набросала свои соображения. Шеф бросил на него беглый взгляд, но не стал вчитываться. Было видно, что он не одобряет ее неровный, спутанный почерк, и у Ванды в голове сразу возникло сравнение с учителем, которому она сдала тетрадку с небрежно написанной домашней работой. Весь ее доклад занял десять минут. Она говорила четко, аргументированно и по существу.

— У тебя все? — спросил шеф, когда Ванда закончила.

Беловская кивнула и тихо, как-то неубедительно сказала:

— Да, я закончила.

— А у тебя что, Крыстанов?

— Я хочу обратить ваше внимание, что следственные действия не принесли никаких результатов, — начал ее коллега. — Мне хочется сразу перейти к тем, которые дали нам хоть какую-то информацию. Фоторобот старухи, который мы составили сразу же, как только нам сообщили о том, что она оставила видеозапись на проходной телевидения, не помог. Женщину никто не опознал, тут можно предположить, что фоторобот составлен не совсем точно, поскольку нашелся всего один свидетель, который ее видел, да и он не был особенно убедителен в описании. Мы попытались разыскать ее по другим каналам, но безуспешно. Разумеется, ее портрет разослан во все отделения страны, так что продолжаем искать. Одежда, которая была на убитом Войнове, как уже объяснила инспектор Беловская, была показана свидетелям. Половина из них признали, что видели эту одежду на Гертельсмане в понедельник, когда состоялась его встреча с читателями. Остальные не помнят. В настоящий момент одежда отправлена на экспертизу. Предварительное заключение, которое мы получили сегодня утром, говорит о том, что, помимо следов крови убитого, на рубашке обнаружено небольшое пятнышко крови другой группы. На данный момент еще не известно, кому она принадлежит. Пока мы не можем это выяснить. Но в лаборатории попросили подождать окончательных результатов — тогда можно будет сделать и какое-то предположение.

Крыстанов докладывал ясно и убедительно, как отличник. Все, что он говорил, выглядело важным, значительным и весомым, словно именно он отвечал за это дело и был единственным, кто постоянно думал о нем и искал решение.

— Отличная работа, — шеф не скрывал своего удовлетворения.

«Словно его благословил, — подумала Ванда. — Сейчас ему передадут расследование этого дела, а меня снова отправят заниматься малолетними преступниками».

Ванда не могла отделаться от мысли, что человек по ту сторону письменного стола мог читать ее мысли, и это ее еще больше раздражало. Нельзя сказать, что она испытывала страх. Это было нечто необъяснимое, неясное, а потому бесконечно досадное. Его можно было сравнить с чувством вины, с которым она давно и безуспешно пыталась бороться, но сейчас оно вдруг снова всплыло, незаметно просочившись из области личной в профессиональную, и Ванда не знала, когда и как это произошло.

«Что за тупые мысли мне приходят в голову, — вдруг рассердилась Ванда. — Да у меня вообще нет личной жизни, как же можно сравнивать!»

— А как продвигается работа по Гертельсману?

— Вы ведь знаете, что мы работаем, исходя из гипотезы, что оба случая связаны друг с другом. Так что…

Крыстанов замолчал. Несмотря на особое отношение начальства, он иногда позволял себе делать многозначительные паузы. Особенно, когда ему нечего было сказать.

— Мне это очень хорошо известно, Крыстанов. Но толку-то? За целую неделю в деле нобелевского лауреата мы не сдвинулись ни на йоту. Тот факт, что произошло убийство, которое, как нам кажется, связано с похищением Гертельсмана, не дает нам оснований забросить это дело, перестать им заниматься, надеясь, что оно как-нибудь решится само. Только, когда этот час наступит, может оказаться слишком поздно. Я не понимаю, почему вы расслабились в ситуации, исключительно важной для вас обоих. Я не стану повторять, в силу каких причин. И мне очень неприятно, что вы вынуждаете меня относиться к вам, как к маленьким детям, оставленным без присмотра.

— Да ничего мы не расслаблялись, — твердо заявила Ванда.

Шеф взглянул на нее так, словно только сейчас заметил ее присутствие в комнате. Но ничего не сказал.

— Министр очень разочарован вашей работой по делу Гертельсмана. Надо сказать, что и я тоже. В этом случае надо было действовать быстро, я бы даже сказал — молниеносно. А вы чего-то тянете. Ведь вы хорошо знаете, чего нам это может стоить. Речь идет не только о жизни какого-то там писателя, которого, конечно же, жалко. Речь идет прежде всего о репутации нашей страны перед европейской общественостью, да и вообще… Нет необходимости объяснять вам, насколько это может быть опасно в настоящий момент. К моему глубочайшему сожалению, несмотря на всю озабоченность и внимание руководства некоторые из вас продолжают слишком легкомысленно относиться к этой истории, ежечасно доказывая, что опыт работы в Системе ничему не научил. Жаль! Я бы сказал, что эти некоторые играют с огнем. И для того, чтобы предотвратить пожар, в котором все мы можем сгореть, с этой минуты беру на себя руководство делом Гертельсмана… Тем самым я выполняю и решение господина министра, которое мы с ним обсудили вчера вечером. Беловская, с вас я снимаю обязанность лично ему докладывать. С этого дня этим буду заниматься я.

— Благодарю вас.

На этот раз даже Крыстанов посмотрел на нее так, словно она сошла с ума. Но Ванду, которая преодолела страх от неизбежного столкновения с начальством, это уже не волновало.

— Какие-нибудь идеи?

— Несмотря на то, что потеряно много времени… — снова начал Крыстанов.

«Гад, — подумалось Ванде. — Предатель».

— …я считаю, что прежде, чем мы решим предпринять какие-либо дальнейшие действия, нужно дождаться результатов экспертизы. В этом случае, как мне кажется, они будут иметь решающее значение. Нам обещали, что до завтрашнего утра они у нас будут.

— Хорошо. Я позвоню им и попрошу ускорить, чтобы результаты были у нас до конца дня. Итак, жду вас у себя завтра ровно в восемь. А сейчас вы свободны.

Беловская и Крыстанов вышли из кабинета начальника и стали молча спускаться по лестнице.

— Что это было? — пробормотал вдруг Явор.

— Вот только не надо… Ты хорошо знаешь, что это не относится к тебе, — взорвалась Ванда. — И нечего было стелиться перед ним, ты ему и так нравишься. Не удивлюсь, если в один прекрасный день ты унаследуешь его кабинет. Возможно, даже быстрее, чем ты ожидаешь.

— Я не знаю, что с тобой происходит, но советую не срывать свое плохое настроение на мне.

— А как ты думаешь, что со мной происходит? — Ей хотелось наорать на него, но приходилось говорить тихо. Слова, однако, прорывались сквозь стиснутые зубы, словно пар из скороварки. — Со мной это происходит каждый день — то с ним, то с министром. Если я их настолько раздражаю, пусть меня уволят, вместо того чтоб издеваться.

— Ты не права. Шеф очень ценит тебя. Просто он этого не показывает.

— Ага, Господь наказывает тех, кого больше всего любит… Да? Слушай, Явор, может быть, ты это делаешь из добрых чувств ко мне, но все же перестань строить из себя дурачка. Это тебе не идет, да и мне ты таким образом не помогаешь. И давай закроем эту тему. Пусть каждый плетет корзину так, как умеет.

Ванда открыла ключом дверь, перешагнула через порог и уже собиралась захлопнуть дверь у него перед носом, но вовремя спохватилась, что кабинет в равной степени принадлежит им обоим.

— Извини, — сказала она, помолчав, но даже не взглянула в его сторону, а так и продолжала сидеть, уткнувшись носом в темный экран.

Крыстанов ничего не ответил. Он тоже уставился в экран компьютера, который, однако, был включен.

— Черт побери, я ведь извинилась. Ты что, оглох?

— Ладно, молчи сейчас.

Ванда вздохнула.

— А теперь что? Очевидно, все-таки есть какой-то план, о котором неизвестно только мне.

— Понимаешь, демонстрация силы не нуждается в каком-то плане. А это была именно демонстрация силы. Шеф пребывает в смятении точно так же, как ты и я. Только если вышвырнут нас с тобой — это одно, а вот если он вылетит — это совсем другое. Держу пари, что Гергинов читает ему нотации по сто раз на дню, а Гергинову мылит холку премьер, а премьеру — еще какой-то дьявол. Может быть, он даже слышит какие-то голоса из космоса. Не удивлюсь, если это так.

Ванда впервые слышала, чтобы Явор так говорил. Ей даже стало интересно.

— И?

— Что «и»? Ничего. Просто я пытаюсь до тебя донести, что никакого плана нет. А точнее, мы продолжаем действовать так же, как и до сих пор. Раз ты не можешь разговаривать с шефом, я буду тебя прикрывать… пока смогу. Но предупреждаю: вечно так продолжаться не может.

— Спасибо.

— Да пошла ты со своим «спасибо»…

Ванда наконец включила компьютер и пока ждала, чтобы он загрузился, решила спросить у Явора, не согласится ли он взять на себя часть книг Войнова. Потом решила повременить с этим вопросом, только пожалела о том, что ей не пришло в голову предложить это шефу. Хотя, даже если бы она придумала это раньше, наверняка бы забыла, когда переступила порог его кабинета. У нее разом пропадали все мысли, как только она видела его торчащим, словно памятник, у окна.

К тому же, ей захотелось еще раз просмотреть видеоролик с похитителями.

Зазвонил телефон. Крыстанов взял трубку и, пока он разговаривал, глаза их встретились. Ванда поняла, что что-то случилось.

Он протянул ей трубку.

Когда Ванда кончила разговаривать, в горле у нее так пересохло, так что она не могла вымолвить ни слова. Словно то, что ей только что сообщили, касалось кого-то другого и не имело к ней никакого отношения. С трудом сглотнув слюну, Ванда еле вымолвила осипшим голосом:

— У матери инсульт. Она в больнице.

— Когда это случилось?

— Не знаю. Сегодня утром ее увезла «скорая». Больше ничего не сказали.

— Тогда поехали. Я отвезу тебя.

— Да я и сама могу.

Но Крыстанов вообще не обратил внимания на ее слова.

Как только они покинули служебную парковку, он прикрепил мигалку, а потом включил и сирену. Ванда слышала ее, как сквозь вату. Она словно находилась в необъятном заснеженном поле, и ей ужасно хотелось лечь в сугроб и уснуть, но сирена не давала это сделать. Она машинально отмечала, как им неохотно уступают дорогу другие автомобили, но это ее как-то не волновало.

По правде говоря, им некуда было торопиться. Самое плохое уже случилось. По крайней мере, так она себе представляла. А вот насколько плохо — предстояло узнать.

— Выключи, пожалуйста.

— Ты уверена?

Ванда ничего не ответила, и Крыстанов выключил сирену.

Самое плохое уже не было вопросом времени.

Мать лежала в интенсивной терапии, и Ванду к ней не пустили. Впрочем, она и не настаивала.

Врач, с которым она разговаривала, был высоким и очень худым. У него была прическа морского пехотинца, а щеки заросли многодневной щетиной. Из-под зеленых форменных штанов, которые были ему очень коротки, выглядывали ноги в белых носках, обутые в огромные шлепанцы тоже белого цвета, удивительным образом напоминавшие ласты.

На бейджике, пришпиленном к карману его халата, значилось: «Д-р Миланов». Ванде пришло в голову, что было бы очень удобно, если бы подобные бейджики стали обязательными для всех. Тогда бы у людей отпала необходимость знакомиться друг с другом, прибегая к разным ухищрениям.

Пока они разговаривали, стоя с одной стороны стеклянной двери, которая, в принципе, должна была их разделять, Ванде пришло в голову, что ее мать где-то там, в глубине коридора, гораздо ближе, чем в любой момент последних месяцев, а может, даже и лет.

«Она ведь где-то там», — подумала Ванда.

«Нет, сейчас я не могу. Нет, не сейчас. К тому же, меня и не пустят».

Она не собиралась настаивать, люди добросовестно делали свою работу и не следовало им мешать. И тем не менее…

Доктор Миланов, у которого были впалые, заросшие щетиной щеки и огромные ноги-ласты, не давал ей каких-либо надежд.

— Вы не беспокойтесь, не надо ничего придумывать. Мне всего лишь нужна информация, — успокоила его Ванда.

— С какого времени у вашей матери было высокое давление? Какие лекарства она принимала? На что жаловалась?

Ванда ничего не смогла ответить на вопросы, которые задал ей доктор.

И только ясно дав ей понять, какая она отвратительная дочь, он соблаговолил рассказать ей, что же произошло.

Соседка госпожи Беловской, которая обнаружила ее в квартире в семь утра, вызвала машину скорой помощи, а потом сопроводила ее в больницу. Однако она вообще не упомянула, что у пожилой женщины есть дочь, сказав, что у Беловской нет родственников или, по крайней мере, она о таких не знает.

Ванде ужасно захотелось курить.

А также побыстрее уйти отсюда.

Крыстанов велел ей позвонить сразу же, как только она освободится, и он за ней приедет. Возможно, если она позвонит ему сейчас, то минут через десять он будет здесь — вряд он успел уехать далеко.

— Я не могу утверждать, но мы считаем, что инсульт случился незадолго до того, как ее обнаружила соседка, — продолжал врач, даже не скрывая досады от того, что ему приходится разговаривать с ней. — А это означает, что все поражения еще не совсем ясны. Сейчас мы стараемся стабилизировать ее состояние, но не стану скрывать — инсульт очень тяжелый. Конечно, это ваше дело, но пациенты с таким диагнозом обычно нуждаются в постоянном уходе, и не так уж часто можно прогнозировать полное восстановление. Не хочу вас пугать, но прогноз не особенно благоприятный.

Ванда слышала каждое его слово, тем не менее, ей казалось, что это происходит не с ней, а она наблюдает за всем как бы со стороны, не будучи в состоянии это объяснить.

— А когда вы сможете сказать что-то более определенное?

— Знаете что, позвоните после обеда… А лучше всего — завтра. У нее парализована вся левая сторона: нога и рука. Но в ближайшие часы положение дел может измениться, причем, к сожалению, в худшую сторону. Она не может говорить, но это не означает, что центр, управляющий речью, задет. Ваша мать в сознании, но очень растеряна, что в подобном положении нормально.

— А если я захочу ее увидеть?

— Я вам уже сказал: приходите завтра. Не могу вам гарантировать, что свидание возможно, но если ее состояние будет стабильным, мы можем вам позволить побыть с ней одну-две минуты. Сейчас ей лучше не волноваться.

Женщина, не пожелавшая с ней разговаривать, а до этого плотно закрывшая все двери, через которые Ванда смогла бы хоть издали заглянуть в ее жизнь, сейчас лежала где-то там, наглухо запертая внутри себя, и, наверное, вообще не отдавала себе отчета, что с этой поры и до конца своих дней она будет нуждаться в «постоянном уходе», как только что сказал врач. А этот уход и заботу о ней должна будет обеспечить ее дочь. И жизнь ее дочери с этих пор будет неразрывно связана с ее жизнью.

Ванда закрыла глаза. В один миг рухнуло все, что она пыталась выстроить для себя… Или просто помечтать…

«Все было напрасным», — подумала она.

— Не говорите ей, что я приходила, — попросила она.

— Раз вы об этом просите…

— Я ни о чем не прошу. Но вы ведь только что сказали, что ей нельзя волноваться.

Сестра, которая дала ей номер телефона в отделении, сообщила, что Ванда может звонить до шести вечера. Ванда поблагодарила ее и сунула листочек с телефоном в сумку. Потом спустилась вниз, остановила у входа в больницу такси и назвала адрес матери.

«Все кончено», — вновь подумала она, сидя на заднем сиденье и глядя в окно, как мелькают улицы. У нее появилось чувство, что она их видит в последний раз.

Все кончено.

Старуха, которая жила на первом этаже и постоянно маячила у окна, выглядывая из-за занавески, вероятно, тоже это знала. Во всяком случае, ее совсем не смутило появление Ванды у нее под окном.

Может быть, это и есть та самая соседка, которая?..

Ванда почти бегом взбежала на второй этаж и своим ключом открыла дверь. Ключ она тайно спрятала от матери, когда окончательно покидала эту квартиру. Если бы у матери возникло хоть малейшее подозрение на этот счет, она бы уже сто раз сменила замок.

Но замок, как и квартира, был прежним. Здесь Ванда выросла и жила до тех пор, пока не стало совсем невмоготу. Пока не наступил период, когда она предпочитала оставаться на ночь у друзей, лишь бы не возвращаться домой, хотя отдавала себе отчет, что так обычно бывает, когда тебе пятнадцать, а не тридцать.

С тех пор почти ничего не изменилось, кроме одного: она все-таки нашла способ устроить свой быт, хотя и весьма скромно, а вот все друзья куда-то исчезли. Однако Ванда не смогла бы ответить на вопрос, была ли связь между этими событиями.

И вдруг она сообразила, что, в сущности, хорошо знает старуху с первого этажа. Она помнила ее еще с прежних лет, хотя сейчас та выглядела ужасно старой. Ванда также вспомнила, что у старухи была дочь, которая жила с ней, и их часто видели во внутреннем пространстве между домами, где они якобы ревностно охраняли некие клумбы с цветами, из-за которых постоянно устраивали всем жильцам скандалы. Дочь была значительно старше Ванды, из-за чего наравне с матерью была похожа на старуху, и именно она вынудила Ванду в панике покинуть «родное гнездо», как она насмешливо называла свой дом.

Воздух в квартире был затхлым, чувствовалось, что ее давно не проветривали. Все было таким, каким она помнила, только обветшалым, словно у всего истек срок годности. Признаки жизни ощущались лишь в кухне и спальне. Гостиная и бывшая комната Ванды тонули в полумраке. Шторы были плотно задернуты, и нечем было дышать. Ванда попыталась зажечь свет, но не смогла: лампочки везде отсутствовали. Наверное, мать использовала их как запасные, когда перегорали лампочки в других комнатах. Пахло пылью и тленом. Время здесь давно остановилось и потихоньку начало испаряться. Ванда вспомнила, как мать ругалась по поводу телевизора. После многочисленных намеков и скандалов она все-таки смогла вынудить Ванду перенести телевизор из гостиной в кухню. Телевизор был старым и весил, наверное, полтонны. Ванда не смогла в одиночку даже сдвинуть его, не говоря уже о том, чтобы поднять и перенести в другую комнату. Она хотела было позвать друзей, но постеснялась пригласить их в дом, ей было стыдно, что они увидят, где и как она живет. Она никогда не считала эту квартиру своим домом, куда с легким сердцем можно пригласить гостей, как это делали все нормальные люди. В итоге пришлось прибегнуть к помощи одного ужасно неприятного соседа, которого потом в награду она должна была целый вечер поить пивом в соседней забегаловке.

Мысль о том, что ей придется сюда вернуться, вызывала у нее ужас.

Она не смогла найти кофеварку, поэтому, пошарив в кухонных шкафчиках, достала старую турку и поставила на плиту. В холодильнике, однако, к ее большому удивлению, было достаточно еды. Вареная фасоль в кастрюльке, по всей вероятности, испортилась, и Ванда, не раздумывая, ее выбросила. Потом достала пакет с колбасками и сунула их в духовку. Обнаружив листья салата и пол-огурца, она нарезала их в салатницу, посолила и обильно полила подсолнечным маслом и уксусом. Хлеб зачерствел, но был съедобен. Ванда отрезала себе два ломтя — один намазала майонезом, а на другой положила толстый кусок брынзы. Эти бутерброды она съела с салатом, ожидая, пока испекутся колбаски. Кофе оказался отвратительным — из самых дешевых. Он был ужасно горьким даже несмотря на несколько ложек сахара.

Нужно прийти сюда в субботу и воскресенье и хорошенько прибрать в квартире. Сделать это нужно побыстрее, чтобы квартира была готова к выписке матери.

Наверное, ей придется снова вернуться в свою комнату.

И жить здесь. Снова.

Ванда вымыла посуду, вытерла ее полотенцем и убрала в шкаф.

Потом открыла окно и закурила.

Стоял чудесный майский день, пели птицы, и воздух в этом, в общем-то неуютном, городе был наполнен каким-то бессмысленным восторгом.

«Сегодня дают зарплату», — вдруг вспомнила Ванда.

В желудке ощущался дискомфорт, наверное, из-за поглощенной еды, но совесть молчала.

Может быть, из-за того, что в этот момент Ванда никак не могла решить, кого она ненавидит больше: мать или себя.

17

Вечер бесшумно ступает

черными от асфальта

копытами.

Как бы ни старался Крыстанов сохранять деловой тон, голова его то и дело с любопытством поворачивалась в сторону террариума, где Генри с удовольствием доедал остатки ужина.

За окном начало смеркаться, и табачный туман, который они напустили в маленькой гостиной, постепенно стал мягко отсвечивать серебристым светом.

Явор принес с собой бутылку виски и тут же водрузил ее на низенький журнальный столик. Ванде он протянул пять тюльпанов нежно-розового цвета, которые как-то неестественно смотрелись в этой комнате. Во всяком случае, для Ванды.

«Господи, — подумала она, — надо же: цветы!»

— Прямо не верится, что он так вырос! — удивленно сказал Явор. — И сколько еще он будет расти?

— Не знаю. Может быть, не так много. Хочешь, я тебе его отдам?

— Зачем он мне нужен?

— Твоему ребенку.

Явор засмеялся.

— Ты это серьезно? Да жена в обморок упадет, когда его увидит!

— Не знаю, что я буду с ним делать, — вздохнула Ванда. — Смогу ли вообще его здесь держать.

— Не думай сейчас об этом.

— А о чем мне думать? О чем-то хорошем? О’кей, назови мне в нашей работе что-то приятное, и я стану думать только о нем, обещаю.

— Ну, хотя бы о том, что положение твоей матери не ухудшилось.

Ванда бросила на него взгляд, который вместо ироничного получился каким-то жалким.

Она позвонила в больницу, как ей и посоветовали — до шести часов вечера. Ей сообщили, что состояние ее матери остается стабильным, и оно не изменилось с утра, когда Ванда виделась с врачом. Но эту новость она как-то не воспринимала как хорошую.

Только чудо в данной ситуации можно было бы назвать хорошей новостью.

Например, если бы кто-то мог вернуть время назад.

Или помог бы ей очнуться от этого кошмара.

— Из лаборатории подтвердили первоначальные результаты, — промолвил Крыстанов, вновь украдкой взглянув на Генри. Тот покончил с ужином и, пристроившись на ветке, внимательно прислушивался к их разговору.

— И?

— Обнаруженное пятнышко крови, действительно, не относится к Войнову. Единственный способ установить, кому оно принадлежит, это сделать ДНК-анализ. Только проба, взятая единственно с этого пятнышка, недостаточна. Даже если это кровь Гертельсмана, тех данных, которыми мы располагаем, недостаточно для веских доказательств.

— Ты шефу об этом сказал?

— Да.

— А он?

— Ничего. Сказал, что поговорим об этом завтра.

— Ясно. Значит, продолжает считать, что если будет шпынять нас каждый день, то мы наконец возьмемся за ум и что-то обнаружим.

Ванда хотела налить Крыстанову еще виски, но тот отказался. Поэтому она налила в свой стакан двойную порцию, отпила большой глоток и задержала виски во рту. Потом проглотила, однако тепло, разлившееся по телу, уже не приносило удовлетворения. Наоборот, она чувствовала, как напряжение начинает спадать и в любой момент она может разрыдаться. Нужно держать себя в руках. Может, не надо больше пить, но, с другой стороны, Ванда не видела причин останавливаться. В любом случае, ей не избежать слез. А увидит ли их Крыстанов, не имеет значения.

Она засмотрелась на тюльпаны.

Вот их с полным основанием можно назвать чудом. Ей так давно никто не дарил цветы, что она вообще потеряла всякую надежду на то, что это когда-нибудь снова случится. Да, конечно, цветы ей принес коллега, но это нисколько не умаляло самого факта, что Ванда получила цветы от мужчины. Разумеется, он подарил ей цветы из чувства сострадания, а большего она не могла ожидать. Да и какое это имеет значение!

Алкоголь медленно обволакивал ее сознание, и в мягкой, прозрачной пелене оно было настолько хрупким, что любое соприкосновение с реальностью в этот нежный и, вместе с тем, исполненный жестокости майский вечер могло легко нарушить его. Впрочем, Ванда ощущала это всеми фибрами своей души, оно уже было безвозвратно нарушено. Более того, она была в этом убеждена.

— Не хочу видеть завтра нашего кретина, — заявила она, почти плача.

— Не получится. Да ты не беспокойся, все-таки, он не такой урод, каким ты его себе представляешь. Я ему сказал, что случилось с твоей матерью, так что, вот увидишь, он будет вести себя вполне прилично.

— Он будет вести себя прилично, потому что у моей матери, которой вообще по фигу, есть я или нет, случился инсульт. А совсем не потому, что вот уже столько лет я стараюсь делать свою работу хорошо. Но это не имеет никакого значения, не так ли?

— Ты придаешь ему слишком большое значение.

— Но ведь он — мой начальник, если ты не в курсе.

— Вот именно.

Ванда попыталась себе еще налить, тайно надеясь, что Крыстанов ее остановит, но он этого не сделал.

— Завтра я поеду на похороны Войнова. Могу вообще не прийти на оперативку, но на похороны я пойду во что бы то ни стало.

— Ты пойдешь и на похороны, и на оперативку. Если хочешь, я поеду с тобой в Перник.

— В Пернике ты мне не нужен. Не маленькая — сама справлюсь. Но если хочешь, сделай одолжение, завтра утром скажи ему, что я в больнице. Если смогу, приду, а если не смогу, что, вероятней всего, так и будет, скажи ему, что я пошла в больницу. Впрочем, вполне возможно, что я действительно туда пойду.

Крыстанов закурил, молча глядя куда-то в темноту поверх ее головы. Игуану уже не было видно, но так было лучше. Им не нужен был свет.

Ванда вдруг вспомнила о вывернутых лампочках в квартире матери.

Сейчас там царил мрак.

— Если хочешь мне помочь, возьми на себя хотя бы часть книг. Или все. Я вообще не уверена, что в ближайшее время у меня будут возможность и силы их прочесть. А идея ознакомиться с ними неплохая.

— Как скажешь.

— Если хочешь, конечно.

— Неужели они настолько тупые?

— Не настолько. Там есть вещи, которых я совсем не понимаю, а они могут оказаться важными. Но главное, они не столько связаны с самими книгами, сколько с той взаимозависимостью, которая существует между книгами и автором. Ведь все говорят, что… Впрочем, это неважно… Ох, думаю, что меня уже развезло…

Черными от асфальта копытами ночь уже топтала улицы города, двор внизу, затемненные комнаты, больницу, всевидящие окна престарелой соседки с первого этажа, но больше всего — саму Ванду, в голове которой кровь пульсировала так, словно кто-то бил в барабан, заглушая все вокруг.

— Уже поздно. Твоя жена, наверное, беспокоится, где ты?

— Она знает, где я.

— Неужели не ревнует?

— Нет. А зачем? Разве это обязательно?

— Ясно-о-о, — протянула Ванда. — Значит, я настолько уже ни на что не гожусь, что твоя жена даже не находит причин ревновать тебя ко мне. Или, может быть, ты сказал ей, что работаешь с мужчиной? Ты это ей сказал?

— Да, тебя и вправду развезло. Может, ты уже заткнешь бутылку пробкой и ляжешь спать?

— Позволь мне самой решать, когда и с кем мне ложиться в постель.

— Чего ты все время задираешься? Я ведь только пытаюсь тебе помочь.

— Да, я знаю, ты хороший друг. Наверное, поэтому меня так и тянет вызвать тебя на скандал. Потому что ты настолько хороший, что порой тошнит.

— Хочешь, чтобы я ушел?

— Да, пожалуй, иди уже.

— Если хочешь, могу и остаться.

Ванда посмотрела на него так, словно не поняла, что такое он ей только что сказал. Потом рассмеялась в темноте каким-то гнусным, хриплым смехом, который вообще не был ей присущ.

— Ну-ка, зажги лампу.

Крыстанов послушно встал, но замешкался, так как не знал, где находится выключатель.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел ей в глаза.

— А теперь, если не боишься, повтори последнюю фразу.

— Я могу остаться, если хочешь, — твердо произнес Крыстанов. — Если ты считаешь, что это тебе поможет и ты перестанешь себя жалеть. Я знаю, что тебе нелегко, но дела сейчас настолько плохи, что, право, не стоит пытаться сделать их еще хуже.

— Только это?

— Да, только это.

— Тогда иди.

Ванда осмотрелась вокруг, чтобы найти бутылку, но увидела ее в руке у Крыстанова.

— Иди уже, иди. Я тебя не гоню, просто мне хочется остаться одной.

Голос ее дрожал.

— Ладно. Я ухожу. Но ты должна мне пообещать, что не станешь киснуть. Во всяком случае, сегодня ночью.

— Обещаю. А ты пообещай, что поможешь упаковать мои вещички, когда наступит момент моего возвращения туда.

— Договорились.

Ванда встала с дивана, чтобы проводить его, и покачнулась. Но голова, как ни странно, была ясной.

Книги Асена Войнова лежали там же, где она их оставила, за исключением «Света», брошенного у кровати. Ей было трудно дотянуться до нее, поэтому она дала Крыстанову все остальные книги.

Не брать же их к матери.

— Подожди, — вдруг сказала Ванда.

Крыстанов только взялся за ручку двери, но еще не успел нажать.

— Черт побери, какая же я дура! Как я могла!

— А сейчас что случилось?

— Чемодан Гертельсмана! Он у меня в багажнике, и я уже целую неделю вожу его туда-сюда! И только сейчас, когда я сказала «упаковать вещички», о нем вспомнила.

— Ты меня, конечно, извини, но ты и вправду дура.

Ванда вообще не обратила внимания на его слова. Она разом протрезвела.

— Прошу тебя, только не говори шефу. Если он узнает, сотрет в порошок!

— Спокойно, не скажу. Придется выдумать какую-то более-менее правдоподобную историю.

— При таком положении я и в самом деле завтра утром не приду. Но ты сейчас возьми чемодан, а завтра после оперативки сдай его в лабораторию. Может, у нас есть шанс найти еще материал для пробы на ДНК.

Они спустились во двор, и через две минуты чемодан Гертельсмана лежал уже в багажнике машины Крыстанова.

«Господи, — подумала Ванда, — если бы кто-то видел, как мы перекладываем вещдоки, словно последние контрабандисты!»

В этот вечер она уже во второй раз невольно вспоминала имя Господа.

Если придется в третий раз всуе произнести его имя, может быть, он и услышит ее?

Тревога вновь охватила ее с еще большей силой.

Ванда проводила взглядом стоп-сигналы машины Крыстанова, пока они не исчезли в конце улицы. Потом повернулась и пошла к подъезду.

Остаток ночи она провела в состоянии, которое трудно назвать сном или отдыхом, но, по крайней мере, наутро у нее не было похмелья. Ванда знала, что есть в жизни моменты, когда человек должен просто плыть на волнах событий, положившись на волю случая и не пытаясь что-то изменить, потому что любая попытка контролировать или планировать приведет лишь к потере сил. Но несмотря на это, мозг продолжал лихорадочно работать, разрабатывая сценарии один безумнее другого, заведомо невыполнимые. В полусне она даже смогла перетащить телевизор матери из кухни в спальню, где та в силу необходимости должна будет находиться после выписки из больницы. Наутро после всех этих ночных кошмаров Ванда, открыв глаза, вздохнула с облегчением. И тут же решила вечером принять снотворное, чтобы спать без сновидений, хотя знала, что таблетки на нее не действуют. Но все же оставалась слабая надежда, что она как-то сумеет обмануть организм.

По пути в Перник Ванда заехала в больницу, но к матери ее снова не пустили. Вместо доктора Миланова ее встретила молодая врачиха в очках и с маленькой сережкой в носу, которую она сначала приняла за медсестру. Врачиха сообщила ей, что больная провела ночь спокойно, состояние ее стабильное, но поскольку случай серьезный, они хотели бы оградить ее от внешних раздражителей еще хотя бы один день.

— Я не внешний раздражитель, — возразила Ванда. — Я ее дочь.

— Вот именно, — невозмутимо произнесла врачиха. — Встречи с самыми близкими людьми наиболее опасны в эмоциональном отношении, особенно когда человек находится в беспомощном состоянии. К тому же здесь отделение интенсивной терапии, а это значит, что свидания в принципе не разрешены. Но мы, вопреки всему, делаем исключения, идя навстречу родственникам.

Ванда не могла оторвать глаз от циркониевой капли на ноздре молодой врачихи. Капля отражала лучи флюоресцентных светильников на потолке, рассылая во все стороны слабые световые сигналы.

— И когда же планируется исключение для меня?

— Когда позволит состояние больной. Ничего конкретного я сейчас не могу сказать. Звоните каждый день. Приходите. Когда мы увидим, что ваша мать чувствует себя достаточно хорошо, мы позволим вам с ней увидеться. И кто знает, может быть, когда она вас увидит, она заговорит.

— Это что значит, что она не разговаривает?

Врачиха чуть заметно сморщила лоб, слегка изогнув тоненькие, выщипанные бровки.

— Вам вчера не сказали?

— Что мне должны были сказать?

— То, что в настоящий момент нами не установлены какие-либо физиологические нарушения, которые могли бы привести к потере речи. То есть, теоретически ваша мать могла бы разговаривать. Возможны какие-то нарушения речи, например, дислексия. Но подобные недостатки со временем можно полностью устранить, особенно если работать с логопедом. Но мы никак не можем определить с точностью ее состояние, потому что с ее стороны нет никакой словесной реакции. Может быть, это шоковое состояние. Честно говоря, другого объяснения у нас нет.

— Да просто она такая, — пробормотала Ванда.

— Что?

— Нет, ничего. Ваш коллега вчера меня обо всем проинформировал. Короче говоря, как я поняла, на этом этапе особой надежды нет.

— Надежда всегда есть, — как-то неопределенно ответила врачиха, которая не поняла, что конкретно Ванда имеет в виду.

Вот как, значит. Решила молчать. Ну что ж, жизнь с ней никогда не была легкой. С чего бы ей меняться на старости лет?

Где-то в глубине души Ванда испытала чувство облегчения, что ее и на этот раз не допустили к больной. Вряд ли это будет долго продолжаться, но каждый подобный день она воспринимала как отсрочку приговора.

«Мы делаем исключения», — сказала ей молодая врачиха.

Интересно, а в ее случае как должно выглядеть исключение?

Наверное, как бегство.

Или как полная отключка.

«Да, и нынешний день начинается многообещающе, — подумала Ванда, садясь в машину и пристегиваясь ремнем. — Сначала больница, потом похороны. В последнее время не могу пожаловаться на скуку. Вот только если я продолжу так развлекаться, то где-то через месяц превращусь в алкоголичку».

Когда она приехала на перникское кладбище, отпевание уже началось. Небольшая кладбищенская церковь была заполнена народом, и чтобы не толкаться среди скорбящих, Ванда встала поближе к двери. Правда, с этого места она не видела Евдокию Войнову, а также священника, чей не особенно благозвучный голос тщетно пытался возвыситься над собравшимися. Покойника, чье бренное тело и душу сегодня пришли проводить, тоже не было видно.

Судя по всему, у Асена Войнова было много друзей и почитателей, по крайней мере, в Пернике. Осмотревшись вокруг, Ванда с удивлением увидела не только пожилых людей. В толпе мелькали и довольно молодые лица. Кто были эти люди? Работники культуры? Читатели? Любопытная публика?

«Просто человек пользовался известностью, — сказала она себе. — По крайней мере, в своем городе. Конечно, не так, как нобелевский лауреат, но все же».

Ванда поднялась на цыпочки и поискала глазами вдову там, где, как она считала, Войнова должна стоять. Но множество фигур, одетых в черное, мешали увидеть, загораживая все пространство, словно некий зачарованный сказочный лес, который должен проснуться спустя сто лет.

Ванда только успела заметить, что гроб с писателем белого цвета. Когда она снова огляделась, то обнаружила Стоева, который примостился сбоку. Инспектор был одет в соответствии с событием — в приличный черный костюм, хотя и без галстука.

Послышалось мрачное «аминь», и голос священника вновь попытался взлететь к закопченным сводам церкви.

«Если это единственный способ, чтобы душа покойника достигла престола Божьего, то напрасны его надежды», — подумала Ванда и на всякий случай перекрестилась. Ей хотелось подать знак Стоеву, что она здесь, и первое, что ей пришло в голову, пустить ему сообщение по мобильному телефону. Но тут же отказалась от этого, потому как не знала, включен ли у него звук телефона. Если звук включен, она поставит его в неловкое положение, хотя с разных сторон до нее долетали всякие мелодии, чириканья, другие нелепые сигналы, которыми живые вызывающе противопоставляли себя присутствию Смерти. Кто-то неподалеку даже ответил на звонок, прошипев в трубку: «Я на похоронах, перезвоню!»

Ванда решила пробраться сквозь толпу. Люди стояли так плотно, что ей пришлось извиняться налево и направо, и тем не менее, на нее смотрели с возмущением, а некоторые просто отказывались посторониться. Наконец она подобралась к Стоеву почти вплотную и, протянув руку над плечом крупного мужчины перед ней, пальцем прикоснулась к спине Стоева.

Тот обернулся и увидел ее.

— Я здесь, — прошептала Ванда. — Выйду на улицу покурить.

Стоев кивнул, соглашаясь.

Люди вокруг нее зашевелились, и за считанные минуты вытолкали ее туда же, откуда она начала пробираться.

«Вдове наверняка понадобился целый грузовик пшеницы для поминальной кутьи», — со злостью подумала Ванда, пока курила у входа в церковь. Она докурила сигарету, походила немного туда-сюда, потом закурила снова. Время от времени заглядывала в церковь, чтобы не упустить момент, когда присутствующие начнут прощаться с покойником. Но из глубины полумрака доносился только запах свечей и ладана. Ванда даже не заметила, когда из церкви вышел Стоев и подошел к ней. При дневном свете было видно, что костюм у него в тонкую серую полоску.

— Не могу там находиться, — как бы оправдываясь, сказала Ванда. — Что-то сегодня у меня не похоронное настроение.

— Мэр пришел, — сообщил Стоев.

— Похвально, — отреагировала Ванда.

— После отпевания я думаю уйти. Уйма дел.

— Да, я тоже пойду, — сказала Ванда. — И уж коль мы заговорили о делах…

— В Малиново обнаружить ничего не удалось. Они что-то скрывают, чего-то боятся, разговаривают с недомолвками… Невозможно понять. Наверняка есть люди, которые, если поприжать, все расскажут, но мы никак не можем их выявить. Кроме того, мои ребята стараются не особенно нажимать на стариков, те и так до смерти напуганы.

— А что мэр? Я имею в виду малиновский?

— Он свинья, — неожиданно со злостью сказал Стоев. — Ничего не слышал, ничего не видел… Но как только найду его слабое место, он у меня запляшет… Век будет помнить…

— Какой ты свирепый!

Стоев бросил на нее красноречивый взгляд, будто она его оскорбила.

«К тому же и обидчивый», — подумала Ванда.

— Я пойду обратно, — заявил Стоев. — Поскольку скоро мне нужно будет уйти.

— Я с тобой.

Она огляделась по сторонам, пытаясь обнаружить урну для мусора, и, не найдя, сунула окурок в пластмассовое ведро с цветами, которое кто-то оставил на пороге церкви.

Отпевание закончилось, и люди выстраивались в очередь, чтобы выразить родственникам умершего соболезнования. Очередь была длинной, но шла быстро, и Стоеву с Вандой, пристроившимся в конце, не пришлось долго ждать. Ванда увидела аппетитную фигуру Евдокии Войновой, одетой так, как представляли вдов мафиозных боссов в американских фильмах. На ней было черное платье на бретельках — не особенно короткое, но и не длинное, на плечи она накинула пышную шаль из черного шифона. На ногах туфли на высоких каблуках. Лицо закрывали огромные черные очки, в которых вряд ли что-нибудь можно было увидеть в полутемной церкви. Подобно педикюру, губная помада была вызывающе алого цвета и вряд ли подходила для события.

Ванда отметила, что все мужчины, проходившие мимо гроба, прикладывались к ее руке.

Чуть в стороне, как бы на второй линии, стояла женщина с ребенком. Многие из пришедших проститься проходили мимо, даже не посмотрев в их сторону, но были и такие, что останавливались перед ними хотя бы на несколько секунд.

Это были Моника Серафимова с сыном.

Ванда не могла поверить своим глазам.

— Смотри, — толкнула она Стоева, который двигался перед ней.

— Куда?

— Любовница Войнова с ребенком!

Стоев повертел головой, пытаясь понять, куда она ему указывает

— Ты уверена?

— Абсолютно!

— Ну и дела… Такого я еще не видел! Что бы это могло означать?

— Знаешь что, ты иди, а я еще немного останусь. Потом расскажу, если будет о чем.

Когда подошла ее очередь, она постаралась лишь слегка пожать руку, затянутую в кружевную перчатку, и пробормотала неубедительное «мои соболезнования». Войнова, однако, приблизила свою щеку к щеке Ванды и тихо прошептала:

— Я очень надеялась, что вы придете, у меня для вас кое-что есть.

Ванда ничего не ответила, но не ощутила и волнения от близости с Войновой, которое испытала на лестнице ее дома. Сильный запах духов вызывал скорее раздражение, как и нарочитые черные очки. Но не ее дело судить. Вполне возможно, что именно так Евдокия Войнова хотела выразить свое горе.

На ее фоне Моника Серафимова и ее сын смотрелись, как бедные родственники.

Ванда остановилась перед ними. Мальчик был бледный, почти прозрачный, как и его мать. Несмотря на то, что он беспокойно переступал с ноги на ногу и вертел головой, в целом вел себя, как послушный ребенок. Ванде стало его жалко.

— Я не ожидала вас здесь увидеть, — тихо сказала она. — Во всяком случае, не так.

— Она нас пригласила, — смущенно сказала молодая женщина.

— Мама, это кто? — спросил мальчик.

— Тихо, так неприлично спрашивать, — строго сказала мать.

— Одна знакомая, — улыбнулась ему Ванда и пошла дальше.

Люди выходили из церкви и оставались во дворе. Некоторые, правда, уходили, но большинство осталось ждать. Ванда встала в сторонку, поколебалась — не позвонить ли Крыстанову, но в последнюю минуту отказалась. Что-то смутно-неприятное помешало ей это сделать. Что-то, похожее на стыд. Накануне вечером она вела себя, попросту говоря, неприлично. И хотя была твердо убеждена, что Крыстанов в настоящий момент — единственный человек, который не стал бы использовать ее минутную слабость против нее самой, она все еще не была готова разговаривать с ним. Да и говорить-то, по сути, было не о чем.

«Какое-то эмоциональное похмелье у меня, — подумала Ванда. — Отравление совести ядами собственного домашнего приготовления».

Из церкви вынесли гроб и водрузили на катафалк. Процессия медленно поползла к внутренней части кладбища. К удивлению Ванды, не было духовой музыки. Возможно, вдова придумала что-то более изысканное.

Когда последние провожающие подошли к свежевырытой могиле, гроб уже опустили в нее. У людей не оставалось выбора, кроме как стоять в аллее, так как у могилы место было только для двух «вдов», как мысленно назвала их Ванда, священника и еще нескольких человек, вероятно, близких родственников или друзей. Внимание Ванды, как и большинства тех, кто остался в аллее, привлекло нечто среднее между шведским столом и прилавком, установленном у бордюра и уставленного всевозможными яствами.

Все это походило на какой-то бред.

Когда священник закончил службу, молодой официант в белоснежной рубашке и галстуке-бабочке, который до этого терпеливо и вежливо останавливал желающих приобщиться к поминальной трапезе, достал одноразовые тарелки и демонстративно водрузил их на стол рядом с огромным блюдом, наполненным поминальной кутьей. Все скорбящие их моментально разобрали. Кто-то включил запись «Реквиема» Моцарта. Ванда успела взять тарелку, но так и не смогла подобраться к блюду с кутьей, вокруг которой развернулась эпическая битва. Однако она была вознаграждена — на дне тарелки было написано название фирмы, организовавшей угощение, — «Парадайз Фудс Кейтеринг ООО».

Евдокия Войнова величественно, как королева, прохаживалась среди гостей, пришедших проводить ее супруга в последний путь. На каждый возглас «Земля ему пухом» и «Царствие ему небесное» отвечала благосклонной улыбкой, словно это пожелание относилось к ней самой. Рядом с ней, прихрамывая, шел пожилой мужчина в светлом плаще, застегнутом на все пуговицы, и с черным зонтиком в руке. У стола Моника разговаривала с официантом, не выпуская руки мальчика из своей руки. Ребенок выдернул руку и захныкал:

— Мама, я есть хочу!

— Тихо, — прикрикнула на него мать. — Дома будешь есть.

— Ужасно невоспитанный ребенок, — произнес чей-то знакомый голос позади Ванды. Она обернулась и увидела Войнову с мужчиной в плаще.

— Познакомьтесь, — произнесла Войнова, и мужчина схватил Ванду за руку с таким остервенением, словно собирался тут же вцепиться в нее зубами.

— Крайчо Краев, поэт.

— Господин Краев — не просто поэт, — пояснила Войнова, — а один из немногих великих живых поэтов нашего окаянного времени. Он был близким другом Асена.

— Для меня смерть Асена — это не просто преступление против отдельной личности, а покушение на все человечество, — выпалил Краев, не выпуская руки Ванды. — Любое посягательство на свободное слово — это попытка нанести вред всему человечеству. Асен был воплощением этой свободы, свободного слова. Но в нашей бедной, нищей, сломленной бездуховностью и моральным разложением стране, особенно в это время, когда последние ценности догорают, как свечки, в храме нашей национальной истории и некому обронить по ним хотя бы слезинку, мы, увы, не можем надеяться даже на самую элементарную справедливость. Кто найдет убийц Асена? Кто их накажет? Неужели те самые, что разрушили, уничтожили, опозорили болгарскую культуру? Наши нынешние и прошлые правители? Бывшие и действующие менты? Их ли разжалобит смерть какого-то там писателя? Да никогда!

Ванде наконец удалось высвободить руку из жаркой хватки поэта и она сказала:

— Я вам не представилась: инспектор Беловская, действующий мент.

— Госпожа Беловская из полиции, — любезно пояснила Войнова. — Именно она расследует убийство Асена.

Поэт Краев вскинулся, словно его ужалили.

— Вы же понимаете, я выражался, так сказать, фигурально. Мы все ужасно расстроены смертью Асена. Надеюсь, вы поймете меня правильно, я никого не хочу обвинять. Я бы никогда не стал раздавать беспочвенные упреки налево и направо. Все мои сравнения были образные, я бы даже сказал, абстрактные. Тем более, что идея справедливости — это, если хотите, философская идея, универсальная потребность. Не я ее выдумал.

— Крайчо — кристально чистый и достойный человек, — вмешалась Войнова, положив поэту руку на плечо.

Мужчина в плаще покачал головой. Его глаза были полны слез.

— Таким был и Асен, — всхлипнул он. — Таким был и Асен.

Евдокия Войнова подождала, пока Краев отойдет к шведскому столу на расстояние, с которого он не мог бы их слышать.

«Ну вот, мы снова одни, — подумала Ванда. — Одни среди толпы».

— Я хотела дать вам вот это, — сказала Войнова, жестом настоящего фокусника вынимая из черной сумочки толстую пачку листов. — Это рукопись последнего романа Асена, разумеется, незаконченного.

— Но всего несколько дней назад вы мне сказали, что он уже давно ничего не писал.

Войнова засмеялась.

— А вы действительно понимаете сказанное буквально. То, что он не работал над каким-то конкретным заглавием, не означает, что он вообще не писал. Для такого человека, как он, не писать равносильно самоубийству. Он нуждался в ежедневном полете мысли, даже, если хотите, в движении руки над белым листом. К сожалению, он не посвящал меня в свои планы. Асен не любил делиться идеями до тех пор, пока они не обретут какую-то конкретную форму. Поэтому я очень удивилась, найдя эту рукопись позавчера, когда наводила порядок у него в столе. Вы даже представить себе не можете, насколько она для меня ценна. А ее значение для музея вообще не поддается оценке.

— Вы намереваетесь отдать ее в музей?

— Да, я думаю оставить ее в музее. Разумеется, после того, как вы с ней ознакомитесь. Я выделю для рукописи отдельную витрину с климатическим устройством и прочее — все, как полагается. Я не помню, говорила ли я вам о том, что хочу превратить дом в музей его памяти. Уже договорилась с мастером, он обещал завтра установить на стене дома мемориальную доску. Это будет первым шагом.

— Но в таком случае не давайте мне рукопись. А вдруг с ней что-то случится — ведь я всего лишь простой мент.

— Эх, инспектор Беловская, — вздохнула Войнова. — Вы гордая женщина, и слишком легко обижаетесь. Наверное, поэтому вы мне нравитесь, и я испытываю к вам полное доверие. Возьмите рукопись Асена и прочтите ее. Прошу вас. Может быть, она не имеет никакого отношения к его смерти, но я не могу это определить. Это может сделать только профессионал. Кто-то вроде вас.

Ванда взяла листки, исписанные нечетким, каким-то размытым почерком.

«Да она попросту меня клеит, — мелькнула в голове мысль. — Интересно, почему? Чем я могу быть ей полезной?»

Она вдруг вспомнила о Монике Серафимовой и поискала ее глазами среди начавшей редеть толпы.

«То, чего она не хотела делать со своим мужем, — продолжала рассуждать Ванда, — не означает, что она не станет делать с другими».

Ванда увидела Монику немного в стороне. Молодая женщина склонилась к надгробному камню и издали казалось, что она что-то ему говорит. Однако приблизившись к ней, Ванда увидела, что она разговаривает с сыном. Мальчик присел на постамент и дожевывал ломоть ритуального хлеба.

— Я не наелся, мама. Нельзя ли еще кусочек, прошу тебя, — жалобно ныл ребенок, дожевывая сухой хлеб.

— Прошу тебя, хватит, — тихо увещевала его мать. — Вот вернемся домой, там и поешь. Тебе вообще не следовало брать эту еду, она чужая, не наша.

— Но ведь дядя Асен…

Ванда прокашлялась, чтобы не напугать их.

— У вас очень послушный сын, — сказала она.

— Это только так кажется, — смущенно пробормотала Серафимова, но Ванда почувствовала, что ее комплимент пришелся женщине по сердцу.

— Мама, чего она опять хочет? — спросил мальчик, продолжая жевать, и изо рта у него посыпались крошки.

— Мне нужно кое о чем спросить твою маму, — объяснила Ванда и лучезарно улыбнулась, представив себе, как она отвешивает мальчишке подзатыльник. — А ты тем временем пойди возьми себе чего-нибудь сладенького. Мне кажется, я там видела шоколадные пирожные. Они выглядели очень вкусными.

Глаза у мальчика заблестели.

— Можно, мама?

Моника Серафимова беспомощно пожала плечами.

— Хорошо, иди. Но, прошу тебя, не больше двух.

— Вылитый отец, не так ли? — подбросила Ванда, когда мальчик отошел на безопасное расстояние.

Моника удивленно посмотрела на нее:

— Вы это о чем?

— Я говорю, что он очень похож на отца, хотя называет его «дядей Асеном».

— Как такое могло прийти вам в голову?

— Но ведь об этом легко догадаться. Иначе, зачем бы Войнов стал вам помогать? Нашел вам хорошую работу, приносил деньги…

— Да потому что он меня любил. Он и ребенка любил, но это не его сын. Правда, иногда ему приходилось отчитывать мальчика, вести себя с ним строго, как обычно ведут себя отцы, но это было скорее с воспитательной целью, чтобы дать ему пример для подражания. Если вы мне не верите, я могу показать свидетельство о рождении ребенка.

— Я вам не верю, — спокойно ответила Ванда. — Но и свидетельство о рождении меня тоже не интересует. Пока оставим этот вопрос в стороне, он не столь уж важен. Скажите, как так получилось, что Евдокия Войнова не только пригласила вас на похороны, но и поставила рядом с собой, словно вы — член семьи?

— Но ведь наша связь с Асеном — это почти семья, — заметила Моника.

— И она об этом знала?

— Она все знала. Асен никогда ничего не скрывал. Он был честным человеком.

«Чистым и достойным», — добавила в уме Ванда.

— И как реагировала на это Войнова?

— Она не была особенно счастлива…

— Пока в один прекрасный день…

— Ничего подобного, — вдруг вспыхнула Моника. — Вы что же, думаете, что она нас в момент полюбила? Да она никого, кроме себя и своих полоумных затей, не любит. Разве вы не видите, что теперь она чувствует себя как рыба в воде — наконец свободна и может изображать из себя кого хочет! Но вся проблема в том, что этого ей мало. Она требует, чтобы и другие участвовали в ее игре, чтобы верили всем ее небылицам — чем больше, тем лучше. И не потому, что она какая-то чокнутая маньячка, нет. Наоборот. Она очень хитра и хорошо знает, что мы живем в такой стране, где любой, решивший проявить свои комплексы, может указать на себя пальцем и сказать: «Я — такой-то!» И ему сразу поверят. Это самый легкий и надежный способ, и она его вовсю использует. Сегодняшний цирк — лишь часть представления, только и всего.

— И вы согласились в этом участвовать, — по-другому сформулировала свой вопрос Ванда. — Но почему?

— Все ради Асена, — тихо ответила молодая женщина. — Я ей обещала помочь в создании музея… больше ничего. Ведь музей будет в его честь. Она позвонила мне и сказала: «Давай объединим усилия, чтобы он, наконец, получил то, что заслуживает, хотя и посмертно». Конечно, музей — это что-то вроде ширмы, за которой скрываются ее собственные амбиции, но так или иначе, для того, чтобы их осуществить, как она задумала, дом-музей ей нужен как воздух. Да и, честно говоря, мне эта идея нравится. Мне всегда хотелось что-то для него сделать, хоть как-то отплатить за то добро, которое он мне дарил.

— А может быть, вы не совсем искренни, — снова усмехнулась Ванда. — Со стороны Войновой, наверное, действительно так — амбиции и все прочее, но ваши-то мотивы совсем иные. Позвольте высказать предположение: она предложила вам деньги.

— Что вы выдумываете?!

— Я не выдумываю, просто предполагаю, я же сказала. Просто я успела заметить, что вы любите деньги.

— Да как вы смеете! И вообще, что вы себе воображаете? Вы думаете, что если вы из полиции, то все знаете? Да ничего вы не знаете! А как растить одной ребенка на мизерную зарплату — это вы знаете? И когда денег вечно ни на что не хватает… Вы знаете, что значит невозможность купить сыну новые ботинки, когда старые уже не годятся? Или когда дети в школе смеются над ним, что у него нет мобильного телефона? А когда он приходит домой и спрашивает: «Мама, почему так?», а ты не знаешь, что ему ответить. Да если бы только это… Ему девять лет, а он никогда не видел моря, никогда не был в горах… Да вообще нигде…А вы говорите, что я люблю деньги… Да я их ненавижу! Ненавижу потому, что их у меня нет, а они мне очень нужны! Да, Асен Войнов давал мне деньги, потому что был добрым! Да, его жена мне тоже дала, потому что эта ненормальная сучка хорошо знает, что я не решусь отказаться. Вы это хотели услышать?

Моника Серафимова никак не могла успокоиться. Глаза ее сверкали, дыхание стало прерывистым. У нее был вид больного человека, у которого давно отобрали право выбора или, точнее, у него никогда его и не было.

— Вы мне не кажетесь такой уж опасной, — заметила Ванда. — Если только у вас нет какого-то тайного оружия, которого она боится.

— Да никакого тайного оружия у меня нет, — с горечью вымолвила Моника. — И никаких претензий я предъявлять не собираюсь. Да и как бы я могла их предъявить? В качестве кого?

— Но вы ей об этом не сказали!

— Не сказала. А если бы и сказала, она бы все равно не поверила, потому что привыкла все измерять собственным аршином. По мнению Евдокии Войновой, люди делятся на таких, как она, и тех, кто хуже нее. Других просто не существует.

— А вы лучше нее, да?

— Нет. Я вам уже говорила, что не интересуюсь литературой. Мне безразлично, что написал Асен, особенно когда его уже нет. Я не вижу смысла пытаться отыскать его в книгах, им написанных, потому что я точно знаю, что его там нет.

— Если не секрет, сколько она вам дала?

— Пять тысяч.

— Не так уж и много…

— Для меня много. Даже когда я работала кассиршей, я не видела столько чужих денег. Или вы считаете, что мне нужно было поторговаться?

— Да нет, это ваше дело. Единственное, что меня интересует, откуда берутся эти деньги.

— Мама, мама!

Мальчик пробирался между надгробными плитами, прижав к груди картонную тарелку с яствами.

— Ты где был? Где ты все это взял? — набросилась на него мать.

— Вон там, — неопределенно махнул он рукой в сторону старых могил, большинство которых были заброшенными.

— Что ты там делал? Я куда тебя послала?

— Но мама, там была другая могила, а на ней так много еды. Был даже шоколад, и лукум, и печенье! А на другой я нашел даже то печенье, которое дядя Асен мне приносил!

Одним ударом Моника выбила у него из рук тарелку, и все ее содержимое рассыпалось по земле.

— Как ты посмел! — закричала она. — Это грязная еда, понимаешь? Она для мертвых, а мы — живые! Никогда не смей ее трогать! Ты отравишься! Слышишь?

— Но, мама…

Ванда повернулась и пошла к выходу. Она шла по аллее, а крики матери, одинокие и отчаянные, продолжали до нее долетать. Люди вокруг замедляли шаг, прислушиваясь к крикам, и на их лицах появлялось смущенное выражение.

«Бедный ребенок», — сказала про себя Ванда, не будучи уверенной, что действительно так считает.

«В конце концов, спустя месяц-другой он, скорее всего, увидит море. А мне его не видать ни в этом году, ни в следующем. И кто знает, когда я его увижу», — вздохнула она.

И кто знает, что еще может к тому времени случиться.

18

На этот раз дождь поджидал ее у Владаи[4], и, как только она миновала развилку, набросился на нее с такой яростью, которая вообще противоречила его природе. Там, где всего лишь за минуту до этого синело ясное майское небо и радовали глаз зазеленевшие склоны, да и разбитый асфальт не вызывал особого раздражения, сейчас сверху низвергались потоки воды, которые со страшной силой вколачивались в землю.

«Видно, в Софию вторгается антиматерия», — решила Ванда, на всякий случай осторожно поставив ногу на педаль тормоза.

Дворники бешено работали, разгоняя воду на стекле, но пелена была столь плотной, что Ванда чувствовала себя ослепшей. Именно так она и вела машину — почти не различая другие автомобили, которые воспринимались как темные пятна, появлявшиеся и исчезавшие с каждым порывом дождя.

Самым разумным, конечно, было переждать дождь где-то в сторонке. Но при условии, что она ничего не видела, любой вираж в сторону мог быть опасен. Поэтому она продолжала почти наощупь ползти вперед, стараясь не выпускать из вида темный силуэт идущей впереди машины.

Единственной пользой от ее посещения похорон Войнова было то, что там она не думала о матери.

Ей вдруг неудержимо захотелось где-нибудь остановиться, выйти из машины и больше в нее не возвращаться.

Исчезнуть, раствориться в потоках дождя.

И куда она пойдет? Заберется куда-то в горы?

Но этот вопрос волновал ее сейчас меньше всего. «Если я захочу, я сделаю это», — подумала она, продолжая двигаться в почти невидимой колонне машин.

Небо над Софией словно прорвало, а над могилой писателя Войнова, наверное, продолжало светить солнце.

Когда она добралась до работы, дождь вдруг прекратился. На своем столе она увидела записку от Крыстанова, который сообщал ей, что едет в Пазарджик, так как там задержали женщину, чьи внешние данные совпадали с фотороботом. Ванда смяла записку, выбросила ее в корзину и набрала телефон Крыстанова. Тот, видимо, был еще в машине, потому что когда он ответил, она услышала работающее радио.

— Почему ты мне не позвонил?

— Решил, что неудобно — ведь ты же на похоронах.

— Ты где?

— Возвращаюсь в Софию. Ничего не вышло, только время зря потерял. Какая-то бомжиха подралась с другим бомжом, наши коллеги их задержали. И кто знает, почему, решили, что это наша бабка. Никакого толкового объяснения я от них не получил. Ну скажи, что станет делать пазарджикская бомжиха на Софийском телевидении. Кто ее туда пустит? Ни о чем не думают.

— Ты приедешь на работу?

— Нет, я собираюсь ехать прямо домой. Единственная хорошая новость: на твоем чемодане обнаружили несколько волосков, которые вместе с пробой с рубашки помогут в анализе ДНК. Конечно, продолжим искать. Может быть, еще что-то выскочит.

— Шеф…

— …очень доволен. Утром спрашивал о твоей матери и велел тебе передать, чтобы ты не волновалась.

— Надо же, прямо ангел-хранитель…

— Я же сказал тебе, не такой уж он плохой. А у тебя как прошло?

Ванда вкратце рассказала ему о странных разговорах с обеими вдовами. Крыстанов слушал, время от времени цокая языком.

— Я все больше прихожу к выводу, что в основе всей этой истории стоят деньги, — сказала под конец Ванда. — Как и в случае с Гертельсманом. Только там похитители их требовали, а у Войновых кто-то их уже получил. И сейчас Войнова раздает их налево и направо. Только мне неясно, с какой целью…

Ванда умолкла, ожидая ответной реакции на свои слова, но телефон молчал. Связь распалась, и когда Ванда вновь набрала номер, механический голос бесстрастно сообщил ей, что абонент вне зоны доступа.

«Может, так и лучше», — подумала Ванда.

И без того из головы не выходило его вчерашнее предложение остаться у нее на ночь.

Он предложил, а она его прогнала.

Она поступила единственно правильным образом.

С друзьями это недопустимо, а с коллегами — тем более.

И все-таки.

Не напрасно с тех пор, как она вернулась из Детской педагогической комнаты, ее не покидало чувство, что Крыстанов — это единственный близкий ей человек. Разумеется, не самый-самый, но, во всяком случае, самый близкий из того круга людей, которых вообще нельзя назвать близкими.

Самым близким человеком, по идее, должна быть мать, но она уже давно вышла из этого круга.

По сути, Ванда не знала с точностью, что именно предложил ей Крыстанов вчера вечером, и можно ли утверждать, что он вообще сказал что-то «в том смысле». Ей очень хотелось спросить его об этом, и, несмотря на очевидную неловкость, возможно, она бы его и спросила после окончания служебного разговора. И конечно, потом глубоко сожалела бы об этом.

Так что нужно благодарить Бога, судьбу и мобильного оператора за это мелкое проявление сочувствия после всех многочисленных провалов, но Ванда решила этим вопросом больше не заниматься. Не стоит привлекать к себе внимание в столь неподходящий момент.

«Не заставляй меня тебя любить», — прошептала Ванда, не совсем понимая, кого она имеет в виду. И лишь спустя немного времени вспомнила, что это припев одной очень старой песни.

Наконец-то у нее было время, чтобы сделать то, что она собиралась сделать вот уже два дня.

Видеозапись с похищенным писателем была все той же, но Ванде она показалась немного иной в свете всех тех событий, что произошли за последнюю неделю.

Чья-то нога ударяет мужчину со связанными руками, стоящего на коленях, после чего он валится на сторону и застывает.

Ванда вновь нажала play.

Человек в одежде Гертельсмана с черным капюшоном на голове, словно по команде вновь встает на колени, и спустя всего миг удар ногой вновь валит его на землю.

Если бы они могли понять, кто этот человек, клубок бы быстро размотался. В прошлый вторник, когда они смотрели запись впервые, они были уверены, что это нобелевский лауреат. Сейчас же нельзя исключить, что это мог быть и Асен Войнов.

«Еще одна такая неделя в тупиковой ситуации, и ничего удивительного, если появится и некто третий, жаждущий славы».

Ей вдруг пришло в голову показать этот видеоматериал обеим женщинам. Если кто-то и сможет распознать Асена Войнова в столь плохой записи, то именно они.

Но кто бы ни был человек из видеозаписи, больше он никогда ничего не напишет.

Ванда вспомнила о рукописи Войнова, достала ее и разложила на письменном столе. Страницы были густо исписаны абсолютно неразборчивым почерком, хотя у нее не было намерения их читать. Листов было много — может быть, сто или больше. На некоторых имелась нумерация, причем номера повторялись, заканчиваясь тридцать вторым номером. За исключением двенадцати страниц (шесть листов), все остальные были написаны одной и той же шариковой ручкой. Но на двенадцати страницах чернила были более темного цвета. На восьми из них нумерация была проставлена, а на четырех — нет. Но самое странное было то, что номера страниц не были последовательными, даже если были написаны с двух сторон одного и того же листа. Абзацев почти не было, да и вообще трудно было говорить о каком-то порядке, если в качестве ориентира использовать, например, перенос слов. По всему видно, что писатель Войнов не любил переносить слова.

«Это работа для графолога», — подумала Ванда, но, несмотря на это, достала из ящика довольно сильную лупу, произвольно выбрала листок и попробовала читать.

Задача оказалась не из легких, можно даже сказать, почти невозможной, хотя спустя два часа она научилась отличать рукописное «т» Войнова от «ш», «м» от «н» и «е» от «а». Но прочитать связно фразу оказалось непосильной задачей, ибо Ванда успевала вычленить из предложения в лучшем случае одно слово, из-за чего ей приходилось пропускать предложения и целые пассажи, из которых она успевала понять отдельные слова. Несмотря на то, что она сумела разгадать очень мало, она все же смогла заметить, что этот текст очень отличается от повести «Свет». Хотя Ванда не разбиралась в стилистике, у нее появилось чувство, что эти произведения написаны разными людьми. Скучный сюжет и не особенно оригинальные, хотя и отшлифованные фразы повести, ничем не напоминали эмоциональную, беспорядочную скоропись рукописи, где каждое слово стремилось оставаться самим собой, как бы не желая быть в одном строю с остальными. Особенно это было заметно там, где буквы полностью сливались, становясь неразличимыми, и конечный результат походил скорее на электрокардиограмму, нежели на человеческий язык.

«Такое впечатление, что кто-то ему диктовал, а он торопился записать, — подумала Ванда. — Кто знает, может быть, именно так и выглядит вдохновение: внезапно обрушивается на тебя, и ты перестаешь существовать».

Она попыталась представить себе Асена Войнова сидящим за пустым столом в своем захламленном кабинете. Представить, как белые листы заполняются буквами, написанными ужасным, но вместе с тем, самоуверенным почерком человека, который даже не подозревает, что обречен и совсем скоро он больше ничего не сможет сказать.

Только в ее представлении у него на голове — черный капюшон.

И слова другие, не его.

Без двадцати минут восемь Ванда оторвалась от рукописи. Несмотря на лупу, глаза сильно болели от напряжения, кроме того, она не заметила, когда за окном стемнело, и потому не сообразила включить лампу.

Ванда достала телефон и набрала номер больницы. Ей долго никто не отвечал, но наконец ответила дежурная сестра. Сначала раздраженно сделала ей замечание за поздний звонок, а потом сообщила, что мать чувствует себя хорошо. Отказавшись дать какую-либо иную информацию, попросила Ванду позвонить завтра утром после восьми часов.

Ванда поняла, что нет смысла рассуждать, что конкретно могла бы означать фраза «Ваша мать чувствует себя хорошо», а потому быстро собрала листки и сунула рукопись в ящик.

Голос Крыстанова в телефоне показался ей слегка напряженным.

— Извини, что я тебя снова беспокою, но мне нужны книги Войнова, которые я тебе вчера дала. Не все, конечно, но по крайней мере две-три.

— Они не у меня.

— Как это так?

— Я забыл тебе сказать что шеф приказал в этом вопросе привлечь профессионала. Я поспрашивал там-тут, немного порылся и пришел к выводу, что мы должны обратиться к одному литературоведу, профессору Черногорову, который слывет большим специалистом. К тому же, он уже на пенсии, и я боялся, что он мне откажет. Даже выписал себе еще несколько фамилий, на всякий случай. Но он, к моему удивлению, заинтересовался, даже обрадовался. Так что две книги Войнова у него. Обещал, что справится быстро и когда будет готов, сразу позвонит. Я дал ему мой и твой телефоны, так что, если позвонит, не удивляйся.

Ванда молчала.

— Алло, ты чего молчишь?

— Я здесь, — ответила она и помолчала еще немного.

— Что случилось?

— Ничего. Просто вдруг почувствовала себя какой-то отстраненной…

— В каком смысле? От чего?

— От расследования, от ваших с шефом отношений, а в последнее время — даже и от собственной жизни…

— У тебя нет для этого никаких оснований, поверь мне. Кроме того, я сказал профессору, что ты — ответственная за литературный аспект расследования, так что говорить с ним будешь ты. Надеюсь, не возражаешь?

— Нет, конечно. Просто я думала, что не стоит слишком углубляться в этом направлении. Все же, мы не сюжет для криминального романа расследуем, а убийство.

По сути, они расследовали нечто гораздо большее, чем просто убийство. Могло оказаться, что они имеют дело с двумя убийствами. Им и раньше приходилось сталкиваться с похищениями. Некоторые группы превратили этот род деятельности в прибыльный бизнес, но то, что случилось с Гертельсманом, было чем-то другим. Обычно похитители, которые работали ради денег, связывались с родственниками жертвы и пытались заставить их заплатить выкуп, не поднимая шума и не вовлекая полицию. В этом же случае они постарались обеспечить широкую огласку своим действиям, что было характерно, скорее, для политических похищений. Кроме того, когда такое случалось с целью выкупа, редко доходило до убийства, потому что злоумышленники не могли ликвидировать свой потенциальный источник прибыли, к тому же они могли задуматься, а стоит ли навешивать на себя еще и убийство — в том случае, если их поймают. Каким бы парадоксальным это ни казалось, но эта группа преступников рассматривала свои действия как инвестицию, и никто не торопился столь легко от нее отказаться. К тому же инвестиция даже в последний момент могла принести прибыль.

Все было вопросом тактики бизнеса. Бывали случаи, когда коллеги Ванды находили подробные вычисления, схожие с теми, которые делают специалисты, чтобы предсказать движение денежных потоков.

Ситуация с политическими похищениями была совсем иной. Иногда это были совсем случайные жертвы, но часто похитители выбирали известную личность, потому что это гарантировало им больше шансов, что их требования будут выполнены. В подобных случаях СМИ быстро забывали о политкорректности и называли похитителей их подлинным именем: террористы.

«Терроризм — это сенсация двадцать первого века», — вдруг вспомнила Ванда.

Это сказал один преподаватель специализированного курса по борьбе с терроризмом, когда тема, по стечению обстоятельств, вдруг снова стала модной. Помнится, тогда ей очень понравилась формулировка: она была краткой, точной и содержала в себе здоровую дозу цинизма.

Однако террористы убивали намного легче, чем обычные похитители, потому что преследовали совсем иные цели. Их не волновали мысли о собственном будущем, например, что с ними будет, если их поймают. Убийство жертвы для них было абсолютно естественным и служило еще одним способом напомнить о себе, привлечь внимание к делу, которому они якобы служили. Чаще всего это были отчаянные головы, ни во что не ставившие собственную жизнь, в силу чего жизнь их жертвы тоже не имела для них никакого значения.

«Одних можно назвать бизнесменами, а других обычными, хотя и крайними, идеалистами, — объяснил им тогда преподаватель. — Они используют одни и те же методы, но на этом их сходство и кончается».

Сейчас, сидя в уже темном кабинете, Ванда терпеливо вспоминала все, что они проходили тогда на курсе, сама себе удивляясь, как много она смогла запомнить.

Похитители Гертельсмана и потенциальные убийцы Войнова продемонстрировали признаки, одинаково присущие обеим категориям. Они потребовали выкуп, но для этого обратились на телевидение. Хладнокровно расправились с жертвой, но убили не заложника, которого похитили. Установили срок, однако бесследно исчезли задолго до того, как этот срок истек.

Что, в сущности, им было нужно? Деньги?

Чем больше она рассуждала на эту тему, тем больше сомневалась в том, что деньги были их главной целью. Безусловно, выкуп тоже был немаловажным, но, может быть, не настолько, как можно было предположить, руководствуясь обычной логикой.

Если только агентство «Вав», издательский консорциум или кто-то из работодателей мисс Настасьи Вокс им уже не заплатили.

Но тогда кому была нужна эта рекламная кампания, которую столь шумно провели похитители? Поднимать шум из-за чего-то, о чем можно тихо договориться, было, по крайней мере, глупо и могло привести к непредсказуемым последствиям.

Эх, если бы можно было узнать, что же произошло в швейцарском агентстве!

Ванда в третий раз за этот вечер набрала Крыстанова.

— А сейчас-то что? Не можешь без меня заснуть?

В первую минуту она даже не поняла, что он шутит, потому что не ожидала такой реакции.

— Сейчас пять минут двенадцатого, поэтому я спрашиваю.

— А я и не знала, что ты так рано ложишься.

— Я еще не лег. Но, слушая тебя, я прихожу к выводу, что и ты еще не собираешься спать.

— Я еще в офисе.

— И что ты там делаешь, если, конечно, не секрет?

— Пытаюсь кое-что для себя прояснить. Например, что происходит в агентстве «Вав»? И не отправил ли случайно прокурор письмо швейцарцам с просьбой о содействии?

— Ты знаешь, случайно отправил, — ответил Крыстанов. — Как и ожидалось, оттуда пришел ответ с вежливым отказом. Видите ли, в настоящий момент у них нет законных оснований официально проверять агентство — телефоны, банковские счета и прочее.

— А неофициально?

— Неофициально они тоже не могут сделать многого. Коллега Отто Бирман, о котором я тебе рассказывал, попытался осторожно покопаться, но у него ничего не получилось. А если в «Вав» почувствуют, что ими кто-то интересуется, а тем более, под них копает, то у этого человека или организации могут быть большие неприятности. Агентство оказалось очень мощным, так что нетрудно догадаться, какие у него адвокаты.

— Да я это предполагала еще с самого начала, — ответила Ванда. — И чем больше об этом думаю, тем больше их подозреваю.

— В чем?

— В том-то все и дело, что точно еще не знаю.

— Если у тебя возникнет какая-то идея, думаю, мы всегда можем рассчитывать на Отто. Но ему нужно предложить что-то конкретное, на что он мог бы опереться.

— Пока что только интуиция, — призналась Ванда.

— Именно этого я и боялся.

Ванда решила больше ему не звонить, по крайней мере, сегодня вечером. Действительно, выглядело несколько странно звонить ему каждые несколько часов только потому, что ей в голову пришла какая-то идея. Кроме того, ей было неприятно, что в своих рассуждениях она не была достаточно уверена и точна. Получалось, что ей необходимо его одобрение.

«Или ты пытаешься ему понравиться», — мысленно подколола она себя.

Вот и еще один день прошел абсолютно бесполезно. По крайней мере, ее ощущение было таким. Утром она обычно просыпалась усталой, но дальше день шел по накатанным рельсам, и она не позволяла себе расслабиться ни на миг. Потом часы начинали стремительно катиться, словно камни в пропасть, запущенные чьей-то сильной рукой, а Ванда летела вслед за ними, из последних сил стараясь остаться целой и невредимой, объясняя это каким-то высшим смыслом, торопясь ответить на вопросы, которые ее вообще не касались, или хотя бы добраться до вечера, когда все пережитое за день наконец обрушивалось вниз, оставляя ее наедине со страхами и призраками ночи. Единственным ее прозрением за последнее время — после того, как ей позвонили из больницы, — было то, что в какой-то день даже самые безотчетные страхи могут сбыться.

В ее сознании дело Гертельсмана-Войнова все больше и больше связывалось с состоянием матери. У Ванды даже появилось чувство, что окончание этого дела какими-то неведомыми путями повлечет за собой выписку матери из больницы, ставя крест на всем остальном. И конец рано или поздно наступит. С другой стороны, пока узел противоречий не распутан, у нее оставалась немотивированная убежденность в том, что еще есть надежда.

Надежда на что?

Ответ на этот вопрос пугал ее настолько, что она даже мысленно не могла его произнести, не говоря уже о том, чтобы вымолвить вслух. Возможно, потому что это заставляло ее чувствовать себя преступницей — намного более гнусной, чем те, с которыми ей приходилось ежедневно иметь дело.

Профессиональный нюх вел ее вперед — все дальше и дальше в лабиринты расследования. Она ощущала, что наконец-то появилась столь необходимая инерция, хотя из горького опыта знала, что порой симптомы провала и победы абсолютно одинаковы.

Одновременно с этим, однако, вероятность успешного завершения расследования в обозримом будущем рождала в душе суеверный страх.

Единственное, что она могла бы сделать, чтобы перехитрить то, что считала своей собственной судьбой, роком, — это повести оперативно-розыскные действия в неправильном направлении. А поскольку с наступлением ночи страх снова превращался в панический ужас, Ванда подумала, что она бы с удовольствием это сделала, если бы только знала, какое направление правильное.

Уже в полночь Ванда наконец закрыла дверь кабинета на ключ и стала спускаться по лестнице. На этот раз вместо туфель на каблуках, у нее на ногах были старые кроссовки, и она ступала столь бесшумно, что охранники вообще ее не услышали, да и монитор видеонаблюдения в это время ночи, вероятно, не показывал ничего интересного.

— Пока, мальчики, легкого вам дежурства!

Охранники обалдело уставились на нее, так как не ожидали ее увидеть.

— Спокойной ночи! — выдавил один из них, а другой только кивнул.

Ванда подошла к своей машине на парковке и подняла голову вверх.

С этой стороны дома светилось только одно окно. Ванде показалось, что в нем мелькнула крупная фигура шефа.

После двух таблеток снотворного ей все же удалось забыться беспокойным сном. И хотя ночь прошла в полусонном состоянии, наутро, без пяти минут восемь Ванда была в больнице. Ей пришлось полчаса подождать, пока кончится обход. Вместе с ней сведений дожидались еще несколько человек, которые пришли в надежде услышать благоприятные новости о своих родственниках. Это ожидание заставило ее почувствовать себя в некотором роде сплоченной с этими людьми в их как бы общем несчастьи, хотя Ванда меньше всего этого хотела. Несчастье действительно было общим, или, по крайней мере, все отдельные несчастья очень похожи друг на друга. Наверное, и вправду утешает, когда знаешь, что не только ты страдаешь, а есть еще кто-то, кто страдает столько же, а то и больше тебя. А там, за стеклянной дверью, действительно лежали люди, которые любили и которых любили и переживали за них.

Ванда как раз размышляла над мыслью, что ее случай не относится к разряду последних, когда в толпе ожидающих пронесся слух, что ночью в отделении какой-то пациент умер.

Лица у людей вытянулись и как-то посерели. Одна пожилая женщина заплакала, все бросились ее утешать, доказывая, что если бы это был ее муж, ради которого она пришла, ей бы сразу сообщили.

Ванда отошла от группы собравшихся перед дверью и принялась мерять шагами не особенно длинный коридор.

Сегодня утром она опять пропустила оперативку. Уже вторую. Разумеется, шеф продолжит прикидываться перед Крыстановым добрым и мягким, но Ванда хорошо знала, что он не простит ей и напомнит, когда сочтет нужным. Сколько у нее провинностей? Вероятно, есть и такие, о которых она вообще забыла. Но несмотря ни на что, Ванда опять воспользовалась возможностью в очередной раз скрыться и была готова делать это вновь и вновь. Она могла бы приехать в больницу попозже, но не захотела. В тихой войне с руководством она никогда не будет победителем, даже причины войны ей не были известны, но, по крайней мере, она оставляла за собой право защищаться, как может.

Ванда уже подумывала, а не спуститься ли ей вниз, чтобы выкурить сигарету, как за стеклянной дверью увидела долговязого и нескладного доктора Миланова. Как только он открыл дверь, пришедшие окружили его со всех сторон, и лишь Ванда продолжила мерять шагами коридор, все же не выпуская его из поля зрения.

Постепенно люди, получившие сведения, начали расходиться. Наконец остались только Ванда и пожилая женщина, пришедшая к супругу. Доктор знаком подозвал к себе Ванду.

— Вы к Беловской?

Ванда кивнула.

— Я вас впущу, но только на пять минут. Госпожа также войдет, чтобы увидеть супруга. Поскольку мы впускаем по одному посетителю, договоритесь, кто из вас будет первым.

Ванда без колебаний уступила пожилой женщине.

«Десять минут подожду, потом пять минут в палате, еще пять с врачом поговорю и уйду», — подумала она.

В последние два дня каждая попытка выиграть время, отодвинув хоть ненадолго неизбежное, напоминала ей отчаянные усилия заключенного отсрочить исполнение смертного приговора.

Когда женщина вернулась, Ванда уже ждала своей очереди, укутанная в зеленый одноразовый халат и бахилы, надетые на кроссовки.

В палате в два ряда стояло восемь кроватей, три из них пустовали, готовые в любой момент принять пациентов. Насколько Ванда смогла увидеть, мужчины и женщины лежали в одной палате, как будто тяжелый недуг уравнял их в гендерных признаках, которые здесь не имели никакого значения.

Ванда не смогла сразу определить, кто из больных ее мать. Ни с первой, ни со второй попытки. К счастью, сестра, которая ввела ее в палату, указала ей на кровать. Когда Ванда приблизилась, то поняла, почему не узнала мать сразу, — настолько не была похожа на нее женщина, которую она увидела. Тело под одеялом вообще не шевелилось. Чужое, незнакомое лицо пугало своей неподвижностью, левая сторона, пораженная апоплексическим ударом, походила на слегка растопленную парафиновую маску, словно съехавшую немного вниз. Глаза были открыты, при этом веко левого — полуопущено, и казались пустыми и удивленными, как будто мать с изумлением рассматривала что-то на потолке, изучая некую невероятную картину, которую болезнь сотворила специально для нее и которая была ей намного интереснее, чем то, что ее окружало. А может, она вообще смотрела не в потолок, а выше, в ту необозримую даль, где кончался этот путь и начинался другой.

Ванда с трудом преодолела желание убежать отсюда. Она осторожно взяла мать за правую руку. Живую руку, ту, которая не пострадала от инсульта. Рука была костлявой, обтянутой тонкой, словно пергамент, кожей, и была похожа на птичью лапку, а не на человеческую руку.

— Мама, — тихо прошептала Ванда и судорожно сглотнула слюну. — Мама, это я, Ванда. Как ты, мама?

Больная вообще не шевельнулась, даже не подала знак, что услышала или ощутила присутствие дочери.

— Я приходила и раньше, но меня не пускали. Я звонила тебе по телефону перед тем, как это случилось, только ты… Впрочем, это сейчас неважно. Врач сказал, что тебе уже лучше. Ты меня слышишь? Скажи мне хоть что-нибудь. Если не можешь говорить, подай какой-то знак — кивни головой или моргни. Хоть что-нибудь…

Но мать не реагировала.

Ванда почувствовала, что в груди набухает отчаяние, которого она раньше не испытывала. Ей стало тяжело дышать.

— Мама…

Она сжала руку больной и ей даже показалось, что пальцы матери тихо хрустнули.

— Вот увидишь, все пройдет. Ты поправишься. Я тебя не оставлю, буду о тебе заботиться. Я знаю, что ты мне не веришь, но ты должна поверить. Только скажи хоть что-нибудь, прошу тебя. Одно словечко… Одно-единственное, больше не надо… Врач сказал, что нет никаких причин, чтобы ты не могла говорить. Наверное, тебе очень трудно, но прошу тебя, умоляю, сделай это. Сделай ради меня.

Но старая Беловская молчала. Рука, которую держала Ванда, совсем обмякла. Из глаз Ванды полились слезы, но она их не замечала. Не заметила и сестру, которая пришла за ней.

Когда она вновь предстала перед доктором Малиновым, глаза ее были сухие, а халат она выбросила в корзину в конце коридора.

— Она выглядит ужасно, а вы сказали, что ей лучше.

Доктор почесал щетину на подбородке.

— А вы что хотели? У нее случился обширный инсульт. Если бы вы видели, в каком состоянии ее привезли, то смогли бы заметить разницу.

И в этот раз Ванда восприняла его слова как упрек лично ей. В этой больнице явно все договорились ее обвинять.

— Неужели нет никакой надежды, что она восстановится?

— Частично — да, но полностью — вряд ли. Я вас уже предупредил: потребуется много времени, усилий и постоянных забот. Работа с реабилитологом и ежедневные упражнения. Неусыпное внимание и забота. Помимо всего прочего, разумеется.

— А когда вы переведете ее в обычное отделение?

— О, — доктор попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то кривой. — Сейчас я ничего не могу вам сказать. Пусть пройдет хотя бы еще несколько дней. Потом посмотрим. Вы звоните. Как только что-то прояснится, мы вам сообщим.

Ванда, как во сне, спустилась на лифте на первый этаж и вышла из больницы. Когда дверь у нее за спиной захлопнулась, раскрыла сумку и стала лихорадочно искать сигареты. Потом быстро закурила. Как всегда, истина оказалась слишком горькой, чтобы быть истиной. Женщина, чью руку она только что держала в своей руке, была каким-то бледным подобием ее матери. Сознание Ванды отказывалось ее узнавать. Невозможно было принять тот факт, что это человеческое существо, замкнутое в жалкую, немощную оболочку, когда-то было ее самым близким человеком.

Скорее всего, старая Беловская решила уйти навсегда, но где-то посередине пути раздумала и вернулась.

«Ну, хорошо, — сказала себе Ванда. — Вот выпишут ее из больницы, я привезу ее домой, положу в ее собственную постель, а дальше?»

Всего за один день, даже за один миг, вся ее оставшаяся жизнь оказалась позади высокой, непреодолимой стены, которую она сейчас пыталась пробить головой.

Выбор между эгоизмом и долгом нельзя было назвать выбором. Это было принуждением, независимо от того, в какую сторону могли наклониться весы. Хотя сомнений — в какую — вообще не было.

Она направилась к машине, продолжая не слышать телефон, звонивший уже в третий раз.

19

Шофер «рено», которое в нее чуть было не врезалось, опустил стекло и обложил ее таким отборным матом, какой ей редко доводилось слышать.

Ванда продолжала сидеть, так и не ответив ему. Ей даже не пришлось притворяться, что она его не слышит или не заметила. Она все слышала, но ничего не сделала, чтобы как-то избегнуть этих словесных помоев. Наверное, она их заслужила, как и все остальное, что с ней случилось.

Не получив ответной реакции, мужчина в «рено», немного сбавил обороты, явно начав терять интерес.

Ванда машинально подумала, уж не увидел ли он случайно маячок за стеклом, а если увидел, то испугался или, наоборот, еще больше разозлился. Наконец он умолк совсем и рванул с места прямо на красный свет, выплеснув тем самым остатки ярости.

Ванда подсекла его случайно — просто не заметила. Она все еще находилась недалеко от больницы. Свернула в первую же улочку и уменьшила скорость. Квартал не был ей знаком, она даже не знала, куда едет. Просто колесила по улочкам, пытаясь успокоиться неизвестно от чего. Ее словно чем-то опоили — она не соображала, что делает, но перестать не могла. Увидев вывеску какого-то кафе, остановила машину и вошла внутрь. Кафе показалось ей чистым и приятным.

Ванда заказала кофе и уселась за маленький круглый столик с пластмассовой крышкой «под мрамор». В голове вертелась мысль, что когда-то давно она должна была принять какое-то решение, но не сделала этого, и теперь право решать у нее навсегда отнято.

Кофе был горьким, но ароматным, и Ванда отодвинула от себя пакетики с сахаром.

Она знала, что теоретически все достижимо. Даже когда решения невыгодны, лучше, если кто-то их принимает вместо тебя. Хорошо знать, что есть какая-то судьба, и постоянно жаловаться на нее. Это даже приятно. Нужно только смириться с мыслью, что с этих пор у тебя нет выбора.

Ладонь еще сохраняла ощущение от сухого, безжизненного прикосновения руки матери.

Сейчас лучше всего было бы позвонить Крыстанову, притвориться больной и вычистить до блеска квартиру матери. Это заняло бы несколько дней, но нужно хотя бы начать.

Ванда отставила кофе, пошла в туалет и долго мыла руки холодной водой, щедро поливая их жидким мылом с ароматом сирени. Вернувшись к столику, ясно услышала, что в сумке звонит телефон. Ванда посмотрела на дисплей и поколебалась еще несколько секунд — номер был ей незнаком.

— Простите, мне нужна инспектор Беловская. Инспектор Ванда Беловская.

— Я вас слушаю.

— Вам звонит профессор Черногоров. Речь идет о книгах Асена Войнова. Я не знаю, чем именно я могу быть вам полезен, но если хотите, мы могли бы поговорить.

— Вы хотите сказать, что вы их все прочитали? Так быстро?

— Нет, конечно. Но большая часть мне была знакома, я читал их раньше. Я также знал и автора, хотя и не близко. Остальные его произведения я полистал вчера вечером и сегодня утром. Разумеется, ничего нового или неожиданного для себя не увидел.

— Когда и куда мне подъехать?

— Если желаете, то можно прямо сейчас. Вы, наверное, знаете, что я на пенсии, так что я дома.

— А можно через час?

— Конечно. Когда вам будет удобно.

Профессор продиктовал ей свой адрес. Оказалось, что он живет неподалеку от матери.

Ванда заплатила за кофе и направилась к машине. Она чувствовала себя лучше — и не только из-за выпитого кофе, но прежде всего, из-за звонка профессора. Он как будто вернул ее к реальности, хотя сегодня утром она окончательно убедилась в том, что то, другое, — тоже реальность.

Ей оставалось только ухватиться за расследование, как утопающий за спасительную соломинку. Работа, конечно, ее не спасет, но она, по крайней мере, не мучила ее, особенно сейчас, когда Ванда избегала всяческого контакта с начальством.

Ванда решила сначала заехать к себе домой, чтобы взять книги Гертельсмана. Потом она проедет через кабинет и заберет последнюю рукопись Войнова. Надо признаться, что она поступила тупо, оставив ее в кабинете, просто не ожидала, что профессор справится с задачей столь быстро.

Генри не обратил на нее никакого внимания, он не привык, чтобы она возвращалась домой в неурочный час. Но Ванда знала, что он ее заметил. Ей всегда становилось не по себе, когда она на него смотрела. С одной стороны, ей хотелось, чтобы вернулись их доверительные, теплые отношения, которые существовали раньше. С другой стороны, с тех пор, как случилось несчастье с матерью, она все чаще и чаще думала о том, что, возможно, очень скоро придется с ним расстаться, потому что мать, как и жена Крыстанова, упала бы в обморок даже при одном взгляде на игуану, не говоря уже о том, что никогда в жизни не согласилась бы держать ее дома.

Но, с другой стороны, как она его увидит, если будет прикована к постели?

Это было бы самым плохим вариантом, но в таком случае Ванда могла бы взять Генри с собой, в квартиру матери, и та никогда о нем не узнает.

Если бы мать могла передвигаться по квартире, пусть даже и не сразу, необходимость в переезде Ванды к ней отпала бы сама собой. Она могла бы навещать ее, если надо, причем каждый день, а жить в своей квартире с игуаной. Но что бы ни случилось в дальнейшем, все-таки возможность не расставаться с Генри существовала.

Эта мысль несколько успокоила Ванду и, несмотря на то, что торопилась, она открыла дверь на балкон, вынула Генри из террариума и пустила его немного размяться. Однако он не выглядел особенно счастливым.

Ванда немного подождала, потом осторожно взяла его в руки и посадила обратно в стеклянный домик. По крайней мере, это останется неизменным.

Ей вдруг стало так хорошо, словно кто-то только что преподнес ей бесценный подарок.

Ей не хотелось, чтобы кто-то на работе ее увидел — ни Крыстанов, ни тем более шеф. Поэтому она припарковалась в самом конце стоянки и быстро проследовала в кабинет, моля Бога, чтобы ее никто не заметил.

К счастью, Явора в кабинете не было, так что Ванда быстро достала рукопись и побежала обратно. И только оказавшись у дома профессора, отправила Крыстанову смс, чтобы он знал, где ее искать.

Это был старый софийский дом, точно такой же, как дом, в котором жила мать, только квартира профессора на четвертом этаже была побольше и походила на библиотеку, которую очень давно никто не приводил в порядок.

Профессор Черногоров встретил Ванду так, словно она была долгожданным гостем, который чуть-чуть задержался. Сам профессор не выглядел очень уж старым, во всяком случае, не отвечал понятию «профессор-пенсионер». Он был одет в джинсы и клетчатый пиджак, а также потрудился надеть туфли.

На его письменном столе уже дымился кофе и стоял поднос с бутербродами, вазочка с печеньем и открытая коробка конфет. Пока Ванда поудобнее устраивалась за столом, он достал откуда-то бутылку коньяка и торжественно произнес:

— Надеюсь, вы мне не откажете. Это армянский коньяк.

Ей даже в голову не пришло отказать ему. Немного коньяка сейчас ей точно не повредит, а чуть больше, возможно, поможет хоть на несколько часов забыть то, что ее мучило.

— Вы так подготовились… — отметила она, отпивая глоток из рюмки. Коньяк был действительно прекрасный. — Зачем, я же к вам по службе.

— Просто я всегда рад, когда приходят гости, особенно дамы. В последнее время это случается, увы, не так часто.

И он подмигнул ей.

Ванде стало смешно, но она тоже подняла рюмку.

— Если позволите, я хочу задать вам вопрос: а как к этому относится ваша жена?

— О, она относится с должным пониманием, — усмехнулся профессор. — Мы давно в разводе, но поддерживаем прекрасные отношения. Она живет этажом ниже. Речь идет о моей третьей жене.

Ванда тоже улыбнулась ему в ответ и взяла с подноса маленький бутерброд с ветчиной.

Профессор Черногоров любезно выждал, пока она прожует, после чего сказал:

— Если вы не против, мы можем приступить к интересующему вас вопросу. Я хочу, чтобы вы знали, что мне очень приятно видеть вас у себя и что вам потребовалась моя помощь. Я уделю вам столько времени, сколько понадобится, но мне бы не хотелось терять ваше время.

Ванда проглотила последний кусок и вытерла руки бумажной салфеткой.

— Я не знаю, что вам сказал мой коллега инспектор Крыстанов, поэтому позволю себе вкратце описать ситуацию, в которой мы сейчас находимся.

«Как я гладко и изысканно говорю, — удивилась она сама себе. — Наверное, это из-за армянского коньяка».

И, чтобы быть уверенной, что разговор пойдет беспрепятственно, она сделала еще один солидный глоток.

— Вы, наверное, слышали о похищении нобелевского лауреата Эдуардо Гертельсмана, которое случилось в Софии в начале прошлой недели?

— Разумеется, — ответил профессор. — Я тоже присутствовал на той встрече в университете. Да-с, поучительно, ничего не скажешь. Хотя, признаться, я был немного разочарован. У меня по его книгам сложилось о нем несколько иное представление. Вживую, так сказать, он показался мне… как бы это поточнее выразиться… неубедительным.

— Значит, вы читали его романы? — обрадовалась Ванда.

— Конечно, — снова улыбнулся профессор. — Ведь это моя работа. К тому же, раньше его книгами зачитывались в бывших соцстранах. Он был достаточно модным писателем. Особенно его «Кровавый рассвет», помнится, наделал много шуму…

— А «Бедняки»?

— Не особенно. Если не ошибаюсь, это один из его последних романов, не так ли?

Ванда кивнула и снова сделала глоток. Она была довольна, что хотя бы жестом может компетентно ответить на вопрос.

— Честно говоря, она попалась мне случайно. Я не в восторге. Конечно, если бы роман написал не Гертельсман, а кто-то другой, он мог бы показаться шедевром. Но для возможностей Гертельсмана — он хуже, чем ожидали читатели. К сожалению, такое часто случается с лауреатами Нобелевской премии. В среде профессионалов это известно как «постнобелевский синдром».

— Что это значит?

— Истощение. Исчерпывание таланта. Преувеличение возможностей. Назовите как хотите. Разумеется, это может произойти с любым творцом, не только с писателем. При этом он может не получить в жизни ни одной награды. Но у нобелевских лауреатов, по понятным причинам, резкий спад творческого вектора особенно очевиден и часто встречается. Причиной этого являются многие факторы, и далеко не все непосредственно связаны с премией. Но так или иначе, именно она привлекает внимание всего мира к своим лауреатам или, как я иногда говорю, к своим жертвам.

— Неужели так плохо быть нобелевским лауреатом? — с иронией в голосе спросила Ванда, положив в рот конфету, которая больше соответствовала коньяку, чем бутерброд.

— Ну что вы — засмеялся профессор. — Наоборот, я думаю, что это прекрасно. Может, не совсем хорошо отражается на творческом процессе. Но коль ты добрался до нобелевки, я думаю, что творческий процесс уже не имеет особого значения. Премии ведь даются за прошлые достижения, не за будущие.

— А Гертельсман?

— Он не является исключением. Вы читали его книги?

Ванда достала из сумки обе книги Гертельсмана.

— Разумеется, кто же их не читал!

— И как вы их находите?

— Ну… — она поколебалась. — Непонятными. А точнее — не совсем понятными. Особенно «Кровавый рассвет». Но вместе с тем захватывающими. Может быть, «Бедняки» не настолько. Она мне кажется немного скучной.

— Вот видите! — профессор поднял палец вверх, словно читал лекцию. — Не немного, а много. Она очень скучна, хотя написана мастерски. А почему? Да потому что мы имеем дело с талантливым писателем, который виртуозно владеет профессией, только он уже не уверен, что у него есть что сказать. Разница между «Кровавым рассветом» и «Бедняками» колоссальна. Одна написана живым, порывистым, гениальным человеком, а другая — его бледной тенью.

— Значит, вы полагаете, что Гертельсман утратил вдохновение? Но почему?

— Вдохновение… вдохновение… — насупился Черногоров. — Не люблю этого слова, не уважаю его. Вот вам, например, нужно вдохновение, чтобы хорошо делать свою работу? Ведь нет же! Тогда почему вы считаете, что писателю обязательно нужно вдохновение? И неужели вы верите, что если написание романа отнимает примерно год, то автор обязательно должен провести все 365 дней в некоем особом ненормальном состоянии? Глупости! Речь идет о самой обычной концентрации, действительно, высшей пробы, даже я бы сказал сверхконцентрации, но все же человеческого состояния, а не какой-то сверхъестественной взнервленности, вызванной неясными и сомнительными стимулами. Если же говорить о причинах потери подобной концентрации, то они могут быть любыми. Не забывайте, что Нобелевская премия в области литературы — это высшая награда. Да, можно поспорить, насколько она и вправду литературная, но, по крайней мере, престиж ее бесспорен. Царская корона тяжела, а с течением времени она становится все тяжелее и тяжелее. Ее надо не только уметь носить, но и защищать. А когда твой возраст перешагнул определенный рубеж, как чаще всего случается с нобелевскими лауреатами-литераторами, а планка поднята до самого высокого уровня, то делать это нелегко. Не забывайте, что труднее всего побить собственный рекорд, а нобелевская премия — один из таких рекордов.

— И Гертельсман провалился?

— Не будьте такой жестокой. Здесь речь не идет о провале. Его уровень слишком высок, чтобы вообще судить такими категориями. Просто он уже далеко не тот, каким был прежде. И это нормально. Всё рано или поздно стареет и исчерпывается. Вот посмотрите на меня. Если бы мне было столько лет, сколько вам, неужели я стал бы пудрить вам мозги литературными байками?

Ванда слегка покраснела и весело рассмеялась. Безобидный флирт профессора не вызывал раздражения и даже был приятным. Мысли ее попытались вернуться назад, в больницу, но она быстро остановила их. Если можно было бы еще хоть ненадолго задержать их вдали от той действительности, куда завела ее жизнь, она была бы счастлива.

Профессор долил ее рюмку доверху и галантно предложил ей бутерброд. На этот раз она взяла с яйцом и майонезом.

— Да вы совсем не такой уж старый, каким пытаетесь себя представить, — заметила она.

— Да нет, — вздохнул Черногоров. — То, что я старый, это так. Но правда и то, что меня насильно «ушли» на пенсию. А точнее выгнали. Я всегда был политически неудобен — и раньше, и теперь.

— Неужели вы хотите сказать, что в вашей академической среде продолжают действовать политические соображения? — удивилась Ванда.

— И меня об этом спрашиваете вы? — Лицо профессора на миг потеряло насмешливо-ироничное выражение и стало подозрительным. — Там, где вы работаете, должны быть лучше осведомлены.

Ванда ничего не ответила. Упрек был ей неприятен, хотя в нем не было ничего личного. Но, может быть, именно поэтому она решила не углубляться в тему, к тому же не любила, когда ее пытались наказать именно в тех редких случаях, когда она решала проявить сочувствие.

— Давайте поговорим о Войнове. Он тоже исчерпал себя как писатель?

— Милая барышня, — сказал Черногоров и с наслаждением положил себе в рот конфету. — Асен Войнов не мог исчерпать себя как писатель, как вы изволили выразиться, по той простой причине, что он никогда не обладал тем, чего быстрее всего может лишиться автор, а именно: талантом.

— Вы хотите сказать, что он был бездарным?

— Я хочу сказать, что его талант был слишком незначителен, чтобы можно было дифференцировать, что написано при наличии таланта, а что без оного. Войнов обладал хорошей работоспособностью и ответственностью. Это помогло ему стать приличным литератором местного значения и одновременно не скатиться в ряды графоманов. Как бы нелепо ни прозвучало, но это тоже своего рода достижение, и мы отдаем ему должное.

— А его супруга считает по-другому. По ее мнению, ее муж был гениален.

— Ах эта Евдокия, — мечтательно прикрыл глаза Черногоров. — Фантастическая женщина! Красивая и беспардонная! Но надо признать, что с годами она научилась мастерски скрывать свою глупость. Вернее, этому ее научил Асен. Я помню ее еще студенткой. Красавица Евдокия из Перника — самая красивая студентка на курсе. Я преподавал ей болгарскую литературу. Жалко, что уже тогда она была фригидной.

— Уж не хотите ли вы сказать, что вы… — Ванда чуть не поперхнулась коньяком.

— Конечно, и не только я. Она, горемычная, все экзамены так сдавала. Иначе вообще бы не закончила. Но у нее была идея фикс: стать знаменитой женой писателя. Не обязательно знаменитого. Не знаю, известно ли вам, что ее первый муж тоже был писателем. Правда, фантастом, а это в ее глазах не было престижным. Поэтому она и выбрала Асена. Амбициозная женщина, ничего не скажешь. Слава богу, что хоть сама она никогда не страдала графоманством. Надо отдать ей должное.

— Но ведь никогда не поздно, — философски заметила Ванда.

Она сказала это просто так, без всякого умысла, но в следующий момент вспомнила о собственных поэтических опытах, и ей стало стыдно.

— А вот это попадалось вам когда-нибудь? — спросила она, вынимая из сумки рукопись Войнова.

Профессор взял ее и с интересом стал листать.

— Что это? Ничего не понимаю… Я даже не могу прочитать.

— Это последняя рукопись Войнова, — с нескрываемой гордостью ответила Ванда, очень довольная тем, что смогла его удивить. — Мне ее дала Евдокия Войнова. Сказала, что Войнов до последнего дня над ней работал.

— Да, но что это? — повторил удивленно профессор. — Роман? Или рассказ? Я не вижу ни начала, ни конца. Вы читали это?

— Не совсем, — призналась Ванда. — Точнее, я попыталась прочесть, даже кое-что смогла разобрать, но от этого мне не стало понятнее.

— Похвально. Я вообще не могу ничего разобрать. И что же там написано?

Ванда взяла несколько страниц в руки и поднесла их к глазам. Без лупы ей было трудно, но, к счастью, она кое-что помнила с предыдущего вечера.

Она медленно стала читать, а профессор Черногоров напряженно слушал. Ванде было трудно выуживать слова из путаницы каракулей, которыми, словно паутиной, окутал их автор. Ванда постоянно останавливалась, чтобы поправить себя, часто возвращалась назад, пытаясь отыскать согласования, запиналась и даже пару раз тихонько выругалась себе под нос.

Словесная эквилибристика продолжалась довольно долго, под конец Ванда не на шутку устала. Она чувствовала себя первоклассницей, которая учится читать.

— Что за чушь! — наконец, прервал ее профессор. — Это какая-то чудовищная бессмыслица! Я никогда не слышал и не читал ничего подобного и не могу поверить, что это сочинено писателем, пусть даже с умственным отклонением. Скорее, это может быть произведением какого-то пациента психиатрической больницы, хотя и они обычно следуют какой-то своей, особой логике, и у них иногда получается очень даже неплохо. Но это?! Вы уверены, что оно написано рукой Асена?

— Но ведь я же вам сказала — это мне дала Войнова.

— Гм, от Евдокии всего можно ожидать… Она способна такую кашу заварить, мало не покажется. Лично я не стал бы ей верить.

— Я тоже… Но в этом случае, зачем ей врать?

— Кто знает… Неосуществленные амбиции, может быть. Если эта рукопись важна для вашего расследования, отдайте ее графологу, а потом прочитаем.

— Мне это тоже приходило в голову. Но, кажется, она не так уж важна. Скорее, дополнительный факт, который вообще может не иметь отношения к делу.

— Да он и к литературе не имеет отношения, — заявил профессор. — Кроме того, я действительно отказываюсь поверить, что это писал Асен. Да, он был слабеньким писателем, но все же писателем…

— А вдруг это какой-то экспериментальный текст? — выпалила Ванда и тут же смутилась.

Черногоров развеселился.

— И что это за эксперимент, позвольте вас спросить, милая барышня. Перникский постмодернизм с примесью философичности? Оставьте, не занимайтесь этим. Лучше не теряйте время. В природе существует много необъяснимых вещей, которые так и не получают объяснения. А в литературе их еще больше.

Однако, Ванда не хотела сдаваться. Сейчас, когда она во второй раз столкнулась с загадкой рукописи Войнова, ее снова посетила странная мысль, которая появилась вчера и не давала ей покоя.

— По-моему, это немного похоже на Гертельсмана, — заявила она.

Профессор изумленно на нее уставился.

— Вы это серьезно?

— Вполне. В «Кровавом рассвете» есть пассажи, которые немного напоминают… Вернее, рукопись местами напоминает эти пассажи. Вот, например…

Ванда перелистала страницы и, найдя то, что искала, протянула профессору.

Черногоров стал читать.

— Как вы считаете?

Черногоров не сразу ответил, и она терпеливо выжидала.

— И чем же, по-вашему, нагромождение словес, которое мы с вами только что разбирали, похоже на этот пассаж?

— Как вам сказать… — Ванда смешалась. — Мне кажется, что они написаны со скрытым смыслом, но идея этого — чтобы не каждый смог этот смысл понять. А может быть, чтобы никто ничего не смог понять.

Профессор вновь весело рассмеялся.

— Вы даже не представляете, насколько точно вы сформулировали, — заметил он, не переставая смеяться. — Вы обладаете великолепным литературным чутьем. Если когда-то решите сменить вашу не особенно популярную профессию на еще более непопулярную, можете спокойно стать литературоведом. Что же касается того, что непонятность, как вы сказали, является органичной составляющей произведения Гертельсмана, то должен вам сказать, что это в еще большей степени относится к литературе как таковой, но к данной рукописи это применить сложно. Просто потому, что там ничего нет — никаких пластов, никакого скрытого смысла. И совсем необязательно человеку провести всю жизнь среди книг, чтобы это почувствовать. Так что, если придерживаться вашей гипотезы, а я считаю, что нам ничего не мешает это сделать, мы можем рассматривать данную рукопись как довольно-таки неуклюжую попытку подражания. Нечто вроде спиртового варианта вот этого напитка.

И он снова долил ей рюмку.

Ванда взяла еще один бутерброд с ветчиной и задумчиво принялась жевать. Профессор с интересом наблюдал за ней.

— Надеюсь, я не обидел вас, назвав вашу профессию непопулярной? — любезно спросил он.

— Она такая и есть, — ответила Ванда с полным ртом.

— А почему вы решили стать полицейским?

— Моя мать тоже все время меня об этом спрашивала, и какой бы ответ я ей ни давала, она все равно была недовольна.

— Но, наверное, у вас были какие-то причины, и она наконец поняла и перестала спрашивать?

— Да нет, просто она больше не хочет говорить. Или не может, не знаю. Поэтому и не спрашивает.

— Почему? Что случилось?

— Инсульт, и сейчас она в больнице.

— О, простите меня, ради бога, я ужасно сожалею!

И Ванда постепенно, может быть, потому, что коньяк развязал ей язык, или она просто почувствовала себя в безопасности в уютной квартире профессора, где каждый метр был надежно защищен от внешнего мира толстой стеной книг, рассказала ему о матери и о многолетней битве с ней, которую всего несколько дней назад считала выигранной, но, как оказалось, по сути безвозвратно ее проиграла. Она не чувствовала себя опьяневшей, хотя язык иногда заплетался, наверное, все же от волнения, потому что так ей не приходилось ни с кем беседовать очень давно. Она хорошо сознавала, что профессор Черногоров, которого она видела впервые, ей никто, и он вообще не обязан ее слушать, но тем не менее, продолжала ему рассказывать, потому что не могла остановиться.

Вместо нее говорила ее вина.

Вина, которая обычно громко упрекала ее где-то глубоко в сознании, но Ванда не успевала ей оппонировать, потому что не понимала ее языка.

— Вот так-то, — сказала она, когда самое важное и наболевшее было выплеснуто, и не один раз. — Извините меня, если что. Мне очень неудобно, что отняла у вас время. Тем более, что я не знаю, почему я это сделала. Может быть, потому, что чувствую себя растерянной, мне страшно, а поговорить не с кем. Теперь, наверное, поздно извиняться.

— В этом нет никакой необходимости, — серьезно ответил профессор. — У меня самого есть дети. Взрослые дети. И они не только не хотят жить с отцом — правда, я и сам этого не желаю, — но даже не хотят меня видеть. Не спрашивайте, почему. Но, несмотря на это, я хорошо знаю, что в один прекрасный день мне придется рассчитывать только на них. На их жалость, любовь, ненависть или что-то другое, во что превратились наши отношения. До недавнего времени я утверждал, что ни за что этого не допущу, что вовремя приму меры, чтобы не быть им в тягость, если до этого дойдет. Но сейчас я в этом уже не уверен. Они, как и вы, считают, что в долгу перед отцом, и это их пугает так же, как и меня. Наверное, нехорошо жаловаться, потому что, скорее всего, это я их такими воспитал. Но когда человек становится достаточно зрелым, чтобы понять огромную разницу между долгом и любовью, обычно уже слишком поздно.

— И в чем же разница?

Профессор помолчал, потом разлил поровну остатки коньяка и одним глотком опорожнил свою рюмку.

— В любви нет и не может быть места вине. В то время как долг — это только вина и ничего другого. По сути, вина есть источник долга, а также наказание за его невыполнение.

— Вашим детям повезло с таким отцом, как вы, — вздохнула Ванда.

— Скажите это им и посмотрим, что они вам ответят, — засмеялся Черногоров. — Если вы думаете, что я могу разговаривать с ними так, как сейчас разговариваю с вами, вы глубоко ошибаетесь. Дело в том, что дети выполняют свой долг по отношению к родителям с омерзением. И тут ничего не поделаешь, такова человеческая природа. Надо просто принять, что в этом никто не виноват. Виновата природа. И если вы решили — сами или под натиском обстоятельств — выполнить свой долг, то единственный способ это сделать — просто не требовать от себя слишком многого. Не надо стыдиться, что вам неприятно то, что по определению не может быть приятным. И не вкладывайте мораль там, где не нужно. В конце концов, речь идет о быте, о каждодневности, а не о некоем этическом доктринерстве. И знаете что?

Черногоров наклонился к ней, и Ванда почувствовала его мягкое алкогольное дыхание совсем близко от своего лица.

— Знаете, что я вам скажу, — прошептал он. — Растить и воспитывать двух детей не особенно приятно, что бы вам об этом ни говорили. Во всяком случае, гораздо более неприятно, чем их делать. Но это тоже вопрос долга, причем не столько перед детьми, сколько перед природой.

— У меня нет детей, — ответила Ванда.

— Я так и подумал.

И профессор вновь заговорщически подмигнул ей, но на этот раз ей вообще не стало смешно.

Ванда посмотрела на часы, когда вышла на улицу, и установила, что провела у профессора больше четырех часов. Они говорили так много, что теперь в голове у нее царил хаос. Нужно было разложить мысли по полочкам и еще раз ясно сформулировать для себя то, что профессор сказал по поводу Войнова и Гертельсмана. Кроме того, нужно было обсудить это с Крыстановым, потому что имелись важные вещи, и было бы лучше вывести их из сферы общих рассуждений, хотя для Ванды они стали фактами уже тогда, когда о них сказал профессор.

Может быть, когда-нибудь она снова окажется у него в гостях — он ее пригласил. И тогда они станут говорить о более приятных вещах, чем долг и вина. И более истинных, чем литература.

Она позвонила Крыстанову и договорилась увидеться с ним через полчаса у них в кабинете. Потом села в машину и поехала на работу. На душе было как-то особенно легко. Вроде ничего не изменилось, а она чувствовала себя спокойно.

«По крайней мере, со мной не случилось ничего более ужасного, чем случается с другими людьми, — сказала она себе. — Может быть, только то, что я мент. Но и это имеет свои преимущества. Например, я могу выпить полбутылки коньяка, потом проехать на машине пол-Софии и никто меня не остановит. Вот бы сейчас мне попался тот дебил с „рено“!»

И она включила мигалку, потому что наступил час пик.

20

Ванду волновал один вопрос: могла Евдокия Войнова заказать убийство мужа или нет? Из всего, что она услышала от профессора и от самой Войновой, Ванда делала однозначный вывод: да, могла. Все попытки Крыстанова заставить Ванду аргументировать мотивы убийства, ни к чему не привели. Ванда твердила одно и то же: у Войновой еще в студенческие годы появилась эта идея фикс. Кроме того, она ненормальная. Достаточно пять минут с ней поговорить, и все ясно.

Крыстанову наконец надоело.

— Слушай, — оборвал он очередное высказывание Ванды. — Ты хорошо знаешь, что подобные дела стоят много денег. К тому же люди ее статуса не прибегают к таким методам. Может, мы и мафиозная страна, но мы же не Америка. Подумай немного. То, что она тебе не нравится, не может служить поводом навесить на нее убийство. У нас нет никаких доказательств. Или ты снова начнешь меня убеждать, что это интуиция?

— Я больше чем уверена, что у нее рыльце в пуху, — пробормотала Ванда.

— Хорошо, тогда докажи. Только по возможности на трезвую голову.

— Я не пьяная!

— Да, не пьяная, но выпила достаточно. Кроме того, утром ты снова пропустила оперативку. Исчезаешь на целый день, и никто не знает, где ты!

— Я тебе пишу сообщения! Всегда!

— Речь не идет о сообщениях! — Крыстанов изо всех сил старался не повышать голос. — Ведь мы, черт побери, в одной команде!

— Но я же работаю над делом! И никогда не переставала!

— Да, но работаешь так, словно вокруг тебя никого нет, словно ты в вакууме. Я не знаю, что с тобой происходит, но тебе давно пора взять себя в руки. Я больше не могу тебя прикрывать. Все извинительные причины, которые я выдвигаю шефу и другим, исчерпаны. Я сам тебя не понимаю. А сейчас, помимо всего прочего, ты являешься поддатой!

— Я не к тебе прихожу, идиот! — разъяренно выкрикнула Ванда. — Я прихожу к себе! Это и мой кабинет! Я не нахожусь у тебя в подчинении.

Она увидела, как при этих словах лицо у Явора вытянулось, и на нем молнией промелькнуло желание ударить ее.

— Я пробуду здесь еще около получаса, — сказал он тихо. — Предлагаю тебе пойти пройтись и вернуться, чтобы мы могли продолжить. Если же ты не хочешь, единственное, что я могу сделать, это подать рапорт шефу с просьбой отстранить тебя от расследования.

— А я предлагаю тебе сразу его написать. Ты ведь и без того давно мечтаешь об этом, не так ли?

Крыстанов смотрел на нее в изумлении.

«Господи, что со мной происходит, что я делаю!» — думала Ванда, сбегая вниз по лестнице.

Коллеги, встречавшиеся ей на пути, уступали ей дорогу, потом поворачивались и смотрели вслед.

«Ненормальная Беловская», — сказала себе Ванда, ощутив, что нижняя губа предательски дрожит.

Все, конец. Все кончено. С завтрашнего дня она уже не будет заниматься ни Гертельсманом, ни Войновым, ни всякими там дурацкими книгами, которые заставляли ее чувствовать себя жалкой и глупой. Дело у нее, конечно, отнимут, а ей впаяют выговор. Могут и уволить, чему она тоже не удивится. Вот тогда она с чистой совестью переедет к матери и они станут жить на ее пенсию как две старые кукушки. А если останутся совсем без денег, можно будет поджарить игуану.

Ее охватила такая ярость, что она чуть не закричала. Голова буквально раскалывалась.

Ванде следовало вернуться и извиниться перед Явором, но она не могла переступить через себя. Это нежелание было сродни бешенству — оно сжигало ее изнутри, и она не могла с ним совладать.

«Это все время повторяется, — подумала Ванда. — Может, начинается климакс? Да нет, еще рано. Но мне явно нужен психолог. А психолог объявит меня профнепригодной и будет абсолютно прав».

Она набрала номер Крыстанова, но тот не отозвался.

Ванда сидела в машине на парковке и не трогалась с места.

Прошло ужасно много времени, и она наконец увидела, как он выходит из здания. Но снова не нашла в себе сил подойти к нему. Она не ощущала себя пьяной, но несмотря на это, ей необходимо протрезветь. Это не было от выпитого — что-то другое.

Когда она снова попыталась набрать его, телефон оказался выключен.

Ванда поехала в квартиру матери. Уже темнело. Окно на первом этаже светилось, но никого не было видно.

В квартире ничего не изменилось, только еще больше сгустился тяжелый, спертый воздух.

Ванда распахнула все окна и двери и устроила сквозняк.

В доме напротив кто-то играл на фортепьяно, и она остановилась, чтобы послушать.

Она не боялась, что Явор подаст рапорт и расскажет о ней шефу. Еще меньше боялась, что ее отстранят от дела.

Ей было страшно, что он больше никогда не ответит на ее звонок.

Вчера она тоже на него набросилась. И до этого тоже.

Вообще, с тех пор, как они вместе работали по делу Гертельсмана, это было несчетное количество раз.

Ей непрерывно казалось, что он слишком много себе воображает. Что хочет командовать. Она постоянно уступала, а потом снова переходила в наступление.

Отступала, наступала. Отступала и снова наступала.

Позволяла ему осуществлять над собой какую-то символическую власть только для того, чтобы уже в следующий момент снова атаковать его и силой эту власть отнять.

Как на ринге против невидимого противника, которого она воображала с лицом Крыстанова.

А ведь всего лишь несколько часов назад они были друзьями.

Ванда вошла в спальню матери, одним движением сдернула все с кровати и стала менять постельное белье. Потом собрала грязное и сунула его в стиральную машину. Вынесла на балкон покрывало, подушки и одеяла, чтобы они проветрились. С этой же целью раскрыла и гардеробы. Достала из кладовки пылесос и включила его. Ковер был настолько грязный, что узор почти не был виден, но сейчас у нее не было возможности отдать его в чистку. Мебель утопала в пыли, зеркало на туалетном столике было покрыто темными пятнами, как от какого-то кожного заболевания. Бесчисленные финтифлюшки, которые мать так любила, тоже были покрыты пылью. Ванда принялась вытирать их, одновременно разглядывая. Кроме старой дешевой бижутерии, которую она помнила еще с детства, обнаружились два тюбика губной помады, срок годности которой истек десять лет назад, а также тени для глаз, тушь для ресниц и крем для рук той же давности. Немного поколебавшись, она все собрала и выбросила в помойное ведро.

Все равно они ей больше не понадобятся.

Фортепьяно уже не было слышно, вместо него кто-то включил на полную мощность телевизор.

Ванда пошла на кухню, уселась на табуретку и закурила, задумчиво глядя на стиральную машину. Поколебавшись немного, достала из сумки телефон, повертела его в руках и сунула обратно в сумку.

Что она может ему сказать? Что у нее проблемы? Что она неуравновешенный человек? Что у нее бывают приступы гнева, которые она не может контролировать?

Будто он и сам не знает.

Или просто сказать «извини»?

Извини, Крыстанов, до следующего раза.

И все из-за той отвратительной бабы, дешевой манипуляторши, амбициозной провинциалки с разыгравшейся фантазией, роковой литературной вдовы, которая, скорее всего, и заказала убийство. Крыстанов прав — ничего не вяжется.

Но почему, почему? Ведь это же так очевидно. Почему никто, кроме нее, этого не видит?

Все остальное — Гертельсман, одежда, рукопись, деньги — все это блеф или элементарное совпадение, а может, стечение обстоятельств, которые предстоит выяснить.

Она закурила новую сигарету.

Стиральная машина переключилась на «отжим». Красная индикаторная лампочка успокаивающе подмигивала в темноте.

По коридорам и комнатам пустой квартиры — от двери до двери и от окна до окна — на цыпочках носился тихий, прохладный ночной ветерок, словно призрак любимого, но давно ушедшего человека.

В этой квартире еще многое предстояло сделать, но даже это уже было каким-то началом.

Ванда достала из стиральной машины мокрые простыни и повесила их на застекленном кухонном балконе. Отсюда даже в темноте хорошо был виден внутренний двор, окруженный чахлой зеленью и утопавший в мусоре. В скудном свете луны на земле поблескивали осколки стекла.

Может быть, здесь будет не так уж плохо? Во всяком случае, не хуже любого другого места…

К себе домой она вернулась поздно ночью. У нее уже не было сил думать о чем-то, искать какие-то объяснения или сожалеть. Хотелось только одного: принять душ и побыстрее лечь в постель.

Когда Ванда попыталась открыть ключом входную дверь, то с удивлением установила, что она открыта. Поколебавшись немного, бесшумно вошла и, не зажигая света, застыла в коридоре.

Пистолета, разумеется, у нее с собой не было. Он покоился, как всегда, в сейфе позади террариума.

«Какая же я дура, — мысленно обругала себя Ванда. — Будто я не полицейский, а музейный работник».

И тут она вспомнила о металлическом рожке для обуви, который лежал на полке слева. Разумеется, не бог весть что, но если в квартире кто-то есть, она сможет его опередить и отобрать у него оружие, если таковое имеется.

А то, что в квартире кто-то был, в этом она не сомневалась. Вопрос только в том, сколько их и где они в эту минуту находятся. Выбирать особенно не из чего. Он или они могли находиться в ванной, гостиной или кухне. Ванная отпадала, потому что, во-первых, там нечего было искать, а во-вторых, злоумышленник уже бы давно ее услышал и отреагировал.

Немного поколебавшись, Ванда выбрала гостиную, может быть, потому, что она была прямо перед ней, и потом интуиция ее толкала именно туда.

Ванда потихоньку открыла дверь и увидела на фоне окна темный силуэт.

В тот миг, когда он обернулся, она сделала бросок вперед.

— Инспекторша, не надо! — истошно завопил он, но поздно: Ванда успела изо всех сил обрушить острый металлический рожок ему на голову, после чего услышала жалобно-протяжное: «Ааааа!»

Включив свет, Ванда увидела пришельца у себя в ногах. Он стоял на коленях, закрывая лицо руками, а сквозь пальцы сочилась кровь, капая прямо на ковер.

— Ты с ума сошла! — простонал мужчина, потом поднял голову и зажмурился от яркого света. — Ты мне глаз выбила, сука! Что я теперь буду делать?!

Бегемот — а это был он — согнулся пополам и принялся лихорадочно шарить у себя в карманах в поисках носового платка, чтобы унять кровь, хлещущую на пол. Ванда выпустила из рук рожок, побежала в ванную, принесла оттуда рулон туалетной бумаги и бросила ему. Бегемот оторвал солидный кусок и стал вытирать лицо, не переставая материться себе под нос.

— Подумаешь, бровь рассечена, только и всего! — сказала Ванда. — Лучше пойди в ванную и умойся, а то весь ковер закапаешь!

— Он и без того испорчен, — процедил сквозь зубы Бегемот, но послушно поплелся в ванную.

Когда он вернулся, Ванда заметила, что и помимо разбитой брови, вид у него был довольно жалкий. Он похудел, как-то пожелтел и состарился. Но вместе с тем глаза у него не бегали, как обычно, и в них читалась решительность, чего не было раньше.

— Я же могла тебя убить.

— Не в твоих интересах убивать меня сейчас, — нагло ответил Бегемот.

— У тебя должна быть очень веская причина, чтобы влезть ко мне в дом таким образом, поэтому по-дружески советую мне обо всем рассказать. В противном случае я тебя арестую и отправлю спать в участок.

— Какие же мы негостеприимные, — притворно вздохнул Бегемот, изобразив на лице приторное подобие улыбки. — Сначала бьешь, потом стреляешь, потом арестовываешь. Неудивительно, что живешь ты одна.

— Давай по существу.

— Но гнездышко ты себе свила неплохое, — продолжал Бегемот, словно не слыша. — Хорошо устроилась, хоть и скромно. Только мужик тебе нужен, а то слишком ты нервная. Нехорошо так, нехорошо. Ты женщина очень даже ничего. Правда, не первой молодости, но еще вполне…

— Ты что, предлагаешь услуги?

— Ты не в моем вкусе. Но если очень меня попросишь, так и быть, может, и уважу.

— А может, тебя еще и угостить чем-то?

— Нет, спасибо, ты меня уже угостила, мне хватит.

Бегемот состроил мученическую гримасу, отчего из раны опять потекла кровь. Он выругался, снова оторвал кусок туалетной бумаги и приложил ко лбу.

— Хватит увертюр, Бегемот. Говори, зачем пришел, а то и впрямь арестую.

Гость уставился на свои туфли из крокодиловой кожи и, помолчав некоторое время, сказал:

— На прошлой неделе убили моего брата. Полагаю, тебе об этом известно.

— Сожалею.

— Не надо, не криви душой. Мой брат был дерьмом, конченым ублюдком. Все равно он рано или поздно так бы и кончил. Но он был мне братом, и я его любил. Он был единственным близким мне существом на всем белом свете.

Ванда невольно бросила взгляд на террариум. Бегемот заметил это, но не стал иронизировать.

— Твой брат совершил попытку побега, — сказала она.

— Не пори чушь, — окрысился Бегемот. — Попытка побега… Как бы не так. Ему и в голову не приходило бежать из тюрьмы. Просто его обманули. Обещали дозу и выманили. Он и пошел, как баран. Таким, как он, немного надо.

— Если ты пришел предъявлять претензии, то я хочу тебе напомнить, что сидел-то он за убийство.

— Глупости! Если бы я хотел поквитаться с тобой или еще с кем-то, стал бы я сидеть в твоей панельной комнатушке и ждать, когда ты вернешься с тусовки. Обижаешь, инспекторша! Да и поздно мне уже с кем-то квитаться. Просто в последний раз, когда мы с тобой виделись, я тебе кое-что обещал, и теперь хочу выполнить свое обещание перед тем, как исчезну.

Ванда навострила уши.

— Говори.

— Я скажу. Но имей в виду, если мое имя выйдет за эти стены, ты пожалеешь.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет. Я пришел тебе помочь. От тебя я ничего не хочу, кроме одного: держи рот на замке.

— Хорошо. Обещаю.

— Тогда слушай. О том… твоем человеке… ну, о котором ты меня спрашивала тогда…

— Нобелевском лауреате.

— Да, о нем. Он жив и здоров, так что ты о нем не беспокойся.

— А видеозапись?

— Не перебивай меня, потому что мне много надо успеть рассказать, а времени у меня мало. Значит, где-то месяца два назад Три поросенка получили от одного типа из Швейцарии, на которого и раньше работали, какой-то странный заказ. Нужно было на болгарской территории инсценировать похищение личности с мировой известностью, поднять шум, потом подержать его два-три дня и тихо отпустить. При этом ни один волос не должен был упасть с его головы. За этот спектакль клиент предложил Свинам двести тысяч евро. Поторговавшись, сошлись на трехстах. Довольные до соплей, они обещали выполнить заказ, потому что задача легкая, а риска, практически, никакого.

— Но кому это было нужно? Ничего не понимаю.

Ванда представила себе Гертельсмана в компании братьев Цуриковых, известных как Три поросенка, или просто Свины. На всех трех были заведены дела, некоторые из них были висяками. Они редко могли собраться вместе, если только это не был зал суда, потому что, как правило, хотя бы один из них сидел в тюрьме. Но подобное пребывание за решеткой обычно имело для троицы освежающий эффект и продолжалось оно недолго. Формально же они владели сетью автозаправок в Южной Болгарии. Не гнушались ничем, что могло бы принести им доход, пусть даже и небольшой, и часто делали черную работу вместо других. По сути, если исключить их внешний вид, то это были не «свины», а мерзкие, злые гиены.

— Ты опять меня перебиваешь, — разозлился Бегемот. — Еще раз перебьешь, вообще откажусь рассказывать.

— Ладно, ладно, молчу.

Бегемот самодовольно усмехнулся.

— Речь идет о рекламном трюке. У того швейцарца вроде как есть издательство, и оно издает его книги. Но продажи падают, книги никто не покупает. И этот швейцарец решил сымитировать похищение в надежде, что поднимется шум во всем мире, и продажи сразу вырастут. Если ты меня спросишь, полная чушь. Ну так вот, Свины согласились. Но мой шеф каким-то образом узнал о сделке и решил их обскакать. Электрод уже давно имеет на них зуб, потому что когда-то они убрали одного типа, который был ему должен много баксов. И он бы их вернул, если бы Свины не вмешались. Электрод тогда потребовал с них деньги, но они над ним посмеялись. Шеф, однако, решил не лезть на рожон, а выждать удобный момент. Как только он узнал о швейцарском заказе, приказал действовать. А швейцарец вдруг поменял условия и за это набросил еще пятьдесят кусков сверху. С головы Гертельсмана и волос не должен упасть. Но чтобы все было достоверно, им нужен был дублер. И вот тут-то становится интересно, потому что швейцарец не хочет просто кого-нибудь, а чтобы был настоящий, то есть, тоже писатель, который должен притвориться другим писателем. С одной стороны, все должно быть естественным, а с другой — чтобы об этом не узнали. Я, если бы это делал, пригласил бы актера. Но тот, по-моему, настаивал на писателе. Насколько мне известно, договорились, что за это писателю издадут книгу на английском. Если меня спросишь, полная хрень. Кому сейчас нужна книжка на английском? Но тот очень настаивал на своей идее. Сама понимаешь: кто платит, тот и заказывает музыку. Так Свины вышли на Войнова. Его жена — двоюродная сестра их матери, или что-то вроде этого. Они связали его с швейцарцем, он одобрил, все тип-топ. Ну, а потом ты знаешь, что произошло. Только два небольших уточнения: заказ приняли мы, а не Свины. И второе: пришлось освободиться от Войнова.

— И они уступили вам заказ просто так? Без ничего?

— Почти. Не знаю, ты слышала про автозаправку у Свиленграда, которую взорвали на прошлой неделе? Если сюда прибавить и пятьдесят дополнительных кусков, которые отсчитал швейцарец, то аргумент весомый, правда? К тому же Свины, они и есть свины — что бы ты им ни предложил, они похрюкают, похрюкают, а потом сожрут. Потому что на всех остальных заправках сама знаешь, какой китайский Новый год можно было бы организовать!

— А Войнов?

Бегемот вздохнул и потрогал разбитую бровь.

— С ним вышла накладка. Противно, но такие вещи случаются. Я, как ты сама догадываешься, там не был. Не люблю руки марать, да и отвечаю я совсем за другое. Ты же знаешь, каждому свое. Короче, у него в какой-то момент сдали нервы. Поднял крик, начал пугать, что напишет бестселлер о том, как его похитили, и всех нас упрячет за решетку. Ну, парни разозлились и прикончили его. Просто он сдрейфил. Почувствовал, что не Свины его пасут, вот и ударился в панику. А нашим скотам много ли надо. Электрод сейчас бесится, что они все испортили. Он потому так рвался выполнить заказ, что ему казалось, что все на мази. Все чисто… Но меня это не касается, и слава богу.

Ванда взглянула на его ботинки — они выглядели ужасно дорогими и уродливыми.

— Это все?

Бегемот кивнул.

— Потрясная история, ничего не скажешь. Просто даже не верится, что у тебя так работает фантазия, Бегемот. Ты явно перепутал профессии. Только я не понимаю, почему ты думаешь, что я так легко куплюсь?

— Я рассказал тебе чистую правду. Но если моя история, как ты ее называешь, тебе не годится, ничего другого для тебя сделать не смогу. Я думал, ты умнее.

— И я думала, что ты умнее, но вот ошиблась. По правде говоря, не понимаю, зачем тебе нужно было проникать в квартиру и столько времени меня ждать, чтобы потом вешать мне лапшу на уши. У нас есть убитый, скорее всего, совершенно невинный человек, и бесследно исчезнувший нобелевский лауреат. А ты несешь о каких-то заправках, рекламных трюках, свиньях, дублерах и черт знает еще какой бред. Кроме того, если даже половина из того, что ты тут наговорил, правда, то я должна тебя арестовать за соучастие в убийстве.

— И что ты от этого выиграешь? Или ты думаешь, что выставишь меня перед судом, и я тут же заговорю? Да я даже не дойду до суда. Мне не позволят! Неужели ты не понимаешь, что я — уже персона нон грата, и единственное место, куда я могу отправиться после того, как уйду отсюда, это аэропорт.

— Что ж ты сразу не поехал в аэропорт?

Бегемот поднялся.

— Ну, раз так…

Ванда, однако, не сдвинулась с места. Он уже вышел в коридор, когда она крикнула вслед:

— Доказательства, Бегемот. Мне нужны доказательства. Хоть одно.

Бегемот вернулся и остановился в дверном проеме, облокотившись о притолоку.

— Хорошо. Я тебе расскажу еще одну историю. И если она тебя тоже не убедит, ну тогда не знаю.

Ванда промолчала.

— Ты вот не спросила, почему я вдруг решил прийти и дать тебе всю эту информацию. Я знаю, что ты обо мне думаешь, и ты, наверное, права. Я также знаю, ты считаешь, что все, что я тебе тут рассказал, — туфта, но здесь ты не права. Все сказанное — чистая правда от первого до последнего слова. И если Электрод узнает, где я и что делаю в этот момент, то могу тебя заверить, что завтра утром я никуда не улечу. Впрочем, может быть, он и знает. С ним никогда нельзя быть ни в чем уверенным.

Бегемот замолчал. Выглядел он грустным, если такой человек вообще может грустить.

— Во всяком случае, он знал, что я вам стучу. Только не уверен, с каких пор — с самого начала знал или с недавнего времени, но это по большому счету не имеет значения. Так же верно то, что ему я обязан всем, что у меня есть, кроме одного: у меня никогда не было семьи. Я никогда ничего от него не скрывал, по крайней мере, до того момента, когда уже не мог не скрывать. К тому же я стал информатором не по собственному желанию, а потому, что вы меня прижали. Электрод знал, что случилось с братом… да и вообще. Мог и догадаться. Думаю, мог, если бы это его касалось.

— Хватит себя жалеть, Бегемот, — прервала его Ванда. Она была довольна, что хоть раз может использовать любимый упрек Крыстанова. — Давай по делу.

Бегемот посмотрел на нее с ненавистью. Он был похож на обиженного ребенка, и она почувствовала досаду.

— Да я не жалуюсь, инспекторша, просто излагаю.

— Хорошо, если так. И не путай меня со своим психоаналитиком.

— Тебя спутаешь… У него хоть душа есть, в отличие от тебя. Или я ему плачу за то, чтобы притворялся, что она у него есть.

— Не выдумывай, Бегемот! — усмехнулась Ванда. — Нет у тебя никакого психоаналитика. Так что давай дальше.

— Да я почти все уже сказал, — ответил он равнодушно. — Кроме одного: те, кто подбил моего брата бежать из тюрьмы, были людьми Электрода. И все было очень аккуратно спланировано, чтобы мне отомстить. Они его обманули, что-то пообещали — он же был наркоманом. Даже охрана знала про побег, знала, что это нарочно подстроено. И только он, несчастный, ничего не подозревал. Поэтому и вызвали полицейских, чтобы самим рук не марать. На надзирателя, который застрелит заключенного, смотрят недобро, особенно в этой тюрьме. С ним обязательно потом что-то случается, уж ты мне поверь.

— Вызвали подкрепление и что дальше? — нетерпеливо подстегнула Ванда.

— А ничего. Остальное ты знаешь. Может быть, только не знаешь, что полицейский, который его убил, тоже работал на Электрода. Осведомителем вроде меня. С той только разницей, что шеф щедро платил ему за каждую информацию. В отличие от вас, он не скупится. Это вы действуете шантажом, но что ж поделаешь! Вы можете себе позволить, ведь вы же государство.

Ванда вообще не отреагировала на последние слова.

— А не проще ли было убрать тебя?

На этот раз рассмеялся Бегемот, но так горько, что Ванда чуть было не пожалела его.

— И это произойдет, если я вовремя не уберусь отсюда. Ты не знаешь Электрода. Он такой. Жестокий. Ему мало просто застрелить. Он тебя ранит и бросит в каком-нибудь ужасном месте, чтобы мучился дольше. Это он называет «справедливостью». Но это уже моя проблема. Надеюсь, что хоть теперь ты мне поверила. А может, так и не поверишь, пока не увидишь меня мертвым?

Бегемот умолк. Некоторое время они молчали. Бегемот так и остался стоять, подпирая притолоку, жалкий и помятый, а Ванда слишком устала, чтобы размышлять над тем, что она только что услышала. Она ощущала внутри пустоту и горечь, словно все, что она услышала, ее вообще не касалось.

«Но я должна радоваться, — подумала Ванда. — Он ведь только что преподнес мне на блюдечке решение всего дела!»

Но радости не было.

— Ну?

Бегемот, как ученик, послушно ждал оценки.

— Мы с тобой два сапога пара, — задумчиво сказала Ванда.

— В смысле?

— В смысле, что похожи. И даже больше, чем ты можешь вообразить.

— Ты на что намекаешь, инспекторша?

— Ни на что я не намекаю. И хватит уже с этой «инспекторшей». Меня зовут Ванда.

— Да и мое имя не Бегемот, — сухо ответил тот и засмеялся.

В комнате снова повисло молчание. Ванде хотелось, чтобы он ушел. Ведь он сказал, что торопится? Но Бегемот продолжал подпирать дверь, словно боялся, что если он отойдет от притолоки, мир рухнет.

— Это все, что я могу для тебя сделать, — сказал он наконец.

— Спасибо, — ответила Ванда. — Ценю. Теперь ты куда? В аэропорт? А потом?

— В Швейцарию. А потом посмотрим.

— Почему именно Швейцария?

— А потому, — смущенно улыбнулся Бегемот. — Тебе может показаться, что я ненормальный, но я всю жизнь перевожу деньги в швейцарские банки. Такая у меня была работа. А ни одного швейцарского банка никогда в глаза не видел — зданий, офисов, окошек — ничего. Я иногда себя спрашиваю, а есть ли они вообще. Так вот, уж очень мне хочется посмотреть хоть на один из них.

Ванда весело расхохоталась.

— Ты, оказывается, большой оригинал, Бегемот! Ну, а если их нет, то что?

— Плохо, — Бегемот тоже засмеялся. — Значит, напрасно прожитая жизнь. Придется все начинать сначала.

— Но я все же предполагаю, что когда ты переводил туда деньги, ты и для себя кое-что приберег?

Он не ответил. Ступни в ботинках из крокодильей кожи выглядели слишком маленькими для такого тела.

«Надо же, раскаявшийся преступник!» — подумала Ванда.

— Ты, кажется, мне все еще не веришь? — спросил Бегемот.

— А зачем тебе надо, чтобы я тебе верила? С тех пор, как ты забрался ко мне в дом, только это и повторяешь.

— Потому что мне обидно, что первый раз в жизни я сам к тебе пришел, по своей воле, чтобы рассказать правду, и ты мне не поверила. А я ведь жизнью рискую…

— Ну, скажем, на восемьдесят процентов…

— А остальные двадцать?

— А остальные — когда сверю факты.

— И как это произойдет?

— А я спрошу твоего швейцарца. Кажется, я знаю, кто это.

«Да что это я говорю? — вдруг подумала она. — Ведь меня же отстранили от расследования. Или скоро отстранят. Какой швейцарец? Какие факты? Даже если Крыстанов завтра не напишет рапорт, он все равно когда-нибудь это сделает. И для себя будет абсолютно прав!»

Но ведь это не причина оставлять дела недоделанными.

А, будь, что будет!

— Есть один-единственный способ, — решительно заявила Ванда.

Бегемот вопросительно взглянул на нее.

— Я тоже должна поехать в Швейцарию. В Цюрих. Причем, как можно скорее.

— И хочешь, чтоб я тебе помог?

Ванда утвердительно кивнула.

— Ладно. Где у тебя компьютер?

— У меня нет. Только на работе.

— Да-а, ты и вправду хреново живешь!

Она пожала плечами, как бы извиняясь.

— Тогда сделаем так: завтра, точнее, уже сегодня утром, я зарезервирую тебе билет в аэропорту. А ты позвонишь туда, примерно в обед, чтобы узнать, когда ты летишь.

— В воскресенье, — подсказала ему Ванда. — С возвращением в понедельник вечером.

— Ладно, — согласился Бегемот. — Пусть будет воскресенье. А возвращение… посмотрим. Если будут билеты.

Он сделал несколько шагов вперед.

— Так я пойду. Ты меня не провожай.

— А я и не собиралась, — ответила она и попыталась улыбнуться. — Еще раз извини за бровь.

— Ерунда. Ты извини, что извел всю туалетную бумагу…

Ванда проводила его глазами, пока он не вышел в коридор. Потом она услышала, как щелкнул замок входной двери. И постояла еще десять минут в тишине, напряженно прислушиваясь к собственному дыханию, ожидая взрыва. А может быть, он уже освободился от машин, от багажа, от всей своей прежней жизни? И сейчас просто сядет в такси и отправится в аэропорт…

Он был неприятным типом, и неизвестно, пожалела ли бы она его, если бы бывшие дружки взорвали его вместе с машиной.

Но это совсем не мешало ей завидовать его дорого оплаченной свободе.

21

Было чудесное майское утро, исполненное наивных надежд.

Инспекторы Беловская и Крыстанов почти столкнулись у двери шефа. Оба почувствовали себя неловко, хотя Ванда это нарочно подстроила. Она немного смутилась и отступила назад, пробормотав какое-то извинение.

То же самое сделал и Крыстанов.

Несмотря на то, что Ванда поджидала его с половины восьмого и даже дважды пряталась, чтобы ее не увидели сначала секретарша, а потом и шеф, смущение ее было неподдельным.

— Ведь в восемь же? — спросила она, лишь бы что-нибудь сказать.

Крыстанов утвердительно кивнул.

— Сейчас без пяти, — сказала она и так сосредоточенно уставилась на часы, словно видела их впервые.

Крыстанов протянул руку, чтобы постучаться, но Ванда схватила его за руку и умоляюще посмотрела на него.

— Иди сюда, — прошептала она и жестом пригласила его последовать за ней в угол холла, где стоял огромный фикус в кадке, подставляя свои листья весеннему солнцу.

Крыстанов подчинился, не до конца понимая, чего она хочет. И в следующий миг они оказались под мясистыми блестящими листьями, которые уборщица каждое утро добросовестно протирала мокрой тряпкой.

Ванда ощутила легкий терпкий аромат его туалетной воды.

— Я не стану говорить тебе, что очень жалею о вчерашнем, потому что ты и сам это знаешь. Если ты уже принял какое-то решение, ты имеешь полное право его выполнить. Я не хочу вмешиваться, мы достаточно взрослые, чтобы самим принимать решения. Единственно, хочу тебя попросить, если ты еще не написал докладную и думаешь это сделать сегодня, повремени несколько дней.

— Никакую докладную я подавать не собираюсь, так что живи спокойно.

— Я это сказала не для того, чтобы… Впрочем, мне все равно… Хочешь — подавай, не хочешь — не подавай. Просто мне нужно несколько дней, чтобы кое-что закончить.

«Господи, ну что это со мной!? Снова начала!»

А ведь она так тщательно отрепетировала каждую свою фразу!

— Извини, я не это хотела сказать. Я знаю, что ты… Что мы с тобой…

— …по правде говоря, совсем даже неплохая команда, — закончил вместо нее Крыстанов. Потом легонько, почти нежно взял ее за плечи и отодвинул в сторону, чтобы выбраться из-под фикуса. — Просто нам с тобой нужно больше полагаться друг на друга. Иными словами, друг другу доверять.

И он решительно направился к кабинету начальника…

— Беловская, как себя чувствует мать? Очень надеюсь, что она сможет поправиться. Если мы чем-то можем помочь, ты скажи…

Шеф сказал это для очистки совести, а не потому, что мечтал помочь, но Ванда сразу ухватилась за его слова.

— Я бы хотела, если можно, в понедельник взять отпуск. Маме будут делать обследования, и я должна быть в больнице.

Хотя это была очевидная ложь, Ванда произнесла ее так естественно и непринужденно, что шеф сразу поверил.

— Конечно, никаких проблем. И не только понедельник, возьми столько дней, сколько тебе нужно. Напиши заявление и оставь у секретарши. Я сегодня же подпишу.

«Старается от меня отделаться, — сказала себе Ванда. — Просто я ему мешаю выпендриваться перед министром, или, по крайней мере, он так думает».

И действительно, до конца оперативки шеф ни разу не обратился к ней напрямую. Говоря в множественном числе, он, по сути, обращался к Крыстанову и говорил только ему.

Встреча продолжалась не больше десяти минут. Они снова обговорили все те вещи, которые обсуждали несколько дней назад. Впечатление тупика было полным. Больше всего рассчитывали на анализ ДНК, как будто он мог совершить чудо. Но для получения результатов нужно было время, а до тех пор…

— Беловская вчера встречалась с экспертом по литературе, — под конец сказал Крыстанов. — Как я понял, разговор был очень интересным. Может быть, она вкратце ознакомит нас с результатами…

— А, нет, — прервал его шеф, даже не посмотрев на Ванду. — Сейчас нет времени для пустых разговоров. Пусть мне напишет отчет об этом и оставит вместе с заявлением об отпуске. Но только самое главное! Коротко и ясно!

Труднее всего Ванде стало тогда, когда они оказались с Крыстановым наедине.

Молчать в присутствии шефа было легко, хотя и унизительно. У нее не было желания ему о чем-то рассказывать, да и он не спешил ее расспрашивать. Но с Явором было по-другому. Ванде нужно было так много ему рассказать, словно они не виделись по крайней мере неделю. Только она не знала, откуда и как начать. К тому же сомневалась, не рано ли кое о чем рассказывать.

Должна ли она сказать, что застала Бегемота у себя дома? И как объяснить, что даже не попыталась убедить его выступить свидетелем по делу?

Правда, она бы все равно не смогла это сделать, но кто знает, может быть, Крыстанову бы удалось?

«Нужно быть очень осторожной, — подумала она. — Информации много, но важно, что сказать сейчас, а что оставить на потом, когда, возможно, у меня будут и доказательства».

В конце концов, как это часто случалось в последнее время, она снова оказалась в ситуации, когда только он мог ей помочь. Хотя на этот раз речь шла не о ней лично, а обо всем расследовании.

И Ванда рассказала Крыстанову все, утаила только то, что разбила рожком бровь Бегемоту.

Крыстанов слушал ее, не перебивая. На его бесстрастном лице ничего не отражалось. Он смотрел в окно, в один прекрасный момент Ванде даже показалось, что он ее не слушает. И действительно, если бы она могла послушать свой рассказ со стороны, поняла бы, что он звучит как сплошная фантасмагория.

«Как нечто бредовое, что могло мне присниться», — добавила она мысленно.

Но Крыстанов, как оказалось, так не думал.

— И что сейчас? — спросил он, когда она закончила.

— Сейчас единственное, что мне остается, это проверить агентство.

— И ты думаешь это сделать так: садишься в самолет и — бац! — в Швейцарии. Иными словами, продолжаешь работать, как тебе заблагорассудится, словно в мире существуешь только ты одна! И это при том, что есть законы, разные там процедуры, которые человек обязан соблюдать.

— Но я не стану делать ничего незаконного! — возразила она. — Речь идет о частной поездке. Туризм, иными словами…

— На один день?

— Столько я могу себе позволить.

Крыстанов пальцем чертил что-то на крышке стола.

— А тебе не кажется, что ты слишком доверяешь этому твоему Бегемоту? Да он просто преступник, и кто знает, что у него на уме.

— Именно потому, что я не доверяю настолько, насколько ты думаешь, я должна поехать и все проверить.

— Конечно, все это нуждается в проверке. Но не так же, как ты предлагаешь. Не за спиной у прокурора, шефа, да всей службы, в конце концов. К тому же я тебе еще раз говорю: это незаконно. Как ты заставишь их дать тебе информацию, если даже не сможешь представиться? Ты ведь придешь к ним как частное лицо.

— Я уже придумала, — уверенно сказала Ванда, хотя это было не совсем так. — Кроме того, мне поможет твой друг Отто Бирман, если я правильно запомнила его имя.

И она ему улыбнулась самой обольстительной улыбкой, на которую была способна.

— Интересно, — усмехнулся Крыстанов. — Я подозревал, что ты захочешь чего-то подобного. Еще, небось, попросишь тебя прикрыть, чтобы никто не догадался, где ты и что делаешь?

Ванда кивнула.

— Так вот, значит, почему ты льнула ко мне там, за фикусом… А я уж было подумал, что ты и впрямь ко мне неровно дышишь.

Он произнес это с таким строгим видом, что Ванда не поняла, шутит он или говорит серьезно.

— Я хотела перед тобой извиниться…

— Ну да, так я тебе и поверил.

— Честно.

— Знаешь, Ванда, с некоторых пор я что-то перестал тебя понимать.

«Вот этого я и опасалась больше всего», — подумала она и закусила нижнюю губу.

Он всегда старался докопаться до сути, найти вроде как рациональные объяснения, которые, в сущности, ничего не объясняли и без них можно было спокойно обходиться. Крыстанов не признавал элементарные человеческие желания, необъяснимую интуицию или смутные импульсивные всплески. Во всем он искал мотив, иначе они не имели права на существование.

Но как бы ей ни хотелось дать ему объяснение, она не могла, потому что его у нее не было. Она могла бы оправдаться, но не связно объяснить.

«Нужно убраться отсюда хоть на один день, иначе я сойду с ума, — сказала она себе. — Вот он, мой личный мотив, если уж на то пошло. Кроме того, я хочу закончить расследование так, как я считаю нужным. Все равно, это уже конец. А в последнее время меня обложили со всех сторон. Наверное, мне уже нет места в Системе. Это уже не мое».

У нее имелась куча аргументов, но она так и не посмела сообщить ему хотя бы один из них. Крыстанов ее бы тут же разнес. Он бы и слушать не стал ее оправдания, отбросив их, как выбрасывают опасную детскую игрушку.

К счастью, она не сказала ему о билете, но он и не спросил. Вероятно, при всей принципиальности, он все же решил проявить благоразумие, проведя внутреннюю границу между сведениями, которые он хотел знать, и теми, которые его не интересовали.

«Вопрос самосохранения», — сказала себе Ванда.

Ведь если случится провал, нечего гореть всем. Но какой может быть провал?

Поездка и вправду будет частной. Она все больше и больше в это верила.

— Не знаю, отдаешь ли ты себе отчет, — заговорил Крыстанов, словно прочитав ее мысли, — какому риску ты подвергаешь всех нас. Получается, что ты позволяешь преступному элементу тобой манипулировать, проявляя готовность участвовать в чем-то, что я не могу определить иначе, как его личную месть.

Ванда сглотнула. С последним обвинением она не могла согласиться.

— Он наш информатор, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Не думаю, что он мною манипулирует, просто потому, что у него сейчас нет интереса это делать. Он хочет, чтобы мы провели расследование, собрали доказательства и упекли Электрода и его кампанию туда, где им место. Совсем случайно этот его интерес совпадает с нашим. А мстит он таким образом или нет — это отдельный вопрос, который, я думаю, не должен нас волновать.

— Мы просто делаем свою работу, так? — с иронией в голосе спросил Крыстанов.

— Вот именно, — серьезно ответила Ванда. — И может быть, пора хоть ненадолго перестать думать о себе и нашем любимом ведомстве, а просто всецело сосредоточиться на конкретном деле.

В комнате воцарилась тягостная тишина, словно кончился воздух. А за окном все так же буйствовало майское утро, заражая своим оптимизмом все вокруг, будто там был совсем иной мир.

Ванда бросила взгляд за окно.

«Нет, — сказала она себе, — не там, а тут совсем иной мир».

— Хорошо, — сказал, наконец, Крыстанов. — Постараюсь тебе помочь, насколько смогу, но не потому, что принимаю твои аргументы, а просто потому, что все еще считаю, что мы — очень даже неплохая команда, и вообще… Я дам тебе телефон Отто Бирмана, позвони ему и объясни, что тебе от него нужно. Можешь сказать, что звонишь от моего имени. Но не требуй от меня, чтобы я сам ему звонил и убеждал его в том, что мне кажется сомнительным. Что же касается другого, я прикрою тебя до вторника. Больше не могу. Если случится провал…

— Не случится.

— Надеюсь. Раз ты полностью доверяешь своему информатору…

Ванда не отреагировала.

Крыстанов открыл ящик стола, порылся там, достал визитку и подтолкнул ее к Ванде.

Это была визитная карточка Отто Бирмана.

— Мне нужно в лабораторию, — поднялся он с места. — Отто от меня привет.

И прежде, чем Ванда успела его поблагодарить, он уже вышел из комнаты.

Инспектор Отто Бирман из Федеральной криминальной полиции показался Ванде странным человеком. Вначале она даже подумала, что он не говорит по-английски, потому что на протяжении всего времени, пока она пыталась объяснить ему, зачем он ей понадобился, Бирман молчал, не подавая никаких признаков, что вообще ее слушает. И только когда она назвала фамилию Крыстанова, инспектор издал какой-то особенный звук, что, явно, должно было означать одобрение.

— А, мой друг Крыстанов, — оживился он. — Я его должник. Разумеется, я вам помогу. Только сообщите мне, когда вы прибудете, я встречу вас в аэропорту.

На самом деле, его английский был довольно сносный, хотя говорил он с сильным акцентом. А когда Ванда попросила его забронировать ей номер в каком-нибудь недорогом отеле, Бирман заявил, что она может остановиться у него дома: он располагает гостевой комнатой и прочее.

В очередной раз Ванда удивилась контактам Крыстанова. Глядя на него, нельзя было сказать, что он слишком уж общительный человек, но тем не менее, он везде успевал установить связи, и не только профессиональные.

«В отличие от меня, — подумала Ванда. — Я никуда не езжу и ни с кем связи не устанавливаю».

Она не могла сказать, что лучше.

В обед Ванда позвонила в аэропорт и попросила соединить ее с представительством швейцарских авиалиний, как ей велел Бегемот. Билет на ее имя был зарезервирован. Она должна была вылететь в Цюрих в 17.10 в воскресенье, а вернуться в Софию в 19.45 в понедельник.

Ей даже не верилось, что все складывается так удачно. Это можно было истолковать как знак, что наконец она приняла правильное решение.

Или как одно из тех, вроде бы благоприятных, знамений, которые, в сущности, предвещали конец света.

Итак, только что она сама себя направила в командировку, не спрашивая разрешения у начальства.

При мысли о предстоящей поездке ей стало хорошо на душе. Она постаралась не думать о том, что поездка будет короткой, и что она едет туда по работе, причем неприятной, рискованной и с непредсказуемым концом.

Несмотря ни на что, ей предстояла поездка.

А в дальнейшем, когда она выплатит, наконец, этот проклятый кредит, взятый на покупку квартиры, она сможет начать откладывать деньги, чтобы можно было позволить себе раз в два-три года поехать в какую-то незнакомую страну, где жизнь, хоть и неприлично дорогая, все равно лучше, чем здесь.

Она купит себе дорогой фотоаппарат, чтобы делать бессмысленные фотки и выкладывать их в интернете, а потом станет надоедать друзьям, заставляя их рассматривать ее шедевры.

Только вряд ли у нее будет кто-то, кому можно будет надоедать, да и на фотках сама она не сможет часто присутствовать, потому что, скорее всего, некому будет ее снимать.

Но Ванда быстро отмахнулась от этих мыслей. Она не могла позволить подобной ерунде испортить ей настроение. Во всяком случае, не сейчас, когда будущее стало гораздо ближе и как-то само собой начало упорядочиваться.

И в этот миг она вспомнила о матери. Красивый новый мир вдруг вспыхнул, потом сжался и сполз вниз со стены ее фантазий, словно выцветшие старые фотообои после протечки.

Ванда бросила все, что делала, — а по сути, она ничего не делала, — и пулей вылетела из комнаты. Спустя мгновение она уже мчалась в больницу. В подобной спешке не было необходимости, но это была реакция на ощущение возникшей паники. Ванда попыталась убедить себя, что она ничего не забыла, просто ей пришлось немного отложить поход в больницу из-за служебных обязанностей. Но у нее не получилось.

«Раз я себя не могу убедить, — подумала она, — то убедить ее у меня нет никаких шансов».

В больнице она снова столкнулась с доктором Милановым. Он был в таком же кислом настроении, как и всегда, может быть, ненамного бодрее своих пациентов.

«Словно какой-то Харон», — подумала Ванда, тут же испугавшись этого сравнения, которое столь услужливо подсунуло ей встревоженное подсознание.

Именно сегодня она как-то всерьез засомневалась, что этот доктор может кого-то вылечить. Интересно, на кого он работает? На какую-то фармацевтическую компанию? На медицинскую страховую кассу? На пользу своему карману?

Ванда вдруг вспомнила, что с самого первого дня, когда ее мать попала в больницу, она никому не предлагала денег — ни лечащему врачу, ни сестрам, ни даже санитаркам. Просто у нее вылетело это из головы.

— Сегодня вы не сможете увидеть свою мать, — встретил ее доктор с нескрываемой досадой. — Во-первых, вы являетесь в неурочное время. Все же, здесь государственная больница, а не какое-то частное заведение. Вы не можете приходить на свидание с больным, когда вам заблагорассудится. Существует порядок, определенные часы посещений. Вон, на двери, можете с ним ознакомиться. А во-вторых, ваша мать сегодня не в состоянии принимать посетителей.

— Почему? Что случилось?

— Вчера после вашего посещения она была сильно расстроена. Даже напугала нас.

— Как же так? Она вам что-нибудь сказала?

— Нет. Она по-прежнему не говорит, но все жизненные показатели резко ухудшились. Пришлось принимать срочные меры. Я не знаю, почему так получилось, что могло произойти, но лучше, если несколько дней вы не будете с ней видеться. Информацию сможете получать по телефону.

Ванда чувствовала себя раздавленной. Она попыталась вспомнить, что же такого она говорила вчера матери, потому что в последние два дня все ее эмоции и слова соотносились с теми людьми, с которыми она непрерывно сталкивалась. Конечно, ее матери от этой отвратительной каши вряд ли стало бы лучше. И как бы продолжая свои мысли при встрече с доктором, а также нисколько не сомневаясь, что именно так это и происходит, она вдруг решилась:

— Я могу заплатить, если в этом проблема.

— Что? Вы это о чем?

Всклокоченные волосы и небритый подбородок доктора ощетинились, придав ему одновременно комичный и угрожающий вид.

— Нет, ничего. Забудьте, о чем я только что сказала.

— Убирайтесь отсюда! — Он пошел на нее в ярости, словно петух, и у Ванды не было иного выхода, кроме как отступить к двери. — И не смейте больше сюда приходить! Во всяком случае, когда я дежурю!

Молнией мелькнула мысль показать ему удостоверение, но Ванда тут же от нее отказалась.

«Может быть, не надо было так в открытую, — подумала она уже в машине, где курила вторую сигарету подряд после того, как бесславно покинула стены больницы. Наверное, и сейчас делают, как и раньше — в конверте, в газете, в пакете с соком и конфетами… Иначе доктора обижаются. Ведь столько лет учились, всякие там специализации прошли, еще что-то… А потом вдруг раз! — и грязные левы прямо в руку, словно в овощном магазине!»

Она вернулась в управление, где и провела остаток дня перед компьютером, пытаясь собрать как можно больше информации о Роберте Ваве и его агентстве. Сведений было немного, агентство даже не имело собственной страницы в интернете. В какой-то момент Ванда позвонила профессору Черногорову, но он никогда не слышал о таком агентстве. Ванда решила набрать издательницу Гертельсмана, но та не взяла трубку.

Ванда еще некоторое время продолжила рыться в случайных сайтах и даже в полицейских базах данных, к которым у нее был доступ, размышляя над тем, что она узнала о «бизнесе» с нобелевским лауреатом. Крыстанов больше не появился и не позвонил, а именно он был ей сейчас нужен. Но она не посмела звонить ему.

«Постнобелевский синдром», сказал Черногоров. Высоко взлетают, а потом всю жизнь предпринимают отчаянные усилия, чтобы задержаться на высоте. Даже когда уже силы и талант исчерпаны, и они не могут. Даже когда этого уже не хотят, когда литература, сделавшая их классиками, уничтожает их, растаптывает, превращая в мраморные бюсты, чтобы они больше не путались под ногами и не заслоняли дорогу другим.

Да, конечно, они зарабатывают на этом, на собственной трагедии. Но ведь и другие на них зарабатывают. Причем, не в духовном смысле, читая их книги, а в материальном.

Ванда почувствовала, как сжалось ее сердце от боли за Гертельсмана.

Даже если он живой и здоровый, как сказал Бегемот, судьба его заслуживает сожаления. Судьба Войнова в некотором смысле выглядела достойнее. Да, жил непризнанным, но, по крайней мере, сохранил собственную свободу.

Ванда вздрогнула. «Да что это я раскисла. Это непрофессионально».

Но именно как профессионал инспектор Беловская отлично знала, как можно распознать грязный бизнес. А точно такой и выглядела в ее глазах история с нобелевским лауреатом.

Каждый имеет право прочитать закон и его толкования. А потом применять его в соответствии со своей ролью и правами. Не бог весть какая сложная наука. Если было бы так уж сложно, то за эту область отвечали бы, например, ядерные физики, а не полиция. Но что делать в том случае, когда преступление больше относится к области морали, чем закона? И возможно ли, чтобы мораль когда-нибудь стала высшей формой закона? В некоем идеальном мире полиция могла бы отвечать именно за соблюдение моральной нормы, а не за ее грубое, элементарное отражение в быту, каковым является закон. В таком мире полиция могла бы стать верховным гарантом морали человеческого общества. Но Ванде не пришло в голову, что в идеальном мире полиции, скорее всего, вообще бы не существовало.

Интересно, Роберт Вав действительно отказался от управления агентством и передал его в чужие руки, как утверждалось в информации Интерпола? И если да, то почему? Может быть, с целью применения уже отработанного формата где-то в другом месте, где на чужом тщеславии и таланте все еще можно заработать?

Во всяком случае, ей нужно поговорить именно с ним.

Она отправила сообщение Отто Бирману, в котором указала номер рейса и время прибытия в аэропорт. А кроме того, попросила его разыскать реальный адрес Роберта Вава — безразлично какой: домашний или служебный.

Потом выключила компьютер, проверила, закрыты ли плотно окна, вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и заперла ее на ключ.

В голове вдруг мелькнула мысль, что к тому моменту, когда через несколько дней она сюда вернется, произойдет что-то необратимое и все будет совсем иным. Возможно, к собранию истин о мерзости человеческой природы, чем, в сущности и была работа полицейских, прибавится еще одна.

«Преступление — это всегда редкое животное, и его нужно преследовать до конца, — подумала Ванда. — Но, к сожалению, это не делает его исчезающим видом».

Вечером и почти весь следующий день она занималась уборкой. Квартира матери постепенно приобретала все более располагающий и жилой вид. Ванда постирала занавески, вымыла окна, натерла паркет, вычистила ковер, вымыла ванную и туалет, превратила кухню в более удобное место для жизни. Она выбросила кучу старья, которое помнила еще с детства, но которое ревниво не давала выбросить и оберегала ее мать. Конечно, помимо уборки, квартира остро нуждалась в ремонте, но сейчас у нее не было ни сил, ни времени для такого подвига. Когда в субботу ночью она закончила, оставшись совсем без сил, Ванда уже не задумывалась, как сложится ее судьба. Только ее детская комната, которую мать превратила в склад, осталась неразобранной. Но это всегда можно будет сделать, если понадобится. Она легла на узкую девичью кровать, от которой давно отвыкла, и закрыла глаза. Ничего не изменилось — все было, как и раньше. Словно тех нескольких лет, которые она прожила, сосредоточившись на личном несчастье и не обращая внимание на чужое, никогда не было. Ванда почувствовала, что достаточно лишь небольшого усилия, и они навсегда канут в бездну памяти. Она боролась с искушением сделать это уже сейчас, чтобы знать, что с ними раз и навсегда покончено. Но в последний момент все же сработал инстинкт самосохранения, и Ванда отказалась делать это именно сегодня.

Она считала, что ожидание поездки заряжает ее новыми силами. Ванда не могла сказать, что испытывает какую-то особую радость, но определенно — любопытство человека, который не так уж много путешествовал, и для которого сама мысль о возможности оказаться в чужой стране, неважно, с какой целью, уже была достаточна, чтобы осмыслить свое переживание. От того, что она стеснялась своего волнения по этому поводу, оно было ей еще милее.

Несмотря на то, что на воскресенье она ничего не запланировала, ей показалось, что времени хватило только на то, чтобы собрать скромный багаж, который уместился в одном рюкзачке, и накормить Генри. То, что он оставался один, ее немного беспокоило.

В аэропорту Цюриха ее встретил мужчина, которому было где-то около пятидесяти. Он был невысокого роста, щуплый с редкими светлыми волосами и приветливым, хоть и слегка унылым лицом. В руках он держал лист бумаги, на которой латинскими буквами были написаны ее имя и фамилия. Ванда издали заметила, как внимательно-ненавязчиво он осматривает пассажиров двух рейсов, которые прибыли в аэропорт одновременно, как вскользь разглядывает одних и задерживает взгляд на других.

«Словно при первой встрече, когда Бюро знакомств посылает ему потенциальную невесту и он с замиранием сердца ее ждет», — подумалось Ванде.

Оценивающий взгляд, наконец, добрался и до нее. Ванда издалека улыбнулась ему и помахала рукой. Отто Бирман тоже ей махнул и, пока она приблизилась к нему, успел согнуть листок пополам и сунуть его в карман.

Они сели в машину и поехали к нему домой. За всю дорогу он почти не проронил ни слова, что еще больше закрепило убеждение Ванды в том, что ее швейцарский коллега не из разговорчивых. С одной стороны, ей это было на руку, так как лишало сомнительного удовольствия отвечать на глупые вопросы, типа сколько раз она была в Швейцарии. Но с другой, заставляло чувствовать себя навязчивой.

«Но если уж быть честной, то я и вправду такая. В конце концов, меня сюда никто не приглашал. Человек со мной даже не знаком».

Однако в этот момент Отто Бирман заговорил о работе, и Ванда увидела, что он мгновенно преобразился: глаза у него заблестели и он вдруг стал многословным.

— Я разговаривал с Явором, — сообщил Отто, пока Ванда рассматривала город из окна машины. — Он вкратце объяснил мне, о чем идет речь. Честно сказать, я удивлен. Это несколько странный способ сбора информации и доказательств, но если он дает результаты, то почему бы и нет. Мне это кажется интересным, но я даже не хочу думать о том, как могут отреагировать мои начальники на нечто подобное.

— Вот поэтому я вообще не думаю о моих, — ответила Ванда.

Обстановка в квартире Бирмана, которая была ненамного больше ее собственной, была очень неприхотливая. Правда, потолки были высокие, а огромные окна в гостиной выходили в небольшой парк. Повсюду в квартире стояли коробки, некоторые из них открытые, другие даже не распечатанные.

Бирман аккуратно пристроил ранец Ванды на полу и объяснил:

— Я недавно переехал, и все не хватает времени разобрать вещи. А часть багажа вообще еще не прибыла.

— А-а, — сказала Ванда. — Так это новое жилье? Поздравляю!

— Да нет, — стыдливо усмехнулся Отто. — Просто я развелся, вот и пришлось переехать.

— Извините, я не знала.

— Что поделаешь, издержки полицейской профессии. А вы?

— Я тоже в разводе, — невольно солгала она.

— Значит, имеете представление, что и как.

Ванда кивнула.

Мысль о двух незнакомых ментах-неудачниках под одной крышей ее развеселила. Лед между ними потихоньку таял, но появилось чувство неловкости.

Бирман пригласил ее поужинать в небольшое бистро недалеко от дома. Ванда рассматривала чужую обстановку со смешанным чувством любопытства и подозрительности. Ей было приятно, но тем не менее, она никак не могла расслабиться. Мысль о завтрашнем дне не давала ей покоя.

— Нам нужно все тщательно обдумать, — сказал Бирман после того, как они сделали заказ. — У меня есть информация, что несколько месяцев назад Роберт Вав снова серьезно занялся агентством. По неподтвержденным слухам, люди, которым он поручил им управлять, допустили серьезные финансовые нарушения, и Вав, вероятно, решил сам все это разгрести. Может быть, есть и какие-то другие причины, я не знаю. Во всяком случае, мы сможем найти его именно там. Но как ты туда войдешь, даже не знаю.

— У меня есть план.

— Это хорошо. Иначе будет жалко, если все окажется напрасным. Если же тебе удастся, то мы могли бы осуществить совместное расследование. В таком случае мы сможем помочь вам намного больше. А вы — нам.

— Это было бы чудесно. Но отнимет много времени, — вздохнула Ванда.

— По-другому никак. А ты что, торопишься?

Да нет, она не торопится. Просто время поджимает. Но это она ему объяснить не могла.

Она не могла сказать ему, что все может кончиться уже завтра. И даже, если ее не уволят, жизнь уже не будет такой, как раньше. Она изменится, причем очень скоро.

И не потому, что я тороплюсь. А просто так распорядилась судьба.

Они допили бутылку вина, которую заказали раньше, и обсудили некоторые подробности завтрашних действий. Вав обычно появляется в агентстве в ранние послеобеденные часы. Отто Бирман отвезет ее туда и подождет, но входить в агентство не будет.

Весь остаток вечера они проговорили о работе своих ведомств, о том, кто сколько получает, поговорили и о Крыстанове, поскольку это был единственный человек, которого оба знали.

Потом они молча шли к дому Бирмана, потому что все общие темы были исчерпаны. Неожиданно Отто остановился посередине тротуара и, не глядя на нее, сказал:

— Извини, Ванда, я понимаю, что я не особенно хорошая компания, но я теряюсь в присутствии женщин. Даже когда они полицейские. Так что, уж прости.

Ванда не нашлась, что ему ответить. Выпитое вино кружило ей голову, а незнакомые улицы, по которым они шли, будоражили воображение.

Маленький светловолосый мужчина вел ее в ярко освещенную чужую ночь, и она шла за ним.

Как легко, когда тебя кто-то уверенно ведет и тебе ни о чем не надо думать.

По крайней мере, хоть один вечер никто ничего от тебя не требует и ни в чем не обвиняет, и ты сама себя ни о чем не спрашиваешь.

Она здесь, и не имеет никакого значения, ошибка это или нет.

Отто Бирман открыл дверь и пропустил ее вперед.

Они были одни в полупустой квартире с высокими потолками. Абсолютно одни среди коробок с неразобранными вещами.

22

Она давно уже проснулась, но продолжала лежать в широкой жесткой кровати Отто, наблюдая за тем, как невзрачное серое утро нерешительно пробирается во внутренний двор, куда выходило окно спальни. Дом постепенно наполнялся звуками и шорохами, которые слышались как бы издалека, словно шли снаружи.

Она даже не взглянула на часы, которые вчера оставила на тумбочке у изголовья. Наверное, было шесть часов, а может быть, и меньше. Сегодня утром это не имело никакого значения. Ванде было уютно в чужой постели, возможно, из-за пухового одеяла и мягкой подушки, а может, просто оттого, что она уже давно не проводила ночь рядом с другим человеком.

Наверное, она задремала, потому что не слышала, когда вошел Отто. Открыв глаза, она увидела его стоящим в махровом халате перед раскрытым шкафом. В маленькой спальне он не выглядел мелким, но его голые тонкие ноги, выглядывавшие из-под халата, пробудили у нее в душе необъяснимую тревогу.

Ванда подумала, что не совсем воспитанно исподтишка рассматривать его, поэтому сказала:

— Доброе утро!

Отто Бирман обернулся и смущенно улыбнулся:

— Извини, я не хотел тебя будить. Просто вчера забыл достать из шкафа свою одежду. Ты хорошо спала?

— Спасибо, я отлично выспалась. А ты как, на диване?

— Очень хорошо.

Ванда немного приподнялась на подушке, подтянув одеяло к подбородку.

— Извини, что выгнала тебя из собственной спальни. Я могла бы спать на диване, для меня это не представляет проблемы.

— Нет, не могла, — ответил Отто, пытаясь аккуратно снять с плечиков бледно-розовую рубашку, чтобы не помять ее.

— Если бы я знала, что у тебя нет гостевой комнаты, я бы остановилась в гостинице.

Отто многозначительно посмотрел на нее:

— У меня есть гостевая комната. И ты в ней сейчас находишься.

Потом он вышел так же тихо, как и вошел. Ванда, подумав еще несколько секунд, решила, что неудобно вертеться у него под ногами, когда он собирается на работу, а потому снова нырнула под одеяло и закрыла глаза. Было приятно так лежать, прислушиваясь к звукам, долетавшим из кухни инспектора Бирмана.

Спустя некоторое время она услышала, как закрылась входная дверь. Нужно было встать и начать свой собственный день, но желание еще понежиться в постели оказалось сильнее. Этот день был важным, может быть, самым важным за весь период расследования. Она ведь для этого и приехала сюда, чтобы найти подтверждение тому, о чем рассказал Бегемот, взяла на себя риск, но сейчас ей не хотелось ни о чем думать. Она чувствовала себя, как на отдыхе.

Из спальни маленького русого мужчины все то, что она ненадолго оставила где-то там, далеко, выглядело несущественным. Все страхи, которые должны обрушиться на нее сразу после возвращения, казались эфемерными. Чужая страна обостряла ощущения и убаюкивала мысли, заставляя воспринимать мир более интересным, чем он был на самом деле. Здесь даже воздух казался другим, хотя, наверное, он и был другим, так как Альпы находились всего в тридцати километрах отсюда.

Она могла позволить себе погулять в парке напротив или съесть сэндвич в каком-нибудь кафе поблизости.

А может, остаться здесь навсегда? Поступит на работу в швейцарскую полицию, выучит язык, спустя какое-то время как-нибудь устроит свою жизнь — и бог с ними, со всеми. Пусть в Болгарии сами решают свои проблемы — кто как может. Генри, наверное, умрет в своем террариуме от голода. Для матери что-нибудь отыщут — или дом престарелых, или какое-то учреждение, где содержат таких, как она, которые тем или иным способом испортили жизнь другим, а теперь доживают последние дни в одиночестве.

Разумеется, она будет посылать деньги. Швейцарские франки помогут ухаживать за матерью, как за королевой. Она купит ей мобильный телефон, чтобы регулярно слушать ее молчание, отвечая бессмысленной, нелепой болтовней, стараясь заглушить чувство собственной вины. Ванда обязательно выстоит. Она ни за что не вернется туда, не позволит поглотить себя тому, что давно уже поглощало людей рядом с нею. Этого «нечто» люди так боялись, что не смели называть его вслух.

«Только время зря теряю, — сказала она себе и сладко потянулась. — По сути, сколько я себя помню, только это и делаю, с той только разницей, что сейчас это не имеет никакого значения».

В половине десятого она наконец встала.

В кофеварке остывал кофе, оставленный для нее. А на тарелке лежали два, тоже уже остывших, поджаренных хлебца.

«Как дома», — подумала Ванда, съев один хлебец, даже не потрудившись намазать его маслом.

Помимо завтрака, Отто оставил ей подробную карту города, на которой были нанесены все наиболее важные достопримечательности. Самую важную точку он нанес собственноручно, написав: «Ты здесь». Рядом с картой лежала записка — вырванный лист из тетрадки, на котором была написана и подчеркнута одна-единственная фраза: «Будь готова в 14.00».

Ванда налила себе холодного кофе в чашку, которую нашла рядом с раковиной, и принялась изучать карту. Но это занятие ей быстро наскучило. В городе было много достопримечательностей, но она их так и не увидит. Когда самолет заходил на посадку, она разглядела внизу озеро, чье название запомнила, потому, что оно совпадало с названием города, а также реку Лиммат, о которой до вчерашнего вечера даже никогда не слышала. Этого ей было достаточно. К тому же квартира Отто находилась довольно далеко от центра, и она бы никуда не успела.

Тот факт, что он оставил ей карту, она восприняла как своеобразное приглашение совершить прогулку. А потому быстро приняла душ, оделась и, сложив карту в сумку, направилась к двери, решив провести оставшиеся до встречи два часа где-то в городе. Но дверь оказалась заперта на ключ, а запасного она нигде не увидела. Ванда осмотрелась вокруг, даже вернулась в кухню, но ключа так и не нашла.

Она не могла поверить: очаровательный хозяин ее просто-напросто запер.

Сначала она очень разозлилась, но поостыв, сочла, что ей все равно. Решила включить телевизор, но нигде его не увидела. В гостиной посередине комнаты стоял лишь диван, на котором, как видно, спал Отто Бирман. Она уселась на диван, скрутила из записки, которую он ей написал, пепельницу и закурила. Она не держала сигареты во рту около двенадцати часов.

В приоткрытое окно, выходившее в парк, доносилось пение птиц.

А может быть, это ей наказание за отвратительные мысли сегодня утром.

Вот только наказание она получила из рук добродушного и не умеющего обращаться с женщинами инспектора Бирмана.

Ровно в два часа тридцать семь минут машина Отто остановилась в одной из боковых улочек, выходивших к реке. Всю дорогу они проделали молча. Он сконфуженно молчал из-за того, что закрыл ее на ключ, а она — от того, что он переживает, и это в очередной раз заставило ее почувствовать себя так, будто она ему навязалась. Перед тем, как расстаться, они сначала договорились, что через час Отто заберет ее с этого же места, но потом он решил остаться и ее ждать.

Ванда дошла до реки, потом повернула по направлению к озеру, как ей объяснил Отто, и пройдя несколько сотен метров, оказалась перед нужным ей зданием. У входа была прикреплена небольшая металлическая табличка, на которой рукописным шрифтом значилось: «Вав, литературное агентство». Здание было старым. В обширном вестибюле за огромным письменным столом одиноко сидела консьержка с седыми волосами и пронзительными голубыми глазами, которая спросила ее, чем может быть ей полезна.

— Мне нужно поговорить с господином Робертом Вавом, — сказала Ванда.

— А вам назначено?

— Нет.

— Тогда боюсь, что это невозможно.

Несмотря на очень мелодичный голос, тон консьержки был холодным и ровным, как стекло.

— А могу я поговорить с его секретаршей?

Женщина за письменным столом несколько поколебалась. Потом подняла трубку телефона, нажала на какую-то кнопку и стала ждать. Ожидая, она рассматривала Ванду, и в ее глазах читалось откровенное неодобрение. Когда ей ответили, она сказала несколько слов по-немецки, из которых Ванда ничего не поняла, потом с тем же молчаливым укором в глазах протянула трубку ей.

— Мне нужно поговорить с господином Робертом Вавом, — повторила Ванда и добавила: — Немедленно.

— По какому вопросу? — поинтересовались на другом конце провода.

— По личному.

— Господин Вав не принимает по личным вопросам.

— Передайте ему, что с ним хочет разговаривать вдова болгарского Гертельсмана.

— Что? Чья вдова?

— Передайте ему именно так, как я сказала: вдова болгарского Гертельсмана.

В трубке наступило молчание — верный признак того, что ее записывают.

— Минуточку.

Секретарша закрыла телефон, и Ванда тоже опустила трубку на рычаг.

Через минуту телефон зазвонил.

— Господин Вав вас примет. На ресепшене вам объяснят, как к нему пройти.

Приемная, куда ее ввели после того, как она добралась до третьего этажа, была обставлена дорого и элегантно. В этой нарочито простой обстановке было достаточно уютно, чтобы человек без напряжения провел в ней час-другой, но не настолько комфортно, чтобы захотелось остаться надолго. Из окна было видно озеро. На стенах висели фотографии нобелевских лауреатов, которых агентство выпестовало на протяжении сравнительно недолгого периода своего существования. За исключением одного-единственного портрета, все они принадлежали мужчинам. Несколько имен Ванде были знакомы, но были и такие, о которых она вообще никогда не слышала. Хотя этот факт вряд ли взволновал бы лауреатов, узнай они о нем. Все лауреаты смотрели на нее строго и, как ей показалось, даже несколько скованно, хотя в глазах у некоторых, явно в момент съемки, все-таки промелькнула искорка самоиронии.

«Передовой отряд, — подумала Ванда. — Бедные люди!»

Ей пришло в голову, что нобелевские лауреаты, подобно каторжанам, обречены влачить бремя славы до конца своих дней без права на помилование.

Один из них был Эдуардо Гертельсман.

Когда дверь в другом конце приемной открылась, чтобы кого-то впустить, она все еще разглядывала портрет.

— Это настоящий, — вместо приветствия сказал вошедший. — С кем имею честь?

— Я Евдокия Войнова, — ответила Ванда, протягивая ему руку.

Мужчина слегка пожал ее и тут же выпустил, словно боясь обжечься. Его пальцы были удивительно тонкими и холодными, какими-то бескровными.

— Примите мои соболезнования по поводу кончины вашего супруга. Какой нелепый инцидент!

Ванда внимательно посмотрела на него.

— Вы прекрасно знаете, что речь не идет об инциденте.

— А о чем, по-вашему? Всегда, когда погибает человеческое существо из-за того, что материализовался определенный риск, в конечном итоге мы говорим об инциденте.

Роберт Вав уселся в кресло спиной к окну и скрестил длинные, тощие ноги. Он был одет в черный костюм и белую рубашку без галстука. И так как свет шел сзади, вся его фигура походила на большую, мрачную тень.

«Он похож на похоронного агента», — отметила Ванда, поудобнее устраиваясь на диване напротив него.

— Если бы речь шла об инциденте, вы бы сейчас не сидели здесь, — сказала она.

— А вы не допускаете, что я здесь именно потому, что считаю произошедшее как раз инцидентом? Или, по-вашему, я напрочь лишен всех человеческих чувств, в том числе, и чувства сопричастности?

— Честно говоря, господин Вав, я вообще не имею о вас представления и не хочу иметь. Я приехала к вам только для того, чтобы узнать правду.

— Как интересно! А о какой правде идет речь, позвольте узнать?

— Правду о смерти моего мужа, Асена Войнова.

— Я слышал, что он погиб при нелепых обстоятельствах, но подробности, к сожалению, мне не известны. Конечно, жаль. Он был интересным писателем. Мое агентство могло бы помочь ему сделать карьеру, подняв ее на гораздо более высокий уровень, если бы не эта трагическая случайность. Впрочем, это могло бы стать более серьезной темой разговора между вами и мной. Ведь вы, как я понимаю, являетесь его наследницей и преемницей его авторских прав.

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что это, возможно, не последняя наша встреча. Все зависит от вас.

Внезапно дверь открылась и в приемную вошла секретарша Вава. Она протянула ему какую-то книгу, после чего молча удалилась. Вав сосредоточенно пролистал ее и передал Ванде.

— Наверняка, вы это видите впервые. Сегодня утром мы получили сигнальные экземпляры. Рассмотрите внимательно. Надеюсь, после этого вы измените ваше отношение в более конструктивную сторону.

Ванда повертела в руках книжонку, скорее напоминавшую брошюру. Это была та же повесть Войнова «Свет», которую она уже читала. Только теперь на обложке стояло название «Light» и все сто восемь страниц были переведены на английский.

— Я могу оставить ее у себя?

Роберт Вав согласно кивнул.

— А теперь давайте вернемся к вопросу о смерти Асена.

— Думаю, мы его исчерпали.

— Вовсе нет. Мы еще даже не начали. Для начала я бы хотела, чтобы вы рассказали мне, какую роль сыграло ваше агентство в его смерти.

— Это неправда. Я не знаю, кто ввел вас в заблуждение, но агентство здесь ни при чем…

— А как же план похищения Гертельсмана? А вот это? — И Ванда потрясла книжкой, которую ей только что дал Вав.

Тень на его лице еще больше сгустилась.

— Похищение господина Гертельсмана — это драма, и мы не хотим, чтобы она переросла в трагедию, — Вав произнес это медленно, делая упор на каждом слове. — Кроме того, вы не тот человек, с которым я стал бы это обсуждать. Что же касается перевода книги вашего мужа, это оговорено в законном договоре, где прописаны финансовые и другие отношения, связанные с правами и продажей. Вам следовало бы ознакомиться, прежде чем приезжать сюда и с порога предъявлять бездоказательные обвинения.

При этих его словах вдруг снова появилась секретарша и положила на стол какой-то документ.

«Может быть, наш разговор подслушивают? — подумала Ванда. — И даже записывают…»

Но в данный момент ее это мало интересовало, хотя она бы дорого дала, чтобы иметь запись разговора, которая, если она сумеет вырвать у Вава признания, будет поистине бесценна.

— Вы читайте, читайте, — предложил ей Вав.

Документ представлял собой договор, заключенный между владельцем и управляющим агентством «Вав» Робертом Вавом и автором романа «Свет» Асеном Войновым, о передаче авторских прав на издание романа. На девятнадцати страницах перечислялись обязательства и условия, которые ничего не говорили Ванде. Она быстро перелистала страницы и наконец нашла то, что искала.

— Двадцать тысяч евро!

— Правильно ли я понимаю, что ваш супруг не сказал вам об этом гонораре? — усмехнулся Вав. — Жаль, если это так. Но в таком случае, если у вас есть какие-то претензии, то вряд ли разумно предъявлять их нам. Агентство выполнило свои обязательства по всем пунктам. Гонорар был выплачен сразу же после подписания договора. Если вы посмотрите на последнюю страницу, то, наверное, узнаете собственноручную подпись вашего мужа.

— Но это ужасно много денег за такую книжонку!

Роберт Вав улыбнулся еще шире. Ванде показалось, что еще немного и уголки его губ коснутся ушей.

— Любопытно, — отметил он. — Ваш случай поистине уникален. Обычно литературные вдовы стараются любыми средствами повысить акции своих незабвенных и высокоодаренных покойников. А вы делаете наоборот.

— Просто я знакома с творчеством моего мужа, — ответила Ванда. — И считаю, что есть гораздо более интересные произведения.

— Например?

— Например, вот это.

И она достала из сумки последнюю рукопись Войнова.

Роберт Вав посмотрел первую страницу и оставил рукопись на столике перед собой.

— Что это?

— Это роман. Последний.

— Законченный?

— Да, я так думаю.

— И в Болгарии он не издавался?

— Нет.

Он накрыл рукой пачку листов.

«На первый взгляд, рука артиста, — подумала Ванда. — А в сущности, лапа торгаша».

— Вот видите, как мы хорошо понимаем друг друга, — сказал Вав. — А вы: двадцать тысяч ужасно много и прочее, и прочее. Вы должны понять, мадам, что у нас совсем иные стандарты. И будучи одним из самых успешных агентств в мире, мы не можем платить крохи своим клиентам. Что скажут в таком случае наши нобелевские лауреаты?

Он бросил растроганный взгляд на портреты. А потом продолжил:

— Я вижу и понимаю вашу боль, связанную с потерей. Но хочу вас заверить, что она не только ваша. Могу понять и ваше разочарование по поводу того, что господин Войнов забыл сообщить вам сумму гонорара. Но с другой стороны, он оставил вам нечто гораздо более ценное — свое творчество, свою последнюю рукопись. И вы поступили исключительно разумно, решив обратиться к нам. Пусть это не покажется вам абсурдным, но в случае с рукописью я бы стал рассматривать сумму в двадцать тысяч как стартовую. Естественно, при условии, что вы перестанете мучить себя нелепыми подозрениями по поводу трагической смерти вашего мужа. Я отдаю себе отчет, что женщине в вашем положении порой нелегко принять объективную истину, но могу вас заверить, что чем быстрее вы справитесь с вашими сомнениями, тем скорее мы приступим к конкретному обсуждению вопроса о переводе и издании последнего романа вашего супруга.

— Я хочу получить копию договора, — заявила Ванда. — Думаю, что мне следует обсудить все с моим адвокатом, прежде чем мы продолжим.

— Я могу вас только поздравить по поводу трезвого подхода к делу, — сказал Вав на этот раз без тени улыбки.

В этот миг вошла секретарша, безмолвно взяла договор и спустя всего минуту принесла готовую копию.

Ванда молниеносно прибрала копию в сумку, словно боялась, что ее кто-то может у нее отнять.

— И все-таки, я не могу себе объяснить тот факт, что ваше агентство, которое работает исключительно с самыми известными в мире персонами, вдруг решило иметь дело с таким автором, как мой супруг, который, при всем его таланте, не мог и мечтать оказаться в их компании.

— Я очень рад, что у вас столь высокое мнение о нас, — любезно ответил Вав. — Я надеюсь, что в ваших словах не прячется подозрение в проведении агентством политики дискриминации некоторых наших авторов. Действительно, у Асена Войнова не было тех возможностей, которыми обладает значительная часть наших писателей. Но у него было другое преимущество: он — представитель почти не известной страны, о которой, если и говорят, то непременно негативные вещи. Иными словами, рассуждая логически, можно предположить, что у вас есть литература, но ее никто не читал, и мир вообще не интересуется ею. Ваша единственная экзотика — ваше коммунистическое прошлое, но и оно уже здорово поистрепалось, потому что принадлежит не только вам. А между тем на планете произошло много нового. Взять хотя бы терроризм. Или глобальное потепление. История идет вперед и никогда не останавливается. Единственный способ противостоять этому — попытаться не остаться за ее бортом. Но все имеет собственную цену. И именно на этом основана наша надежда, что такой автор, как ваш супруг, мог бы стать следующим большим открытием мировой литературы, уже давно перенасыщенной, надо прямо сказать, талантами и славой своих знаменитых творцов. Потому что, чего греха таить, пусть даже речь и идет о литературе, мы давно уже живем в потребительском обществе. Слишком большое разнообразие и высокое качество тоже приедаются. А скука, как вы можете себе представить, не является гарантией успеха. В случае с Асеном Войновым мне хотелось опробовать несколько иную формулу: появившийся неизвестно откуда писатель, у которого не так уж много тем для творчества, но достаточно смелости, чтобы продолжать пытаться сказать что-то, что он считает важным. Звучит абсурдно, правда? Но только на первый взгляд. Мы же с вами принадлежим к сонму непосвященных, и сколь бы мы ни пытались утверждать обратное, нам этот вид страдания незнаком. Я ни в коем случае не хочу сказать, что Асен Войнов был посредственностью, но попытайтесь только на секунду представить, что значит быть обреченным до конца жизни нести бремя посредственности. Разве это легко? Нет. Это тяжкий выбор. Возможно, даже самый тяжкий. И мы должны относиться к нему с уважением. Быть талантливым и созидать легко. Это каждый может. А вот другое — это для избранных.

— Вы хотите сказать, что собирались сделать Асена мировой известностью, несмотря на его бездарность?

— Ничего подобного, — засмеялся Вав. — Во всяком случае, не такими словами. Я — торговец, мадам Войнова, я умею продавать, а не давать оценки. И уверяю вас, я бы смог продать вашего мужа довольно дорого. Без преувеличения, я могу гарантировать, что через десяток лет ваша страна могла бы иметь собственного нобелевского лауреата, первого, если не ошибаюсь. Нет, не смотрите на меня так, я — не сумасшедший. Просто очень хорошо разбираюсь в тонкостях своего бизнеса. И в каждом своем действии руководствуюсь двумя золотыми правилами. Во-первых, лошади для конных состязаний не рождаются, их специально готовят. И во-вторых. Для того, чтобы прибыльный бизнес мог подольше оставаться таким, поддерживая свой статус-кво, иногда он должен разрушать его, чтобы позволить ему восстанавливаться естественным путем. Рынок — это самый естественный регулятор в мире. Но и он, как и природа, требует, чтобы о нем заботились, дабы уберечь его от пагубного воздействия людей.

— Вы только забываете об одном, — прервала его Ванда, — Асен Войнов мертв.

— Это для нас не проблема. Конечно, нобелевская отпадает, но трагическая смерть тоже хорошо продается. К тому же я уже занялся поисками его преемника. Болгарского Гертельсмана, как вы остроумно выразились. Мой план достаточно солидный, чтобы ему могли помешать какие-то обстоятельства, пусть даже и столь жестокие. Надеюсь, вы не станете страдать, что вам не повезло стать вдовой нобелевского лауреата. Но даже если и будете, то что я могу поделать. Поверьте, компенсация, которую я вам только что предложил, отнюдь не маленькая. Разумеется, это мое решение было продиктовано уважением к вашему покойному супругу и вашему горю. Мне бы не хотелось, чтобы мою финансовую помощь вы воспринимали как нечто само собой разумеющееся.

— Я не собираюсь вас шантажировать.

В этот миг дверь приемной снова распахнулась, но на этот раз в комнату вошла не секретарша, а Настасья Вокс.

Увидев Ванду, она застыла, как истукан, не зная, что ей делать: идти дальше или, наоборот, развернуться и выйти из комнаты.

— Одна из наших лучших агентов, мисс Настасья Вокс, — представил ее Роберт Вав.

— Мы уже встречались, — ответила Ванда.

Настасья Вокс по-прежнему не двигалась с места, но с каждой минутой все больше походила на кошку, готовящуюся к прыжку.

— Значит, ты знакома с госпожой Войновой, Настасья? Как мило!

— Она никакая не госпожа Войнова, — прошипела Вокс. — Она из полиции.

— И я счастлива вас видеть, — заверила ее Ванда.

— Как так… — не понял Вав.

— А вот так, — голос Настасьи Вокс угрожающе набирал силу. — Она расследовала похищение Гертельсмана в Болгарии. Даже попыталась меня задержать в аэропорту.

— И теперь жалею, что не сделала этого, — сказала Ванда. — Но никогда не поздно. Единственное утешение для вас — это то, что свой срок вы будете отбывать в швейцарской тюрьме, а не в болгарской. А это немало, уж поверьте мне.

— Охрана! Охрана!

Вав не успел выкрикнуть в третий раз, как двое крепких мужчин в одинаковых костюмах ворвались в приемную, словно два мощных ротвейлера.

— Помогите даме найти выход, — приказала Настасья.

Охранники подхватили Ванду под руки и почти вынесли ее из комнаты. Потом вошли вместе с ней в узкую кабину лифта.

— Спокойно, ребята. Предупреждаю — я из полиции, — успела сообщить им Ванда, пока дверь еще не закрылась. Но они вообще не обратили на ее слова никакого внимания.

Пока они вели ее под руки по вестибюлю, она поймала холодный, оценивающий взгляд консьержки.

Мужчины-ротвейлеры вывели Ванду на тротуар и только тогда выпустили из рук. Один из них насмешливо произнес:

— Приятного вам дня, госпожа полицейский!

А второй лишь неловко усмехнулся.

Ванда пошла вперед и перед тем, как свернуть в боковую улочку, обернулась. Как будто что-то ее подтолкнуло это сделать.

У входа в агентство стоял человек, который то ли собирался войти внутрь, то ли только что вышел. Он даже не посмотрел в ее сторону.

Ванда видела его впервые.

И все-таки могла поклясться, что это был Эдуардо Гертельсман.

23

Самая короткая ночь

после самого долгого

дня — дома.

В какой-то момент Ванда отказалась записывать вещи, которые все реже и реже приходили ей в голову. Именно так она их называла — «вещи». Уже не сохраняла их в телефоне, относясь к ним, как к досадной головной боли. Когда они у нее в голове возникали, она терпеливо ждала, чтобы они забылись. И не принимала никаких мер. Просто делала вид, что их не замечает. От красивых фраз не было абсолютно никакой пользы. Они ничего не означали, а когда Ванда ощущала, что они снова уходят туда, откуда пришли, ее сердце переполнялось смутной, безотчетной тревогой, подобно той, которую испытывает человек, заметивший на дороге маленькое животное, сбитое машиной: он отводит глаза и в ту же секунду забывает о нем.

Ее путешествие в Цюрих скрыть не удалось. В результате, когда на следующий день она появилась на работе, ей тут же было сказано, что она отстранена от расследования по делу Гертельсмана-Войнова и ее ожидает дисциплинарное взыскание. Крыстанов пытался ей помочь, но ничего не смог добиться.

Утро Ванда провела за своим столом, описывая все, что произошло. Хотя предыдущий день казался ей не просто далеким, а нереальным.

Крыстанов устроился напротив и методично поглощал конфеты, которые Ванда купила ему в аэропорту.

— Ну, и стоило это делать?

— Конечно, — ответила Ванда, продолжая писать. — Если бы я с самого начала не была уверена, что смысл есть, вообще бы не поехала.

— Ну так что? Бегемот нас разыграл или все это правда?

— Думаю, что не разыграл. Но теперь нужно все расследование перенести туда. Сейчас у нас имеются только косвенные доказательства.

— Например?

Ванда протянула Крыстанову книгу Войнова и копию договора об авторских правах.

Крыстанов, не переставая жевать, внимательно изучил его.

— Смотри-ка, — сказал он. — Оказывается, быть писателем очень выгодно. Нацарапаешь какую-то сотню страниц и — оп! — получаешь двадцать кусков! Просто так!

— В том-то все и дело, что не просто так. И все обстоит совсем иначе. Во всяком случае, для авторов категории Войнова.

— В таком случае, эти деньги за что?

— Это его гонорар за другую услугу, которую он им оказал. За то, что согласился выступить дублером Гертельсмана.

— И как ты собираешься это доказать?

— Пока никак. Но при совместном расследовании с участием швейцарцев…

— А кстати, — прервал ее Явор. — Отто Бирман дважды звонил сегодня утром, спрашивал о тебе. Я, конечно, не сказал ему, что тебя отстранили от расследования.

— А почему он мне не позвонил?

— Не знаю. Может быть, потому, что ты ему понравилась, и теперь он о тебе беспокоится.

— Может быть.

Ванда произнесла это с деланным равнодушием, чтобы Крыстанов перестал хихикать.

Перед глазами всплыла фигура в банном халате, стоящая перед открытым шкафом.

«Он хороший человек, — подумала она. — Во всяком случае, хороший на фоне всех тех, кого я встречала в последнее время».

— И как ты смогла туда пробраться? В логово зверя? — продолжал допытываться Крыстанов.

— Я назвалась Евдокией Войновой.

— И они поверили?

— Еще как. Вав даже попытался меня подкупить, предложив новый договор на издание последнего романа Войнова.

— И что ты? Согласилась?

— Почти.

Крыстанов рассмеялся.

— Я смотрю, ты там не скучала.

— Ну да. Особенно было весело, когда охрана меня оттуда вышвырнула.

Однако Ванда скрыла от него, что видела Гертельсмана.

Об этом она не написала и в своем объяснении, не сказала даже Отто, когда он вез ее в аэропорт.

Решила промолчать и отправить туда же, куда уходили все красивые, но бесполезные фразы — в копилку забвения.

Теперь она оказалась в тотальном вакууме, которого так боялась. С давних пор в ней уживались боязнь вакуума и желание создать вокруг себя в рамках Системы прозрачную сферу относительной свободы, которая могла бы позволить ей считаться с чужими интересами, одновременно не делая их своими. Теперь она достигла этой цели, даже не ставя ее перед собой, к тому же не будучи особенно свободолюбивой и предприимчивой. Но и Система уже не была прежней. Она деградировала и начала разрушаться изнутри, подобно старому телу, спрятанному в собственной коже, чтобы не вывалиться наружу.

«Я солдат, — сказала себе Ванда. — Вернее, была солдатом, пока мои уши могли слышать приказы. Но теперь я их не слышу. Устала».

Кроме того, она услышала правду о преступлении из уст преступника. Должна была вытерпеть его присутствие у себя дома. Отпустила его с миром вместо того, чтобы арестовать и поместить туда, где ему место. Ей начинало казаться, что суть ее работы круто изменилась, а она не поняла, когда. Что существует какая-то иная концепция, которую она не может понять, и это подталкивает ее в ошибочном направлении. И чем ближе развязка, тем дальше она удаляется от отправной точки, которая уже давно исчезла из виду.

А с другой стороны, кто может сказать правду о преступлении, кроме самого преступника?

Ванда опасалась, что на этот раз она потеряла намного больше, чем просто мотивировку. Может быть, потому что Система, как и ее мать в больнице, перестала разговаривать с ней, ожидая, что Ванда сама догадается о ее желаниях и требованиях, если вообще от нее что-то еще ожидала.

На этот раз она всех опередила: пока они искали способ ее отлучить, она сама себя от всего отлучила.

Но несмотря на это, пока она писала объяснение, она все время мысленно повторяла, что это еще не конец, потому что это просто не может быть концом. К тому же конец так не наступает. Должно случиться что-то большое, страшное, реальное.

Ванда Беловская все еще не была готова к наступлению конца.

А всего лишь к его отсрочке.

Прошла неделя. Приказ о дисциплинарном взыскании все еще не был подписан, и о нем вообще никто не вспоминал. Дело было передано Крыстанову, и Ванда была довольна, что все повернулось именно так.

Были получены результаты ДНК-анализа, которые подтвердили, что одежда, которую обнаружили на убитом Войнове, действительно принадлежит Гертельсману. Кроме того, по рассказу Бегемота был очерчен круг подозреваемых лиц, в числе которых оказался и внук Радки Йордановой из Малиново.

Поэтому в одно солнечное майское утро перникские полицейские постучали в дверь ее дома, и свидетелями этого стали все жители села, которые еще в нем остались. После тщательного обыска в дальнем углу курятника они обнаружили старый матрац, который был засунут в черный полиэтиленовый мешок. Матрац был весь в пятнах, в том числе, и таких, которые очень напоминали кровь. Старая женщина, дрожа от страха, не смогла внятно объяснить, откуда у нее матрац. Ее задержали, а находку отправили на экспертизу.

В тот же день Радка Йорданова дала подробные показания. Из них стало ясно, что под давлением внука она была вынуждена разрешить каким-то молодым людям, «его друзьям», как он сам их представил, использовать погреб ее дома для хранения каких-то вещей. Они привезли вещи и всю ночь сторожили их.

— Я думала, что это оружие, и чуть не умерла от страха, а вот, поди же ты, чем оказалось, — расплакалась она перед Стоевым, который ее допрашивал.

Именно баба Радка осуществила «гениальную» выдумку похитителей — отнесла видеозапись на телевидение, и ее не смогли узнать из-за плохо составленного фоторобота.

Она и не догадывалась, что у нее в подвале держат человека, пока однажды ночью так называемые «друзья» ее внука не подняли шум. Тогда они потребовали дать им старые тряпки, наполнили несколько ведер водой и приказали ей молчать, пригрозив, что если скажет кому-то хоть слово, они прикончат ее внука. Потом быстро уехали, оставив ей мешок, набитый грязными тряпками, и матрац, который она сама им дала, приказав все это сжечь как можно быстрее.

Баба Радка была готова подчиниться, только бы не трогали внука, но тут ей стало жаль матраца. Он принадлежал покойному супругу, и вместо того, чтобы сжечь, она решила спрятать его подальше в ожидании лучших времен, когда бы она смогла его почистить и прибрать на «память о муже», по ее собственным словам.

Экспертиза доказала, что кровь на матраце принадлежит Войнову.

Позднее выяснилось, что внук, как и уверяла Радка Йорданова, действительно не участвовал в похищении и убийстве Войнова. Он был одним из многих должников Электрода и должен был отплатить ему, сдав «в аренду» дом в Малиново вместе с бабушкой.

Молниеносная полицейская операция под названием «Нобелевский лауреат» закончилась успехом. Были пойманы все члены банды, в том числе, и их вожак Электрод — легенда всего преступного мира, хорошо известный и за его пределами. Все получилось именно так, как хотел Бегемот.

Инспектор Беловская не принимала в операции почти никакого участия. При этом ей не поручили никакого нового расследования, даже обыкновенной квартирной кражи. Она была вроде как в отпуске, только ее обязали каждый день ходить на работу.

И она ходила.

Пока лихорадочно готовилась операция «Нобелевский лауреат», о Ванде все забыли, Система просто вышвырнула ее, оставив без дела. Состояние, которое она определила как отпуск, вакуум, свобода — или как-то там еще — с каждым днем все больше становилось похожим на изоляцию. И хотя еще совсем недавно Ванда этого хотела, сейчас она чувствовала, что не может с этим справиться.

«По сути, это и есть подлинное наказание, — размышляла она. — Что бы там еще мне ни вменили, все будет самой обычной формальностью по сравнению с этим. Кто знает, может быть, именно поэтому они тянут с выговором. Воображают, что есть какая-то иная горькая чаша, которую я должна испить. Что ж, в конце концов, наверное, они правы».

Чтобы себя хоть чем-то занять, Ванда решила освежить в памяти свой английский, который, как она сама в этом недавно убедилась, в значительной степени подзабыла. С этой целью она решила прочитать на английском книгу Войнова «Свет», которую привезла с собой в качестве доказательства, но на нее никто не обратил внимания. Ванда прочитывала по десять страничек в день. Читала без словаря, а когда чего-то не понимала, старалась припомнить, как написано в болгарском оригинале. Постепенно увлекшись, она даже стала находить удовольствие в чтении, особенно, когда оставалась в кабинете одна и могла читать вслух, работая над произношением. И чем больше она читала, тем труднее распознавала в элегантных, отточенных английских фразах болгарский оригинал с его неуклюжими образами и варварским представлением о литературности.

В агентстве «Вав» скучную повесть Асена Войнова превратили в изящную книгу. «Свет» и вправду стал «Light».

С каждой прочитанной страницей Ванда все больше склонялась к мысли о том, что, может быть, план Роберта Вава не был таким уж сумасбродным и неосуществимым, как он ей показался во время их разговора. И если бы Войнову повезло остаться в живых, то через год-другой агентство смогло бы сделать из него нобелевского лауреата.

И дело не только в переводе или оформлении книги. Что-то другое появилось в ней, что-то сияющее поднялось из ее глубин, словно со дна океана в безлунную ночь, — очаровательное и невероятное, неповторимое даже в своей уродливости, красивое даже в своем примитивном бытовом драматизме.

«Именно такова наша жизнь, — вдруг пришло в голову Ванде. — Жизнь, которую мы презираем и отрицаем, в любой момент готовы продать за копейки или легко заменить на другую — такую, какую никогда даже не видели, не говоря уже о том, что не можем себе представить. Наша жизнь, на которую смотрим с презрением, потому что только настоящий бедняк способен презирать то, что у него есть, и поэтому ему всегда кажется, что этого так несправедливо и отвратительно мало. Да, это наша жизнь, только реимпортированная, сиречь, почти чужая. Вот почему ее описание на английском так трогает, и она даже нравится».

Книга Войнова открыла ей глаза на многие вещи. Теперь, когда она читала ее через призму чужого языка, узнавая себя то в одном герое, то в другом, это узнавание наполняло ее беспокойной радостью, словно автор писал книгу специально для нее, писал с тайной надеждой, что в один прекрасный день книга все же попадет именно к ней в руки. Ванда впервые испытывала такое состояние — она чувствовала себя избранной, получив сейчас несравненно больше, чем кто-либо когда-либо смог ей дать.

Сначала чтение принесло ей некоторое утешение, потом ей стало интересно, а потом она вдруг обнаружила, что речь идет о ней самой. Самым замечательным было то, что для других ее состояние оказалось скрыто, даже для тех, кто все еще ею интересовался. Сейчас, когда ее отстранили от всего, что она знала и умела, иметь собственную тайну стало не просто привилегией, но и возможностью уцелеть.

Крыстанов постоянно был занят и с головой ушел в расследование. Они почти не разговаривали. Ванда не задавала ему вопросов и старалась не путаться под ногами. Она узнавала о том, на какой стадии находится расследование, по его телефонным разговорам, по людям, которые приходили в кабинет, и случайным репликам, которые всегда выглядели неуместными в ее присутствии.

Из того, что она слышала, ничего не было для нее неожиданным и удивительным. За всей этой круговертью она наблюдала отстраненно, без любопытства, но и без ностальгии.

Да, конечно, и на этот раз преступников поймают и отдадут под суд, и тот вынесет свой вердикт. И в этот раз будут награды, интервью по телевидению, которые будет раздавать налево и направо возбужденный успехом, беспардонный и торжествующий министр, жаждущий славы.

Но на этот раз Ванда не станет участвовать в шумном спектакле.

«А если бы вместо Войнова погиб Гертельсман?» — подумала она.

Тогда все было бы по-другому.

В сущности, отстранив от расследования, ей оказали услугу.

Подарили несколько долгих дней свободы, которых у них самих не было — им просто не полагалось, — и Ванда воспользовалась ими самым лучшим образом.

* * *

В кабинете Гергинова было холодно.

Хотя поздняя весна семимильными шагами устремилась навстречу знойным объятьям лета, на улице не только не было жарко, что противоречило всем законам природы, но температуры были даже ниже характерных для этого времени года. Кроме того, в кабинете министра работали два кондиционера, распространяя арктический холод, отчего кожа Ванды моментально покрылась пупырышками.

Гергинов сидел за письменным столом, закатав рукава рубашки. Указательными пальцами он сосредоточенно колотил по клавиатуре компьютера.

Прошла целая минута, прежде чем он обратил внимание на Ванду.

— А, Беловская, это ты? Проходи, садись. Подожди немного, мне нужно закончить одну важную работу.

Ванда выбрала стул у огромного стола — не слишком близко к министру, но и не очень далеко — и послушно уселась.

Спустя некоторое время, показавшееся ей бесконечным, Гергинов победоносно щелкнул мышкой и на лице его расцвела улыбка.

— Готово! Ушло!

Вероятно, он ожидал, что Ванда проявит обычное для таких ситуаций любопытство и спросит: что готово и куда ушло, но она промолчала. Во-первых, это ее вообще не интересовало. А во-вторых, в последнее время она старалась соблюдать мельчайшие формальности иерархической дистанции. Она установила, что даже элементарная дистанция может обеспечить ей независимость от претензий и комплексов других.

Но Гергинов с высоты своего положения вообще не считал нужным сообразовываться с нею.

— Я отправил ответ шефу ФБР, — гордо похвастался он. — Вчера получил от него письмо, в котором он поздравляет меня лично с успехом операции «Нобелевский лауреат». Пишет, что столь успешно проведенная операция может служить примером для любой правоохранительной системы в мире. И желает новых успехов в борьбе с организованной преступностью.

Он сделал паузу, в надежде услышать от своей подчиненной хоть какой-то комментарий, но ответа не последовало, и он продолжил:

— Да, совсем другое дело, когда тебя поддерживает Америка, — вздохнул Гергинов, как бы обобщая собственную радостную весть. — Я бы даже сказал, что это куда важнее реакции Европейского союза. Но это между нами.

Прошло еще несколько секунд, прежде чем он смог перестроиться с причины своего приподнятого настроения на рассмотрение вопроса, по которому он и вызвал Ванду.

— Ты как, Беловская? Как у тебя дела?

— Спасибо, нормально.

— Видишь ли, — продолжил министр тем умильным тоном дружеской откровенности, который обычно использовал, когда хотел сообщить плохую новость. — Я вызвал тебя, чтобы поговорить о твоих методах работы и о твоем будущем в Системе.

— А разве оно у меня есть, это будущее?

— Эх, Беловская, Беловская! Брось ты этот свой сарказм! Конечно, у тебя есть будущее. Более того, при тех огромных проблемах, которые валятся на нас со всех сторон, именно такие люди, как ты — самые необходимые и самые ценные. Ведь руководство и рассчитывает главным образом на вас! И не надо из всяких мелких препятствий, какие есть в любой профессии, возводить непреодолимые барьеры. А еще менее разумно делать какие-то далеко идущие выводы. Я тебя отстранил от этого дела не для того, чтобы наказать, хотя, честно говоря, тебя следовало бы наказать. Я все взвесил и решил, что после того, как ты блестяще справилась с задачей, пора другому, который больше соответствовал бы предпринятым впоследствии мерам, взять на себя ответственность и продолжить начатую тобой работу. И чтобы ты правильно меня поняла, я тебе скажу прямо: я очень ценю твой свободолюбивый дух и твои нестандартные методы работы. Однако существуют такие моменты, и ты это хорошо знаешь, когда самыми важными становятся координация, порядок и соблюдение всех процедур, что превращает полицейскую машину в эффективное средство борьбы с преступностью. И если именно в такой момент тебе придет в голову действовать так, как ты находишь нужным, не мне тебе объяснять, что из этого может выйти и какие могут быть последствия. Это правда, что когда я узнал о твоем своеволии в Цюрихе, я задумал наказать тебя дисциплинарно. Но потом отказался. Ты спросишь, почему? Да потому, что это стало поводом предложить швейцарцам провести совместное расследование. Правда, формального подтверждения их согласия еще нет, но я получил от их министра уверения в том, что у них есть большой интерес вместе расследовать это дьявольское литературное агентство. Что оттуда может выскочить, боюсь даже себе представить. Но если мы доведем все до успешного финала, а я не вижу, что нам может помешать это сделать, то это будет такой огромный минус нашим европейским партнерам, что мама дорогая. И не надо тебе объяснять, какое значение это будет иметь для стабильности всего правительства. Это и так очевидно.

Устав от такой длинной речи, Гергинов замолк и так выразительно посмотрел на Ванду, что она почувствовала себя обязанной непременно что-то сказать.

— Благодарю вас за высокую оценку. Делаю, что могу.

— Нет, не так, — усмехнулся Гергинов, шутливо погрозив пальцем. — Не что можешь, а что нужно.

— Да, что нужно, — механически повторила Ванда.

— И чтобы тебя больше не мучить, — продолжил министр, — хочу тебя обрадовать. Не только не будет наказания, но приготовься к награде. Причем серьезной. И в то же время я настаиваю на том, чтобы ты тщательно обдумала свои действия и внесла в них соответствующие коррективы, причем немалые. Прими это как условие твоего будущего карьерного роста. И не забывай, что в рамках Системы ты не можешь работать одна. Она так устроена, что не терпит одиночек.

Ванда притворилась, что не заметила легкой угрозы в последних словах.

Гергинов всегда так действовал: одной рукой давал, а другой бил по пальцам.

— Ты хочешь мне что-то сказать?

— Да, господин министр.

— Я тебя слушаю.

— Я бы хотела попросить вас вместо награды перевести меня на более легкую должность. У меня серьезно больна мать, за ней нужно ухаживать, а кроме меня это некому делать.

— Гм, да, я слышал об этом, — задумчиво сказал Гергинов. — И правда, очень сожалею. У тебя есть какие-то конкретные идеи? Я ничего не могу обещать, но постараюсь тебе помочь в этой трудной ситуации.

— Я думаю, может мне вернуться на работу в Детскую педагогическую комнату?

Министр изумленно взглянул на нее.

— А я думал, что тебе там совсем не понравилось.

Ванда ничего не ответила… Ей было холодно. Она чувствовала себя опустошенной. Будто все, что ей когда-то хотелось сказать, она уже сказала.

— Ладно, я позабочусь об этом, — пообещал министр. — Если ты хочешь еще что-то сказать, говори. Если нет, — ты свободна.

Она вышла из кабинета почти окоченевшей.

«Будет просто чудом, если я не простужусь», — подумала она, хотя была уверена, что именно сейчас этого не случится. Сейчас нельзя болеть.

А на улице было по-весеннему тепло и светило яркое солнце.

Навстречу ей шли люди, весело смеясь и переговариваясь. Они ее не знали, и ей они не были знакомы. И тем не менее, и Ванда, и эти люди, да даже и министр в своем кабинете были частью единого целого.

24

Однако человек, которого Ванда увидела на пороге цюрихского агентства, не был Гертельсман. Нобелевский лауреат и вправду бесследно исчез, оставив после себя лишь свои книги, которые все до единой уже принадлежали прошлому.

Когда он проснулся, рядом никого не было, хотя в первое время он ничего не видел. Но интуитивно чувствовал, что один, а значит — в безопасности. Так одинокие люди обладают особой интуицией, позволяющей им ощущать чужое присутствие, и стараются уберечься от него. Однако голова соображала плохо, глаза все никак не могли привыкнуть к полумраку. Во внешнем мире, окружавшем его, стояла звенящая тишина, наполненная тревогой и несовершенством. Редкие звуки, которые иногда долетали до него, отличались от его внутренней темной, абсолютно непроницаемой, герметически замкнутой тишины.

Он не испытывал боли. Вообще ничего не испытывал. Его даже не удивил тот факт, что он находится в незнакомом месте. Он только испытал удивление по поводу того, что жив, но и это удивление показалось ему странным.

Каждое движение отнимало у него много времени — минуты, может быть, часы, потому что он заставлял себя двигаться, вопреки желанию своего, уже немолодого тела, жаждущего одного — покоя.

Ему не хотелось сопротивляться, это была не его битва. Поэтому он снова лег и терпеливо замер. На его личном счету было слишком много легких побед против самого себя, чтобы хотеть еще одной.

Он закрыл глаза и стал ждать — неизвестно чего.

Полумрак уже не казался таинственным.

Тишина, заполнявшая все его внутреннее пространство, была соткана из голосов птиц и равномерного грохота чего-то необъятного и вечного.

Он был абсолютно уверен в том, что где-то неподалеку плещется море.

Он снова проснулся — на этот раз от звука дождя. Теперь он чувствовал себя отдохнувшим, но его мучили жажда и голод.

В темноте он ничего не видел, но тем не менее привстал с дивана, на котором лежал, и даже попытался выпрямиться. Однако перед глазами все поплыло, и он снова рухнул обратно. Все тело ныло, было трудно двигаться. Единственным результатом его попытки встать было то, что ему нестерпимо захотелось в туалет.

Снаружи мелькнула молния, а потом раздался гром.

Он снова попытался встать, и на этот раз ему удалось удержаться на ногах. Вытянув вперед руки, он, как слепец, двинулся вперед, предположив, что там, где время от времени сверкает, должно находиться окно. А где-то рядом, перпендикулярно окну, должна быть стена. И действительно, спустя всего несколько шагов, он добрался до стены и стал продвигаться наощупь, держась за нее. Наткнувшись на что-то, сильно ударился и невольно выругался. Воздух был спертым и влажным. Пахло плесенью. Вдруг рука, скользившая по стене, что-то нащупала. Сомнений не было — это был выключатель.

Он нажал на него, но тут же снова выключил, ибо скудный свет, вспыхнувший под потолком, ослепил его, заставив зажмуриться.

Просторный двухэтажный дом казался уединенным, хотя неподалеку имелись какие-то дачи. Но эта его обособленность давала ощущение изолированности и безопасности.

Хотя дом был скрыт от чужих взглядов, он решил не рисковать и выходить только ночью. Как раз было новолуние, и ему было приятно, что молодая луна сопровождает его в коротких прогулках по участку, огороженному проволочной оградой, или висит прямо над головой, когда он ненадолго присаживался на каменной лестнице, ведущей на террасу. Днем лестница нагревалась солнцем, но ночью была холодной и влажной.

Ему еще не хотелось уходить далеко, хотя на гвозде у входной двери он обнаружил связку ключей от всех дверей в доме.

Деревья на участке уже расцвели, тюльпаны выпустили бутоны, обещая вскорости раскрыться. Этого ему было достаточно.

Так же было достаточно, что этот старый, грязный, запущенный дом сейчас принадлежал только ему.

Ставни на окнах были постоянно закрыты, даже днем, но ему не был нужен дневной свет. Когда было нужно, он зажигал лампу. Снаружи свет не был виден, и это его устраивало. А ночью ему хватало света луны и далеких звезд.

Он не помнил, как оказался в доме.

Воспоминания кончались тем моментом, когда вертящаяся гостиничная дверь вытолкнула его в ночной город.

Он не помнил даже названия гостиницы.

Иногда ему казалось, что все это сон, может быть, потому что его настоящая жизнь кончилась давным-давно, в том полуразрушенном подвале, когда каждая прошедшая секунда отдаляла его от зла, обрушившегося на него, ибо само зло было уже прошлым. Но тогда он был слишком молод, чтобы осознать, что если плохое осталось где-то там, то ты можешь быть счастлив. Хотя он так и не воспользовался свободой, даже не понял, что она у него есть.

А сейчас не только плохое, но все, что у него было, растворилось в прошлом.

По сути, ему осталось немного. Одна или максимум две книги. Когда закончатся книги, с ним тоже будет покончено. Хотя книги уже давно не были для него тем, чем были в самом начале. Он был готов написать их не потому, что они представляли для него большую важность, а для того, чтобы от них освободиться. Он носил их в себе всю свою жизнь, и сейчас, когда близился конец, они тяготили его больше всего.

Он их ненавидел. Ненавидел за то принуждение, на которое они обрекли его.

Он принял Нобелевскую премию, потому что верил, что она дарует ему вожделенную свободу, но стало еще хуже…

Став затворником заброшенного дома, он больше не думал об этом. Он не мог даже читать, потому что те несколько книг и газет, которые здесь обнаружил, были написаны на незнакомом языке. Время тянулось очень медленно, но это его не тяготило. Даже ожидание тех, кто рано или поздно должен был его найти, не страшило его. Он бы скорее спрятался от них, чем пошел их искать. Наверное, в какое-то холодное, дивное весеннее утро они появятся, чтобы спасти его, и он не сможет избежать унижения быть спасенным ими, кто бы это ни был. Куда бы он ни направился, везде его ожидало одно и то же, поэтому, даже не обдумывая варианты возможностей, в полном согласии с самим собой, он решил не трогаться с места.

По утрам, когда он пил чай, сквозь щели в ставнях он рассматривал нежные крупные головки тюльпанов и белые звездочки нарциссов — они всегда казались ему вырезанными из рисовой бумаги. Несколько раз он даже дерзнул покинуть свое убежище рано на рассвете, пока солнце еще не высушило росу на цветах. Он не боялся, что снова могут прийти те, которые оставили его здесь.

Конец все равно наступит — рано или поздно. Хотя сейчас, впервые за много лет, он наконец перестал думать о завершении жизни.

В подвале дома он обнаружил два ящика с проросшим картофелем, а также много яблок, которые, хоть и слегка подгнившие, все еще годились для еды. Были еще банки с великолепным сливовым вареньем и айвовым желе, на стенках висели связки лука и чеснока, а также какая-то незнакомая сухая трава, чьи стебли, собранные в пучок, источали терпкий аромат давно забытого лета.

В шкафчиках на кухне его тоже ждал сюрприз — там он нашел хотя и скромные, но весьма разнообразные запасы консервов, печенье, муку, подсолнечное масло и чай. Похоже, жители этого дома готовились к войне. С такими запасами можно было выдержать несколько недель, а если поставить себе целью, то даже и месяцев.

Неожиданно жизнь оказалась совсем обычной и вполне благополучной. Он всегда считал чем-то искусственным и снобистским нарочитое стремление к простой, немудреной жизни, но сейчас принял все с благодарностью, окунувшись в незнакомое для него состояние со всей страстью, с которой человек обычно отдается запрещенным удовольствиям, особенно, если поздно узнал о них.

Ему ничего не нужно было делать для того, чтобы просто жить. Поэтому каждое утро это вызывало в нем бесконечное удивление.

Оказалось, что жизнь не имеет ничего общего с травмами прошлого, или со страхами из будущего, да даже и с литературой. Теперь она полностью заключалась в содержимом кухонных шкафчиков и чудесных ароматах почти одичавшего сада, а также в пении птиц, которые еще на рассвете будили его своим многоголосым хором, и в белке, которая непонятно как оказалась на балкончике второго этажа, и стала грызть деревянный ставень двери, ведущей в комнату, где он спал.

Иногда ему приходило в голову, что в один прекрасный весенний день он сойдет с ума, и даже не заметит это.

Разумеется, он должен написать книгу, иначе как он поймет все то, что с ним происходит

Он не сомневался в том, что это будет очень сильная книга, может быть, даже самая лучшая его книга.

Лучше «Кровавого рассвета».

Нужные слова совсем скоро родятся у него в голове и, возможно, подтолкнут его обратно в прошлое, откуда он пришел.

Но не здесь и не сейчас.

Примечания

1

Апостол — прозвище Васила Левского (1837–1873), революционера и идеолога национально-освободительной борьбы против Османского ига.

2

OLAF — французская аббревиатура ЕББМ — Европейского Бюро по борьбе с мошенничеством.

3

Софийский квартал у подножия горы Витоши при выезде из города.

4

Владая — живописное село у подножия горы Витоши при выезде в сторону Перника.

Content

Елена Алексиева
Нобелевский лауреат

Еще одна жизнь (вместо вступления) От автора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Примечания