Патрик Несс

Вопрос и ответ

Посвящается Патрику Гейлу

Не сражайся с чудовищами,

Пока не стал чудовищем сам,

И если ты в бездну заглянешь —

Бездна заглянет в тебя.

Фридрих Ницше

Конец

– Шум выдает тебя, Тодд Хьюитт.

Голос…

Во тьме…

Я моргаю, открываю глаза. Все расплывается кругом тени мир плавно вращается в крови слишком горячо в мозгах вата невозможно думать темно…

Я снова моргаю.

Стой…

Нет, стой…

Вот сейчас, вот только сейчас мы были на площади…

Только шшто она была у меня на руках…

Умирала у меня на руках…

– Где она? – выплюнул я в темноту.

На языке кровь, голос треснутый, Шум внезапно взмывает ураганом, высоко, ало и яростно.

– ГДЕ ОНА?

– Спрашиванием здесь занимаюсь я, Тодд.

Этот голос.

Его голос.

Где-то во тьме.

Где-то за мной, невидимый.

Мэр Прентисс.

Я снова моргаю. Сквозь мглу начинает проступать обширная комната. Единственный источник света – окно, большой круг, далеко и высоко вверху, стекло не прозрачное, а раскрашенное: наш Новый мир и две его луны. Свет наискось падает на меня – только на меня, больше ничего не видно.

– Што вы с ней сделали? – спрашиваю я вслух, громко, смаргивая потекшую в глаза свежую кровь.

Тянусь стереть ее, но руки связаны за спиной. Паника я принимаюсь биться рваться в веревках дыхание частит я снова ору:

– ГДЕ ОНА?

Из ниоткуда обрушивается кулак и бьет меня в живот.

Я сгибаюсь пополам и тут только понимаю, шшто привязан к деревянному стулу ноги – к его ножкам рубашка осталась где-то на пыльном холме меня рвет на пустой желудок ага внизу ковер все с тем же рисунком Нового света и лун он повторяется повторяется тянется хрен знает куда не заканчивается…

Я вспоминаю: мы были на площади… на площади, куда я прибежал, притащил ее, уговаривая не умирать, уговаривая жить, жить, пока мы не окажемся в безопасности, в Убежище, штобы я мог ее спасти…

Но никакой безопасности не случилось и никакого спасения тоже а случились только он и его люди и они ее у меня забрали они ее вынули прямо у меня из рук…

– Вы обратили внимание: он не спрашивает, где я? – сказал голос мэра, плывя себе куда-то там, в темноте. – Его первые слова были «Где она?» И, заметьте, Шум говорит то же самое. Любопытно.

Голову у меня дергает болью и живот тоже, я еще немного прихожу в себя и вспоминаю… я с ними дрался! дрался, когда они ее у меня отобрали… пока мне не прилетело прикладом в висок и не выкинуло во тьму…

Я проглотил ком в горле, а вместе с ним панику и страх… постарался, по крайней мере…

Потому што это же все равно конец, правда?

Конец всему вообще. Мэр меня поймал.

И ее.

– Если вы сделали ей больно…

В животе было еще больно от тумака.

Передо мной стоял мистер Коллинз, наполовину в тени. Мистер Коллинз, который растил пшеницу и цветную капусту и смотрел за мэрскими лошадьми, теперь стоял надо мной с пистолетом на взводе, с ружьем за спиной, и его кулак уже взлетал, шштобы снова мне врезать.

– Ей и так уже крепко досталось, Тодд, – сказал мэр; кулак завис в воздухе. – Бедняжка.

Кулаки у меня сжались в путах. Шум был весь какой-то комковатый и битый, но все равно взвился при одном воспоминании о наставленном на нас ружье Дэйви Прентисса… о Виоле, падающей мне в руки… о том, как она истекает кровью, хватает воздух ртом…

А потом он стал еще краснее, потому шшто я вспомнил, с каким ощущением мой собственный кулак въехал Дэйви в рожу… как Дэйви полетел с коня… как конь поволок Дэйви прочь с застрявшей в стремени ногой, точно какую-нибудь падаль…

– Ага, – сказал мэр. – Это, по крайней мере, объясняет таинственное отсутствие моего сына.

И, што самое странное, голос звучал так, словно это его почти… позабавило.

Но только звучал. Только голос – более острый, четкий и звонкий, чем когда-то в Прентисстауне… потому шшто ништо, большое ништо, которое я от него впервые услышал, когда бежал в Убежище, никуда не делось – оно все еще было здесь, в комнате или што это там у них еще, и рядом с ним зияло еще одно такое же громадное ништо, от мистера Коллинза.

У них обоих не было Шума.

Ни у кого.

Единственный Шум в комнате – мой, и он выл, как раненый телок.

Я попытался вывернуть шею и посмотреть, где там мэр, но это оказалось слишком больно, и я только понял, што сижу в единственном пыльном, разноцветном луче солнца посреди комнаты, такой большой, што стен вдалеке почти не видно.

А потом я разглядел-таки во мраке столик – но слишком далеко, штобы различить, што на нем лежит. Но што-то на нем точно лежало. Блестел металл, обещая такое, о чем и думать-то не захочешь.

– Он все еще называет меня в мыслях мэром, – сказал голос, легкий и приятно-заинтересованный, как и прежде.

– Президент Прентисс, мальчик, – прорычал мистер Коллинз. – И хорошо бы тебе это запомнить.

– Што вы с ней сделали? – снова начал я, вертясь так и сяк и морщась от боли в шее. – Если вы тронули ее хотя бы пальцем, я вас всех…

– Ты прибыл в мой город только сегодня утром, – перебил меня мэр. – Безо всякого багажа и даже без рубашки, только с девушкой на руках, пострадавшей от ужасного несчастного случая…

Мой Шум взревел.

– Это не несчастный случай…

– Очень серьезный несчастный случай, – продолжал мэр с легким нетерпением, которое я от него впервые услышал еще на площади. – Настолько серьезный, что она сейчас при смерти. И вот перед нами мальчик, на поиски которого мы потратили столько времени и сил, мальчик, причинивший нам столько хлопот, – и он добровольно предает себя нашей воле и готов сделать что угодно, лишь бы мы спасли девушку. А когда мы именно это и пытаемся сделать…

– С ней все в порядке? Она в безопасности?

Мэр умолк, а мистер Коллинз шагнул вперед и вытянул меня тыльной стороной ладони поперек физиономии. Целую долгую секунду жалящая боль растекалась по щекам. Я сидел, пыхтел, молчал.

В круг света прямо передо мной шагнул мэр.

Все так же с иголочки одетый, хрустящий, отутюженный, чистый, словно подо всем этим и нет никакого человека, словно это такая ходячая-говорящая глыба льда. На мистере Коллинзе вон и пятна пота, и грязь, и запах соответствующий, но на мэре – нет. Только не на нем.

Рядом с мэром ты неизбежно похож на кучку пыли, которую всего и делов-то, што вымести поскорее.

Он наклонился, штобы заглянуть мне прямо в глаза.

И спросил, словно просто из любопытства:

– Как ее зовут, Тодд?

– Што?! – Я заморгал, не понимая.

– Как ее зовут? – повторил он.

Он должен был знать ее имя, оно наверняка у меня в Шуме висит…

– Вы сами знаете, – огрызнулся я.

– Я хочу, чтобы ты мне сказал.

Я перевел взгляд с него на Коллинза. Тот стоял, скрестив руки на груди, и даже не пытался спрятать выражение рожи, которое одно радостно свалило бы меня на землю, без помощи рук.

– Еще раз, Тодд, – светло сказал мэр, – и буду очень признателен, если ты мне ответишь. Как ее имя? Этой девочки из иного мира.

– Если вы в курсе, што она из иного мира, – возразил я, – то уж точно должны знать, как ее звать.

И тут мэр улыбнулся. То есть по-настоящему взял и улыбнулся.

И это напугало меня больше, чем все остальное вместе взятое.

– Это так не работает, Тодд. Я задаю вопросы, ты отвечаешь. Итак. Как ее имя?

– Где она?

– Как ее имя?

– Скажете, где она, и я скажу имя.

Он вздохнул, будто я его крупно подвел. Кивнул Коллинзу. Тот выступил вперед и ответил мне еще раз под дых.

– Это очень простой обмен, Тодд, – пояснил мэр, пока меня рвало на ковер воздухом из пустого желудка. – Все, что тебе нужно сделать, – это ответить на мой вопрос. И все закончится. Очень простой выбор. У меня нет никакого желания причинять тебе боль, честно.

Я тяжело дышал, перегнувшись вперед; от боли в животе никак не получалось глотнуть достаточно воздуха. Я всем весом висел на веревках, чувствовал кровь на лице, липкую, подсыхающую, в глазах у меня подплывало от этого пятна света посреди целой комнаты тьмы… комнаты, из которой нет выхода…

В которой я наверняка и окончу свои дни…

В комнате…

Без нее.

И што-то во мне сделало выбор.

Если это конец, што-то во мне приняло решение.

Не отвечать.

– Имя ее вам известно, – сказал я. – Убивайте меня, если хотите, но имя вы и так уже знаете.

Мэр просто стоял и смотрел на меня.

Прошла самая долгая минута в моей жизни. Он смотрел, читал меня – читал, што я за свои слова отвечаю.

И тогда он направился к тому маленькому столику.

Я невольно посмотрел туда, но он стоял спиной, и не было видно, чем он там занят. Возится с какими-то вещичками… Металл стукнул по дереву.

– Я сделаю все, што вы хотите, – произнес он, и я понял, што он меня передразнивает, што это ко мне возвращаются мои же собственные слова. – Спасите ее, и я сделаю все, што вы хотите.

– Я вас не боюсь, – заявил я, хотя мой Шум заявлял обратное, гадая вслух, што же у него там на столе. – И умереть я тоже не боюсь.

Интересно, а за эти слова я тоже отвечаю?

Он повернулся ко мне – руки за спиной, не видно, што он там взял.

– Потому что ты мужчина, Тодд? Мужчина не боится умереть?

– Да, – сказал я. – Потомуш я мужчина.

– Если я ничего не путаю, твой день рожденья еще только через четырнадцать дней.

– Это просто цифра. – Я тяжело дышал, в желудке все неприятно подпрыгивало от говорения. – Это ничего не значит. Если бы я был в Старом свете, я бы…

– Ты не в Старом свете, мальчик, – оборвал меня Коллинз.

– Он вовсе не это имел в виду, мистер Коллинз, – молвил мэр, не отрывая от меня глаз. – Правда, Тодд?

Я смотрел то на одного, то на другого.

– Я уже убивал, – сказал наконец. – Я уже убивал.

– Да, уверен, ты уже убивал, – кивнул мэр. – И я вижу, как тебе от этого стыдно. Но все вопрошание в том, кого. Кого ты убил, Тодд?

Он растворился во тьме внешней, унося с собой то, што взял со стола.

– Или мне лучше будет спросить, что ты убил? – добавил голос у меня из-за спины.

– Я убил Аарона.

Я попытался проследить за ним, но не смог.

– О, правда?

Это отсутствие Шума – просто кошмар, особенно когда самого человека не видишь. Совсем не похоже на тишину девочек. Женская тишина все равно живая, деятельная, и Шум, грохочущий вокруг, придает ей форму.

(Тишина, ее тишина, и боль от тишины…)

(Нет, никакого имени, я не думаю об имени.)

Но мэр, как бы он это ни сделал, как бы ни добился того, што ни у него, ни у мистера Коллинза вообще нет никакого Шума, – он пустой, он мертвый. Ни формы, ни Шума, ни жизни – как камень, стена, крепость, которую тебе никогда не взять. Наверняка он читал мой Шум, но што можно знать наверняка, когда человек сделал себя из камня?

Но я все равно показал ему то, што он хотел видеть. Церковь под водопадом – я выставил ее вперед, на передний край Шума – и вполне настоящую драку с Аароном, битву, кровь. Я дерусь с ним и бью, и сшибаю с ног, и вынимаю нож.

И вонзаю нож Аарону в шею. Это я его туда вонзаю.

– Здесь есть правда, – задумчиво протянул мэр. – Но вся ли это правда?

– Вся.

Я поднял Шум громкой волной, штобы заглушить все, што он еще мог ненароком расслышать.

– Это вся правда.

– А вот я думаю, что ты мне лжешь, молодой Тодд. – Голос был все еще приятно удивленный.

– Я не лгу! – почти заорал я. – Я сделал то, чего хотел Аарон! Я убил его! Я стал мужчиной по вашим же собственным законам, можете теперь записывать меня в армию, и я буду делать все, што вы захотите, только скажите, што вы с ней сделали!

Мистеру Коллинзу явно подали сзади какой-то знак. Он шагнул вперед, занес кулак и…

(Я ничего не могу поделать)

Я дернулся от него с такой силой, што отъехал со стулом на несколько дюймов в сторону…

(заткнись)

Тумак так и не прилетел.

– Хорошо. – На сей раз в голосе было тихое довольство. – Хорошо.

Он снова куда-то пошел в темноте.

– Позволь, я тебе кое-что объясню, Тодд. Ты сейчас находишься в бывшем Соборе Убежища, в главном его помещении, которое со вчерашнего дня стало Президентским дворцом. Я привез тебя к себе домой в надежде оказать тебе помощь. Помочь тебе понять, как ты заблуждаешься в этой глупой, безнадежной борьбе против меня… против нас всех.

Голос плыл за спиной мистера Коллинза.

Голос…

На секунду мне показалось, што он даже не вслух со мной говорит…

А прямо у меня в голове…

но это быстро прошло.

– Мои солдаты прибудут сюда завтра во второй половине дня, – сообщил он все так же на ходу. – Сначала ты, Тодд Хьюитт, скажешь мне, што я желаю знать, а затем, в соответствии с твоим обещанием, будешь помогать в создании нового общества.

Он снова вышел в свет: руки – за спиной, што в них – неизвестно.

– Но к обучению, Тодд, нам нужно приступить уже сейчас. Вернее, к приучению. Нам предстоит приучить тебя к тому, что я тебе не враг.

Я так обомлел, што даже на секунду перестал бояться.

Не враг?

У меня даже глаза открылись во всю доступную им ширь.

Он мне не враг?

– Нет, Тодд, – мягко ответил он. – Не враг.

– Ты – убийца, – ляпнул я, не подумав.

– Я – просто генерал, – сказал он. – Не больше и не меньше.

– Ты убивал людей по дороге сюда! – Я так и вытаращился на него. – Ты поубивал всех в Фарбранче!

– В военное время часто случаются прискорбные вещи. Но война уже окончена.

– Я видел, как ты в них стрелял.

До чего же ужасна была эта прочность, эта весомость слов человека без Шума! Словно камень, который и с места не сдвинуть.

– Лично я, Тодд?

Во рту было кисло, я проглотил этот вкус.

– Нет, но эту войну начал ты!

– Это было необходимо. Чтобы спасти больную, умирающую планету.

Я дышал все быстрее, в мозгу подымался туман, голова тяжелела, но и Шум попутно краснел.

– Ты убил Киллиана.

– К огромному моему сожалению, – кивнул он. – Из него вышел бы превосходный солдат.

– Ты убил мою мать. – Горло у меня перехватило (заткнись), Шум налился горем и яростью, в глаза кинулись слезы (заткнись, заткнись, заткнись). – Ты убил всех женщин в Прентисстауне!

– Ты веришь вообще всему, что тебе говорят, Тодд?

Последовало молчание, настоящее, неподдельное; даже мой Шум задумался.

– У меня нет никакого желания убивать женщин, – сказал он. – И никогда не было.

У меня отвалилась челюсть.

– Нет, было…

– Сейчас не время для урока истории.

– Ты врешь!

– Ну, а ты все доподлинно знаешь, да?

Голос похолодел. Мэр покинул круг света, а мистер Коллинз выдал мне такого тумака в ухо, што я чуть не опрокинулся на пол.

– Ты ВРУН И УБИЙЦА! – заорал я во всю глотку.

В ухе адски звенело, но тут мистер Коллинз ответил мне с другой стороны – крепко, словно поленом, для симметрии.

– Я тебе не враг, Тодд, – повторил мэр во тьме. – Прошу, не заставляй меня так с тобой поступать.

В голове было так больно, што я промолчал. А што я мог ему сказать? Уж точно не то, чего он хотел. А за все остальное они из меня тут дух выбьют.

Это конец. А как иначе? Они не дадут мне жить. И ей тоже.

На этом все должно кончиться.

– Я очень надеюсь, что на этом все кончится, – голос мэра звучал чисто правдой. – Надеюсь, ты скажешь мне, что я хочу, и мы, наконец, сможем все это прекратить.

А дальше он сказал…

Дальше сказал…

Он сказал:

– Пожалуйста.

Я поднял глаза, моргая, всматриваясь сквозь наливающуюся подушкой опухлость.

На его лице была написана забота… почти мольба.

Какого черта? Какого трепаного, шлепаного черта?

И я снова услышал у себя в голове жужжание…

Не такое, как просто у чужого Шума…

Пожалуйста, как будто это я его произнес…

Пожалуйста, словно это мой голос, словно оно исходило от меня…

Рвалось из меня, давило изнутри…

Я почти сам хотел его сказать…

Пожалуйста…

– То, что ты думаешь, будто знаешь, Тодд, – голос мэра так и кружил у меня в голове, – все это неправда.

И тут я вспомнил.

Вспомнил Бена.

Как Бен говорил мне вот это же самое.

Бен, которого я потерял…

Мой Шум вскрепчал.

И отрезал его.

Молящее выражение разом пропало с мэрской физиономии.

– Ну, ладно. – Он слегка нахмурился. – Но не забывай, ты сам это выбрал.

Он выпрямился.

– Как ее зовут?

Мистер Коллинз ударил меня в голову так, што у стула две боковые ножки оторвались от пола.

– Как ее зовут?

– Ты и так это знаешь…

Бумм. Еще один удар, с другой стороны.

– Как ее зовут?

– Нет.

Буммм.

– Скажи ее имя.

– Нет!

БУМММ.

– Как ее имя, Тодд?

– ЕТЬ ТЕБЯ!

Ну, я не «еть», конечно, сказал, и мистер Коллинз так мне двинул, што мне чуть голову не оторвало. Стул, наконец, потерял равновесие, и я вместе с ним опрокинулся боком на пол. Я вывалился на ковер, а руки у меня по-прежнему были связаны, так што я уткнулся мордой прямо в Новый свет, што и ничего, кроме Нового света, собственно, и не осталось.

Я немного подышал в ковер.

Носки мэрских ботинок приблизились к моему лицу.

– Я тебе не враг, Тодд Хьюитт. – Ну надо же, еще раз. – Просто скажи мне, как ее зовут, и все это кончится.

Я набрал воздуху в грудь и тут же выкашлял его обратно.

Попробовал еще раз и сказал-таки то, што собирался сказать:

– Ты – убийца.

Молчание.

– Ну, значит, так тому и быть.

Ноги ушли. Мистер Коллинз сгреб стул с пола вместе со мной. Организм взвыл под собственным весом. Я снова сидел в круге цветного света. Глаза уже так запухли, што я и Коллинза-то с трудом различал, хоть он и стоял прямо передо мной.

Судя по звукам, мэр снова стоял у столика и што-то там двигал на поверхности. Царапнул металл.

Он снова рядом. Ну вот, после всего, што блазнилось, што обещалось, наконец он и здесь.

Мой конец.

Прости, подумал я. Прости, пожалуйста, прости.

Мэр положил мне руку на плечо, я дернулся прочь, но она никуда не делась, осталась там, крепко держа. Я не видел, што у него в руках, но оно приближалось, двигалось к моему лицу, што-то твердое, металлическое, с болью внутри, готовое заставить меня страдать и положить конец жизни, но где-то внутри есть нора, туда можно забраться, уползти подальше от всего этого, вниз, вглубь, в темноту, потому што это же все равно конец, конец всему, мне отсюда не сбежать, он меня убьет и убьет ее, и нет ни единого шанса, ни надежды, ни жизни, ничего.

Прости.

И мэр приложил мне к лицу пластырь.

Я ахнул от внезапной прохлады, отшатнулся от рук, но он мягко прижимал его к шишке у меня на лбу, ко всем ссадинам, к ранам на подбородке и по всему лицу, и его тело было так близко, што я чувствовал запах, запах его чистоты, древесный аромат мыла, дыхание из носа касалось щеки, пальцы трогали кожу почти нежно, обрабатывая опухлые глаза, рассеченную губу, я чувствовал, как почти мгновенно пластырь принялся за работу, как спадает опухоль, как обезболивающие проникают в систему, и я думал, какие же хорошие пластыри в Убежище, совсем как у нее, и облегчение пришло так быстро, так неожиданно, што у меня перехватило горло и пришлось проглатывать ком.

– Я не тот, кем ты меня считаешь, Тодд, – негромко произнес мэр, почти мне в ухо, накладывая еще один пластырь на шею. – Я не делал того, что ты мне приписываешь. Да, я попросил сына привезти тебя, но я не просил его ни в кого стрелять. Я не просил Аарона убить тебя.

– Ты лжешь. – Но мой голос был слаб, и я весь дрожал от усилий не пустить в него рыдание (затыкайся уже).

Мэр налепил еще пластырей мне на грудь и живот (все в синяках) – с такой лаской, што это было почти невозможно вынести, словно он и вправду не хотел сделать мне больно.

– Я действительно не хочу, Тодд, – ответил он. – У тебя еще будет время осознать, насколько это правда.

Он тихо двигался сзади, накладывал еще пластыри прямо поверх веревок у меня на запястьях, брал кисти, растирал, возвращал им чувствительность.

– В свое время ты научишься мне доверять, – говорил он. – Возможно даже, я смогу тебе понравиться. Возможно, когда-нибудь ты сможешь увидеть во мне что-то вроде отца, Тодд.

Мой Шум плавился от снадобий, от уходящей боли, и вместе с ней уходил, исчезал и я сам, словно мэр и правда наконец-то меня убивал, – но не наказанием, а заботой.

У меня больше не было сил гнать слезы из горла, из глаз, из голоса.

– Пожалуйста, – пролепетал я. – Пожалуйста.

Нет, я не знал, о чем я.

– Война окончена, Тодд, – говорил мэр. – Теперь мы будем строить новый мир. Эта планета, наконец-то, воистину примет свое имя, станет жить с ним в согласии. Поверь, когда ты все сам увидишь, ты непременно захочешь стать частью этого.

Я дышал темнотой.

– Ты мог бы вести за собой людей, Тодд. Ты и вправду совершенно особенный мальчик, ты это уже доказал.

Я дышал, я старался держаться за воздух, но все равно ускользал, таял, куда-то падал.

– Откуда мне знать? – Голос треснул, смазался во што-то не совсем реальное. – Откуда мне знать, што она вообще еще жива.

– Ниоткуда, – сказал мэр. – Тебе придется поверить мне на слово. Я даю его тебе.

Он ждал.

– А если я это сделаю, – прошептал я. – Если сделаю, што вы хотите, вы спасете ее?

– Мы сделаем все необходимое, – ответил он.

Без боли ощущение было такое, словно у меня нет больше тела… словно я – призрак, сидящий на стуле, слепой и вечный.

Словно я уже умер.

Потомуш откуда тебе вообще знать, што ты жив, если у тебя ничего не болит?

– Мы – это выбор, который мы делаем, Тодд. Не больше и не меньше. Я бы хотел, чтобы ты выбрал правильно. Скажи мне, Тодд. Я бы очень этого хотел.

Под пластырями царила тьма.

Только я, один, во мраке.

Я и этот голос.

Я не знал, што мне делать.

Я ничего больше не знал.

(што. я. делаю?)

Но если шанс все-таки есть, хотя бы какой-то…

– Неужто это правда такая жертва, Тодд? – Он слушал мои мысли. – Сейчас, когда прошлому настал конец? Когда начинается будущее?

Нет. Нет, нельзя. Он врун и убийца, и плевать, што он там говорит…

– Я жду, Тодд.

Но она, может быть, еще жива. Он вполне мог сохранить ей жизнь…

– Это твоя последняя возможность, Тодд.

Я поднял голову. Пластыри слегка отстали, я сощурился навстречу свету, туда, где должно быть его лицо…

Оно там было. Пустое, как всегда.

Пустая, безжизненная стена.

С тем же успехом можно разговаривать с бездонной ямой.

С тем же успехом я мог быть этой бездонной ямой.

Я отвел глаза. Я уставился в пол.

– Виола, – сказал я ковру. – Ее зовут Виола.

Мэр испустил долгий блаженный выдох.

– Молодец, Тодд, – сказал он. – Я тебе очень благодарен.

И повернулся к мистеру Коллинзу.

– Под замок его.

Часть I

Тодд в башне

1

Старый Мэр

[Тодд]

Мистер Коллинз толкал меня по узкой лестнице без окон, вверх, и вверх, и вверх, то и дело поворачивая на площадках, но все равно только вверх. Когда я решил, што ноги сейчас отвалятся, перед нами оказалась дверь. Он открыл ее и пихнул меня так крепко, што я кубарем влетел в комнату и рухнул на деревянный пол. Руки совсем онемели, подставить их я не смог. Только застонал, с трудом перекатился на бок…

…и уставился в тридцатиметровый обрыв.

Я поскорей отполз по-паучьи от пропасти под хохот мистера Коллинза. Вдоль стен квадратной комнаты шла полка всего в каких-нибудь пять досок шириной. Посередине зияла кошмарная дыра с какими-то свисающими вниз через центр веревками. Я проследил их вверх по высоченной шахте – до самого гигантского, какой я в жизни видел, комплекта колоколов: два висели на одной деревянной балке, громадные такие, сами с целую комнату – хошь живи в ней! В стенах комнаты были пробиты арки, штобы звон было слышно на всю округу.

Мистер Коллинз хлопнул дверью. Я подскочил. В замке раздался такой уверенный клик-клак, што мысли о побеге как-то все разом кончились.

Я кое-как сел, привалился к стене и закрыл глаза, ожидая, когда снова смогу дышать.

Я – Тодд Хьюитт, думал я. Я – сын Киллиана Бойда и Бена Мура. У меня через четырнадцать дней день рожденья, но я уже мужчина.

Я – Тодд Хьюитт, и я – мужчина.

(мужчина, который сказал мэру, как ее зовут)

– Прости, – прошептал я. – Прости меня.

Прошло время.

Я открыл глаза и огляделся. По всему периметру этажа светились маленькие прямоугольные отверстия – на уровне глаз, по три на стену; сквозь завесу пыли внутрь сочился гаснущий свет.

Я отправился к ближайшему. Конечно, это колокольня собора, очень высоко над землей, а внизу – площадь, первое, што я увидел в городе. Всего только сегодня утром, но кажется, целую жизнь назад. Смеркалось. Видимо, я довольно долго провалялся в отключке, прежде чем мэр привел меня в чувство. За это время он мог сделать с ней што угодно, мог даже…

(заткнись, просто заткнись)

Я окинул взглядом площадь. Все так же пуста, тиха тишиной безмолвного города. Города без Шума. Города, ждущего, когда придет армия и его завоюет.

Города, который даже не пытался сопротивляться.

Просто здесь объявился мэр, и они сдали все ему. Слухи об армии подчас эффективнее самой армии, или как он там сказал? Чистая правда, а?

Все это время мы бежали сюда со всех ног, даже не думая, што мы найдем, на што будет похоже Убежище, когда мы до него все-таки доберемся, не произнося этого вслух, но надеясь, што тут будет безопасно, што тут рай.

Говорю тебе, надежда есть, сказал Бен.

Но он ошибался. Никакое это не убежище.

Это Новый Прентисстаун.

Я сморщился, потому што грудь сдавило, и посмотрел на запад: там, за площадью, были деревья и еще молчаливые дома и улицы, а потом – водопад, рушащийся с края долины, – довольно близко, кстати, – и дорога, зигзагом исчеркавшая склон ближайшего холма… дорога, где я дрался с Дэйви Прентиссом… где Виола…

Я вернулся к комнате.

Глаза уже привыкли к вянущему свету, но смотреть здесь все равно было не на што: доски и слабая вонь. До веревок с любой стороны было метра два. Я уставился наверх, сощурился, пытаясь разглядеть, где они там прикрепляются к колоколам, штобы звонить… потом заглянул в дыру, но там было темно, хоть глаз выколи, и што внизу, все равно не поймешь… Кирпичи, наверное.

Хотя, если так посмотреть, два метра – это не так уж много. Можно одним прыжком их одолеть, вцепиться в веревку, слезть по ней вниз…

Но тогда…

– А што, довольно изобретательно, – заметил голос из дальнего угла.

Я отшатнулся, вскинул кулаки, вздернул Шум. Там просто вставал человек – вставал, где сидел. Еще один бесШумный мужик.

Только…

– Если ты попытаешься сбежать по веревкам, которые тут так соблазнительно висят, – пояснил он, – все до последнего в городе об этом узнают.

– Кто ты такой? – спросил я; в желудке было на редкость высоко и легко, но кулаки так сжатыми и остались.

– Да, – сказал он. – Я так и думал, что ты не из Убежища.

Он выступил из угла, дал свету упасть на лицо. Подбитый глаз, рассеченная губа, видимо, только-только заросшая. Пластырей на него пожалели, это как пить дать.

– Забавно, как быстро забываешь его громкость, – пробормотал он почти себе под нос.

Маленький это был человек, меньше даже, чем я, зато шире в плечах. И старше Бена, хотя и ненамного. Весь какой-то мягкий, даже с лица. Такую мягкость я побью, ежели придется.

– Да, – кивнул он, – может, и побьешь.

– Ты кто такой? – повторил я.

– Кто я? – негромко повторил он и повысил голос, словно собирался кого-то сыграть. – Я – Кон Леджер, мальчик мой. Мэр Убежища. – Он растерянно улыбнулся. – Но точно не мэр Нового Прентисстауна.

Покачал головой, глядя на меня.

– А ведь мы даже начали давать беженцам лекарство, когда они к нам хлынули.

Тут до меня дошло, што на лице у него никакая не улыбка, а гримаса.

– Бог ты мой, мальчик, – сказал он. – Какой же ты Шумный.

– Я тебе не мальчик, – заявил я, но кулаков не опустил.

– Честно признаться, не вижу в твоем замечании ни малейшего смысла.

Я мог бы ему сказать десять миллионов разных вещей, но любопытство решительно протолкалось вперед.

– Так лекарство все-таки есть? Лекарство от Шума?

– Конечно. – Он слегка поморщился, глядя на меня, словно попробовал што-то гадкое. – Одно местное растение с натуральным нейрохимикатом в составе, плюс еще несколько веществ, которые можно синтезировать, и пожалуйста. Новый свет наконец-то погрузился в тишину.

– Но не весь Новый свет.

– Разумеется, нет. – Он отвернулся посмотреть в прямоугольную бойницу, руки за спиной. – Его, между прочим, нелегко изготовить. Процесс долгий, медленный. Мы его довели до ума только в конце прошлого года – и это после двадцати лет непрерывных попыток. Мы сделали достаточно для себя и уже как раз собирались начать экспортировать, когда…

Он рассеянно умолк, пристально глядя куда-то в город внизу.

– Когда решили сдаться без боя, – бросил я, низко и ало рокоча Шумом. – Как последние трусы.

Он повернулся обратно ко мне; болезненную улыбку смело с лица без остатка.

– И почему мне должно быть интересно, что думает мальчик?

– Я не мальчик, – повторил я.

У меня што, до сих пор так стиснуты кулаки? Кажись, да.

– Очевидным образом, мальчик, – отрезал он. – Потому что мужчина знал бы, что бывает вынужденный выбор, который приходится делать, когда стоишь на грани уничтожения.

– Про уничтожение вы мне ничего нового не расскажете, – свирепо сузил глаза я.

Он даже сморгнул слегка, увидав эту правду у меня в Шуме – она так и пылкала на него короткими слепящими вспышками, – а потом обмяк, сломался.

– Прости, – сказал он. – Это так на меня не похоже.

Он яростно потер лицо руками, стараясь обходить черный синяк вокруг глаза.

– Вчера я еще был добрый мэр прекрасного города, – хохотнул словно какой-то одному ему понятной шутке. – Но вчера давно кончилось.

– Сколько народу в Убежище? – спросил я, пока не собираясь никого прощать.

– Мальчик… – начал он.

– Мое имя – Тодд Хьюитт, – перебил я. – Можете называть меня мистер Хьюитт.

– Он обещал нам новое начало…

– Даже я знаю, што он лжец. Сколько здесь народу?

– Включая беженцев – три тысячи триста, – вздохнул он.

– Армия втрое меньше. Вы могли сражаться.

– Женщины и дети, – покачал головой он. – Фермеры.

– В других городах женщины и дети прекрасно сражались. Женщины и дети умирали от их руки.

Он шагнул на меня; лицо на глазах наливалось бурей.

– Да! А наши женщины и дети не умрут! Потому што я заключил мир!

– Это мир вам глаз зачернил, – кивнул я. – И губу разбил.

Он секунду смотрел на меня, потом печально фыркнул.

– Слова мудреца. В устах жлоба.

И отвернулся смотреть в свою бойницу.

Именно тогда я ощутил тихое жужжание.

Вопросительные знаки заполнили Шум, но не успел я и рта раскрыть, как мэр… старый мэр сказал:

– Да, это меня ты слышишь.

– Вас? – не поверил я. – А лекарство как же?

– А ты бы дал побежденному врагу его любимое снадобье?

Я облизнул губу.

– Так он возвращается? Шум?

– Еще как. Если не принимать ежедневную дозу, он очень даже возвращается. – Он побрел к себе в угол и медленно опустился на пол. – Кстати, ты заметил, что здесь нет уборной? Заранее извиняюсь за неприятные стороны нашего бытия.

Я смотрел на него; Шум громыхал – воспаленный, красный, полный вопрошаний.

– Стало быть, это был ты, я не ошибся? – сказал он. – Сегодня утром? Тот, ради кого они очистили весь город? Кого наш новый президент самолично встречал верхом?

Я не стал ему отвечать. Ответил Шум.

– Так кто же ты такой, Тодд Хьюитт? – спросил он. – Что в тебе такого особенного?

А вот это, подумал я, очень хорошее вопрошание.

Ночь пала быстро и сразу. Мэр Леджер все меньше говорил и все больше как-то ерзал, вертелся беспокойно, пока и вовсе не вскочил и не принялся мерить наше гнездо шагами. Жужжание его делалось все громче. Теперь, даже захоти мы поговорить, обоим придется орать в голос.

Я стоял со стороны фасада и смотрел с башни, как высыпают на небо звезды, как ночь укутывает долину внизу.

Я думал – и старался не думать, потому што когда я думал, желудок у меня сводило и начинало тошнить, или в горле вставал ком и начинало тошнить, или в глазах появлялась вода и начинало тошнить.

Потому што где-то там, неизвестно где, была она.

(пожалуйста, будь где-то там, неизвестно где)

(пожалуйста, будь в порядке)

(ну, пожалуйста)

– Тебе обязательно быть таким, к черту, громким? – взорвался мэр.

Я развернулся к нему, собираясь взорваться в ответ, но он поспешно поднял руки вверх.

– Прости. Прости. Это совсем на меня не похоже. – Он снова принялся ерзать и крутить пальцами. – Нелегко, когда лекарство вот так внезапно отнимают.

Я отвернулся и стал смотреть на Новый Прентисстаун. В домах начали зажигаться огоньки. Там целый день было никого не видно, все сидели за дверями – наверняка по приказу мэра.

– А они там внизу недурно справляются, – пробормотал я.

– О, у всех дома есть запасы, – отозвался мэр Леджер. – Которых они неизбежно скоро лишатся, надо думать.

– Вряд ли это будет проблемой, когда сюда дойдет армия, – буркнул я.

Вставали луны, крались на небо неспешно, словно торопиться было решительно некуда. Они светили достаточно ярко, штобы озарить весь Новый Прентисстаун. Река разрезала город пополам, но к северу ничего особенно не было, кроме полей, пустых в этом черно-белом свете, а за ними черно взлетал зазубренный скалистый обрыв – северная стена долины. С севера же из холмов выбегала худенькая дорожка и вонзалась в город – та самая, по которой мы с Виолой не пошли после Фарбранча. Зато по ней пошел мэр и поспел сюда прежде нас.

К востоку река и основная дорога уходили бог весть куда, петляли, огибали дальние холмы, а город постепенно разрежался, сходил на нет. От площади бежала и еще одна дорога, даже не особо мощенная, – на юг, мимо домов, в лес и на холм с зарубкой на вершине.

Вот и весь Новый Прентисстаун.

Дом трем тысячам тремстам людям, которые сидят, попрятавшись по своим норам. Так тихо, што впору подумать: уж не умерли ли они там, чего доброго?

Никто из них и пальцем не шевельнул, штобы спасти себя и своих от того, што на них надвигалось, – в надежде, што ежели они будут достаточно смиренны, достаточно слабы, чудище смилуется и не пожрет их с потрохами.

Вот сюда-то мы всю дорогу и бежали.

Што-то зашевелилось внизу, на площади… мелькнула тень – нет, просто псина. Дом, дом, дом, донеслись до меня ее мысли. Дом, дом, дом.

У собак человечьих проблем нет.

Собакам ничего не мешает быть счастливыми.

Я посидел еще, сдышивая туготу в груди, воду в глазах.

Подождал, пока уйдут мысли про мою собаку.

Потом поднял глаза и увидел – вовсе даже не собаку.

Понурив голову, медленно, шагом, через площадь ехал человек. Копыта звонко клацали по кирпичам. И хотя жужжание в голове у мэра Леджера уже стало такой докукой, што хрен его знает, как я сегодня буду спать, я слышал его аж с самого низа. Его слышал. Шум.

На фоне тишины замершего, ждущего города я слышал человеческий Шум.

А он слышал мой.

Тодд Хьюитт? – подумал он.

И я услышал, как по его роже расползлась улыбка.

Я тут кой-чо нашел, Тодд, сказал он, вверх, через всю площадь, взглядом нашаривая меня сквозь лунное марево. Твое кой-чо нашел.

Я ничего не сказал. Даже не подумал ничего.

Просто смотрел, как он полез рукой назад, вынул што-то, поднял ко мне.

Даже на таком расстоянии, даже в скудном свете лун я знал, што это.

Книга моей ма.

В руке у Дэйви Прентисса.

2

Ногу на шею

[Тодд]

Назавтра рано утром у подножия колокольни быстро и шумно возвели платформу с микрофоном, а когда утро перевалило в день, перед ней собрались жители Нового Прентисстауна.

– На кой? – поинтересовался я, глядючи на них сверху.

– А на той, – отозвался из своего темного угла мэр Леджер, мрачно потирая виски: его шум нечленораздельно визжал пилой, горячий и металлический. – Сам-то как думаешь? Познакомиться с новым начальником.

Мужчины говорили мало, лица у них были бледные и суровые – кто их знает, о чем они там думают, когда не слышишь их Шум? Но они всяко выглядели чище, чем в Прентисстауне: щеки бритые, волосы короче, одежда лучше. Довольно много круглых да мягких, совсем как мэр Леджер.

Милое место это ваше Убежище. Удобное. Тут людям явно не приходилось драться каждый день, просто штобы выжить.

Слишком милое и удобное, вот в чем проблема.

Мэр Леджер фыркнул што-то себе под нос, но словами ничего не сказал.

Люди мэра Прентисса расставились в стратегических точках по площади – все верхами; человек десять-двенадцать, ружья наготове, штобы, значит, все вели себя прилично – хотя угроза надвигающейся армии и так уже сделала полдела. Вон мистер Тейт, мистер Морган, мистер О’Хеа… С ними я рос, их видел каждый день – на полях, на фермах; люди себе как люди, пока вдруг в одночасье не превратились во што-то совершенно другое.

Дэйви Прентисса было нигде не видать. Стоило вспомнить о нем, Шум мой снова зарокотал.

Вернулся, стало быть, с холмов, куда лошадь его уволокла, и нашел мой рюкзак. В нем всего-то и было што тюк никуда уже не годной одежды да книга.

Книга моей ма.

Ее слова для меня, ее сына.

Она их писала, когда я на свет народился. До тех самых пор, пока не умерла.

Пока ее не убили.

Мой чудесный сынок, я клянусь, ты увидишь, как в мире все станет хорошо…

Слова… которые Виола мне прочитала, потому што я сам не умел.

И теперь этот Дэйви чертов Прентисс…

– Ты не мог бы, – прошипел, скрипя зубами, мэр Леджер, – хотя бы попытаться…

Он заткнулся и умоляюще посмотрел на меня.

– Прости, – пробормотал он в миллионный раз с тех пор, как мистер Коллинз разбудил нас поутру, подав завтрак.

Не успел я и рта открыть для ответа, как меня так внезапно, так крепко потянуло за сердце, што я чуть не охнул.

Выглянул поскорее наружу.

Да. Это шли женщины Нового Прентисстауна.

Они показались поодаль, группками, на боковых улочках, отдельно от толпы мужчин – мэровы верховые патрули держали их там, не давая приблизиться.

Я чувствовал их безмолвие, как никогда не чувствовал мужского. Оно было словно утрата, словно пятно скорби на звуке мира, так што мне снова пришлось вытирать глаза, но я все равно вжался в бойницу, пытаясь их хорошенько разглядеть… каждую из них разглядеть.

Потомуш вдруг она там.

Но ее там не было.

Не было.

Выглядели они как мужчины: большинство было в штанах и рубашках разного кроя… некоторые, правда, в длинных юбках, но в основном все чистые, откормленные, привыкшие к удобству. В прическах разнообразия было больше: волосы собраны то назад, то вверх, то вперед, короткие, длинные – и светловолосых куда как меньше, чем у мужиков в Шуме… в нашенских, по крайней мере, местах.

И руки у многих скрещены, а на лицах – сомнение. И гнева больше.

Уж всяко больше, чем у мужчин.

– Кто-то пытался драться? – не оглядываясь, бросил я мэру Леджеру. – Хоть кто-то не желал сдаваться?

– Это демократия, Тодд, – устало вздохнул он. – Ты в курсе, что это такое?

– Без понятия.

Я все еще смотрел туда, все еще не находил.

– Это значит, что к меньшинству прислушиваются, – объяснил он. – Но правит все равно большинство.

Я уставился на него.

– Все эти люди хотели сдаться?

– Президент сделал предложение. – Он тронул свою разбитую губу. – Нашему избранному совету. Он обещал, что если город согласится на это, ему не причинят вреда.

– И вы ему поверили?

Он сверкнул на меня глазами.

– Ты или забыл, или никогда не знал, что мы уже сражались в великой войне. В войне, которая должна была положить конец всем войнам. Примерно в то время, когда ты на свет появился. И если повторения этого можно избежать…

– …то вы готовы сдаться на милость убийце.

Он испустил новый вздох.

– Большинство членов совета во главе со мной решили, что это лучший способ спасти людям жизнь. Большую их часть. – Он прислонился головой к кирпичам. – Не все на свете такое черно-белое, Тодд. Я бы даже сказал, ничто на свете не…

– Но што если…

Клац. Замок на двери лязгнул, и к нам вошел мистер Коллинз с пистолетом на взводе.

– Вставай. – Он уперся взглядом в мэра Леджера.

Я посмотрел на одного, на другого.

– Што происходит?

Мэр Леджер поднялся на ноги и выступил из угла.

– Видать, пора платить по счетам, Тодд, – сказал он, пытаясь звучать легко, пока Шум весь так и взвился от страха. – Это был красивый город. А я был другой человек – лучше, чем сейчас. Помни об этом, будь добр.

– О чем вы? – не понял я.

Мистер Коллинз взял его за локоть и потащил вон из дверей.

– Эй! – крикнул я, идя следом. – Ты куда его тащишь?

Мистер Коллинз замахнулся кулаком, штобы дать мне тумака…

и я увернулся.

(заткнись)

Он расхохотался и запер за собой дверь.

Клац.

Я остался в башне один.

И вот когда жужжание мэра Леджера стихло на лестнице, я все и услышал.

Марш марш марш – далеко, на дороге.

К бойнице, скорее.

Да, они здесь.

Победоносная армия вступала в Убежище.

Они текли по зигзагообразной дороге, как черная река, пыльные, грязные, словно где-то прорвало дамбу. По четыре-пять человек в ряд. Авангард уже исчезал среди деревьев у подножья холма, а хвост только-только переваливал через вершину. Толпа смотрела на них: мужчины – отвернувшись от платформы; женщины выглядывали из переулков.

Марш марш марш крепчал, катался эхом по городским улицам. Будто часы тикали к концу завода.

Толпа ждала. Я ждал вместе с ними.

И вот за деревьями, на повороте…

Здесь.

Армия.

Впереди мистер Моллот.

Мистер Моллот, што жил на бензоштанции в Прентисстауне… мистер Моллот, думавший злые, жестокие вещи, какие ни один мальчик не должен слушать… мистер Моллот, стрелявший людям в спину, когда они пытались бежать.

Он вел армию.

Я уже его даже слышал: он скандировал речовку, штобы все шагали в ногу. Ать, два, орал он в ритм шага.

Ать, два.

Ать, два.

Ногу… ногу… ногу на шею.

Они вышли на площади, повернули вбок, неостановимо отрезая мужчин от женщин, вбивая клин. Мистер Моллот был достаточно близко, штобы я разглядел улыбку – слишком знакомую улыбку. Из тех, што оглушают, бьют, ставят на колени.

Он подходил все ближе, и во мне крепла еще одна уверенность.

Это была улыбка без Шума.

Кто-то – наверное, один из этих, патрульных – уже как пить дать ездил навстречу армии на дорогу. Отвозил лекарство. Армия не производила ни звука, кроме топота и вот этой речовки.

Ногу… ногу… ногу на шею.

Войско промаршировало вокруг площади к платформе. Мистер Моллот остановился на углу, представив порядкам выстроиться позади, спиной ко мне, лицом к толпе, которая теперь вся как один смотрела на них.

Я узнавал солдат одного за другим. Мистер Уоллас. Мистер Смит-младший. Мистер Фелпс, магазинщик. Все прентисстаунские и еще много, много других.

Да, армия явно выросла, пока шла.

Вон Айвен, который из амбара в Фарбранче… он еще сказал, што везде есть сочувствующие. Он возглавлял один из порядков, а все, кто доказывал его правоту, строились за ним – по стойке смирно, ружья на изготовку.

Последний солдат встал на место с последним словом речовки.

Ногу на Ше-Ю!

И воцарилась тишина. Веющая над Новым Прентисстауном, будто ветер.

Пока в соборе не грохнула дверь…

И мэр Прентисс не вышел говорить со своим новым городом.

– Прямо сейчас, – сказал он в микрофон, отдав честь мистеру Моллоту и взойдя по лестнице, – в этот самый момент вы боитесь.

Город глядел на него, молчал – ни единого Шума, ни даже жужжания.

Женщины стояли в переулках и тоже молчали.

Армия – навытяжку, готовая ко всему.

Я понял, што и сам затаил дыхание.

– Прямо сейчас вы думаете, что вас захватили, завоевали. Вы думаете, что надежды нет. Вы думаете, что я вышел сюда, чтобы зачитать ваш приговор.

Я не видел его лица, но из спрятанных по четырем углам площади колонок голос гремел ясно и гулко – над всем городом, над всей долиной и дальше. Хотя кому его там слушать? Есть ли еще кто в Новом свете, кто не здесь или не лежит под землей?

Мэр Прентисс обращался сейчас к целой планете.

– И вы совершенно правы. – И клянусь, я услышал улыбку у него в голосе. – Вы действительно завоеваны. Вы действительно побеждены. И сейчас вы узнаете свою судьбу.

Он умолк, дал мысли усвоиться. Мой Шум взрокотал, и несколько мужчин в толпе подняли головы, устремили взгляд на вершину башни. Я постарался притихнуть. Кто же они? Кто они такие, эти чистые, благополучные и совсем не голодные люди, которые просто взяли и отдали себя ему?

– Но это не я вас завоевал, – продолжал мэр. – Не я победил, разгромил и поработил вас.

Он помолчал, оглядывая толпу. Мэр был весь в белом: белая шляпа, белые сапоги… Белая материя покрывала платформу. Дневное солнце лило сверху свет – все вместе просто слепило глаза.

– Вас поработила ваша леность, – возвестил он. – Вас победило самодовольство. Вас приговорили… – здесь его голос внезапно набрал мощи и так вдарил это «приговорили», что половина народу на площади подпрыгнула, – ваши благие намерения!

Он накручивал сам себя, тяжело дыша в микрофон.

– Вы позволили себе ослабеть, размякнуть перед лицом опасностей этого мира – настолько, что за одно-единственное поколение превратились в тех, кто сдался СЛУХАМ!

Он принялся мерить сцену шагами с микрофоном в руке. Каждое перепуганное лицо в толпе, каждое неподвижное – в армии поворачивалось ему вслед: туда, обратно… туда, обратно…

И мое тоже.

– Вы дали армии беспрепятственно войти в город! Вместо того, чтобы заставить нас взять его приступом, вы отдали его сами, по доброй воле!

Он продолжал ходить и громыхать.

– Вы все знаете, что я сделал. Я пришел и взял. Я взял вас. Я взял вашу свободу. Взял ваш город. И ваше будущее.

Он рассмеялся, словно поверить не мог в собственную удачу.

– А я ведь ждал войны.

Некоторые в толпе уставились себе на ноги, избегая чужих взглядов.

Неужто им стыдно?

Надеюсь, што так.

– Но вместо войны, – продолжал мэр, – я получил… беседу. Беседу, которая началась с «пожалуйста, не причиняйте нам вреда» и закончилась «пожалуйста, берите все, что хотите».

Он остановился посреди платформы.

– Я ждал ВОЙНЫ! – рявкнул он и выбросил в их сторону кулак.

И они отшатнулись.

Если толпа вообще может отшатнуться – в общем, она отшатнулась.

Больше тысячи мужчин попытались уклониться от кулака одного.

Чем там были заняты женщины, я не знаю.

– И поскольку войны вы мне не дали, – светло заключил мэр, – теперь пожинайте последствия.

Двери собора снова распахнулись, и вперед вышел мистер Коллинз, толкая перед собой мэра Леджера – прямо через армейские порядки, руки связаны за спиной.

Мэр Прентисс молча, скрестив руки на груди, смотрел, как он идет. В толпе мужчин наконец-то поднялся ропот, еще громче – в толпе женщин. Всадники многозначительно покачали стволами в назидание. Мэр даже не оглянулся на звук, словно это было ниже его достоинства – такое замечать. Он просто глядел, как мистер Коллинз толкает мэра Леджера вверх по ступенькам на платформу.

На самом верху тот остановился и уставился на публику. Публика в ответ уставилась на него, слегка морщась от пронзительного, визгливого жужжания Шума, который… да, который уже начинал кричать какие-то членораздельные слова – страх, картинки страха, картинки того, как мистер Коллинз подбил ему глаз, разбил губу, как мэр Леджер сдавал город, соглашался, штобы его заперли в башне.

– На колени, – скомандовал мэр Прентисс, и хотя голос был тихий и сказал он это не в микрофон, а в сторону, я почему-то услышал все ясно, будто колокол ударил, и, судя по тому, как ахнула толпа, там это тоже наверняка услышали.

И, кажется, даже не поняв, што он делает, мэр Леджер уже стоял на коленях и словно бы удивлялся, почему он смотрит на мэра Прентисса снизу вверх.

Весь город как один провожал его глазами.

Мэр Прентисс выждал секунду.

Шагнул к нему.

И вытащил нож.

Большой, нешуточный, смертоносный, ярко сверкнувший на солнце.

Мэр поднял его высоко над головой…

И медленно повернулся, штобы все увидели – смотрите, што сейчас произойдет…

Штобы все увидели нож…

У меня в животе все упало, и на мгновение я подумал…

Но нет, нож был не мой…

Точно не…

И тут кто-то крикнул через площадь:

– Убийца!

Один-единственный голос взлетел над всеобщей тишиной.

Женский голос.

Сердце подпрыгнуло…

Но нет, это просто не могла быть она…

Но кто-то же крикнул. Наконец-то кто-то крикнул.

Мэр Прентисс спокойно прошествовал к микрофону.

– К вам обращается ваш завоеватель, – сообщил он почти вежливо, как если бы кричавшая просто не понимала и нуждалась в разъяснениях. – Ваши вожди неизбежно должны быть казнены – так победители всегда поступают с побежденными.

И повернулся к коленопреклоненному мэру Леджеру. Тот пытался сохранять лицо, но вся площадь слышала, как отчаянно он не хочет умирать, как по-детски звучат его желания, как громко его вернувшийся Шум плещет по всей площади.

– И сейчас вы узнаете, – вновь повернулся к ним мэр Прентисс, – что за человек ваш президент. И чего он от вас потребует.

И тишина. Снова тишина. Только скулеж мэра Леджера.

Мэр Прентисс шагнул к нему; блеснул нож. Новый ропот потек по толпе, до которой, наконец, дошло, што им сейчас покажут. Мэр Прентисс шагнул за спину поверженного врага, снова поднял нож на всеобщее обозрение. Он стоял, смотрел, как толпа смотрит на него, видел их лица, их взгляды… как они слушают безуспешные потуги бывшего мэра сдержать воющий в ужасе Шум.

– УЗРИТЕ, – прокричал мэр Прентисс, – СВОЕ БУДУЩЕЕ!

Повернул лезвие на удар, словно само оружие говорило «узрите…».

Ропот поднялся волной…

Рука напружилась…

Голос, женский, тот же самый, возможно, один, воскликнул:

– Нет!

И тут я понял, в точности понял, што сейчас будет.

В той комнате, в кресле, в круге цветного света он победил меня, довел до самой границы смерти, заставил понять, што она сейчас случится…

А потом перевязал мои раны.

Именно тогда я и сделал все, чего он от меня хотел.

Нож свистнул, распорол воздух, а следом – и путы на руках мэра Леджера.

Послышался ах! размером с город. С целую планету размером.

Мэр Прентисс выждал еще секунду и молвил снова:

– Узрите свое будущее.

Тихо, даже без микрофона.

Но оно опять прозвучало прямо у меня в голове.

Нож ушел в ножны за спиной. Мэр вернулся к микрофону.

И принялся перевязывать раны.

– Я – не тот, кем вы меня считаете, – сказал он. – Я – не тиран, который пришел убивать своих врагов. Не безумец, явившийся уничтожить даже то, что может его спасти. Я… – он оглянулся на мэра Леджера, – вам не палач.

Все мужчины и женщины города стояли так тихо, што с тем же успехом площадь могла быть пуста.

– Война окончена. И теперь ее место займет новый мир.

Он указал в небо. Все как один подняли головы, словно по его мановению што-то могло свалиться на них оттуда.

– Возможно, вы слышали слух, что к нам летят новые поселенцы.

Мой желудок опять решил завязаться узлом.

– И как ваш президент, я говорю вам: слух этот – правда.

Откуда он знает? Откуда он, к дьяволу, знает?

Толпа зароптала, мужчины и женщины, все забормотали, зашушукались при этой вести. Мэр не мешал им, светло вещая поверх:

– Мы будем готовы приветствовать их! Гордое общество с радостью пригласит новоприбывших в новый Эдем! – Голос снова пошел вверх. – Мы покажем, что они не зря оставили Старый свет, ибо они воистину прибыли в РАЙ!

Говорила уже вся площадь.

– Я отберу у вас лекарство, – продолжал мэр.

Черт их возьми, голоса мгновенно смолкли.

Он дал тишине восстать и добавил:

– На некоторое время.

Толпа переглянулась и снова уставилась на него.

– Мы с вами вступаем в новую эру. Вы присоединитесь ко мне в созидании нового общества и тем заслужите мое доверие. А создав его, справившись с нашими первыми испытаниями и отпраздновав первые успехи, вы снова заслужите и право именоваться мужчинами. Вы заслужите право снова получить лекарство, и тогда-то, в тот самый миг, все мужчины воистину станут братьями.

На женщин он вообще не смотрел. Как и состоящая из мужчин толпа. Женщинам-то што с такой награды? Им лекарство ни к чему.

– Нам придется нелегко, – продолжал он. – Не стану притворяться, будто это не так. Но это будет благодарный труд. – Он показал на свою армию. – Мои депутаты уже начали организовывать вас. Вы продолжите следовать их инструкциям, но, уверяю вас, они не будут слишком обременительны, и очень скоро вы поймете: я вам не завоеватель. Я вам не приговор. И я, – он заложил еще одну паузу, – вам не враг.

Он в последний раз обвел мужчин взглядом.

– Я – ваш спаситель

И даже не слыша их Шума, просто глядя на них, я понял: дело сделано. Толпа размышляла: а вдруг все это правда? Вдруг, в конце концов, все еще к лучшему? Вдруг, несмотря на все страхи, их только што сняли с крючка и отпустили назад, в воду?

И не надейтесь, подумал я. Даже близко не лежало.

Не успела толпа двинуться на выход по окончании мэрской речи, как в замке снова залязгал ключ.

– Добрый вечер, Тодд, – поздоровался мэр, вступая в мою колокольную тюрьму и слегка морща нос от запаха. – Как тебе моя речь?

– Откуда вы узнали про поселенцев? Вы с ней говорили? Как она?

Он не ответил мне, но и в челюсть не дал. Только улыбнулся и молвил:

– Всему свое время, Тодд.

За дверью по ступенькам уже подымался Шум. Живой, твердил он, я живой, живой живой живой, а дальше в камеру втолкнули мэра Леджера.

Увидав мэра Прентисса, он замер, не докончив шага.

– Новые постельные принадлежности прибудут завтра, – сообщил тот, не отрывая глаз от меня. – Как и туалетные удобства.

Мэр Леджер шевельнул челюстью – не вышло. Попробовал еще раз. Ушло несколько попыток, прежде чем наружу пробились слова.

– Мистер президент…

– Твоя первая работа тоже начнется завтра, – это предназначалось мне; Леджера мэр напрочь игнорировал.

– Работа? – не поверил ушам я.

– Все должны работать, Тодд, – пожал плечами он. – Работа есть путь к свободе. Я буду работать. И мистер Леджер тоже.

– Правда? – вякнул тот.

– Но мы в тюрьме, – на всякий случай напомнил я.

Он снова улыбнулся довольной, чуть-чуть удивленной улыбкой. Интересно, чем еще меня уязвят?

– А сейчас поспите. – Он шагнул к двери, все так же не выпуская мой взгляд. – Завтра поутру за вами зайдет мой сын.

3

Новая жизнь

[Тодд]

Но главная проблема, как выяснилось, когда меня вытащили в холодное утро на площадь перед собором, была отнюдь не в Дэйви. На Дэйви я даже не смотрел.

Проблема оказалась лошадью.

Мальчик-жеребенок, сказала она, переступая с ноги на ногу и глядя на меня сверху вниз (со всей лошадиной чокнутостью в расширенных зрачках) так, будто собиралась хорошенько отвесить мне копытом.

– Я про лошадей ничего не знаю, – предупредил я.

– Она из моего личного табуна, – поделился мэр Прентисс с высоты своего собственного скакуна, Морпета. – Ее зовут Ангаррад. Она будет хорошо с тобой обращаться, Тодд.

Морпет поглядел на мою лошадь. В голове у него было одно: подчинись подчинись подчинись, отчего кобыла только еще пуще разнервничалась. И вот на этой тонне лошадиных нервов мне сейчас предстояло ехать.

– Да в чем дело-то? – осклабился с третьей коняги Дэйви Прентисс. – Испужался?

– В чем дело? – огрызнулся я. – Папочка тебе еще не задал лекарства?

Его Шум так и жахнул.

– Ах ты, кусок…

– Ну-ну, – прервал нас мэр. – И десятка слов не сказали, а уже начали свару.

– Это он начал, – наябедничал Дэйви.

– И он же закончит, держу пари, – сказал мэр, меряя взглядом мой багровый, дерганый Шум, набитый назойливыми вопрошаниями про Виолу и еще всякими другими, ответы на которые мне не терпелось выбить из Дэйви Прентисса.

– Ну же, Тодд. – Мэр изящно натянул поводья. – Готов стать вождем мужчин?

– Очень простое деление, – объяснил он, пока мы рысью ехали через раннее утро (слишком быстро, на мой вкус). – Мужчины переедут в западный конец долины, вперед от собора. А женщины – в восточный, назад от него.

Мы ехали на восток по главной улице Нового Прентисстауна, которая начиналась у зигзагообразной дороги под водопадом, пересекала городскую площадь, огибала собор и шла с его спины дальше в долину. Небольшие отряды солдат маршировали туда-сюда по боковым улочкам; мужчины Нового Прентисстауна шагали мимо – все в одном направлении – с рюкзаками и прочим багажом.

– Я не вижу каких женщин, – поделился Дэйви.

– Никаких женщин, – поправил его отец. – Капитан Морган и капитан Тейт обеспечили переселение оставшихся женщин еще вчера вечером.

– Што вы собираетесь с ними сделать? – Я так вцепился в луку седла, што у меня все костяшки побелели.

– Ничего, Тодд. – Он оглянулся на меня. – К ним будут относиться со всей заботой и достоинством, которых требует их важность для будущего Нового света. – Он отвернулся. – Но пока что мужчин и женщин лучше разделить.

– Пусть, суки, знают свое место, – осклабился Дэйви.

– Ты не будешь говорить в подобном тоне в моем присутствии, Дэвид, – сказал мэр совершенно спокойно, но этот голос пресекал саму возможность дальнейших шуток. – Женщины будут пользоваться абсолютным уважением и окружены всяческим комфортом. Хотя – да, в невульгарном смысле слова ты совершенно прав. У каждого из нас есть свое место. Новый свет заставил мужчин забыть, где их место. Это значит, что мужчинам придется провести какое-то время вдали от женщин, пока мы все не вспомним, кто мы такие и кем должны быть.

Голос его немного просветлел.

– Людям это понравится. Я дам им ясность – там, где раньше был только хаос.

– Виола с другими женщинами? – не удержался я. – С ней все в порядке?

Он снова оглянулся.

– Ты дал мне обещание, Тодд Хьюитт. Я должен напомнить тебе еще раз? Спасите ее, и я сделаю все, што вы хотите. Насколько я помню, именно так ты и сказал.

Я нервно облизнул губы.

– Откуда мне знать, што вы выполните свою половину сделки?

– Ниоткуда. – Он посмотрел мне прямо в глаза, словно видел насквозь всякую ложь, какую я только мог для него придумать. – Я хочу, чтобы ты верил в меня, Тодд, а вера, которая требует доказательств, – не вера вовсе.

Он снова устремил взор вперед и оставил меня слушать, как Дэйви хихикает и фыркает под боком.

– Н-но, девочка, – прошептал я кобыле.

Коняга была гнедая, с белой полосой по носу и так тщательно расчесанной гривой, што я старался лишний раз за нее не хвататься – вдруг взбесится? Мальчик-жеребенок, думала она.

Она, думал я. Она. Потом в голове образовалось вопрошание, которого мне еще ни разу не выпадало случая задать. Ведь если овцематки у нас на ферме Шум имели, а женщины – нет…

– Это потому, что женщины – не животные, – сказал мэр, как всегда, прочитав меня. – Что бы там о них ни говорили. Они просто от природы бес-Шумные. – Он понизил голос. – А, значит, не такие, как мы.

Дорогу окаймляли в основном магазины, разбросанные между деревьями, закрытые – неизвестно, когда откроются. От боковых улочек тянулись дома: налево, к реке, и направо, к склону долины. Большинство зданий, если не все, стояли на расстоянии друг от друга – это, наверное, так планировались все большие города, до того как от Шума нашли лекарство.

Мы миновали еще солдат: они маршировали группками по пять-десять. Еще больше мужчин тянулось на запад со своими пожитками. Никаких женщин. Я разглядывал лица прохожих – большинство носом в землю. Драться явно никто не хотел.

– Н-но, девочка.

Эта ваша лошадиная езда ужас как неудобна для всяких глубоко личных мест.

– Вот он, наш Тодд, – это ко мне подвалил Дэйви. – Уже ноет.

– Захлопни пасть, Дэйви, – огрызнулся я.

– Вы будете обращаться друг к другу «мистер Прентисс-младший» и «мистер Хьюитт», – не оборачиваясь, бросил мэр.

– Чего? – вызверился Дэйви вместе со своим Шумом. – Он еще даже не мужик! Он просто…

Мэр заткнул его одним взглядом.

– Сегодня рано утром в реке было обнаружено тело, – сказал он. – Тело с ужасными ранами и большим ножом, торчащим в шее. Мертвое не дольше двух дней.

Он уставился на меня – прямо в мой Шум. Я поскорее выдвинул на поверхность картинки, которые он хотел увидеть, придав воображениям видимость реальных событий, – потому как именно это наш Шум и есть: он – все, што ты думаешь, не одна только правда, и если будешь крепко-прекрепко думать, што ты што-то там сделал, то, может, все и вправду так было.

Дэйви весь скривился.

– Ты убил проповедника Аарона? Не верю!

Мэр промолчал, только послал Морпета рысью пошибче. Дэйви гнусно мне ухмыльнулся и поскакал следом.

– Следуй, – ржанул Морпет.

– Следую, – взвизгнула лошадь Дэйви.

Следую, подумала моя и припустила за ними, подкидывая меня на седле хуже прежнего.

На скаку я все время озирался по сторонам – вдруг увижу ее? – хотя шансов на это не было никаких. Даже если она еще жива, вряд ли уже может ходить, а если может, значит, ее уже заперли с остальными женщинами.

но я все равно озирался…

(потомуш вдруг ей удалось сбежать)

(потомуш вдруг она меня ищет)

(потомуш она…)

И тут я услышал.

Я есмь Круг и Круг есть я.

Чисто, как колокол, прямо у меня в голове голос мэра обвился вокруг моего собственного голоса, словно произнес эти слова мне прямо в Шум, – так внезапно, по-настоящему, што я дернулся, выпрямился и чуть не слетел с коня. Дэйви воззрился на меня – весь Шум в вопрошаниях, на што это я сделал стойку?

Но мэр просто ехал себе по дороге, будто ничего необычного не случилось.

Чем дальше мы забирали от собора на юг, тем менее глянцевым становился город: вскоре мы уже хрустели по гравию. Дома тоже сделались проще – длинные деревянные постройки на приличном расстоянии друг от друга, словно кирпичи, аккуратно разложенные по лужайкам.

Дома излучали женскую тишину.

– Совершенно верно, – одобрил ход моих мыслей мэр. – Мы въезжаем в новый Женский квартал.

Мне начало знакомо давить сердце; безмолвие подымалось, тянулось к нам, словно жаждущий сжаться кулак.

Я попытался сесть повыше: она наверняка здесь… где-то здесь ее лечат…

Дэйви снова незаметно подвалил ко мне; его жалкие, едва заметные на лице усишки искривились в гадкую ухмылку.

Я скажу тебе, где твоя шлюха, сообщил его Шум.

Мэр Прентисс пружиной развернулся на седле.

От него престранно полыхнуло звуком – будто крик, но безмолвный и где-то очень далеко, вообще не в этом мире, как если бы миллион слов слетел с языка сразу и так быстро, што, клянусь, мне взъерошило волосы словно порывом ветра.

Но предназначались они Дэйви…

Голову ему откинуло назад, как от удара, и пришлось даже схватиться за поводья, а не то он бы свалился с коня, завернув скотину вбок. Глаза у парня сделались огромные и как сковородкой стукнутые, челюсть отвалилась, даже слюна закапала.

Какого чер…

– Он ничего не знает, Тодд, – сказал мне мэр. – Все, что говорит о ней его Шум, – чистой воды ложь.

Я перевел взгляд на Дэйви, все еще оглушенного, моргающего от боли… потом опять на мэра.

– Это значит, што она в безопасности?

– Это значит, что он ничего не знает. Не так ли, Дэвид?

Да, па, сказал его Шум, все еще трепеща.

Мэр Прентисс поднял бровь.

Дэйви Прентисс стиснул зубы.

– Да, па, – произнес он вслух.

– Я в курсе, что мой сын – лжец, – сказал мэр. – Я в курсе, што он – задира и скотина, понятия не имеющая о многих вещах, которые мне дороги. Но он все равно мой сын. – Он отвернулся и посмотрел на дорогу. – И я верю в искупление.

Мы поехали дальше. Шум Дэйви молчал, но в нем што-то темно и багрово кипело.

Новый Прентисстаун поблек вдали, здания по обочинам дороги практически пропали. Теперь через гряду деревьев проглядывали, взбегая по склонам холмов, зеленые и красные фермерские поля, засеянные то чем-то знакомым, то чем-то новым, чего я не узнавал. Безмолвие женщин малость отлегло. Долина стала более дикой: в канавах росли цветы, в кронах трескуче переругивались восковые белки. Солнце светило чисто и невозмутимо, словно ему было на все наплевать.

На излучине реки мы обогнули холм, и я увидел большую металлическую башню, торчащую в небо у него из вершины.

– Это што такое?

– Хочешь знать? – оживился Дэйви, хотя дураку было понятно, што он и сам ничего не знает.

Мэр молчал.

За башней дорога снова вильнула и покатилась вдоль длинной каменной стены, которая вдруг вынырнула из деревьев. Потом ее перебили большие арочные ворота с огроменными деревянными створками. Больше никаких проемов в стене не было, што в одну сторону, што в другую. Дорога дальше становилась грунтовой, словно ехать было уже некуда и незачем.

– Первый и последний монастырь Нового света, – возвестил мэр, останавливаясь у ворот. – Построен как прибежище мирного созерцания для наших самых святых людей. Еще в те времена, когда мы верили, что сумеем победить заразу Шума с помощью самоотрицания и дисциплины. – Голос его сделался жестче. – Заброшен еще не законченным.

Он повернулся к нам. В Шуме Дэйви взмыла странная счастливая искра. Мэр Прентисс наградил его предупреждающим взглядом.

– Тебе, наверное, интересно, – обратился он ко мне, – почему я назначил сына твоим надзирателем.

Я быстро глянул на Дэйви: тот улыбался в сторону.

– Тебе нужна твердая рука, Тодд. Ты даже сейчас думаешь, как бы тебе улизнуть при первой же возможности и попытаться найти твою драгоценную Виолу.

– Где она? – тут же спросил я, хоть и знал, што ответа не получу.

– И я не сомневаюсь, – продолжал мэр с той же точки, – что Дэвид сумеет должным образом обеспечить тебе эту твердую руку.

Шум и рожа означенного Дэвида гнусно просияли.

– А взамен Дэвид научится тому, что такое настоящая храбрость. – Гнусное сияние исчезло. – Он научится тому, как это – поступать по чести, поступать как настоящий мужчина. Поступать, короче говоря, как ты, Тодд Хьюитт. – Он последний раз глянул на сына и развернул коня. – Я буду необычайно рад послушать, как прошел ваш первый день вместе.

И, ни слова больше не сказав, он отбыл в Новый Прентисстаун. Интересно, зачем он вообще с нами ездил? Наверняка же у него есть дела и поважнее.

– Несомненно, есть, – отозвался он, не оборачиваясь. – Но не надо недооценивать себя, Тодд.

Ускакал. Мы с Дэйви оба подождали, пока он удалится за пределы слышимости.

Я заговорил первым:

– Говори, што случилось с Беном, или я вырву твое етьское горло нахрен.

– Я – твой босс, парень, – возразил Дэйви, соскакивая с коня и кидая рюкзак на землю. – Лучше-ка относись ко мне с уважением, или па за себя не…

Но я уже летел вниз с Ангаррад и бил его со всей силы в рожу, метя прямиком в это печальное недоразумение под названием «усы». Удар он принял, но и со своим не замедлил. На боль я наплевал, он тоже, и мы покатились по земле кучей кулаков, пинков, локтей и коленей. Он все равно был покрупнее меня, но не сильно, и разницы никакой я уже не чувствовал… но из-за этого «покрупнее» он уже через минуту опрокинул меня навзничь, уселся верхом и прижал мне горло локтем.

Из губы у него текла кровь, из носа тоже – в точности как у меня, – но меня это в тот момент не сильно заботило. Потому што дальше Дэйви полез за спину в кобуру и извлек оттудова пистолет.

– Твой па все равно ни в жисть не позволит тебе меня застрелить, – прошипел я.

– Это да, – ответил он. – но у меня все равно есть ствол, а у тебя – нет.

– Бен тебя побил, – прохрипел я под локтем. – Он тебя остановил, а мы сбежали.

– Он не остановил меня, – расплылся Дэйви. – Я взял его в плен. И привез к па, а па отдал его мне, на пытки. И я запытал его до смерти.

А у него в Шуме…

Я…

Не могу толком сказать, што у него в Шуме (он врет, он врет!), но оно придало мне достаточно сил, штобы спихнуть его с себя. Мы еще немного подрались (Дэйви отгонял меня, размахивая рукоятью пистолета), но вскоре уже я въехал ему локтем в горло и уронил наземь.

– Ты еще вспомнишь это, мальчик, – закашлялся Дэйви, не выпуская пистолета из рук. – Когда мой па будет говорить про тебя всякие хорошие слова. Это он велел мне пытать Бена.

– Ты врешь, – бросил я. – Бен тебя победил.

– Да ну? И где же он сейчас, твой Бен? Спешит тебе на выручку?

Я шагнул вперед, замахнулся, потомуш он же не прав, не может быть прав, так? Шум вскипел от тоски по Бену, словно я снова терял его, прямо здесь, сейчас.

Дэйви хохотал и отползал от меня, пока не уперся спиной в те самые огромные деревянные двери.

– Мой па тебя читает! – Он даже глаза пошире раскрыл на подначку. – Читает, как раскрытую книгу!

Шум взревел.

– Ты отдашь мне эту книгу сейчас же! Или я тебя прибью, клянусь!

– Ты мне ничего не сделаешь, мистер Хьюитт. – Он встал, спиной по двери. – Ты же не захочешь рисковать жизнью твоей любимой суки, а?

Ну да, то-то и оно.

Знают ведь, што взяли меня с потрохами.

Потому што ее я подставить не могу.

У меня так и чесались руки причинить еще немного вреда Дэйви Прентиссу, как в тот раз, когда он причинил ей, когда он подстрелил ее…

Но сейчас они не станут…

Хотя, по всему, и могут…

Потомуш он слаб.

И мы оба это знаем.

У Дэйви ухмылку стерло с лица.

– Думаешь, ты такой особенный? – выплюнул он. – Думаешь, па припас тебе награду?

Я снова сжал кулаки, потом разжал.

И с места не сошел.

– Па тебя знает как облупленного, – процедил Дэйви. – Па тебя читает.

– Нет, не знает, – покачал головой я. – А уж ты – тем более.

Дэйви опять заухмылялся.

– Ну да? – и протянул руку к кованой железной ручке двери. – Ну, так иди и познакомься с твоим новым стадом, Тодд Хьюитт.

Он налег на дверь, открыл, шагнул на выгон и посторонился, штобы дать мне обзор.

На сотню с лишним спаклов. Которые в ответ уставились на меня.

4

Созидание нового мира

[Тодд]

Первая моя мысль была повернуться и бежать. Бежать бежать бежать и никогда не останавливаться.

– Хотел бы я посмотреть, как ты попробуешь. – Дэйви встал в проеме, сияя так, будто только што получил приз.

Их было так много… так много длинных белых лиц. Они таращились на меня своими слишком большими глазами, а рты – слишком маленькие, зубастые и высоко расположенные… а уши вообще несусветные, совсем не как у человека.

Но там внутри все равно ведь видно человеческое лицо, а? Которое чувствует, боится и…

И страдает.

Непонятно, кто из них мужчина, а кто женщина – у всех одинаковый мох и лишайник растет прям на коже вместо одежды… но там точно были целые спачьи семьи: спаклы покрупнее защищали спачьих детишек, а… а спачьи мужья – спачьих жен – эти стояли в обнимку, прислонившись головами друг к другу. И все молча…

Черт, молча!

– Ага, – кивнул Дэйви. – Можешь поверить: они давали лекарство этим скотам!

Теперь они посмотрели на Дэйви. Странное тиканье посыпалось от одного к другому… взгляды, кивки замелькали по всей толпе. Дэйви поднял повыше пистолет и шагнул внутрь, на выгон.

– Вот только выкиньте мне што-нибудь! – рявкнул он. – Дайте повод! Ну, живей! ДАЙТЕ МНЕ ПОВОД!

Спаклы сбились потеснее в свои маленькие группки и отодвинулись от него подальше – там, где это было можно.

– Заходи, Тодд, – сказал Дэйви. – Нам еще работу делать.

Я не двинулся с места.

– Он убил одного из ваших, – объявил он спаклам.

– Дэйви! – вскрикнул я.

– Отрезал ему голову ножом! Пилил и пилил…

– Прекрати!

Я кинулся на него, штобы заткнуть его поганую етьскую глотку. Хрен его знает, откуда он узнал, но он узнал, и его нужно заткнуть прямо, еть его на хрен, сейчас!

Ближайшие к воротам спаклы порскнули в стороны, как можно скорей убираясь с моей дороги – лица перепуганные, родители прячут детей за спиной. Я крепко толкнул Дэйви, но он все ржал и ржал… и я понял, што я теперь внутри, на монастырской земле.

И сколько там собралось спаклов, я тоже понял.

Каменная монастырская стена окружала реально большой кусок земли с одним-единственным маленьким зданием, типа как складом или вроде того. Все остальное было поделено на поля поменьше, отгороженные старыми деревянными заборами с низкими калитками. Поля в основном дико заросли – густая трава и колючки тянулись до самой задней стены метров на сто, а то и больше.

Но в основном было видно не траву.

В основном было видно спаклов.

Сотни и сотни спаклов – по всей территории.

Может, и больше тысячи.

Они подпирали собой стену, толпились или валялись, съежившись, за гнилыми заборами, сидели группками, стояли рядами.

И все смотрели на меня – в молчании, достойном могилы, пока мой Шум хлестал на всю округу.

– Он врет! – крикнул я. – Все было не так! Все было совсем не так!

А как? Как все было на самом деле, штобы сейчас взять и объяснить им?

Потомуш я же правда это сделал.

Не так, как им сейчас выдал Дэйви, но почти так – почти настолько же плохо и громадно у меня в Шуме – слишком громадно, слишком страшно, штобы как-то это спрятать, особенно когда все они на тебя уставились, тут уж никаким враньем не замаскировать, никакой полуправдой не затемнить, слишком оно еть большое, штобы о нем не думать, когда толпа спачьих лиц вот так на тебя смотрит.

– Это был несчастный случай! – голос сдал, кончился; переводил взгляд с одного странного лица на другое, не видел Шума, не видел картинок, не понимал, чего они так стрекочут – вдвойне не знал, што происходит. – Я не хотел.

Никто мне ничего не ответил. Они вообще ничего не сделали – только смотрели.

Ворота позади заскрипели. Мы с Дэйви оба обернулись.

Айвен из Фарбранча. Тот, который вступил в армию вместо того, штобы драться с ней.

И вы только посмотрите, как он был прав! Офицерская униформа, а за спиной – взвод солдат.

– Мистер Прентисс-младший. – Он кивнул Дэйви, получил кивок в ответ; повернулся ко мне – по глазам ничего не понятно, а Шума вовсе нет. – Рад, что вы в порядке, мистер Хьюитт.

– Вы двое, что ли, друг друга знаете? – как-то слишком резко поинтересовался Дэйви.

– Встречались раньше. – Айвен не сводил с меня глаз.

Я не ответил ни слова.

Я был слишком занят: совал в Шум картинки.

Картинки Фарбранча. Хильди, Тэма и Франции. Картинки резни, которую они там учинили. Резни, в которой он не пострадал.

Он досадливо поморщился.

– Просто идешь за победителем, – сказал. – Именно так люди и остаются в живых.

Я выставил картинку горящего города – его города – и мужчин, женщин, детей, горящих вместе с ним.

Он еще сильнее нахмурился.

– Мои люди останутся здесь в качестве охраны. Вы отправите спаклов расчищать поля и обеспечите им корм и воду.

Дэйви закатил глаза.

– Мы в курсе…

Но Айвен уже развернулся на каблуках и зашагал обратно к воротам, оставив нам десятерых мужчин с ружьями. Одни распределились по постам, залезши на стену, другие принялись разматывать и укреплять вдоль кромки мотки колючей проволоки.

– Десятеро с ружьями и нас двое против всех этих спаклов, – пробормотал я себе под нос, зато во всеуслышанье через Шум.

– Да ну, все будет в порядке. – Дэйви прицелился пистолетом в ближайшего спакла… наверное, женщину, так как на руках у нее был спачий ребенок – она быстро развернулась, защищая младенца своим телом. – Нету в них духа битвы. Ни на грош.

Я посмотрел на ее лицо. Они побеждены, подумал. Все они. И сами это знают.

А я знаю, каково это.

– Эй, свиная ссанина, слушать меня! – Дэйви поднял руки; все взгляды обратились на него. – Жители Нового Прентисстауна! – заорал он, размахивая ими во все стороны. – Я пришел сообщить вам ваш приговооооор!

И засмеялся. И смеялся смеялся смеялся…

Дэйви взял на себя надзор за тем, как спаклы расчищают поля от кустарника – разумеется, лишь затем, штобы мне пришлось грести из амбара фураж им на прокорм и потом таскать воду в корыта, штобы они могли напиться.

Нормальная фермерская работа, вообще-то. К какой я привык. Бен и Киллиан меня таким каждый день нагружали. А я еще, помнится, ныл.

Я вытер глаза и принялся за дело.

Спаклы изо всех сил держались от меня на расстоянии. Мне только того и было надо.

Потомуш в глаза я им все равно смотреть не мог, никак.

Так што я повесил голову пониже и знай себе махал лопатой.

Дэйви сообщил, што в Убежище спаклы работали слугами или поварами, но новый мэр первым же приказом велел запереть всех под замок, пока армия их не заберет, – што она и сделала, вчера ночью, пока я спал.

– Они у людей в садах жили, которые за домом, – поделился Дэйви, любуясь, как я орудую лопатой (утро уже стало днем) и пожирая в одно рыло то, што предназначалось нам обоим на обед. – Можешь себе такое представить? Будто они, еть, члены семьи какие!

– Может, они ими и были, – буркнул я.

– Ну так уже больше нет. – Он встал, вынул ствол и ухмыльнулся мне. – Живо, давай работай.

Я уже опустошил почти весь амбар, но еды все равно решительно не хватало. К тому же три из пяти водяных насосов не работали, а к закату я успел починить от силы один.

– Пора валить, – сообщил Дэйви.

– Я еще не закончил.

– Ну и отлично, торчи тут, сколько влезет, сам по себе. – Он зашагал к воротам.

Я оглянулся на спаклов. Теперь, когда дневная работа кончилась, они постарались отодвинуться от солдат и ворот как можно дальше.

И от меня с Дэйви, понятное дело, тоже.

Я посмотрел на них, Дэйви в спину, снова на них. Еды было мало, они остались голодными. Воды тоже. Им было некуда сходить в туалет. Нигде никакого укрытия.

Я протянул было к ним пустые руки, но это ничего толком не объяснило – што это могло объяснить? што это могло изменить? как помочь? Они просто стояли и смотрели на меня. Я уронил руки и побрел следом за Дэйви к воротам.

– Ну что, как у нас с храбростью, свиная ссанина? – Дэйви отвязал коня.

Сам он звал его Бурелом, но отзывался тот все равно только на Желудя.

Я его проигнорировал. Я думал про спаклов. Про то, как хорошо я буду с ними обращаться. Я ведь точно буду! Я сделаю так, штобы у них было довольно воды и еды, и постараюсь всеми силами их защитить.

Да, так и будет.

Я пообещал это себе.

Потомуш этого хотела бы она.

– О, я могу тебе сказать, чего она на самом деле хочет, – вставил Дэйви.

И мы подрались еще раз.

Когда я вернулся, в башне действительно была постелена новая постель. Матрасы с простынями: один по одну сторону – для меня, другой по другую – для мэра Леджера. Который уже восседал на своем, поедая што-то тушеное из миски и громыхая Шумом.

Скверный запах, кстати, тоже исчез.

– Ага, – кивнул мэр Леджер. – И угадай, кому пришлось все это чистить.

Кажется, его заставили работать уборщиком.

– Честный труд, – пожал плечами он, но в его сероватом Шуме были и другие звуки… вовсе он не думал, што труд такой уж честный. – Я бы даже сказал, символичный. Переместился с вершины муравейника в самый низ. Ежели б не так очевидно, получилось бы даже поэтично.

Меня у кровати тоже ждала миска тушенины, и мы с ней устроились у окна, штобы глазеть сверху на город.

Который уже начинал отчетливо жужжать.

Лекарство явно покидало системы жителей города: это было прямо слышно – неслось из домов, из зданий, из переулков, из-за деревьев даже…

В Новый Прентисстаун возвращался Шум.

Мне в свое время даже ходить пешком через старый Прентисстаун – и то тяжело было, а ведь в нем насчитывалось всего-то сто сорок шесть человек. В Новом-то поди раз в десять народу больше будет. И мальчиков тоже.

Понятия не имею, как я смогу все это выносить.

– Привыкнешь. – Мэр Леджер доел рагу. – Ты не забывай, я двадцать лет тут жил, еще до всякого лекарства.

Я закрыл глаза… но видел все равно только стадо спаклов, которое таращилось на меня.

Судило меня.

Осуждало.

Оценивало.

Мэр Леджер постучал меня по плечу и ткнул пальцем в миску.

– Доедать будешь?

Ночью мне снилось…

Снилась она.

Прямо ей в спину светило солнце, так што я не видел лица. Мы были на холме, она што-то говорила, но за нами так ревел водопад, што я ничего не слышал.

– Што? – переспросил я и протянул руку, но не смог до нее дотронуться, зато обратно моя рука вернулась вся в крови…

– Виола!

Я сел на матрасе, глядя в темноту, тяжело дыша.

Посмотрел на мэра Леджера: он лежал лицом в другую сторону, отвернувшись, но его Шум не спал – это был его обычный серый Шум, как когда он бодрствовал.

– Я знаю, што вы не спите, – сказал я.

– У тебя слишком громкие сны, – проворчал он, не оглядываясь. – Она важна для тебя?

– Не ваше дело.

– Нам придется просто это все перетерпеть, Тодд, – сказал он. – Ничего другого нам просто не остается. Выжить и как-то через это пройти.

Теперь уже я отвернулся к стене.

Я ничего не могу сделать.

По крайней мере, пока она у них.

Пока они могут причинить ей вред.

Выжить и пройти через это, ага, подумал я.

И подумал, што она сейчас где-то там.

И прошептал ей, прошептал, где бы она сейчас ни была:

– Выживи и пройди через это.

Выживи.

Пожалуйста.

Часть II

Дом исцеления

5

Пробуждение Виолы

[Виола]

– Спокойно, девочка моя, успокойся.

Голос…

Сквозь свет…

Я открыла глаза. Вокруг все белое – такое яркое, что цвет ощущается почти как звук, и в нем где-то – голос, а в голове у меня мутно, а в боку – боль, и здесь слишком светло, и невозможно думать…

Стойте…

Стойте, я говорю…

Он нес меня с холма…

Вот только что он нес меня вниз с холма и в Убежище, после того как…

– Тодд? – Голос у меня хриплый, весь в слюне и вате, но я накинулась на него, как на врага, заставила, вытолкнула под этот яркий свет, который слепил мне глаза.

– ТОДД?

– Я сказала, успокойся, сейчас же.

Я не узнала голос, женский…

Женский.

– Ты кто? – Я попыталась сесть, протянуть руки, почувствовать, что вокруг… – прохладу воздуха, мягкость…

Постели?

Внутри поднялась паника.

– Где он? – закричала я. – ТОДД?

– Я не знаю никакого Тодда, девочка, – произнес голос, когда смутные формы начали тянуться друг к другу, а яркость разделилась на что-то менее яркое, – зато знаю, что ты не в том состоянии, чтобы требовать немедленной подачи информации.

– Тебя подстрелили, – сказал другой голос – другой женщины, моложе первой, справа, поодаль.

– Закрой рот, Мадлен Пул, – отрезала первая.

– Да, мистрис Койл.

Я моргала, моргала и уже начинала различать то, что было прямо передо мной. Я лежала на узкой белой койке в узкой белой комнате. На мне была тонкая белая сорочка, завязанная на спине. Женщина, сразу и высокая и дородная, стояла передо мной; белый халат с вышитой синим протянутой ладонью на плечах; рот сжат в линию, лицо твердое. Мистрис Койл, стало быть. Позади, в дверях, с миской парящей воды стояла девочка не слишком старше моего.

– Я – Мэдди, – сказала она, улыбаясь украдкой.

– Вон, – скомандовала мистрис Койл, не поворачивая головы. На выходе Мэдди перехватила мой взгляд, кинула в меня еще одной улыбкой.

– Где я? – спросила я мистрис Койл, все еще учащенно дыша.

– Ты про комнату, девочка моя? Или про город? – Она удержала мой взгляд. – Или про планету?

– Прошу вас, – сказала я, и мои глаза вдруг начали наполняться водой, и я ужасно разозлилась из-за этого, но говорить не перестала. – Я была с мальчиком…

Она вздохнула и на мгновение отвела глаза, потом поджала губы и села в кресло у кровати. Лицо суровое, волосы заплетены в косы и оттянуты назад, так туго, хоть лезь по ним, вся такая большая, твердая – и точно не из тех, с кем станешь шутить.

– Прости, – сказала она почти ласково (почти). – Про мальчика я ничего не знаю. – Нахмурилась. – Боюсь, я вообще ничего ни о чем не знаю – кроме того, что тебя принесли сюда, в этот дом исцеления, вчера утром. Ты была так близка к смерти, что я не знала, сумеем ли мы тебя вернуть. Правда, нам объяснили в очень недвусмысленных выражениях, что наша собственная жизнь теперь во многом зависит от твоей.

Она помолчала, ожидая, как я это приму.

А я откуда знаю, как я это приму?

Где он? Что они с ним сделали?

Я отвернулась, пытаясь собрать голову в кучку и подумать, но вся середина у меня была так туго запакована в бинты, что я и сесть-то толком не смогла. Мистрис Койл провела пальцами по лбу.

– И теперь, когда ты все-таки вернулась, – сказала она, – вряд ли ты скажешь нам спасибо за то, в какой мир мы тебя притащили.

Она все мне рассказала. Как мэр Прентисс прибыл в Убежище на волне слухов об армии – большой… достаточно большой, чтобы без труда сломить город, чтобы залить пожаром весь мир. Она рассказала, как некто по имени мэр Леджер сдался без боя, как наорал на горстку людей, готовых сражаться… и как большинство населения согласилось «преподнести город захватчикам на блюдечке с голубой каемочкой».

– А потом дома исцеления, – и тут у нее в голосе проглянул реальный гнев, – взяли и превратили в тюрьмы для женщин.

– Так вы, стало быть, доктор? – спросила я, чувствуя, как грудь у меня сдувается, проваливается внутрь, словно от непосильной тяжести… потому что мы проиграли. Потому что бежать наперегонки с армией оказалось ни к чему. Бесполезно. Все бесполезно.

Ее губы изобразили улыбку, маленькую, тайную, будто я попала в какую-то важную точку. Но совсем не жестокую, и я как-то стала меньше ее бояться… и того, что могла означать эта комната… и за себя в целом тоже. Зато куда больше – за него.

– Нет, моя девочка. – Она склонила голову набок. – Как ты, уверена, знаешь, в Новом свете женщин-докторов нет. Я – целитель.

– А какая разница?

Она снова пробежала пальцами по лбу.

– И в самом деле, какая разница? – Уронила руки на колени и уставилась на них. – Хоть мы тут и заперты, слухи добираются и до нас. Слухи о том, что мужчин по всему городу отделили от женщин. Об армии, которая прибудет, возможно, прямо сегодня. О резне, которая придет с холмов и заберет наши жизни. Все, без разбору, невзирая на то, как хорошо мы сдались.

Она подняла на меня ставший твердым взгляд.

– И тут появляешься ты.

Я отвела глаза.

– Я ничего особенного собой не представляю.

– Да неужто? – Кажется, я не слишком ее убедила. – Девочка, ради которой пришлось расчистить целый город? Чью жизнь мне велено спасать даже ценой моей собственной? Девочка, – тут она наклонилась ко мне, словно желая заставить меня слушать, – только-только из великого черного ничто?

Я аж дышать на мгновение перестала и только понадеялась, что она не заметила.

– С чего вы это взяли?

Она улыбнулась, совсем не зло.

– Я – целитель. Первым делом я вижу кожу – и, поверь, знаю ее хорошо. Кожа рассказывает историю человека: где он был, что он ел, кто он такой. На твоей есть поверхностные следы погоды – там, где она была открыта миру, но вся остальная – нежнейшая и белейшая, какую я только видела за двадцать лет работы. Хорошей работы. Слишком нежная и белая для планеты, населенной фермерами.

Я все еще на нее не смотрела.

– Ну, и слухи, опять же. Их приносили беженцы… о том, что грядут новые поселенцы и их будет еще больше. Тысячи.

– Пожалуйста… – В глазах опять поднялась вода, которую я тщетно пыталась остановить.

– И ни одна девочка из Нового света не спросила бы женщину, доктор ли она.

Я сглотнула. Закрыла рот рукой. Где же он? Плевать мне на все это, потому что… где же он?

– Я знаю, что тебе страшно, – сказала мистрис Койл. – Но сейчас мы все в этом городе страдаем от слишком большого, небывалого страха, и с этим я ничего не могу поделать. – Она протянула загрубелую руку и коснулась моей. – Но, возможно, с этим что-то сумеешь поделать ты. Чтобы помочь нам.

Я еще раз сглотнула, но ничего не сказала.

Есть только один человек на свете, которому я могу доверять.

И он не здесь.

Мистрис Койл откинулась в кресле.

– Но, по крайней мере, мы спасли тебе жизнь. Маленькое знание подчас несет большое утешение.

Я глубоко вздохнула, обвела глазами комнату. В окно лился солнечный свет, а само оно глядело на деревья, на реку, ту самую реку, вдоль которой мы бежали к… к тому, что обещало безопасность. Казалось немыслимым, что в такой сияющий день где-то могло твориться что-то плохое… что на пороге может поджидать опасность, что идет какая-то армия.

Но армия и правда шла.

Армия есть!

И с мистрис Койл она дружить не станет, что бы там ни случилось с…

Мне стало больно.

Но я все равно набрала воздуху…

…и начала говорить.

– Меня зовут Виола Ид.

– Новые поселенцы, говоришь? – с улыбкой проговорила Мэдди.

Я лежала на боку; она разматывала длинные бинты у меня вокруг туловища. Снизу они оказались пропитаны кровью; кожа пыльная и цвета ржавчины там, где кровь высохла. В животе дырка, затянутая тонкой ниткой.

– Почему не болит? – пробормотала я.

– Потому что джефферов корень на повязке, – объяснила она. – Природный опиат. Боли не будет, но и в туалет ты месяц ходить не сможешь. Зато уже через пять минут будешь дрыхнуть.

Я очень-очень осторожно потрогала кожу вокруг огнестрельной раны. На спине должна быть еще одна – там, где пуля вошла.

– Почему я не умерла?

– А ты бы предпочла умереть? – Она снова улыбнулась, потом нахмурилась, но это была самая улыбчивая хмурь, какую я в жизни видела. – Не стоит мне шутковать. Мистрис Койл всегда говорит, для правильного целителя мне не хватает серьезности.

Она намочила тряпку в миске горячей воды и принялась обмывать раны.

– Ты не умерла, потому что мистрис Койл – лучший целитель во всем Убежище. Лучше любых так называемых докторов, какие есть в этом городе. Даже плохие парни это знают. Почему, думаешь, они тебя сюда принесли, а не в клинику?

На ней был такой же длинный белый халат, как на мистрис Койл, но еще – короткий белый чепец с синей протянутой ладонью: она сказала, такой носят ученицы. Вряд ли ей было намного больше моего – ну, год или два, как бы они там ни меряли возраст на этой планете, но руки у нее были уверенные, ласковые и твердые.

– Ну, – голос прозвучал обманчиво легко, – и насколько же плохи эти плохие парни?

Дверь отворилась. Низенькая девочка, тоже в ученическом чепце, молоденькая, как Мэдди, но с темно-коричневой кожей и тучей на челе, просунулась внутрь.

– Мистрис Койл говорит, заканчивай тут.

Мэдди даже глаз от моих новых пластырей не подняла.

– Мистрис Койл знает, что у меня было время только на половину процедуры.

– Нас вызывают, – пискнула девочка.

– У тебя нас все время куда-то вызывают, Коринн.

Пластыри были почти такие же хорошие, как у меня на корабле: у меня от них уже холодило живот, а веки тяжелели и опускались. Мэдди закончила спереди и пошла отрезать еще, для спины.

– Не видишь – я занята?

– Там мужчина пришел, с ружьем, – выдала Коринн.

Руки Мэдди замерли в воздухе.

– Всем велели прийти на городскую площадь. И тебе, Мэдди Пул, чем бы ты там ни занималась. – Коринн вызывающе скрестила руки на груди. – Бьюсь об заклад, это идет армия.

Мэдди посмотрела мне в глаза. Я отвела взгляд.

– И увидим мы конец мира и свой, – провозгласила Коринн.

– Веселая ты у нас. – Мэдди закатила глаза. – Скажешь мистрис Койл, я буду через две секунды.

Коринн кисло посмотрела на нее, но убралась. Мэдди доделала повязку на спине. Я к этому времени уже почти уплыла.

– Теперь давай спи, – сказала Мэдди. – Все будет хорошо, вот увидишь. С чего бы им тебя спасать, если они все равно хотят…

Она не договорила. Только поджала губы, но потом все равно улыбнулась.

– Я всегда говорила, у Коринн серьезности хватает на всех нас вместе взятых.

Эта улыбка и была последним, што я увидела, прежде чем провалиться в сон.

– ТОДД!

Я проснулась рывком. Кошмар уже уносило прочь. Тодд ускользал от меня, исчезал…

Что-то стукнуло об пол. Книга свалилась у Мэдди с колен, а сама она терла глаза и зевала в кресле у кровати. Стояла ночь, в комнате было темно: только маленькая лампа горела на столике, за которым Мэдди полагалось читать.

– Кто такой Тодд? – Она снова зевнула, но уже сквозь улыбку. – Твой парень?

Но увидав выражение на моей физиономии, она живо перестала дразниться.

– Он кто-то важный?

Я кивнула, все еще тяжело дыша после кошмара; волосы прилепило ко лбу от пота.

– Кто-то важный.

Она налила мне воды из кувшина.

– Что случилось? – Я отпила глоток. – Вас куда-то вызывали?

– А, да. – Она снова плюхнулась в кресло. – Это было интересно.

Она рассказала, как все в городе (даже больше не в Убежище – в Новом Прентисстауне; от этого имени у меня в животе все сжалось) собрались на площади и смотрели, как к ним входит армия и как новый мэр казнит старого.

– Ну, только он его не казнил, – покачала головой Мэдди. – Он его пощадил. Сказал, что и нас всех тоже пощадит. Что больше не даст нам лекарства от Шума, и мужчины этому сильно не обрадовались, потому что вообще-то это было очень здорово – не слышать его последние полгода, но мы все должны знать свое место и помнить, кто мы такие, и еще мы все вместе будем строить новый дом, готовясь к прибытию следующих поселенцев.

Она сделала большие глаза и подождала, пока я чего-нибудь скажу.

– Я и половины не поняла, – вздохнула я. – Так лекарство правда есть?

Она как-то странно покачала головой, но вроде бы не отрицательно.

– Бог мой, так ты правда откуда-то не отсюда?

Я поставила стакан, наклонилась к ней, понизила голос.

– Мэдди, тут есть где-то коммуникационный центр?

Она так на меня посмотрела, словно я предложила ей немедленно переехать со мной на одну из лун, по выбору.

– Чтобы я могла выйти на связь с нашими кораблями. Может, тарелка такая, большая, вогнутая? Или башня?

Она задумалась и наконец выдала – тоже шепотом:

– В холмах есть одна старая металлическая башня. Но я даже не знаю, правда ли она комму… никационная. Она уже целую вечность стоит заброшенная. К тому же тебе все равно до нее не добраться. Там же целая армия, Ви.

– Сколько народу?

– Много. – Мы так обе до сих пор и шептали. – Говорят, сегодня ночью они угонят последних женщин.

– Они – чего?

Она пожала плечами.

– Коринн сказала, какая-то женщина из города ей сказала, они взяли всех наших спаклов.

Я приподнялась, пластыри натянулись.

– Спаклов?

– Местный аборигенный вид.

– Я знаю, кто они такие. – Я совсем села, пластыри еще надавили. Тодд мне рассказывал, что тут произошло. – Мэдди, если мэр отделяет женщин и спаклов, мы в реальной опасности. В самой худшей, какая только бывает.

Я откинула простыни, чтобы встать, но тут мне живот словно молнией разорвало. Я вскрикнула и упала обратно.

– Шов разошелся, – пожурила Мэдди, вставая.

– Пожалуйста. – Я даже зубами заскрипела от боли. – Нам нужно отсюда выбираться. Бежать!

– Ты не в том состоянии, чтобы куда-то бежать. – Она протянула руку к моим пластырям.

Но именно в этот миг в дверь вошел мэр.

6

Разные стороны одной истории

[Виола]

Внутрь его провела мистрис Койл – лицо суровее прежнего, лоб в морщинах, челюсти крепко сжаты. Даже видевши ее до этого всего один раз, я поняла, что она далеко не счастлива.

За нею стоял он. Высокий, тонкий, широкоплечий, весь в белом – и в шляпе, которую он снимать не стал.

Я никогда его толком не видела. Тогда, на площади, я истекала кровью, умирала…

Но это был точно он.

Это мог быть только он.

– Добрый вечер, Виола, – поздоровался. – Я уже очень давно ждал нашей встречи.

Мистрис Койл одним взглядом охватила мое сражение с простыней и тянущуюся ко мне Мэдди.

– Какие-то проблемы, Мадлен?

– Кошмар приснился. – Мэдди мельком поймала мой взгляд. – Думаю, у нее разошелся шов.

– Мы разберемся с этим позже, – сказала мистрис Койл так серьезно и спокойно, что мгновенно завладела вниманием Мэдди полностью. – А сейчас дай ей четыреста единиц джефферова корня.

– Четыреста?! – изумленно брякнула Мэдди, но увидела выражение лица начальницы и быстро поправилась: – Да, мистрис.

Легонько пожала мне руку и вышла из комнаты.

Оставшиеся двое долго смотрели на меня.

– Это все, мистрис, можете идти, – бросил наконец мэр.

Мистрис Койл на прощание посмотрела на меня – то ли чтобы приободрить, то ли спросить что-то, то ли сказать… но я была слишком перепугана и не поняла. А она тем временем, пятясь, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Оставила меня с ним одну.

Молчание повисло в воздухе. Стало расти… Разрослось на всю комнату… И, наконец, стало совершенно ясно, что говорить первой придется мне. Я сжала простыню кулаком, подтащила к груди – в боку снова молнией ударила боль.

– Вы – мэр Прентисс.

Голос, конечно, дрожал, но я все равно это выговорила.

– Президент Прентисс, – поправил он, – но тебе я, конечно, известен как мэр.

– Где Тодд? – Я, не мигая, уставилась ему в глаза. – Что вы с ним сделали?

Он улыбнулся.

– Ум в первой же фразе, отвага – во второй. Мы с тобой могли бы подружиться.

– Он ранен? – Я попыталась проглотить жар, подымавшийся в груди. – Он жив?

Целую секунду казалось, что он не станет мне отвечать – даже не заметит, что я вообще спрашивала, но потом он сказал:

– С Тоддом все хорошо. Он жив, здоров и спрашивает о тебе всякий раз, как раскрывает рот.

Я поняла, что в ожидании ответа как-то забыла дышать.

– Это правда?

– Конечно, правда.

– Я хочу видеть его.

– А он хочет видеть тебя, – сказал мэр Прентисс. – Но всему свое время.

Он продолжал улыбаться. Выглядел почти дружелюбно.

Вот человек, от которого мы бежали все эти недели. Стоит прямо у меня в комнате, а я едва двинуться могу от боли.

И он, понимаете, улыбается.

И выглядит почти дружелюбным.

Если он причинил Тодду какой-то вред, если он его хоть пальцем тронул…

– Мэр Прентисс…

– Президент Прентисс, – снова повторил он и тут же просветлел голосом. – Но ты можешь звать меня просто Дэвид.

На это я ничего не сказала, но постаралась вдавиться сильнее в повязки, чтобы как-то заглушить боль.

Было в нем что-то такое… Никак не разберу что…

– Ну, то есть, если ты разрешишь мне звать тебя Виолой.

В дверь постучали. Вошла Мэдди с флаконом в руке.

– Джеффер, – сообщила она, глядя строго в пол. – От боли.

– Разумеется. – Мэр отошел от кровати, держа руки за спиной. – Делайте свое дело.

Мэдди налила мне стакан воды и проследила, как я глотаю четыре желтых гелевых капсулы, на две больше, чем раньше. Потом забрала стакан и, стоя спиной к мэру, наградила таким твердым, решительным взглядом, без улыбки, но храбрости в нем было просто до краев, так что мне даже лучше разом стало. Чуть-чуть, конечно, но все-таки. От этого взгляда я почувствовала себя как-то сильнее.

– Она очень быстро устанет, – сообщила Мэдди мэру, по-прежнему не глядя на него.

– Понимаю.

Она вышла и закрыла дверь. В животе у меня сразу же начало расти тепло, но прошла еще целая минута, пока боль не сдалась и не начала удаляться, забирая с собой сотрясавшую все тело дрожь.

– Итак, – сказал мэр, – ты разрешишь?

– Разрешу что?

– Звать тебя Виолой.

– Я все равно не смогу этому помешать. Зовите, если хотите.

– Хорошо. – Он не сел, не двинулся с места; улыбка так и осталась на губах, как приклеенная. – Когда тебе станет лучше, Виола, я бы очень хотел побеседовать с тобой.

– О чем?

– О ваших кораблях, конечно, – ответил он. – Которые приближаются с каждой минутой.

– О каких кораблях?

– Нет-нет-нет-нет-нет. – Он все так же с улыбкой покачал головой. – Ты так хорошо начала: ум и отвага. Ты была сильно напугана, но это не помешало тебе разговаривать со мной спокойно и четко. Восхитительное самообладание. – Он наклонил голову. – Но к этому еще хорошо бы добавить честность. Мы обязаны начать наше общение с честности, Виола, а иначе как нам вообще продолжать?

Куда это продолжать, машинально подумала я?

– Я уже сказал тебе, что Тодд жив и здоров. И это была правда. – Он положил руку на изножье койки. – И он будет в безопасности и дальше. Но ты должна ответить мне правдой на эту правду.

Можно не объяснять: одно напрямую будет зависеть от другого.

Тепло поползло от живота вверх: все кругом становилось медленнее, мягче, молния перестала бить в бок, но и ясность сознания решила уйти вместе с ней. Зачем было давать две дозы, если я от них засну – не успеешь оглянуться? Так быстро, что и поговорить толком не успею с…

Ага.

Ага.

– Я должна его увидеть, чтобы поверить вам, – пробормотала я.

– Скоро, – ответил он. – В Новом Прентисстауне сначала много чего нужно сделать. И много чего исправить.

– Хотят его жители того или нет. – Мои веки наливались неудержимой тяжестью.

Я с усилием их разлепила и только тогда поняла, что последнюю фразу сказала вслух.

Он опять улыбнулся.

– В последнее время я что-то часто это говорю, Виола. Война окончена. Я тебе не враг.

Я удивленно подняла отяжелевшие веки.

Нет, я его боялась. Реально боялась.

Но…

– Вы были врагом женщинам Прентисстауна, – сказала я. – И врагом всему населению Фарбранча.

Он несколько напрягся, хотя и постарался мне этого не показать.

– Сегодня утром в реке было найдено тело. В шее у тела торчал нож.

Я постаралась не сделать большие глаза, пусть и под джеффером. Мэр очень пристально за мной наблюдал.

– Возможно, гибель этого человека имела свои причины, – продолжал он. – Возможно, у человека были враги.

Как вонзаю нож…

И закрыла глаза.

– Что до меня, – сказал мэр, – то моя война окончена. Как и моя солдатская служба. Настало время управления. Время возглавить людей и сплотить их.

Отделив одних от других, подумала я, но дыхание уже замедлялось. Белизна комнаты сделалась ярче, но так мягко, нежно – мне хотелось упасть в нее и спать, спать, спать… Я еще немного утонула в подушке.

– Сейчас я тебя оставлю, – сказал он. – Но мы еще увидимся.

Рот раскрылся, дыхание пошло через него… Сон уже взял надо мной власть.

Он смотрел, как я отплываю…

А потом сделал одну очень неожиданную вещь.

Шагнул к кровати и укрыл меня простыней. Можно сказать, почти подоткнул.

– Но прежде, чем я уйду, – сказал он, – у меня есть к тебе одна просьба.

– Чего? – Я уже с трудом оставалась в сознании.

– Я хочу, чтобы ты назвала меня «Дэвид».

– Чего? – Язык едва ворочался во рту.

– Хочу, чтобы ты сказала: «Спокойной ночи, Дэвид».

Джефферс так ловко разделил меня на части, что слова выскочили сами: я и понять не успела, что они уже слетают у меня с языка.

– Спокойной ночи, Дэвид.

Даже сквозь снотворное марево я заметила, что он слегка удивился… и даже как будто разочаровался. Но быстро взял себя в руки.

– И тебе спокойной ночи, Виола.

Он кивнул мне и направился к двери.

И тут до меня дошло, что в нем такого особенного.

– Я вас не слышу, – прошептала я.

Он замер, обернулся.

– Я сказал: «И тебе то…»

– Нет, – с трудом жуя слова, выговорила я. – Я вас не слышу. Не слышу, как вы думаете.

Он поднял брови.

– Надеюсь, что так.

Кажется, я отключилась еще до того, как он вышел.

И не просыпалась очень, очень долго, но потом снова вынырнула в солнечный свет, моргая и смутно гадая, что было сном, а что – явью.

(…отец протягивал руку и помогал забраться по трапу в модуль: «Добро пожаловать на борт, шкипер!..»)

– А ты храпишь, – известил меня голос.

Коринн сидела в кресле. Ее вооруженные иголкой пальцы порхали над куском материи с такой быстротой и ловкостью, словно этим занималась вовсе не она. Словно чьи-то другие свирепые руки что-то там делали у нее на коленях.

– Не храплю.

– Храпишь. Как корова в течке.

Я откинула простыню. Пластыри уже кто-то поменял. Молнийная боль ушла: видимо, и шов тоже успели починить.

– Сколько я спала?

– Больше дня, – неодобрительно сказала она. – Президент уже дважды присылал своих людей справиться о твоем состоянии.

Я нерешительно ощупала рану в боку. Боли почти совсем не было.

– Нечего сказать на это, моя девочка? – Игла с новой яростью накинулась на ткань.

– А что я могу сказать? – нахмурилась я. – Я его даже не знаю.

– А вот он прямо очень хотел с тобой познакомиться. Ой! – Она зашипела и сунула палец в рот. – Все это время он держал нас тут взаперти. – Палец она так и не вынула. – Все это время мы даже из здания выйти не могли.

– Не вижу, в чем тут моя вина.

– Потому что это не твоя вина, моя девочка. – Мистрис Койл вошла и наградила Коринн суровым взглядом. – И никто здесь не думает по-другому.

Коринн встала, слегка поклонилась начальнице и молча вышла.

– Как ты себя чувствуешь? – осведомилась та.

– Тормознуто.

Я села – на сей раз это было гораздо легче – и заодно обнаружила, что мне очень надо в туалет, о чем и сообщила мистрис Койл.

– Что ж, тогда давай посмотрим, сможешь ли ты стоять самостоятельно.

Я хорошенько набрала воздуху и попробовала спустить ноги на пол. Они не сразу согласились гнуться, но, в конце концов, все же оказались где надо, а потом я на них встала и даже проковыляла к двери.

– Мэдди правду сказала, что вы лучший целитель в городе, – восхитилась я.

– Мэдди никогда не врет.

Она довела меня по длинному белому коридору до туалета. Когда я закончила, помыла руки и снова отворила дверь, мистрис Койл ждала меня с плотной белой рубашкой в руках – длиннее и куда симпатичнее, чем та сорочка с завязками на спине, что была на мне сейчас. Я натянула ее через голову и пошла обратно в палату – не совсем твердо, но пошла же!

– Президент справлялся о твоем здоровье. – Мистрис Койл поддержала меня, потому что ноги все равно заплетались.

– Коринн мне уже говорила. – Я взглянула на нее краем глаза. – Это все из-за кораблей с новыми поселенцами. Я его не знаю. И я не на его стороне.

– Угу. – Мистрис Койл провела меня через двери в комнату и до самой кровати. – Стало быть, ты в курсе, что есть разные стороны?

Я опустилась на кровать, потрогала языком зубы.

– Вы специально дали мне двойную дозу джефферса, чтобы мне не пришлось слишком долго с ним разговаривать? Или чтобы я не сказала ему слишком много?

Она кивнула, словно одобряя мою сообразительность.

– Нам не помешало бы ни то, ни другое.

– Можно было просто попросить.

– Времени не хватило. – Она опустилась в кресло рядом с кроватью. – Мы его знаем только по его стороне истории, девочка моя, и сторона эта скверная, очень скверная. Что бы он там ни говорил про новое общество, к беседе с ним лучше подготовиться заранее и как следует.

– Я его не знаю, – снова повторила я. – Я вообще ничего не знаю.

– Зато если правильно подойти к делу, ты можешь многое узнать от мужчины, который тобой интересуется.

Я попыталась прочесть ее, понять, что она пытается мне сказать, но местные женщины ведь лишены Шума…

– Вы сейчас о чем? – спросила я как есть.

– О том, что пора тебе хорошенько подзаправиться. – Она встала и смахнула невидимую пушинку с халата. – Велю Мадлен принести тебе завтрак.

Она направилась к дверям, взялась за ручку, но поворачивать не стала.

– Только имей в виду вот что, – сказала она, стоя спиной ко мне. – Если стороны действительно есть и на одной из них этот президент, – тут она метнула в меня острый взгляд через плечо, – то я – со всей определенностью на другой.

7

Мистрис Койл

[Виола]

– Кораблей всего шесть, – сообщила я из кровати, в третий раз за столько же дней – дней, пока Тодд был где-то там… неизвестно где, а я понятия не имела, что с ним происходит… да и вообще с кем бы то ни было там, снаружи.

Из окна комнаты я все время видела марширующих мимо солдат, но они маршировали себе, и только. Все в доме исцеления ждали, что они могут в любой момент вломиться к нам, учинить что-нибудь ужасное – утвердить как-то свою победу.

Но они так и не вломились. Просто маршировали мимо.

Мужчины приносили нам еду к задней двери, а в остальном целительниц оставили спокойно заниматься своим делом.

Уйти все равно никто никуда не мог, но внешний мир не закончился и даже не собирался. Впрочем, никто этого и не ожидал. По крайней мере, мистрис Койл была совершенно уверена в одном: худшее еще только впереди.

Я невольно с ней соглашалась.

Итак, мистрис Койл нахмурилась и поглядела в свои записи:

– Всего шесть?

– Восемьсот спящих поселенцев и три семьи смотрителей в каждом, – сказала я.

Мне уже хотелось есть, но пока она не объявит, что консультация окончена, никакой еды точно не будет.

– Мистрис Койл…

– И ты уверена, что смотрителей в сумме восемьдесят один человек?

– Кому, как не мне, это знать, – пожала плечами я. – Я с их детьми в школе училась.

– Я понимаю, что тебе скучно, Виола, – она подняла глаза, – но информация – это сила. Та информация, которую мы ему даем. И которую от него получаем.

– Вот про шпионство я точно ничего не знаю, – нетерпеливо вздохнула я.

– Это не шпионство. – Она снова вернулась к запискам. – Это просто выяснение фактов. – Записала что-то в тетради. – Четыре тысячи восемьсот восемьдесят один человек.

Это она произнесла почти что себе под нос.

Я тоже поняла смысл сказанного. Больше, чем все население этой планеты вместе взятое. Достаточно, чтобы изменить все.

Только вот как? Как изменить?

– Когда он снова придет с тобой разговаривать, о кораблях ему рассказывать нельзя, – сказала мистрис Койл. – Пусть сам гадает. Ни в коем случае не выдавай точную цифру.

– Ага, а еще постарайся выпытать, что можно, – саркастически кивнула я.

Она закрыла тетрадь. Консультация, надо понимать, закончилась.

– Информация – это сила, – повторила она.

Я сидела в кровати, опираясь на подушку. Быть пациенткой мне уже порядком осточертело.

– Можно я вас кое о чем спрошу?

Она встала, одернула халат.

– Разумеется.

– Почему вы мне доверяете?

– Я помню твое лицо, когда он вошел в комнату, – прямо и без колебаний сказала мистрис Койл. – Ты выглядела так, словно увидела своего злейшего врага.

Она застегнула халат до самого подбородка. Я не отрывала от нее взгляда.

– Если бы я только могла найти Тодда или добраться до той коммуникационной башни…

– И немедленно попасться в лапы армии? – Она не нахмурилась, просто посмотрела светло и холодно. – И лишить нас нашего единственного преимущества? Нет, моя девочка, – она открыла дверь, – пусть президент сам придет к нам, и тогда мы сумеем извлечь пользу из того, что от него узнаем.

– Кто это мы? – бросила я ей в спину, но она уже вышла.

– …и последнее, что я реально помню, это как он поднимает меня и несет вниз по длинному-длинному склону. И твердит, что я не умру, что он меня спасет.

– Ух ты! – тихонько выдохнула Мэдди.

Колечки волос выбились у нее из-под чепца – это мы с ней ходили туда-сюда по коридорам (туда по одному, сюда – по другому), чтобы укрепить мои силы.

– И он тебя действительно спас.

– Но зато он не может убивать, – продолжала я, – совсем. Даже чтобы сохранить себе жизнь. Вот из-за этого они так хотят его себе. Он не такой, как они. Однажды он убил спакла, и ты бы видела, как после этого страдал. И вот теперь он у них…

Мне пришлось остановиться, долго моргать и смотреть в пол.

– Мне надо выбраться отсюда! – Я скрипнула зубами. – Я не шпионка. Мне просто нужно его найти и добраться до той башни и предупредить их. Наверное, они смогут послать помощь. У них есть еще корабли-разведчики, которые могли бы быстро долететь сюда. И оружие…

Мэдди напряглась, как всегда, когда я начинала так говорить.

– Нас еще даже не выпускают наружу.

– Нельзя просто брать и принимать все, что люди тебе говорят, Мэдди. Особенно если они на плохой стороне.

– А еще нельзя пойти и подраться в одиночку с целой армией. – Она развернула меня обратно и улыбнулась. – Даже если ты – великая и отважная Виола Ид.

– Я это уже делала раньше, – возразила я. – С ним – делала.

– Ви… – Она понизила голос.

– Я потеряла родителей, – хрипло сказала я. – И я никак не смогу вернуть их назад. А теперь я потеряла и его. И шанс вернуть его есть, и даже если это всего лишь шанс…

– Мистрис Койл этого не допустит, – сказала Мэдди, но что-то в ее голосе заставило меня поднять глаза.

– Но? – продолжила фразу я.

Мэдди промолчала – просто довела меня до коридорного окна, выходившего на дорогу. Мимо под ярким солнцем шли солдаты – в одну сторону; телега, полная пыльно-пурпурного зерна, ехала в другую. Шум от города маршировал так уверенно, будто сам был армией.

Сначала он был не похож ни на какой другой слышанный раньше Шум – странный, жужжащий, скрежещущий звук, словно металл визжал о металл. Но вот он стал громче, будто тысяча человек орала одновременно. По сути так оно и было. Шум слишком громкий и беспорядочный, чтобы разобрать в нем отдельных людей.

И тем более – чтобы выловить одного-единственного мальчика.

– Возможно, все не так плохо, как мы тут себе думаем. – Мэдди говорила медленно, взвешивая слова, будто пробовала каждое на вкус. – Я хочу сказать, город-то выглядит вполне мирно. Громко, да, но мужчины, привозившие еду, говорят: магазины вот-вот снова откроются. Наверняка твой Тодд где-то там уже работает… делает какое-то дело, живой и здоровый, и ждет не дождется увидеть тебя.

Кто ее знает, почему она так говорила. То ли сама в это верила, то ли хотела заставить меня поверить. Я вытерла нос рукавом.

– Может, это и правда.

Она наградила меня долгим взглядом: как пить дать, что-то думала, но вслух не говорила, – а потом повернулась обратно к стеклу.

– Ты только послушай, как они рычат.

Кроме мистрис Койл тут было еще три целительницы. Мистрис Ваггонер – коротенькая, круглая, как пуховка, женщина в морщинках и с усами. Мистрис Надари, которая занималась онкологией, – я ее видела только раз: она закрывала за собой дверь. И мистрис Лоусон – вообще-то она лечила детей в другом доме, но оказалась в ловушке в нашем: она пришла посоветоваться с мистрис Койл, но тут город сдался, и она застряла и с тех пор страшно беспокоилась за детишек, которых бросила без присмотра.

Ну и еще ученицы, с десяток, не считая Мэдди и Коринн. Эти, кажется, были главные во всем доме, так как работали непосредственно с мистрис Койл, а может, и во всем Убежище. Остальных я видела редко, только когда они поспешали за одной из целительниц: стетоскопы подпрыгивают на груди, халаты хлопают – явно ищут, чего бы еще такого поделать?

Потому что делать было особо нечего. Дни шли, город постепенно привыкал к тому, что творилось за дверьми, – что бы там у них ни творилось. Большинство пациентов уже выздоравливало, а новые к нам больше не поступали. Всех пациентов мужского пола в первую же ночь отсюда вывезли, объяснила Мэдди, даже тех, кого нельзя было перемещать, а женщины, казалось, болеть перестали, хотя ни нашествие, ни сдача города, по идее, не должны были этому помешать.

Мистрис Койл все это изрядно беспокоило.

– Если она не может лечить, то кто она тогда вообще такая? – Коринн как-то слишком сильно затянула резиновый жгут вокруг моей руки. – Она раньше заправляла всеми домами исцеления, не одним только этим. Все ее знали, все уважали. Она даже какое-то время была председателем городского совета.

– Она управляла городом? – удивилась я.

– Много лет назад. Осела на одном месте, можно сказать. – Мэдди всадила мне в руку иголку – конечно, сильнее, чем требовалось. – Она всегда говорит, что когда ты большой начальник, люди, которые тебя раньше любили, с каждым днем ненавидят все больше. – Тут она со значением посмотрела мне в глаза. – И я тоже так думаю.

– Так что случилось-то? – спросила я. – Почему она больше не председатель?

– Сделала одну ошибку, – чопорно ответствовала Коринн. – И люди, которым она не нравилась, этим воспользовались.

– Какую ошибку?

Ее постоянно нахмуренный лоб сделался еще более хмурым.

– Спасла одну жизнь. – Она так сдернула резинку с руки, что на коже остался след.

Прошел еще день, потом еще и еще – ничего не изменилось. Нас так никуда и не выпускали. Еду приносили. Мэр не появлялся. Его люди проверяли, как я там, но обещанный разговор так и не состоялся. Он просто оставил меня в покое. Пока что.

Интересно, почему?

Ну, как бы там ни было, все только о нем и говорили.

– Знаете, что еще он сделал? – сказала за ужином мистрис Койл (за моим первым ужином, когда мне разрешили встать с постели и прийти в столовую). – У него уже не просто штаб-квартира в соборе – он там себе дом устроил.

Женщины вокруг неодобрительно зацокали языками. Мистрис Ваггонер даже тарелку оттолкнула.

– Не иначе как Богом себя возомнил, – припечатала она.

– Однако город он жечь не стал, – заметила я с другого конца стола.

Мэдди с Коринн разом подняли глаза от тарелок – очень большие глаза.

– Мы все думали, что сожжет. Но он не стал, – закончила я как ни в чем не бывало.

Мистрис Ваггонер и мистрис Лоусон со значением посмотрели на мистрис Койл.

– Ты еще очень молода, Виола, – сказала та. – И не стоит задирать тех, кто старше тебя.

– Я вовсе не это имела в виду, – удивленно поморгала я. – Только хотела сказать, что мы не этого от него ожидали. – Мистрис Койл отправила в рот еще одну ложку, не сводя с меня пристального взгляда. – Он поубивал всех женщин у себя в городе, потому что не слышал их. Потому что не мог знать их так, как знали мужчин до лекарства.

Две другие мистрис согласно кивнули. Я уже открыла рот, чтобы разглагольствовать дальше, но мистрис Койл меня опередила.

– Но правда также и то, девочка моя, – сказала она, – что все пережитое нами с самого дня приземления на эту планету, – и никем не жданный Шум, и хаос, что последовал за этим открытием, – остается неведомо твоим друзьям там, наверху. Все, что произошло с нами, теперь должно будет случиться и с ними.

Я не ответила, я просто смотрела на нее.

– И кто, по-твоему, должен отвечать за этот процесс? Он?

Она явно закончила беседу со мной и вернулась к тихому разговору с остальными мистрис. Коринн снова принялась за еду (с самодовольной ухмылкой на физиономии). Мэдди продолжала таращиться на меня большими глазами, но мне было решительно не до нее.

В воздухе висело слово.

Когда она сказала «он?»… – уж не имела ли мистрис Койл в виду: «или она?».

На девятый день затворничества пациенткой я быть перестала. Мистрис Койл вызвала меня к себе в кабинет.

– Твоя одежда. – Она протянула мне сверток через стол. – Если хочешь, можешь переодеться в нее. Снова почувствуешь себя человеком.

– Спасибо, – совершенно искренне поблагодарила я и удалилась за ширму.

Стащив с себя больничную сорочку, я уставилась на рану – та уже почти исцелилась и спереди, и сзади.

– Вы и правда совершенно удивительный целитель, – поделилась я оттуда.

– Стараюсь, – ответили из-за стола.

Развернув сверток, я действительно обнаружила всю свою старую одежду, свежевыстиранную, пахнущую так хрустяще и чисто, что у меня на лице что-то странно натянулось. Я даже не сразу поняла, что улыбаюсь.

– А знаешь, ты очень храбрая девочка, Виола, – сказала мистрис Койл, пока я одевалась. – Хоть и не знаешь, когда стоит помолчать.

– Ну, спасибо, – чуть-чуть обиделась я.

– Крушение корабля, гибель родителей, небывалое путешествие сюда – и все это ты пережила, проявив редкую смышленость и находчивость.

– Мне помогали. – Я села, чтобы надеть чистые носки.

На столике сбоку лежала тетрадка мистрис Койл, сплошь исписанная протоколами наших с ней консультаций. Я быстро подняла глаза: мистрис Койл была по ту сторону ширмы, а мы с тетрадкой – по эту. Я протянула руку и открыла обложку.

– Я чувствую в тебе большой потенциал, моя девочка, – продолжала мистрис. – Способности к лидерству.

Тетрадь оказалась кверху ногами. Шевелить ее я побоялась, чтобы не производить лишнего шума, и попросту обошла столик – интересно же, что там написано?

– Я вижу в тебе многое от себя самой.

На первой странице, еще до начала записей, красовалась написанная синим одна-единственная буква.

О.

И все.

– Мы – это то, какой выбор мы делаем, Виола, – говорила мистрис Койл. – И ты можешь быть для нас очень, очень полезна. Если таков будет твой выбор.

Я оторвалась от тетрадки.

– Для нас – это для кого?

Дверь распахнулась так внезапно и громко, что я подскочила и поскорее высунула голову из-за ширмы. К нам ворвалась Мэдди.

– Там посланник, – едва переводя дух, выдала она. – Женщинам можно начинать выходить.

– Тут так громко, – сказала я, морщась от РЕВА, который стоял на улице.

Все Шумы Нового Прентисстауна звучали вместе, перекрикивая друг друга.

– Ты привыкнешь, – пообещала Мэдди.

Мы с ней сидели на скамейке перед магазином, пока Коринн и еще одна ученица, Теа, покупали припасы для дома исцеления, готовясь к возможному притоку новых пациентов.

Я глазела по сторонам. Магазины открыты, кругом люди: в основном пешком, но местами на лошадях и на делебайках. Если не слишком приглядываться, даже и не заподозришь, будто здесь что-то не так.

Но потом ты видишь, что мужчины на дороге никогда между собой не разговаривают. А женщинам можно выходить только группами по четыре и только днем, и только на один час зараз. И группы по четыре, тоже между собой не общаются. А мужчины Убежища к нам на пушечный выстрел не подходят.

И еще солдаты на каждом углу. С ружьями, да.

Зазвонил колокольчик – это дверь магазина открылась. Наружу вылетела Коринн: по уши в пакетах, лицо – туча тучей. Следом трусила Теа.

– Магазинщик говорит, с тех пор как забрали спаклов, никто о них больше не слышал. – Коринн почти швырнула пакет мне на колени.

– Коринн и ее ушлепки. – Теа закатила глаза и выдала мне еще один.

– Не смей их так называть, – взвилась с разворота Коринн. – Если даже мы не могли по-человечески с ними обращаться, что, по-твоему, он с ними сделает? А? Головой подумала?

– Ты меня извини, Коринн, – вставила Мэдди, не успела я полюбопытствовать, что та имела в виду. – Но тебе не кажется, что это о нас сейчас надо беспокоиться?

Мэдди прищурилась на каких-то солдат, которые услышали вопли Коринн. Солдаты не двигались с места, даже с веранды продуктовой лавки не сошли – но они смотрели.

– Это было бесчеловечно – то, что мы с ними делали, – не унималась Коринн.

– Но они и не люди, – вполголоса сказала Теа, тоже глядя на солдат.

– Теа Риз! – У Коринн аж вена на лбу вздулась. – Как ты смеешь называть себя целительницей и говорить такие…

– Да, да, хорошо, – попыталась утихомирить ее Мэдди. – Это было ужасно. Согласна. Ты знаешь, мы все с тобой согласны, но давайте уже закончим этот разговор.

– Ты вообще о чем? – вмешалась, наконец, я. – Что вы с ними делали?

– Лекарство! – Коринн сказала это, будто выругалась.

– Они определили, что лекарство работает, на спаклах. – Мэдди повернулась ко мне и устало вздохнула.

– Делая опыты на спаклах, – подчеркнула Коринн.

– Там все сложно, – пояснила Мэдди. – Спаклы, понимаешь ли, не говорят. Ну, они эдак щелкают ртом, немного, но это примерно как мы пальцами щелкаем.

– Шум для них был единственным средством общения, – сказала Теа.

– Оказалось, что с ними на самом деле необязательно разговаривать, чтобы дать понять, что нам от них надо, – сказала Коринн (еще громче прежнего). – Так что зачем им друг с другом-то общаться? А?

До меня, наконец, начало доходить.

– И лекарство?..

– Оно делает их послушными, – кивнула Теа.

– Те же рабы, но лучше, – горько вставила Коринн.

Тут у меня отвалилась челюсть.

– Так они были рабами?

– Тсссс! – резко шикнула Мэдди и дернула головой в сторону наблюдающих за нами солдат.

Из-за отсутствия Шума те казались странно и зловеще пустыми, особенно на фоне РЕВА прочих мужчин.

– Мы им как будто языки вырезали. – Голос Коринн понизила, но кипеть продолжала.

Но Мэдди уже тащила нас прочь, то и дело оглядываясь через плечо на солдат.

Которые провожали нас взглядами.

Мы вернулись в дом исцеления молча и короткой дорогой. Вошли внутрь под синей протянутой ладонью, нарисованной над притолокой. Вернее, это Коринн и Теа вошли, а меня Мэдди удержала, легонько прихватив за руку.

Поозиравшись некоторое время по сторонам, она повернулась ко мне: между бровями залегла отчетливая складка.

– То, как эти солдаты на нас смотрели… – начала она.

– Да?

Она обняла себя руками и поежилась.

– Не уверена, что эта версия мира мне нравится.

– Знаю, – тихо ответила я.

Она помолчала, потом решительно посмотрела в глаза.

– Твои люди смогут нам помочь? Смогут это остановить?

– Не знаю, – честно сказала я. – Но лучше попробовать это выяснить, чем просто сидеть и ждать, пока случится самое худшее.

Она еще раз оглянулась – не подслушивает ли кто?

– Мистрис Койл – блестящий целитель, – сказала Мэдди. – Но иногда она слышит только себя.

Она еще помолчала, кусая губу.

– Мэдди?

– Мы подумаем над этим.

– Над чем подумаем?

– Если выдастся шанс… и только если он выдастся, – она снова огляделась, – мы посмотрим, как бы так выйти на связь с твоими кораблями.

8

Самая новая ученица

[Виола]

– Но рабство – это неправильно, – заявила я, скатывая еще один бинт.

– Целители всегда были против него. – Мистрис Койл внесла в опись еще одну коробку. – Даже после войны со спаклами мы считали этот институт бесчеловечным.

– Тогда почему вы это не прекратили?

– Если ты когда-нибудь увидишь настоящую войну, – она не поднимала глаз от планшета, – то поймешь: война умеет только разрушать. От войны никому не убежать. Не спастись. Даже тем, кто выжил. Ты просто принимаешь те вещи, которые в любое другое время привели бы тебя в ужас, – потому что на какое-то время жизнь утратила всякий смысл.

– Война превращает мужчин в чудовищ, – так сказал Бен той ночью в странном месте, где люди Нового света закапывают своих мертвых.

– И женщин тоже, – кивнула мистрис Койл и простучала пальцем по коробкам со шприцами, считая их.

– Но война со спаклами закончилась уже очень давно, разве нет?

– Тринадцать лет назад.

– Тринадцать лет, за которые вполне можно было успеть исправить неправильное.

Она наконец подняла на меня глаза.

– В юности жизнь выглядит такой простой, моя девочка.

– Но вы же могли что-то сделать! – воскликнула я. – У вас была власть!

– Кто тебе сказал, что у меня была власть?

– Коринн сказала…

– Ах, Коринн… – Она снова опустила глаза в планшет. – Она изо всех сил старается любить меня, несмотря на факты.

Я открыла еще пакет с расходными материалами.

– Но если вы и правда возглавляли совет, или что это там было, – нажала я, – вы точно имели возможность хоть что-нибудь сделать для спаклов.

– Иногда, девочка, – она недовольно посмотрела на меня, – тебе удается вести людей туда, куда им совсем не хочется идти, но только иногда. Большую часть времени это не так. Спаклов не вышло бы освободить. Только не после того, как их победили в этой глупой и злой войне. И не когда нам нужно было столько рабочих рук, чтобы восстанавливать разрушенное. Но к ним можно было хотя бы лучше относиться. Нормально кормить, задавать гуманное время работы, давать жить вместе с семьями. И все эти победы, Виола, одержала для них я.

Теперь она писала с куда большим нажимом. Я понаблюдала за ней несколько секунд, потом решилась.

– Коринн сказала, вас выгнали из совета за то, что вы спасли чью-то жизнь.

Она не ответила – только положила планшет и посмотрела на верхнюю полку. Встала, сняла с нее ученический чепец и сложенный белый халат. Дальше это все полетело в меня.

Я поймала.

– Это для кого?

– Хочешь узнать, что такое лидер? Ну так давай наставим тебя на путь.

Я посмотрела ей в лицо.

Потом посмотрела на одежду.

С тех пор у меня и поесть-то времени особо не было.

В тот же день, как женщинам разрешили выходить, у нас появились восемнадцать новых пациентов. Пациенток. Все с разными жалобами: аппендицит, сердце, прерванная онкотерапия, сломанные кости. Все они оказались в ловушке, заперты в домах, без сыновей, без мужей. На следующий день пришли еще одиннадцать. Мистрис Лоусон убежала в детский дом исцеления, как только смогла. Мистрис Койл, Ваггонер и Надари носились из комнаты в комнату, выкрикивали распоряжения, спасали жизни. За это время вряд ли хоть кто-то вообще сомкнул глаза.

И нам с Мэдди тоже случая так и не представилось – того самого случая. Мы даже не заметили, что мэр так и не пришел меня повидать. Я бегала туда-сюда, путалась у всех под ногами, помогала где могла и загружала в голову новую науку.

Прирожденного целителя из меня, впрочем, не вышло.

– Не получится у меня ничего. Не понимаю, как это делается. – Это я опять не смогла измерить давление милейшей старушке по имени мистрис Фокс.

– Это делается вот так. – Коринн глянула вверх, на часы.

– Терпение, моя красавица. – Личико миссис Фокс все пошло морщинками от улыбки. – Ежели хочешь чему-то научиться, учись с толком.

– Тут вы правы, миссис Фокс. – Коринн сурово поглядела на меня. – Давай еще раз.

Я снова накачала манжету и принялась выслушивать через стетоскоп нужные ввуш, ввуш в жилах у миссис Фокс. И с секундомером еще сверять, ага.

– Шестьдесят на двадцать? – слабо предположила я.

– Что ж, давай проверим, – согласилась Коринн. – Вы сегодня утром умерли, миссис Фокс?

– Бог мой, вроде нет, – заинтересованно ответила она.

– Значит, скорее всего, не шестьдесят на двадцать.

– Я всего только третий день этим занимаюсь, – проворчала я.

– А я – все шесть лет, – отбрила Коринн. – И я была куда моложе тебя, когда начала, девочка моя. И на́ тебе, явилась не запылилась, даже давление померить не может, а поди ж ты, уже ученица, совсем как я. Забавная штука жизнь, а?

– У тебя все отлично получается, душенька, – это миссис Фокс мне.

– Ничего не отлично, миссис Фокс, – возразила Коринн. – Простите, что приходится противоречить, но некоторые здесь считают целительство священным долгом.

– Я считаю его священным долгом, – машинально брякнула я, но это оказалось ошибкой.

– Целительство – это не просто работа, моя девочка, – назидательно сказала Коринн, причем «моя девочка» у нее прозвучало ну очень оскорбительно. – В жизни нет ничего важнее возможности ее сохранить. Мы – божьи руки в этом мире. Мы – противоположность твоего друга-тирана.

– Стоп, он мне не…

– Позволить другому – кому угодно! – страдать – это худший из грехов.

– Коринн…

– Ты ничего не понимаешь, – тихо и свирепо закончила она, – и кончай притворяться, будто это не так.

Миссис Фокс аж вся съежилась – не хуже моего.

Коринн посмотрела на нее, на меня, поправила чепец, разгладила лацканы на халате и потянула шею направо-налево. Закрыла глаза, испустила долгий-долгий вздох и сказала, не глядя на меня:

– Так. Давай попробуй еще раз.

– В чем разница между клиникой и домом исцеления? – спросила мистрис Койл, отмечая галочками коробки в описи.

– Главная разница заключается в том, что клиниками управляют доктора-мужчины, а домами исцеления – женщины-целительницы, – отбарабанила я, раскладывая ежедневные дозы таблеток по маленьким стаканчикам для каждой пациентки.

– А почему так?

– Чтобы пациент, будь он мужчиной или женщиной, мог выбирать, знать ему мысли доктора или нет.

Она вопросительно подняла бровь.

– А настоящая причина?

– Политика, – ответила я: как вы к нам, так и мы к вам.

– Верно. – Она закончила заполнять документ и протянула мне. – Будь добра, отнеси вот это вместе с лекарствами Мадлен.

Она вышла, а я продолжила наполнять раздаточный поднос. Выходя с ним в руках в коридор, я увидела в дальнем конце мистрис Койл – она как раз прошла мимо мистрис Надари.

И, клянусь, она сунула ей в руку записку. Даже не замедлив шага.

На улицу нам все еще можно было только на час зараз, в группах по четыре – но и этого было достаточно, чтобы увидеть, как оживает Новый Прентисстаун. Под конец моей первой ученической недели прошел слух, что каких-то женщин уже даже посылают работать на поля – разумеется, только в однополых группах.

Еще поговаривали, что всех спаклов держат вместе где-то на окраине города – типа, они там ожидают «обработки», что бы это ни значило.

Еще – что прежний мэр работает уборщиком.

А вот о мальчике мы не слышали ничего.

– Я пропустила его день рожденья, – сообщила я Мэдди, тренируясь делать повязки на резиновой ноге – настолько реалистичной, что все ее звали Руби. – Четыре дня назад. Совсем запуталась, сколько я проспала, и потом…

Тут у меня перехватило горло, и я только потуже затянула бинт…

Потому что вспомнила, как он накладывал повязку мне…

А я – ему.

– Уверена, с ним все в порядке, Ви, – сказала Мэдди.

– Не можешь ты быть уверена.

– Не могу, – согласилась она, выглядывая из окна на дорогу. – Но город вопреки всему не в состоянии войны. И вопреки всему мы все еще живы и работаем. Так что Тодд вполне может быть жив и здоров, что бы там ни было.

Я еще налегла на повязку.

– Тебе что-нибудь известно про синюю «О»?

– Про синее что? – Она округлила глаза.

Я пожала плечами.

– Видела что-то такое в блокноте у мистрис Койл.

– Понятия не имею, что бы это могло быть. – Она снова уставилась в окно.

– Ты чего там выглядываешь?

– Солдат считаю. Кстати, приличная повязка вышла. – Это она оценила нас с Руби.

С ее улыбкой это прозвучало почти как правда.

Я шла по главному коридору, помахивая Руби. Нужно еще было попрактиковаться ставить инъекции ей в бедро. Не завидую я первой пациентке, чья ляжка достанется мне вживую.

Ближе к центру здания мы вместе с коридором сделали поворот на девяносто градусов, собираясь направиться в другое крыло, и чуть не налетели на группу мистрис. Группа, завидев меня, тоже остановилась.

Мистрис Койл и четыре, пять… шесть целительниц позади нее. Я узнала мистрис Надари и мистрис Ваггонер… и мистрис Лоусон тоже, но еще трех видела первый раз в жизни – они даже в наш дом исцеления ни разу не заходили.

– Ты ничем не занята, моя девочка? – как-то напряженно осведомилась мистрис Койл.

– Р-руби, – объяснила я, малость заикаясь, и для верности помахала ногой.

– Это она? – полюбопытствовала одна из незнакомых целительниц.

Представлять меня мистрис Койл не стала.

– Да, это та самая девочка, – сказала она и этим ограничилась.

Мэдди я снова увидела только под самый конец дня, но не успела и рта раскрыть, как…

– Я все придумала, – выпалила она.

Стояла уже глубокая ночь. Все огни в здании погасили, и ей давно уже полагалось быть у себя в комнате.

– У одной из них был шрам на верхней губе? – прошептала Мэдди в темноте.

– Вроде да, – ответила я тоже шепотом. – Но они очень быстро ушли.

Мы проводили глазами еще пару солдат: они промаршировали по дороге. По прикидкам Мэдди, у нас в распоряжении могло оказаться минуты три.

– Это наверняка мистрис Баркер, – сказала она. – А это значит, что другие две – мистрис Брейнуэйт и мистрис Форт, – и снова уставилась в окно. – Слушай, дикая затея на самом деле. Если она нас поймает, вот огребем!

– Вряд ли она тебя уволит, в таких-то обстоятельствах.

Мэдди явно задумалась.

– А ты слышала, о чем говорили мистрис?

– Нет, они замолчали, как только меня увидели.

– Но ты была «та самая девочка»?

– Ага, – кивнула я. – А еще мистрис Койл избегала меня весь остаток дня.

– Мистрис Баркер… – задумчиво проговорила Мэдди. – Но чему это могло помочь?

– Что это и чему – чему?

– Эти трое были в совете вместе с мистрис Койл. А мистрис Баркер и до сих пор там. Ну… была, до всего этого. Но с какой бы стати им… – Она замолчала и приникла к окну. – Это последняя четверка.

Я тоже поглядела: по дороге маршировали четверо солдат.

Если подмеченная Мэдди схема верна, нам пора.

Если схема верна…

– Готова? – прошептала я.

– Конечно, я не готова, – огрызнулась Мэдди с перепуганной улыбкой. – Но я все равно пойду.

Она даже руки немного поразминала – чтобы не дрожали.

– Мы просто пойдем посмотрим, – успокоила я, – вот и все. Одна нога тут, другая там, оглянуться не успеешь.

Мэдди была сама не своя от страха, но все равно кивнула.

– Я за всю свою жизнь ничего подобного не делала, – пробормотала она.

– Не волнуйся, – сказала я, поднимая оконную раму до упора. – В этом я у нас эксперт.

РЕВ города, даже спящего, заглушал шаги, пока мы крались по темной лужайке. На нас светили две луны, обе наполовину полные.

Мы добрались до канавы на обочине дороги и спрятались в кустах.

– Что дальше? – прошептала Мэдди.

– Ты говорила, две минуты, потом следующая двойка.

Она кивнула во мраке.

– Да, и перерыв на семь минут.

В перерыв мы с Мэдди собирались пройти по дороге, держась все время в тени, и попробовать проникнуть в коммуникационную башню – если это вообще была она.

Ну, и осмотреться там, внутри.

– Ты в порядке? – прошептала я.

– Ага. Страшно, но и весело тоже.

Я еще как понимала, о чем она. Сидеть тут, в канаве, под покровом ночи, было дико, опасно… но я наконец-то чувствовала, что хоть что-то делаю, что сама управляю своей жизнью – впервые с тех пор, как проснулась в той белой кровати.

И да, я наконец-то что-то делала для Тодда.

Послышался хруст гравия. Мы пригнулись еще пониже. Ожидаемая пара солдат прошла мимо и удалилась.

– А теперь пошли, – скомандовала я.

Мы распрямились, насколько могли себе позволить, и быстро побежали по канаве прочь из города.

– У тебя еще осталась какая-то семья там, на кораблях? – тихо спросила Мэдди. – Ну, кто-то еще кроме мамы с папой?

Я поморщилась – тише, надо тише! – но ей явно было надо говорить, чтобы как-то совладать с нервами.

– Нет, но я там всех знаю. Брэдли Тенч – он главный смотритель на Бете… и Симона Уоткин с Гаммы – она очень умная.

Канава загибала вбок вместе с дорогой. Впереди маячил перекресток, с которым еще предстояло разобраться.

– Так Симона – это та, с которой…

– Тссс!

Кажется, я что-то услышала.

Мэдди вся вжалась в меня: она дрожала с головы до ног и пыхтела, коротко и поверхностно. В этот раз ей пойти пришлось, потому что она знала, как найти башню, но больше я ее просить не стану. Когда пойду еще раз – пойду сама.

Потому как если что-то пойдет не так…

– Кажется, все в порядке, – сказала я.

Мы медленно вылезли из канавы, чтобы перейти перекресток – поминутно оглядываясь и как можно легче ступая по гравию.

– Куда направляетесь? – поинтересовался голос.

Мэдди позади резко втянула воздух. К дереву прислонился солдат – даже ноги скрестил, вальяжнее некуда.

Даже в лунном свете я разглядела лениво покачивавшееся у него в руках ружье.

– Чутка поздновато, не?

– Мы заблудились, – быстро выдала я. – Отстали от…

– Ага, как же, – перебил он.

Чиркнул спичку об молнию своего мундира. Во вспышке мелькнуло «сержант Моллот» на кармане. Спичка подожгла сигарету.

Сигареты мэр, между прочим, запретил.

Хотя если ты офицер…

Офицер без Шума, который может прятаться в темноте…

Он шагнул вперед, и мы наконец-то увидели лицо. За сигаретой маячила улыбка, на редкость гадкая – гаже я прямо-таки в жизни не видела.

– Ты? – В голосе проглянуло узнавание.

Он шагнул к нам.

И поднял ружье.

– Ты – та самая девочка.

Он смотрел прямо на меня.

– Виола? – прошептала Мэдди, шагая за меня и вправо.

– Мэр Прентисс меня знает, – предупредила я. – Ты мне ничего не сделаешь.

Он затянулся, осветил сигаретой лицо, нарисованный огоньком штрих на секунду повис в воздухе.

– Президент Прентисс тебя знает, – подчеркнул он.

И перевел взгляд на Мэдди, ткнув в нее стволом.

– А вот тебя – навряд ли.

И прежде чем я успела хоть что-то сказать…

Безо всякого предупреждения…

Словно это было так же естественно, как сделать вдох…

Сержант Моллот спустил курок.

9

Война окончена

[Тодд]

– Твоя очередь заниматься сортиром. – Дэйви кинул мне канистру известки.

Мы никогда не видели, штобы спаклы пользовались тем углом, где они выкопали себе нужник, – словно вообще свои дела нигде не справляли, – но каждое утро он становился как-то малость больше и вонял хуже прежнего, так што приходилось регулярно засыпать его известью, штобы, значит, предотвращать вонь и распространение инфекший.

Надеюсь, хоть с инфекшиями оно работало лучше, потомуш с запахом – никак.

– Почему твоей никогда не бывает? – проворчал я.

– Потому что па может сколько угодно думать, что как мужчина ты меня лучше, свиная ты ссанина, – сияя сказал Дэйви, – но за главного все равно ставит меня.

И ухмыльнулся еще вдобавок.

Я поплелся к нужнику.

Дни шли и шли, пока не прошло полных две недели, а потом и больше.

Я был жив и как-то справлялся.

(а она?)

(она-то как?)

Каждое утро мы с Дэйви ехали верхами в монастырь, и там он «надзирал», как спаклы сносят заборы и корчуют колючки, а я цельный день греб лопатой фураж, которого никогда не хватало, и без особого успеха пытался починить последние два водяных насоса. Ну, и сортир – потому што очередь была всегда моя.

Спаклы молчали. Не делали ничего, штобы спастись, – все пятнадцать сотен (это мы их, наконец, посчитали), втиснутые в загон, где я и двухсот овец бы не разместил. Прибыла еще охрана, встала поверху каменной стены, просунула ружья через ряды колючей проволоки. Но спаклы все равно не делали ничего угрожающего.

Они были живы. И как-то справлялись.

И весь Новый Прентисстаун – тоже.

Каждый день мэр Леджер рассказывал, чего повидал, пока собирал по городу мусор. Мужчины и женщины до сих пор порознь; еще новые налоги; еще правила относительно платья; список книг, которые нужно сдать и сжечь; обязательное для всех посещение церкви – только, конечно, не собора.

Но вообще-то город опять становился настоящим городом. Магазины открывались, на дорогах опять показались телеги и делебайки и даже один или два делемобиля. Мужчины вернулись к работе. Ремонтники ремонтировали, пекари пекли, фермеры возделывали землю, дровосеки секли лес; некоторые даже сами, по собственному почину, завербовались в армию, хотя новых солдат было за версту видать, потомуш им еще не дали лекарства.

– А знаешь, – сказал как-то ночью мэр Леджер, и я уже все увидел у него в Шуме, не успел он и рта раскрыть, – мысль увидел, как она там образуется; мысль, которой сам не думал – которую не давал себе думать. – А знаешь, все даже близко не так плохо, как я боялся. Я думал, будет резня. Думал, я умру, а город сожгут. Сдаться и через это спастись был один шанс на миллион… но, может быть, он, в конце концов, и не врет.

Он встал и выглянул в бойницу на Новый Прентисстаун.

– Может быть, война и правда окончена.

– Эй! – На полпути к нужнику пришлось оглянуться: к Дэйви подошел какой-то спакл.

Он держал свои длинные белые руки вверх и вперед – типа, как такой мирный жест – и, подойдя, принялся щелкать и тикать, показывая туда, где спачья группа как раз закончила валить забор. Он щелкал и щелкал, тыча в одно из пустых корыт для воды, но понять эти звуки все равно было никак нельзя: как их поймешь, когда Шума нет?

Дэйви сделал большие глаза, закивал сочувственно, но ухмылка у него была, как всегда, нехорошая.

– Да, да, вам пить охота после тяжелой работы, – сказал он. – Еще бы не охота, как же иначе-то, спасибо, что напомнили, спасибо вам большое. А в ответ я вам вот чо скажу…

И врезал рукоятью пистолета спаклу прямо по лицу. Прямо слышно было хруст кости! Спакл упал наземь, хватаясь за челюсть, длинные ноги задрыгали в воздухе.

Волна щелчков поднялась, прокатилась кругом; Дэйви наставил пистолет на толпу. На стене разом взвели ружья, дула как по команде опустились, глядя черными жерлами на спаклов. Те отшатнулись, только один, со сломанной челюстью, все извивался и бился в траве.

– А знаешь что, ссанина? – задумчиво поделился Дэйви.

– Што? – Я никак не мог отвести глаз от лежащего спакла; Шум трепетал, словно лист, готовый оторваться от ветки.

Он повернулся ко мне – пистолет естественным образом тоже.

– Быть начальником – круто.

Каждую, буквально каждую минуту я ждал, што вот сейчас рванет. Сейчас все полетит к дьяволу.

И каждую минуту ничего никуда не летело.

А я искал ее – каждый день искал.

Высматривал в бойницы на вершине нашей колокольни, но видел только, как марширует армия и работают мужчины. Ни одного знакомого лица. Ни одного знакомого молчания.

Я искал ее, когда мы с Дэйви ехали в монастырь или обратно; заглядывал в окна Женского квартала, но ни разу не встречал в ответ ее взгляда.

Я даже вполглаза рыскал по толпе спаклов: вдруг она прячется там, у них за спинами? Вдруг сейчас выскочит-выпрыгнет, да и заорет на Дэйви за то, што поднял на них руку, а потом эдак мне как ни в чем не бывало: «Эй, я тут, это я!»

Да только не было ее там.

Не было, и все.

Я спрашивал о ней мэра Прентисса всякий раз, как встречал, а он в ответ твердил, што мне нужно ему доверять, што он мне не враг, што ежели я поверю в него, все точно будет хорошо.

Но я все равно искал.

И не находил.

– Привет, девочка, – прошептал я Ангаррад, седлая ее для обратной дороги в конце дня.

Я уже куда лучше ездил на ней верхом, лучше разговаривал и лучше читал ее настроения. Мне уже было не так нервно сидеть у нее на спине, а ей – ходить подо мной. Утром я дал ей яблоко, а она прощелкала зубами мне волосы, словно я был другой конь.

Мальчик-жеребенок, сказала она, когда я вскарабкался к ней на спину и мы с Дэйви двинулись в обратный путь в город.

– Ангаррад, – сказал я, наклоняясь всем собой вперед ей промеж ушей, потомуш лошади такое любят: это напоминает им, што все здесь, што табун рядом.

Потомуш больше всего на свете лошадь ненавидит быть одной.

Мальчик-жеребенок, снова сказала она.

– Ангаррад.

– Исусе, ссанина, – простонал Дэйви, – чего б тебе не жениться на этой етьской… – Он заткнулся посередь фразы. – Черт его возьми совсем! – почему-то прошептал он. – Ты только глянь!

Я поднял глаза.

Женщины выходили из магазина.

Четыре сразу, группой. Мы знали, што их уже выпускают, но только днем, пока мы с Дэйви околачиваемся в монастыре, так што возвращались мы всегда в чисто мужской город. Будто женщины – ну просто слух такой, россказни… призраки.

Даже я целую вечность уже ни одной не видел, кроме как в окне или с верхушки башни.

Юбки они носили длинные, рукава тоже – длиннее, чем я помнил; и волосы у всех были зачесаны назад и одинаково. Они нервно поглядывали на солдат на улице, на меня с Дэйви – потомуш все как один смотрели, как они выходят из магазина на крыльцо, как спускаются по ступенькам.

И опять это безмолвие, опять меня взяло за грудь и потянуло, и даже глаза пришлось вытереть (когда Дэйви точно на меня не смотрел).

Потому што ни одна из них не была ею.

– Они поздно, – пробормотал Дэйви совсем тихо: явно и сам ни одной женщины не видал уже много недель. – Им всем еще до заката положено по домам сидеть.

Все проводили их взглядами. Крепко прижимая к себе свертки, женщины зашагали по дороге к своему кварталу, но в груди у меня все так же тянуло и теснило в горле.

Потомуш ни одна из них не была ею.

И тогда я понял…

На всю голову понял, насколько…

Мой Шум взбаламутился и точно илом налился.

…насколько беззастенчиво мэр Прентисс пользовался ею, штобы меня контролировать.

Вот же ж!

До любого етьского дурака уже давно бы дошло. Ежели не сделаю, што они говорят, ее убьют. Ежели попробую сбежать, ее убьют. Ежели учиню што-нить над Дэйви, ее убьют.

Ежели, конечно, еще не убили.

Шум почернел.

Нет. Нет, подумал я.

Потому как быть такого не может.

Она где-то здесь, на этой самой улице, в другой какой-нибудь четверке.

Живи, подумал я. Только, пожалуйста пожалуйста пожалуйста, живи.

(пожалуйста, живи)

Я стоял у бойницы (мы с мэром Леджером ели ужин), выглядывал ее и старался не слышать РЕВА.

Потомуш мэр Леджер был вообще-то прав. Там, внизу, столько мужчин (у кого лекарство уже вышло из организма), што отдельных Шумов уже и захочешь – не услышишь. Это примерно как расслышать одну-единственную каплю воды посреди реки. Шум здесь превратился в один оглушительный вал, в стену звука, где все так перемешано, што различить можно только РЕВ

Но к этому можно в некотором роде привыкнуть. Слова и мысли и чувства мэра Леджера, бурлящие в его собственном сером Шуме, почему-то куда больше отвлекали.

– Совершенно верно, – заявил он, похлопывая себя по животу. – Человек способен к мышлению. Толпа – нет.

– А армия – да.

– Только если заместо мозга у нее есть генерал.

Это он как раз в бойницу выглянул, рядом с моей. Через площадь ехал мэр Прентисс, а за ним мистер Моллот, мистер Тейт, мистер Морган и мистер О’Хеа – все слушали, а он отдавал им приказы.

– Внутренний круг, – прокомментировал мэр Леджер.

Уж не зависть ли проглянула у него в Шуме?

Мэр внизу тем временем спешился, отдал поводья мистеру Тейту и вошел в собор.

И двух минут не прошло, как в замке послышался лязг, и мистер Коллинз отворил дверь.

– Президент хочет видеть тебя.

– Одну минуточку, Тодд. – Мэр открыл один из ящиков и заглянул внутрь.

Дело было в подвале собора: мистер Коллинз только што не спустил меня туда по лестнице, што в углу главного холла. Я стоял и ждал, раздумывая, што за это время останется от моего ужина, брошенного наедине с мэром Леджером.

Мэр Прентисс проверил еще один ящик.

– Президент Прентисс, – поправил он, не удостоив меня взглядом. – Постарайся уже это запомнить, – он наконец выпрямился. – Когда-то тут хранили вино. Куда больше, чем требуется для причастия.

Я ничего на это не сказал. Он с любопытством взглянул на меня.

– Ты што же, не собираешься спрашивать?

– Об чем?

– О лекарстве, Тодд. – Он легонько стукнул кулаком по ящику. – Мои люди изъяли все до последнего грана из каждого дома в Новом Прентисстауне, и теперь оно все здесь.

Он вытащил изнутри флакон таблеток, сковырнул крышку и взял крошечную белую пилюлю двумя пальцами.

– Ты никогда не задумывался, почему я не дал лекарства тебе и Дэвиду?

Я перемялся с ноги на ногу.

– В наказание?

Он покачал головой.

– Мистер Леджер все еще крутит пальцами?

Я пожал плечами.

– Бывает. Немножко.

– Они изготовили лекарство, – сказал мэр. – А потом стали в нем нуждаться. – Он показал на ряды и ряды коробок и ящиков. – И если весь запас того, что им нужно, теперь у меня…

Он опустил пилюлю обратно во флакон и повернулся ко мне, улыбаясь во весь рот.

– Вы чего-то хотели? – промямлил я.

– Ты и правда не знаешь?

– Чего не знаю?

Он помолчал и вдруг выдал:

– С днем рождения, Тодд!

Я раскрыл рот. Потом раскрыл еще больше, хотя куда уж.

– Он был четыре дня назад. Удивительно, что ты даже не заметил, – сказал он.

Сам себе не верю. Я совершенно о нем забыл!

– Никаких особых празднований, – заметил мэр. – Мы ведь оба знаем, что ты и так уже мужчина, правда?

И снова я бросил в Шум картинки с Аароном.

– Ты очень впечатляюще проявлял себя в эти последние две недели. – На картинки мэр даже не взглянул. – Я знаю, для тебя было мучительно не знать, что с Виолой и чему можно верить, а чему нет, – не знать, как тебе себя вести, чтобы она оставалась в безопасности. – Его голос жужжал у меня прямо в голове, осматривался, изучал, обыскивал. – Но ты все равно упорно работал. И даже оказывал на Дэвида благотворное влияние.

Я невольно подумал о том, с каким удовольствием избил бы Дэйви Прентисса в кровавую кашу, но мэр Прентисс только сказал:

– В награду я принес тебе два запоздалых подарка на день рождения.

Мой Шум взметнулся.

– Мне дадут ее увидеть?

Он улыбнулся, словно ожидал этого вопроса.

– Не дадут. Но я обещаю тебе, Тодд, что в один прекрасный день, когда ты научишься наконец мне доверять, научишься понимать, что я желаю этому городу и тебе только добра… – в этот прекрасный день ты увидишь, что я действительно достоин доверия.

В наступившей вслед за этим тишине я слышал свое дыхание. Он почти сказал, что с ней все в порядке – почти…

– Нет, свой первый подарок на день рождения ты заработал сам. С завтрашнего дня у тебя будет новая работа. Все еще с нашими спачьими друзьями, да, но ответственности больше. И вообще это важная часть нашего нового общества. – Он глубоко заглянул мне в глаза. – Эта работа поможет тебе подняться очень высоко, Тодд Хьюитт.

– Прямо до самого вождя людей? – осведомился я несколько более саркастично, чем ему бы, наверно, хотелось.

– Вот именно, – кивнул он.

– А второй подарок? – Я все еще надеялся, што это может оказаться она.

– Мой второй подарок, Тодд, сейчас, когда ты окружен со всех сторон этим вожделенным лекарством, – он широким жестом обвел ящики, – это не дать тебе его.

Я поджал губы.

– Эээ?

Но он уже шагал в мою сторону, словно покончив со всеми разговорами.

И вот в ту секунду, как он проходил мимо…

Я есмь Круг и Круг есть я.

Прозвенело у меня в голове – один раз, одна-единственная фраза – но прямо из центра меня, из центра того, кто я вообще такой.

Я аж подскочил.

– Почему я это слышу, если вы сами принимаете лекарство? – вскинулся я.

Но он лишь улыбнулся лукаво и исчез на лестнице, оставив меня в одиночестве.

Ну, с прошедшим днем рождения, чего.

Я – Тодд Хьюитт, думал я, лежа в постели и таращась в темноту. Я – Тодд Хьюитт, и четыре дня назад я стал мужчиной.

Никакой разницы вообще-то.

Все это ожидание, с ума сойти, какая важная дата, а я, поди ж ты, все тот же – тот же старый, глупый, етьский Тодд Хьюитт, бессильный хоть што-нибудь сделать, бессильный даже себя самого спасти, а не то што ее.

Тодд етьский Хьюитт, да.

И вот пока я лежал в темноте, а мэр Леджер храпел у себя на матрасе, я услышал тихонький хлопок где-то там, далеко, снаружи – видать, какой-то дурень солдат выпалил из своего ружьища бог весть по чему (или кому) – и именно в этот момент подумал.

Подумал, што как-то справиться – недостаточно.

Остаться в живых – недостаточно, если ты едва живешь.

Они будут играть со мной ровно столько, сколько я им позволю.

А она тем временем – где-то там.

Она сегодня могла быть где-то там.

И я ее найду…

Первый же шанс, который мне выпадет, – я им воспользуюсь, и я ее найду…

А вот когда найду…

И тут я заметил, што мэр Леджер больше не храпит.

– Вам есть чего сказать? – спросил я у тьмы.

Но он снова захрапел, и Шум его был серый и спутанный, и я подумал, уж не привиделось ли мне.

10

В божьем доме

[Виола]

– Не могу передать, как мне жаль.

Он предложил мне чашку с корнеплодным кофе. Я не шелохнулась.

– Виола, пожалуйста. – Он настойчиво протянул ее мне.

О’кей, взяла. Хотя руки все еще тряслись.

Так и тряслись, с самого прошлого вечера.

С тех пор, как я увидела, как она падает.

На колени сначала, потом на бок, на гравий, с открытыми глазами.

Открытыми, но уже ничего не видящими.

Я смотрела, как она это делает. Падает.

– Сержант Моллот будет наказан. – Мэр сел напротив. – Он действовал самовольно. Я никогда не приказывал ему ничего подобного.

– Он ее убил, – произнесла я, но вышло почти беззвучно.

Сержант Моллот отволок меня в дом исцеления. Он колотил в дверь прикладом ружья, перебудил всех, выгнал из дома – принести тело Мэдди.

Я потеряла дар речи. Даже плакать толком не могла.

Они все на меня не смотрели – и мистрис, и другие ученицы. Даже мистрис Койл решительно не встречалась со мной глазами.

Чем ты занималась, а? Куда ты ее потащила?

А сегодня утром мэр Прентисс вызвал меня сюда, к себе в собор, то есть домой, то есть в дом божий. К богу в дом.

И вот тут они совсем перестали на меня смотреть.

– Прости, Виола, – сказал он. – Некоторые мужчины из Прентисстауна – из старого Прентисстауна, конечно – до сих пор таят злобу на женщин за то, што случилось много лет назад.

Он перехватил мой полный ужаса взгляд.

– Та история, которую ты считаешь правдой, – он покачал головой, – на самом деле не имеет к правде ни малейшего отношения.

Я все еще таращилась на него дикими глазами. Он вздохнул.

– Война со спаклами имела место и в Прентисстауне, Виола, и, поверь, она была ужасна. Мужчины и женщины сражались бок о бок, чтобы спасти себе жизнь. – Он соединил кончики длинных пальцев в треугольник; голос спокойный, мягкий. – Но в нашем маленьком форпосте возник раздор – даже несмотря на то что мы одержали победу. Раздор между мужчинами и женщинами.

– Да уж.

– Они организовали собственную армию, Виола. Они откололись от нас, потому что не доверяли мужчинам, чьи мысли могли читать. Мы пытались договориться с ними, но на самом деле они хотели только войны. И, боюсь, они ее получили.

Он выпрямился в кресле и печально посмотрел на меня.

– Армия женщин – это все равно армия, и у них были ружья. А армия может тебя победить.

– Вы убили их всех до единой. – Я слышала собственное тяжелое дыхание.

– Это неправда, – покачал головой он. – Многие погибли на поле битвы. Увидев, что их война проиграна, женщины распустили слух, что их мужчины – убийцы. А потом они… они покончили с собой, чтобы оставшиеся мужчины так и так оказались обречены.

Мне вспомнился Бен. Он рассказывал совершенно другую историю.

– Я вам не верю. Все было не так.

– Я там был, Виола. Я помню все куда отчетливее, чем хотел бы. – Он поймал мой взгляд. – И я как никто хочу, чтобы история больше не повторялась. Ты меня понимаешь?

О, думаю, я его поняла – у меня желудок ухнул куда-то вниз против воли, а из глаз потекли слезы, потому что я видела, как они тащат тело Мэдди назад, в дом исцеления, и как мистрис Койл велит мне помогать ей готовить его, тело, к погребению – чтобы я видела, своими глазами видела и как можно ближе, чего стоила моя попытка найти башню.

– Мистрис Койл, – я попыталась взять себя в руки, – хотела узнать, можем ли мы похоронить ее сегодня ближе к вечеру.

– Я уже послал сказать ей, что можете, – кивнул он. – Все необходимое для этого сейчас везут к вам, пока мы с тобой разговариваем.

Я поставила кофе на столик у кресла. Мы сидели в огромной комнате – самое большое внутреннее помещение, какое я в жизни видела (за исключением пусковых ангаров нашего корабля, конечно). Слишком большое для пары мягких кресел и деревянного стола. Единственный источник света – круглое окно из цветного стекла с изображением этого мира и двух его лун.

Свет падал на нас. Все остальное тонуло в тени.

– Как ты ее находишь? – спросил мэр. – Мистрис Койл?

У меня на плечах лежал такой груз – Мэдди умерла, Тодд до сих пор где-то там, неизвестно где, – что я даже не сразу вспомнила, что я тут не одна.

– Вы о чем?

Он слегка пожал плечами.

– Ну, как с ней работается? Какая из нее учительница?

Я проглотила слюну.

– Она – лучший целитель в Убежище.

– А сейчас – лучший целитель в Новом Прентисстауне, – поправил он. – Мне говорили, некогда она пользовалась здесь большим влиянием. Сила, с которой приходилось считаться.

Я прикусила губу и уставилась на ковер.

– Она не смогла спасти Мэдди.

– Давай простим ее за это, ладно? – произнес он тихо, мягко, почти по-доброму. – Никто ведь не идеален.

Он тоже поставил чашку.

– Соболезную по поводу твоей подруги. И сожалею, что нам пришлось так долго ждать, чтобы поговорить снова. Было очень много работы. Я хочу прекратить все страдания на этой планете, вот почему гибель твоей подруги так меня огорчает. В этом моя миссия. Война действительно кончена, Виола. Настало время исцеления.

Я ничего не ответила.

– Но твоя мистрис видит все по-другому, да? Она считает меня врагом.

Рано утром, когда мы одевали Мэдди в белые похоронные одежды, мистрис Койл сказала:

– Ну что ж, если он хотел войны, он ее получил. И это мы еще даже не начали драться.

Когда пришел вызов, она велела ничего такого ему не говорить, только спросить про похороны.

Ну, и выяснить все, что только смогу.

– Ты тоже видишь во мне врага, – продолжал он, – и я очень хочу, чтобы это было не так. Меня очень огорчает, что из-за этого ужасного происшествия ты теперь будешь относиться ко мне еще подозрительнее.

Мэдди снова поднялась волной у меня в груди. Тодд поднялся. Мне даже пришлось какое-то время дышать ртом.

– Я хорошо себе представляю, как это привлекательно выглядит, когда есть стороны. Когда ты можешь быть на ее стороне, – сказал он. – Я тебя не виню, нет. Я даже не стал расспрашивать тебя про корабли – знаю, ты все равно мне солжешь. Она наверняка попросила бы тебя солгать. Будь я на месте мистрис Койл, я бы сделал то же самое. Вынудил бы тебя мне помогать. Воспользовался бы тем, что само упало с неба мне в руки.

– Она мной не пользуется, – спокойно сказала я.

«И ты можешь быть для нас очень, очень полезна. Если таков будет твой выбор», – вспомнилось мне.

– Могу я тебе кое-что сказать, Виола? – Он наклонился вперед.

– Что?

Он склонил голову набок.

– Я бы и правда хотел, чтобы ты звала меня Дэвидом.

Я снова уперлась взглядом в ковер.

– Так что же, Дэвид?

– Спасибо, Виола. Для меня это действительно много значит. – Он замолчал и ждал, пока я снова не подняла глаза. – Я встречался с советом, который раньше управлял Убежищем. И с бывшим мэром Убежища тоже. И с бывшим шефом полиции, и с главным по медицине, и по образованию. Я встретился со всеми важными лицами этого города. Некоторые из них сейчас работают на меня. Некоторые не подошли новой администрации, и это тоже нормально: в городе масса работы по перестройке, по подготовке его к прибытию твоего народа, Виола. По превращению его в настоящий рай, в котором они нуждаются, который хотят и ожидают здесь увидеть.

Он все еще смотрел прямо мне в глаза. Его собственные были темно-синие, как бегущая по сланцевой плите вода.

– И из всех людей, с которыми я познакомился в Новом Прентисстауне, твоя мистрис Койл единственная по-настоящему знает, что это такое – быть лидером, вести за собой людей. Власть не выращивают, Виола, – ее берут, и на всей этой планете она, возможно, – единственный человек, помимо меня, у кого достанет силы, достанет воли взять ее.

Я смотрела в эти его синие глаза, и в голову мне пришла одна мысль.

Шум мэра Прентисса молчал, как черное ничто, и лицо с глазами тоже решительно ничего не выдавало.

Но вот что мне интересно…

Задняя мысль, надежно спрятанная за всем прочим…

Уж не боится ли он ее?

– Почему, по-твоему, я велел отнести тебя к ней с этой огнестрельной раной?

– Потому что она – самый лучший целитель. Вы сами это сказали.

– Да, но она в городе далеко не единственная. Большую часть работы все равно делают пластыри и лекарства. Мистрис Койл просто на редкость мастерски ими пользуется.

Я машинально тронула шрам.

– Дело, полагаю, не только в этом.

– Не только, тут ты права. – Он еще подался вперед. – Я хочу, чтобы она была на моей стороне, Виола. Она нужна мне на моей стороне, если я хочу добиться успеха с этим своим новым обществом. Если бы только мы могли работать вместе, мы с мистрис Койл, – он снова откинулся на спинку, – что за мир мы могли бы построить!

– Вы посадили ее под замок.

– Но я не собираюсь держать ее там вечно. Границы между мужчинами и женщинами в последнее время размылись, и вернуть их на место нелегко. Это процесс медленный и болезненный. Для формирования взаимного доверия нужно время, но здесь важно помнить, что, как я уже говорил, война уже окончена, Виола. Это действительно правда. Я не хочу больше никакой борьбы, никакого кровопролития.

Чтобы сделать хоть что-то, я взяла со стола остывающую чашку с кофе. Поднесла к губам. Но пить не стала.

– С Тоддом все хорошо? – спросила я, глядя в сторону.

– Счастлив, здоров, работает на солнышке.

– Могу я его увидеть?

Он помолчал, словно обдумывая эту возможность.

– Можешь сделать для меня кое-что?

– Что? – Еще одна мысль начала обретать форму. – Хотите, чтобы я шпионила за ней для вас?

– Нет, – возразил он. – Не шпионила. Конечно, нет. Мне просто нужна твоя помощь в том, чтобы убедить ее в одном: я не тиран, как она полагает. История совсем не такая, как она привыкла считать. Работая вместе, мы сможем превратить это место в тот самый дом, которого мы оба так хотели, когда наш народ много лет назад покинул Старый свет в поисках счастья. Я ей не враг. И тебе тоже.

Он казался таким искренним. Правда – казался.

– Я прошу твоей помощи, – сказал он.

– Вы и так здесь всем управляете, – пожала плечами я. – Моя помощь вам не нужна.

– Нет, нужна, – настойчиво повторил он. – Ты сейчас с ней ближе, чем я вообще мог бы когда-нибудь стать.

Да ну? – подумала я…

Та самая девочка, вспомнила я…

– И еще я знаю, что в ту, первую нашу встречу она опоила тебя наркотиком, чтобы ты уснула, не успев ничего мне рассказать.

Я отхлебнула холодного кофе.

– А вы бы сами такого не сделали?

Он улыбнулся.

– Так ты согласна, что мы с ней не слишком-то друг от друга отличаемся?

– Как я могу вам доверять?

– А как ты можешь доверять ей, если она так с тобой поступила?

– Она мне жизнь спасла.

– После того, как я тебя туда отвез.

– Не она держит меня взаперти в доме исцеления.

– Ты пришла сюда без надзора, не так ли? Ограничения уже постепенно снимаются.

– Она учит меня на целительницу.

– А кто те остальные целительницы, с которыми она встречалась? – Он снова сложил пальцы шатром. – Что они замышляют, как ты думаешь?

Я уставилась в чашку и сглотнула. И откуда, интересно, он это узнал?

– И какие у них виды на тебя? – закончил он свою мысль.

Я упорно продолжала на него не смотреть.

– Прошу, пойдем со мной.

Он встал.

Мы вышли из этой огромной комнаты и двинулись дальше, через коротенький холл собора. Двери на площадь стояли распахнутые настежь. Там отрабатывала маневры армия: слитный топ топ топ по камням тек внутрь, а за ним, не отставая, – неумолчный РЕВ мужчин, у которых отняли лекарство.

Я даже поморщилась.

– Смотри, – сказал мэр.

За спинами армии, в самом центре площади, несколько человек собирали небольшую деревянную платформу из простых досок; на ней – эдакий перегнутый шест.

– И что это такое?

– Завтра после обеда там повесят сержанта Моллота. За совершенное им ужасное преступление.

Воспоминание о Мэдди, о ее пустых, безжизненных глазах снова поднялось у меня в груди. Мне пришлось зажать себе рот ладонью, чтобы загнать его снова внутрь.

– Я пощадил старого мэра этого города, – продолжал он, – но не пощажу одного из самых давних и преданных своих сержантов. Ты правда думаешь, я пойду на такие неудобства, только чтобы потрафить одной девочке – обладательнице информации, которая могла бы быть мне полезна? Ты правда думаешь, что я пойду на такое, когда, как ты говоришь, я здесь всем заправляю?

– Тогда почему вы это делаете? – спросила я.

– Потому что он нарушил закон. Потому что это цивилизованный мир, и в нем не будут терпеть варварские поступки. Потому что война окончена. – Он повернулся ко мне. – Я буду очень признателен, если ты сможешь убедить в этом мистрис Койл. – Он шагнул ближе. – Ты сделаешь это для меня? Ты, по крайней мере, расскажешь ей, на что я пошел, чтобы как-то исправить эту трагическую ситуацию?

Я смотрела себе под ноги. В голове кружилось, вертелось, как метеор в полете.

Его слова вполне могли быть правдой.

Но Мэдди все равно мертва.

И в этом виновата я.

А Тодда так и нет.

Что же мне делать?

(что же мне делать?)

– Ты сделаешь это, Виола?

Ну, по крайней мере, подумала я, это информация, которой так хотела мистрис Койл.

Я проглотила слюну.

– Я попробую?

Он заулыбался.

– Великолепно! – и ласково тронул меня за плечо. – Беги же скорее домой. Ты нужна им на погребальной службе.

Я кивнула. Шагнула прочь от него, на соборные ступени. РЕВ обрушился на меня, как удар, вместе с солнцем. Я встала как вкопанная и попыталась снова глотнуть воздуха – кажется, его весь из меня вышибло.

– Виола! – Он продолжал смотреть на меня с лестницы своего дома, собора. – Почему бы тебе не поужинать со мной тут? Завтра вечером?

Он даже ухмыльнулся при виде моих усилий спрятать то, как мне этого не хочется.

– Тодд, разумеется, тоже будет.

Я вытаращила глаза. Из груди снова пошла волна, добросила слезы до глаз, захватила врасплох – так что я даже икнула.

– Правда?

– Правда, – сказал он.

– Нет, честно?

– Честно.

И он распахнул мне объятия.

11

Спас тебе жизнь

[Тодд]

– Нам надо их перенумеровать. – Дэйви достал из монастырского склада-сарая тяжелый холщовый мешок и громко брякнул его наземь. – Это наша новая работа.

Было первое утро после того, как мэр изволил запоздало поздравить меня с днем рождения. После того как я поклялся найти ее.

Ничего покамест не изменилось.

– Перенумеровать? – Я посмотрел на спаклов, по-прежнему таращившихся на нас в бессмысленном молчании, хотя лекарство, по идее, должно было уже выветриться. – С чего это?

– Ты ваще никогда не слушаешь па? – Дэйви начал вынимать из мешка инструменты. – Всяк должен знать свое место. И потом, надо же как-то следить за скотиной.

– Они тебе не скотина, Дэйви, – сказал я даже не слишком зло: мы с ним уже пару раз ругались на эту тему. – Они просто инопланетяне.

– Да мне похрен, свиная ссанина. – Он вытащил закручиватель и поставил на траву, потом снова полез внутрь. – На-ка, держи.

Он протянул мне горсть металлических полосок, соединенных вместе в более длинную конструкцию. Я машинально взял.

И только потом понял, што держу.

– Нет, – сказал я. – Мы не станем.

– Да, – сказал он. – Еще как станем.

В Прентисстауне мы так клеймили овец. Берешь вот эту штуку, што сейчас была в руках у Дэйви, оборачиваешь полоску вокруг овечьей ноги, туго закручиваешь концы инструментом – слишком туго. Настолько туго, штобы полоска врезалась в кожу и началось вошпаление. Металл у них покрыт специальным средством, штобы инфекшия не развилась, а дальше больная кожа вокруг полоски вылечивается и срастается с нею, и замещает этот кусок кожи самой чертовой полоской.

Я в ужасе посмотрел на спаклов. Спаклы посмотрели на нас.

Гадость в том, што если этот браслет потом снять, под ним уже ничего не вылечится. Овца кровью истечет, если так сделать, до смерти истечет. Надеваешь его, и все, так и будет ходить до конца своих дней. Навсегда это, насовсем, без вариантов.

– Стало быть, всего-то и надо, што видеть в них овец. – Дэйви выпрямился с ключом в руках и окинул хозяйским взглядом спаклов. – А ну, в очередь!

– Одно поле зараз, – проорал, показывая на спаклов закручивателем в одной руке и пистолетом в другой; солдаты на стене стояли, нацелив ружья на стадо. – Как только получите номер, стойте на своем поле и не уходите с него, усекли?

И они, кажется, усекли.

В том-то и дело.

Они усекли куда больше, чем овцы на их месте.

Я уставился на горсть металлических полосок у себя в руке.

– Дэйви, так не…

– Давай шевелись, ссанина, – нетерпеливо отрезал он. – Нам за сегодня аж две сотни окучить надо.

Я сглотнул.

Первый спакл в очереди тоже смотрел на эти чертовы полоски. Кажется, это была женщина – иногда их можно отличить по цвету лишайников, которые они себе выращивают заместо одежек. Да и низковата она была по спачьим меркам. С меня ростом, а то и меньше.

Я думал. Думал.

Ведь ежели я не стану… не буду этого делать, они возьмут кого-то еще, и ему будет наплевать, больно спаклам или нет. Пусть уж лучше я – я хотя бы смогу сделать правильно. Лучше, чем вот этот вот Дэйви сам, без меня.

Так?

(так?)

– Давай уже, оборачивай эту етьскую штуку вокруг руки, а не то мы тут все етьское утро проваландаемся, – это Дэйви, конечно.

Я жестом велел ей протянуть руку. Она протянула, глядя мне в глаза, не мигая. Опять пришлось слюну проглотить. Взял упаковку полосок, развернул, вытащил одну – с номером 0001. Она все смотрела. Все не мигала.

Я взял ее за руку.

Она была теплая – теплая на ощупь; а ведь с виду такие белые и холодные…

Завернул полоску вокруг запястья.

Под пальцами бился пульс.

Она смотрела мне в глаза.

– Прости, – прошептал я.

К нам подошел Дэйви, заправил оба конца полоски в закрутку и так свирепо и резко крутанул, што спакл зашипел от боли. А потом Дэйви сжал тиски, заклепав металл на руке. Сделал ее на веки и веки номером 0001.

Из-под браслета потекла кровь. Кровь у номера 0001 была красная.

(и я это уже знал)

Держась за запястье другой рукой, номер 0001 попятилась от нас прочь: все еще таращась, все еще не моргая, как безмолвное проклятие.

Никто из них драться не пытался. Просто стояли в очереди и глядели, глядели, глядели. Время от времени перещелкивались, но все равно никакого Шума, никакого сопротивления, никакой борьбы.

Отчего Дэйви становился только злее.

– Чертовы колоды. – Он подержал затяг пару секунд до заклепки: хотел посмотреть, сколько спакл будет шипеть.

Потом еще пару секунд подержал. И еще.

– Как тебе такое, по нраву? – крикнул он в спину спакла, пока тот плелся от нас подальше, и оглядывался, и смотрел, смотрел…

Следующий в очереди был номер 0038. Высокий такой, вероятно, мужчина, тощий от природы, и еще схуднувший, потомуш даже дураку понятно, што нашего ежедневного фуража для полутора тысяч спаклов никак не достаточно.

– На шею ему надевай, – бросил Дэйви.

– Што? – У меня даже глаза на лоб полезли. – Нет!

– Надевай ему эту дрянь на его етьскую шею!

– Я не…

Он внезапно сделал выпад, оглоушил меня закруткой по черепу и вырвал из рук кипу полосок. Меня даже на колено швырнуло… Схватился за голову, несколько секунд глаза от боли поднять не мог.

А когда поднял, было уже, ясное дело, поздно.

Дэйви швырнул спакла на колени. Полоска с номером 0038 уже была закручена у того на шее, и он, Дэйви, закручивал ее еще туже. Солдаты на стене хохотали, спакл хватал ртом воздух, цепляясь за ошейник пальцами. По всей окружности шеи текла кровь.

– Прекрати! – Я попытался встать на ноги, но…

Дэйви замкнул ошейник. Спакл рухнул в траву, задыхаясь, хрипя; голова его начала наливаться жестоким розовым цветом. А Дэйви просто стоял над ним – стоял не шевелясь и глядя, как наступает смерть.

Инструменты лежали на траве. Я кинулся к ним, схватил кусачки, обратно, к 0038… Дэйви попытался меня остановить, но я замахнулся на него инструментом, и он отскочил. Я упал на колени, попробовал подцепить чертову металлическую ленту, но ее слишком туго затянули, а спакл так бился от удушья, што мне, наконец, пришлось прижать его к земле кулаком.

Ошейник я сорвал. Он отлетел, весь в ошметках кожи и крови. Спакл с таким страшным звуком втянул воздух, што у меня чуть уши не отвалились. Меня прямо отбросило от него – прямо так, с кусачками в руке.

И вот тогда-то, пока я смотрел, как спакл сражается с воздухом, пытается снова начать дышать и, кажется, не может… пока Дэйви нависал над нами с тисками… я вдруг понял, какая волна тиканья и щелчков идет сейчас по толпе… и именно тогда – изо всех моментов, всех причин, всех возможностей именно в эту – вот именно тогда они и решили напасть.

Первый удар мазнул мне слегка по макушке. Спаклы, они тонкие, легкие, так што силы в ударе было немного.

Зато их пятнадцать сотен.

И все пятнадцать пришли валом, так густо, што тебя словно под воду затянуло…

Кулаки, тумаки, ногти царапают по лицу, по загривку, и меня уже сшибли на землю и навалились всем миром сверху хватаясь за руки за ноги за одежду за волосы и я орал и визжал и кто-то уже выдернул у меня инструмент из пальцев и заехал со всей дури в локоть и больно было так што в глазах потемнело…

А единственная мысль, единственная идиотская мысль в голове была…

На меня-то они за што накинулись? Я же пытался спасти 0038…

(но они же знают они знают…)

(они в курсе што я убийца…)

Дэйви што-то крикнул, со стены затрещали выстрелы.

Еще тумаки, царапины, но и выстрелы тоже, и спаклы посыпались в стороны, хотя я это больше слышал, чем видел, потому што от локтя было дико больно.

На меня все еще наседал один, драл мне шею сзади, потому што я валялся мордой в траву, но как-то сумел перевернуться, и хотя ружья все так же палили, и в воздухе стоял крепкий дух кордита, и спаклы бежали… бежали, этот так и сидел на мне, царапался, лупил руками…

Тут до меня дошло, што это 0001, самая первая в очереди, первая, кого я коснулся, а потом што-то шлепнуло, она крутанулась и упала рядом со мной в траву. Мертвая.

Дэйви снова стоял над нами: в руке пистолет, дуло курится. Нос и губа в крови, тоже весь исцарапанный не хуже моего и как-то весь кренится набок.

Но улыбается.

– Я те жизнь спас, видал?

Пальба так и продолжалась. Спаклы бежали, но бежать-то было некуда. И они падали. Падали. Падали.

Я посмотрел на локоть.

– У меня, кажется, рука сломана.

– У меня, кажется, нога сломана, – парировал Дэйви. – Давай, двигай живо к па, скажи ему, што случилось. Скажешь, што я жизнь тебе спас.

На меня он не смотрел – целился, стрелял, вес держал кособоко.

– Дэйви…

– Пошел! – Он был весь – жуткая, мрачная радость. – У меня тут работку закончить надо.

Выстрел. Спакл упал.

Они падали повсюду.

Я сделал шаг в сторону ворот. И еще один шаг.

И потом побежал.

У меня руку дергало буквально на каждом шагу, но Ангаррад сказала мальчик-жеребенок и ткнулась мне в лицо влажным носом. Она даже колени подогнула, штобы я смог мешком плюхнуться в седло. Встала, затрусила мерно по дороге, дожидаясь, пока я усядусь как следует, и только тогда припустила самым стремительным галопом, какой я только у нее видел. Я лежал, одной рукой вцепившись ей в гриву, другую свернув под собой, и пытался не стошнить от боли прямо на ходу.

Время от времени я подымал голову и видел женщин: они провожали нас глазами из окон, безмолвные и далекие. Мужчины тоже провожали, вблизи, глядели на мое лицо, все в крови и избитое.

Кого они, интересно, видят?..

Такого же, как они?

Или врага?

Кто я такой, по-ихнему?

Я закрыл глаза, но чуть не вылетел из седла и поскорее снова их открыл.

Ангаррад подлетела к собору сбоку, высекая копытами искры из мостовой, обогнула угол, нацелилась на лестницу. На площади армия выделывала маневры. У большинства так и не было Шума, но от топота всех этих ног и так воздух в трубку сворачивало.

Я поморщился на это вот все, кое-как поднял голову, посмотрел туда, куда мы, собственно, и неслись – на соборные двери…

И мой Шум выдал такой взрыв, што Ангаррад встала как вкопанная, скребя по брусчатке, роняя пену с боков – очень уж быстро мы с ней доскакали.

Но я этого не заметил…

Потомуш у меня сердце тоже встало, вот прямо прекратило биться…

потомуш там была она.

Впереди, у меня перед глазами, поднималась по ступеням собора…

Она.

И сердце подскочило… чуть из груди не выпрыгнуло… дальше забилось, и Шум уже был готов кричать ее имя, и боль вся куда-то ушла…

Потомуш она жива…

Жива она!

Но тут я увидел…

Как она идет вверх по ступеням…

А там стоит мэр Прентисс…

который раскрывает руки навстречу…

и обнимает ее…

и она ему позволяет…

и в голове у меня только…

а сказать я могу….

што…

кто…

– Виола?!

Часть III

Война окончена

12

Предательство

[Виола]

Мэр Прентисс стоял передо мной – вождь этого города, этого мира.

Руки раскрыты.

Объятия ждут.

Словно это и есть цена.

И я… буду платить?

Один раз, думаю я, всего один раз.

(правда же?)

Один раз обняться и потом увидеть Тодда.

Я шагнула вперед…

(только один раз)

…и он меня обнял.

Я постаралась не одеревенеть от прикосновения.

– Я еще не говорил тебе, – сказал он мне в самое ухо. – Но по дороге сюда мы нашли твой корабль там, на болотах. Мы нашли твоих родителей.

Я судорожно вздохнула и попыталась поскорей проглотить слезы.

– Мы достойно похоронили их. Мне так жаль, Виола. Я знаю, как одиноко тебе должно быть сейчас. И ничто, ничто не доставит мне большего удовольствия, чем… если когда-нибудь, в один прекрасный день, ты смогла бы увидеть во мне твоего…

Внезапный звук прошил насквозь этот РЕВ…

Клочок Шума взлетел выше всего остального, чистый и звонкий, как стрела…

Нацеленная прямо в меня…

Виола! – вскрикнул он, затолкав недоговоренную фразу мэру обратно в рот…

Я попятилась, его руки опали с меня, как…

Я о-бер-ну-лась…

На площади, весь в солнечном свете, верхом на коне, всего в каком-то десятке метров…

Был он.

Он!

Он.

– ТОДД!

Я уже бежала к нему.

Он так там и стоял, возле коня, почти упав с седла, держал руку под каким-то нехорошим углом, и весь его Шум рычал: Виола! – а еще там была боль от руки и смятение – насквозь всего вообще, – но мой собственный разум мчался к нему на всех парах, а сердце колотилось таким оглушительным барабаном, что ничего толком расслышать не получалось.

– ТОДД!

Я добежала. И его Шум распахнулся еще шире, и обволок меня, окутал, как одеяло, и я вцепилась в него и прижала к себе, словно никогда, никогда больше не собиралась отпускать, а он закричал, потому что ему стало больно, но все равно схватил меня другой, здоровой рукой, схватил, схватил, прижал к себе, к себе…

– Я думал, ты умерла, – шептал он мне в шею. – Я думал, ты умерла.

– Тодд, – твердила я и плакала, и единственное, что я еще могла твердить, было его имя – Тодд.

Он вдруг резко втянул воздух, и боль в Шуме полыхнула так громко, что я чуть не ослепла.

– Твоя рука…

– Сломана, – выдохнул сквозь зубы он. – Ее сломали…

– Тодд? – Мэр очень пристально смотрел на него. – Ты что-то рановато вернулся.

– У меня рука. Спаклы…

– Спаклы?! – ахнула я.

– Выглядит скверно, – перебил мэр. – Нам нужно немедленно ее вылечить.

– Я отведу его к мистрис Койл! – встряла я.

– Виола, – сказал мэр; Виола? – подумал Тодд (с какой стати мэр так ее называет). – Твой дом исцеления слишком далеко, чтобы Тодд мог дойти до него вот с такой раной.

– Я пойду с тобой! – Я даже не взглянула на него. – Я учусь на целителя!

– Ты – што? – Боль завывала, как сирена, но он все равно недоверчиво переводил взгляд с меня на мэра и обратно. – Што происходит? Откуда ты зна…

– Я все тебе объясню, – мэр взял его за вторую руку, – как только мы поправим твое здоровье. – Дальше он повернулся ко мне: – Приглашение на завтра в силе. Тебе пора на похороны.

– Похороны? – вскинулся Тодд. – Какие похороны?

– Завтра, – твердо повторил мэр и потащил Тодда прочь.

– Погодите… – начала я.

– Виола!

Тодд вырвался из хватки мэра, но потревожил сломанную руку, и боль швырнула его на колено – такая громкая, острая, ясная у него в Шуме, что даже марширующие на площади солдаты замерли и обернулись. Я кинулась на помощь, но мэр остановил меня властным жестом.

– Ступай. – Нет, этот голос не приглашал к обсуждению. – О Тодде позабочусь я. Похорони свою подругу и оплачь ее. Тодда увидишь завтра вечером – он будет как новенький.

Виола? – снова сказал Шум и подавился рыданием – боль была такой тяжелой, что он, наверное, и говорить-то уже не мог.

– До завтра, Тодд, – громко произнесла я, пытаясь пробиться сквозь Шум. – Мы увидимся завтра.

Виола! – Но мэр уже уводил его от меня.

– Вы обещали! – я крикнула ему в спину. – Помните, вы обещали!

Он обернулся с улыбкой:

– Помни и о своем обещании.

Я что-то обещала?

Но они уже ушли – так быстро, будто их здесь и не было.

Тодд…

Тодд жив.

Мне пришлось согнуться пополам, опуститься на четвереньки и просто дать этой правде случиться.

Тодд жив.

– И с тяжелым сердцем мы предаем тебя земле.

– Держи. – Когда священнослужительница закончила говорить, мистрис Койл взяла меня за руку и вложила в нее горсть рассыпчатой земли. – Брось на гроб.

– Зачем? – Я непонимающе уставилась на грязь.

– Затем, чтобы она была погребена нашими объединенными усилиями.

Она повела меня с собой, встала в шеренгу целительниц, выстроившихся у могилы. Одна за другой мы прошли мимо дыры в земле, и каждая кинула горстку сухой земли на деревянный ящик, под крышкой которого покоилась теперь Мэдди. Все старались держаться от меня как можно дальше.

Видимо, никто больше не станет со мной разговаривать. Никогда. Кроме мистрис Койл.

Потому что они винят в случившемся меня.

И я себя тоже виню.

Здесь собралось больше полусотни женщин: целительницы, ученицы, пациентки. Вокруг цепочкой стояли солдаты – как-то слишком много, гораздо больше, чем, по идее, нужно для похорон. Мужчин держали отдельно, по другую сторону могилы – даже отца Мэдди. Его плачущий Шум… – ничего печальнее я в жизни не слышала.

И посреди всего этого я чувствовала себя только еще более виноватой – потому что думать могла на самом деле только о Тодде.

Теперь, когда я не прямо с ним рядом, смятение у него в Шуме стало яснее, крупнее. Только представить себе, как я могла смотреться в объятиях мэра – друзья не разлей вода, да и только.

Да, я могла все это объяснить, но стыд от этого не унимался.

А потом его увели.

Я бросила свою горсть земли на гроб Мэдди…

…и тут на плечо мне легла ладонь мистрис Койл.

– Нам нужно поговорить.

– Он хочет работать со мной? – Мистрис Койл уставилась на меня поверх чашки с чаем.

Мы сидели в моей маленькой спаленке.

– Говорит, он вами восхищается.

– Вот, значит, до чего дошло… – Она подняла бровь.

– Да, понимаю, как это звучит, – вздохнула я. – Но слышали бы вы его…

– О, думаю, я достаточно слышала от нашего президента, чтобы мне надолго хватило.

Я откинулась на подушку.

– Но он мог бы, не знаю, силой заставить меня все рассказать о кораблях. А сам ни к чему не принуждает – вообще. – Я отвела взгляд. – Даже разрешил мне завтра увидеться с другом.

– Что, с твоим Тоддом?

Я кивнула. Ее лицо осталось непроницаемым, что твой камень.

– Надо полагать, теперь ты благодарна ему за это?

– Нет. – Я потерла лицо ладонями. – Я видела, что делает его армия на марше. Своими глазами видела.

Последовало долгое молчание.

– Но? – наконец произнесла мистрис Койл.

– Но он повесит того, кто застрелил Мэдди. – Я все еще на нее не смотрела. – Он казнит его завтра.

Она презрительно хмыкнула.

– Что ему еще одно убийство – такому человеку, как он? Что значит еще одна жизнь? Он думает, что это разрешит проблему… как типично!

– Он и вправду казался таким расстроенным.

Она искоса глянула на меня.

– Еще бы он не казался. Уверена, именно это ему и было надо. – Она понизила голос. – Он у нас президент лжи, девочка моя. Он так мастерски лжет, что ты не захочешь, а поверишь, будто это правда. Дьявол – лучший краснобай на свете, неужто мама тебя этому не учила?

– Он себя дьяволом не считает, – возразила я. – Говорит, он просто солдат, который выиграл войну.

– Умиротворение, – она пристально на меня поглядела, – вот как это называется. Политика умиротворения. Очень скользкая дорога.

– Что это значит?

– Это значит, что ты хочешь работать с врагом. Что ты бы лучше присоединился к нему, чем побил его. И это самый верный путь к тому, чтобы продолжали бить тебя.

– Но я этого не хочу! – вскрикнула я. – Я хочу, чтобы все это прекратилось! Я хочу, чтобы это был дом для всех, кто сюда летит; дом, который мы для себя искали. Я хочу, чтобы были мир и счастье. – Голос загустел, это в него бросились слезы. – Я больше не хочу, чтобы люди умирали.

Мистрис Койл поставила чашку, положила руки на колени и устремила на меня тяжелый взгляд.

– Уверена, что ты именно этого хочешь? Или ты на что угодно готова ради твоего мальчика?

Уж не читает ли она мои мысли?

(потому что да, я хочу увидеть Тодда…)

(я хочу ему объяснить…)

– Мне совершенно ясно, что ты верна не нам. После твоей проделки с Мэдди многие из нас не уверены, что ты такое уж важное приобретение – скорее уж источник угрозы.

Приобретение, пронеслось у меня в голове.

Она испустила долгий и тяжкий вздох.

– Для протокола. Я не виню тебя в смерти Мэдди. Она была достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения, и если она решила тебе помочь – значит, таков был ее выбор. – Мистрис Койл провела ладонью по лбу. – В тебе я вижу очень много от себя самой, Виола. Даже такого, чему сама не рада. Так что, будь добра, знай: я тебя не виню. Что бы ни случилось.

– Что вы имеете в виду – «что бы ни случилось»?

Но она больше ничего мне не сказала.

Ночью у них было что-то под названием «поминки». Весь дом исцеления пил слабое пиво – ведрами – и пел песни, которые любила Мэдди, и рассказывал всякие истории о ней. Было много слез (моих в том числе), отнюдь не счастливых… но и не таких печальных, как могли бы быть.

А я завтра увижу Тодда.

И это почти что «теперь все в порядке» – настолько, насколько сейчас что-то может быть в порядке.

Я бродила по дому исцеления, среди целительниц, учениц, пациенток… – они все разговаривали друг с другом. Никто не разговаривал со мной. Коринн сидела отдельно, в кресле у окна, и выглядела как-то особенно мрачно. Она не желала ни с кем общаться с самой гибели Мэдди и даже отказалась сказать пару слов над могилой. Чтобы разглядеть, насколько мокры ее щеки, нужно было сидеть совсем близко.

Не иначе как за меня все решило пиво, но она была такая несчастная, что я подошла и таки уселась рядом.

– Прости… – начала я, но она вскочила, даже не дослушав одно это слово, и выбежала вон.

Ей на смену явилась мистрис Койл с двумя стаканами пива в руках. Протянула один мне. Мы обе проводили глазами Коринн.

– О ней можешь не беспокоиться, – заметила мистрис Койл, садясь.

– Она меня всегда ненавидела.

– Вовсе нет. Ей просто пришлось нелегко, вот и весь сказ.

– И насколько же нелегко?

– Это пусть она тебе рассказывает, не я. Пей.

Я выпила. Вкус был сладкий, пшеничный, нёбо кололи пузырьки – даже приятно. Пару минут мы просто сидели и пили.

– Ты когда-нибудь видела океан, Виола? – спросила вдруг мистрис Койл.

Мне пришлось выкашлять немножко пива, которое пошло не туда.

– Океан?

– В Новом свете есть океаны, – сказала она. – Очень большие.

– Я родилась на космическом корабле, – покачала головой я. – Но да, видела их с орбиты, когда мы летели сюда на разведчике.

– Значит, ты никогда не стояла на берегу, о который бьются волны, и не смотрела на воду, которая тянется от самых ног и уходит за горизонт – такая живая, синяя, колышущаяся… больше даже, чем черное ничто, потому что океан прячет все, что в нем есть… – Она покачала головой; лицо было совершенно счастливое. – Если захочешь узнать, сколь ты мала в глазах Господа в сравнении с его замыслом, – просто выйди на берег океана.

– Я до сих пор только реку видела.

Она чуть слышно фыркнула, не сводя с меня глаз.

– Эта река, знаешь ли, течет в океан. Он даже не так уж далеко. Два дня верхом от силы. Или за одно утро в делемобиле, хотя дорога так себе.

– Туда есть дорога?

– Ну, от нее мало что осталось.

– Там вообще что-нибудь есть?

– Там был мой дом. – Она села поудобнее. – Когда мы впервые здесь приземлились. Тому уже двадцать три года. Маленький такой рыбацкий городок, с лодками и прочим. Лет через сто вполне мог превратиться в настоящий порт.

– И что же случилось?

– То же, что и со всей остальной планетой. Все наши великие планы в первые же два года пошли лесом. Дать начало новой цивилизации оказалось куда труднее, чем мы думали. Прежде чем ходить на двух, научись ползать на четырех. – Она отхлебнула пива. – Да и после временами приходится ползать, никуда не денешься, – и чему-то улыбнулась про себя. – Ну, оно и к лучшему… возможно. Оказалось, что океаны Нового света для рыбной ловли не годятся.

– Почему?

– Ну, рыба там в основном размером с твою лодку. Выплывает такая из глубины, смотрит тебе прямо в глаза и рассказывает, как она будет тебя есть. – Мистрис Койл тихонько рассмеялась. – А потом и правда ест.

Я тоже немного посмеялась, но потом живо вспомнила все события последних дней.

Мистрис Койл поймала мой взгляд.

– Но он все равно красивый, – сказала она, – океан. Красивее всего, что ты в жизни видела.

– Вы по нему скучаете. – Я допила свое пиво.

– Однажды увидеть океан – значит, научиться по нему скучать, – вздохнула она, забирая мой стакан. – Давай я принесу тебе еще.

Ночью я смотрела сны.

Мне снились океан и рыбы, которые собирались меня есть. Мимо плыли армии, а возглавляла их мистрис Койл. Мэдди протягивала руку и выдергивала меня из воды.

Мне снился гром, который сделал только один громкий БУМММ! но зато почти разорвал небо надвое.

Когда я подскочила на звуке, Мэдди улыбнулась.

– Я должна его увидеть, – сообщила я.

– Так вот же он! – Она смотрела куда-то мне за плечо.

Я обернулась…

И проснулась. Солнце было совершенно неправильное. Я села. Голова была как булыжник. Даже глаза закрыть пришлось, а то все кругом колесом ходило.

– Это вот это и есть похмелье? – громко осведомилась я у мира.

– Алкоголя в пиве не было, – возразила Коринн.

Я рывком распахнула глаза и пожалела об ошибке, так как все поле зрения заполонили черные точки.

– Что ты здесь делаешь?

– Жду, пока ты проснешься, чтобы тебя могли забрать люди президента.

– Что? – воскликнула я; она встала. – Да что происходит?

– Она тебя опоила. Джефферс в пиве, плюс кривокорень, чтобы замаскировать вкус. Оставила тебе это. – Она протянула мне бумажку. – Прочитать, потом уничтожить.

Я взяла – это оказалась записка от мистрис Койл.

Прости меня, моя девочка, но президент тебе лжет. Война не окончена. Держись правильной стороны, продолжай собирать информацию, продолжай водить его за нос. С тобой свяжутся.

– Они взорвали магазин и скрылись под шумок, – сообщила Коринн.

– Они – что? – чуть не взвизгнула я. – Коринн, что вообще происходит?

– Я говорила им, – она не глядела на меня, – что они предают свой священный долг. Что нет ничего важнее спасения человеческих жизней.

– Здесь еще кто-то остался?

– Только мы с тобой. И снаружи ждут солдаты – отвести тебя к твоему президенту. – Она уставилась на свои ботинки, и только сейчас я поняла, какой гнев… какое бешенство пылает у нее внутри. – Надеюсь, меня будет допрашивать кто-то не такой смазливый.

– Коринн…

– Тебе придется начать называть меня мистрис Уайатт. – Она развернулась и пошла к двери. – Ну, это в том маловероятном случае, если мы обе вернемся сюда живыми.

– Они бросили нас? – пробормотала я, все еще не веря своим ушам.

Коринн лишь обожгла меня взглядом, дожидаясь, пока я соизволю встать.

Они ушли.

Она бросила меня тут одну с Коринн.

Бросила меня здесь.

А сама отправилась на войну.

13

Щепки

[Тодд]

– Делетопливо, сэр, с глиняным порошком, густо, чтобы получилась паста…

– Я в курсе, как делаются буш-бомбы, капрал Паркер. – Мэр обозревал картину разрушений, не сходя с седла. – А вот чего я не знаю, так это каким образом группа невооруженных женщин умудрилась заложить ее сюда на виду у находящихся под вашим командованием солдат.

Капрал Паркер сглотнул с таким усилием, што мы реально смогли пронаблюдать, как ком слюны катится по сведенному горлу. Он был не из старого Прентисстауна – наверное, вступил в армию где-то по дороге. Идешь туда, где власть, или как там сказал Айве? А што делать, когда власть требует ответов, которых у тебя нет?

– Там, возможно, были не только женщины, сэр, – пролепетал Паркер. – Поговаривают про что-то под названием…

– Ты только погляди на это, ссанина. – Дэйви подъехал на своем Буреломе (он же Желудь) к поваленному дереву, где стояла команда наблюдателей – через дорогу от попорченного взрывом дома.

Я причмокнул своей Ангаррад и слегка тронул поводья. Она переступила копытами по деревянному, стеклянному, пластиковому мусору, по ошметкам пищи, рассеянным по всему двору. Такое впечатление, будто магазин долго собирался чихнуть и, наконец, чихнул – да так, што содержимое разнесло на всю округу. Мы с кобылой посмотрели, куда там показывал Дэйви: пук посветлее окрашенных щепок торчал прямо из древесного ствола.

– Взрыв был такой сильный, что вогнал их прямиком туда, – поделился Дэйви. – Во суки!

– Это было поздно ночью. – Я поправил руку в повязке. – Никто в итоге не пострадал.

– Все равно суки, – повторил Дэйви, качая головой.

– Вы сдадите весь свой запас лекарства, капрал, – сказал мэр достаточно громко, штобы люди Паркера тоже услышали, какое наказание их ждет. – Вы все. Приватность – привилегия, доступная только тем, кто ее заслужил.

Капрал Паркер пробормотал што-то вроде:

– Да, сэр. – Но мэр его уже не слушал: он отвернулся перемолвиться кратким и тихим словом с господами О’Хеа и Морганом, которые выслушали его и поскакали в разных направлениях.

Дальше мэр направился к нам – молча и с таким выражением лица, што оно одно било не хуже пощечины. Морпет свирепо уставился на наших скакунов. Подчинись, сказал его Шум. Подчинись. Подчинись. Бурелом и Ангаррад покорно опустили головы и попятились.

Все лошади какие-то немного чокнутые.

– Хочешь, чтобы я отправился за ними на охоту, па? – поинтересовался Дэйви. – Ну, за суками, которые это учинили?

– Следи за языком, – отрезал мэр. – У вас у обоих есть работа, которую нужно закончить.

Дэйви покосился на меня и вытянул для наглядности левую ногу.

– Па? Ежели ты не заметил, я едва ходить могу, а у этой вот свиной ссанины рука на перевязи и…

Он даже договорить не успел. Раздался эдакий вввушшш, и мимо меня быстрее мысли пронеслась словно бы пуля из Шума. Дэйви шарахнулся назад на седле и так дернул поводья, што Бурелом встал на дыбы и почти сбросил его в пыль. Дэйви с трудом восстановил равновесие, но дышал тяжело и глаза имел затуманенные.

Это вообще какого дьявола сейчас было?

– Это что, похоже на хороший день для выходного? – Мэр обвел жестом раскинувшиеся кругом следы магазинокрушения.

Оставшаяся от здания пустая скорлупа все еще местами дымилась.

Взорвали…

(я со всех сил прятал эту мысль в Шуме, стараясь держать подо всем остальным, не пускать наверх…)

(но она все равно была там, клокотала где-то недалеко от поверхности…)

(мысль об одном мосте, который тоже как-то раз взлетел на воздух…)

Я оглянулся: мэр так пристально на меня смотрел, што рот у меня раскрылся сам собой, безо всякой задней мысли.

– Это не она. Уверен, это не она.

– Мне такое даже в голову не приходило, Тодд. – Он так и продолжал таращиться.

На починку руки вчера ушло не слишком много времени: мэр просто отволок меня через площадь в клинику, где мужчины в белых халатах все вправили и вкололи две инъекшии костороста, от которых было больнее, чем от самого перелома, но мэр к тому времени уже ушел, пообещав, што я увижу Виолу завтра вечером (это значит, уже сегодня, сегодня), и избежал таким образом миллиона вопрошаний про то, с чего это он ее там обнимал и называл так дружески по имени, и как так вышло, што она уже работает доктором или кем там еще, и на какие такие похороны она потом ушла, и…

(и сердце у меня чуть не взорвалось вот так же в груди, стоило мне ее только увидеть…)

(и как все сразу же заболело обратно, когда она ушла…)

И ушла к тому же куда-то в собственную жизнь, которую она где-то там уже вела, – и меня в этой жизни не было, потомуш я был тут один со своей рукой, возвращался к себе в башню, такой сонный от обезболивающих, што едва успел добрести до матраса и рухнуть на него, как уже отключился.

Я не проснулся, когда пришел мэр Леджер со своими серыми жалобами на целый день сбора мусора. Не проснулся, когда принесли ужин и мэр Леджер сожрал обе порции. Не проснулся, когда нас обоих заперли на ночь – клик-щелк.

Зато еще как проснулся, когда весь город до основания сотряс тот самый БУММ!

И сидя там, в темноте, пока в желудке плавала тошнота от обезболивающих… не зная, само собой, што это за БУММ! такой был, или што рвануло и где, – так вот, даже тогда я уже понимал, што все снова изменилось и мир опять успел стать другим.

Разумеется, с первым же светом меня погнали с мэром и его людьми прямиком на место происшествия – руки там или не руки, никого не волновало. Мэр сидел на Морпете. Солнце светило из-за него, отбрасывая мэрскую тень на все вообще.

– Я все равно увижу ее сегодня? – спросил я.

Последовала долгая тихая секунда – он не отвечал, только смотрел.

– Мистер президент? – позвал капрал Паркер.

Это его люди оттащили длинную доску, прислонившуюся к стволу еще одного дерева.

На коре под ней оказалось што-то написано.

Тут даже читать можно не уметь…

Ну, то есть почти не уметь, потомуш даже зная не особо много, я все равно разобрал написанное.

Одна-единственная буква, намалеванная синим.

О. просто одна буква – О.

– Поверить не могу, что он, еть, отправляет нас туда опять – всего через день после того, как мы отбили атаку, – ворчал Дэйви, пока мы ехали обратно, к монастырю.

Честно говоря, я и сам в это поверить не мог. Дэйви едва на ногах держался, а я даже при всем проглоченном косторосте, который уже благополучно начал действовать, еще дня два нормальным человеком не стану. Я уже даже начал гнуть ее, руку, помаленьку, но супротив спачьей армии она точно будет бесполезна.

– Ты ему сказал, что я тебе жизнь спас? – пытливо осведомился Дэйви: физиономия у него при этом была сразу и злая, и застенчивая.

– А ты ему разве не сказал? – огрызнулся я.

Дэйви поджал губы, отчего его плачевный усообразный пух сразу сделался еще жиже.

– Он мне не верит, когда я такое говорю.

Я вздохнул.

– Да, сказал. Все равно он это у меня в Шуме увидел.

Мы какое-то время проехали молча, но потом Дэйви все-таки не выдержал:

– А он чо? Он что-нибудь на это сказал?

– Сказал: «Ну и молодец», – ответил я после недолгого колебания.

– И все?

– Нет. Сказал, што я тоже молодец.

Дэйви укусил губу.

– И на этом все?

– И на этом все.

– Понятно.

Он ничего больше не сказал и только дал Бурелому шенкелей.

Даже несмотря на то што рванули вчера только один-единственный дом, весь город сегодня смотрелся как-то по-другому. Патрули стали многолюднее и чаще; куда ни кинь взгляд, солдаты маршировали по дорогам и переулкам, да так быстро, што выходило почти бегом. На крышах тоже торчали солдаты, то там, то сям, с ружьями наготове – и следили, следили, следили.

Все попадавшиеся по дороге мужчины не военного звания перебегали с места на место как можно скорее, с дороги убирались, глаз не подымали.

Женщин этим утром на улицах не было. Ни одной.

(и ее тоже)

(но што такое она с ним делала?)

(она ему врала?)

(а он… он ей верил?)

(и не связана ли она как-то со взрывом?)

– Кто как-то связана со взрывом? – встрял Дэйви.

– Захлопни пасть.

– А ты заставь меня, – отрезал он, но как-то без души.

Мы проехали мимо группы солдат, куда-то ведущих побитого с виду мужчину: руки у него были связаны. Я прижал перевязь с рукой поплотнее к боку и проехал мимо. Когда мы миновали холм с металлической башней, солнце уже стояло высоко в небе. Кони огибали последний поворот перед монастырем… в конце концов, придется туда приехать.

– Што произошло после того, как я ускакал?

– Мы их победили, – сказал Дэйви, морщась от поднимающейся по ноге боли (я видел ее у него в Шуме). – Славно так дали сдачи, по полной.

Што-то село на гриву Ангаррад. Я смахнул, но тут што-то приземлилось мне на руку. Я поднял голову.

– Какого черта? – выразился Дэйви.

С неба на нас падал снег.

Я только один раз в жизни видел снег – совсем давно, когда был еще слишком мал, штобы понять: такое вряд ли случится когда-нибудь снова.

Белые хлопья падали на дорогу сквозь древесные кроны, садились на волосы, на одежду. Тихо, безмолвно… странно, как все вокруг тоже вдруг стихло, словно пыталось рассказать нам секрет… жуткий-прежуткий секрет.

Но солнце-то по-прежнему светило.

И это был не снег…

– Пепел. – Дэйви сплюнул, когда очередная снежинка села почти ему в рот. – Они жгут тела.

Они и правда жгли тела. По верху стены все так же стояли стрелки, а внизу оставшиеся в живых спаклы собирали в кучи тела тех, кто в живых не остался. Костер был огромен, выше самого высокого живого спакла, а тела к нему все несли и несли – и головы у носильщиков висели вниз и рты были закрыты.

Вон тело закинули на самый верх костра. Оно плохо легло и свалилось с другого бока, покатилось по другим телам, через огонь, вниз, пока не упокоилось в грязи – лицом вверх, дыры в груди, кровь запеклась на ранах…

(спакл с мертвыми глазами, лицом вверх, в лесном лагере…)

(спакл с ножом в груди…)

Я тяжело задышал и отвернулся.

Живые спаклы так до сих пор и ходили без Шума, если не считать редкого щелканья. Никакого плача, ни гнева – ничего вообще; никакой реакции на то, што им приходилось делать.

Словно им кто языки вырезал.

Айвен ждал нас с ружьем на локте. Сам тихий, и физиономия совсем не счастливая.

– Вам велено продолжать нумерацию. – Он пнул к нам мешок с плашками и инструментами. – Хотя работы за это время точно убавилось.

– Сколько у нас осталось? – с ухмылкой осведомился Дэйви.

– Триста – триста пятьдесят. – Айвен досадливо пожал плечами. – Точно не знаю.

У меня снова тошнотно повернулось в желудке, но ухмылка Дэйви только расплылась еще ширше.

– Ну, круто, че. Будем по-горячему.

– Еще мне велено выдать тебе это. – Айвен протянул мне ружье.

– Ты даешь ему оружие? – воскликнул Дэйви; Шум его сделал свечку.

– Президентский приказ, – отрезал Айвен и ружья не убрал. – Когда будешь уходить, сдашь его ночной страже. Это исключительно для защиты, пока ты здесь. – Он нахмурился и посмотрел на меня. – Президент сказал тебе сказать, что он знает, что ты сделаешь все по-правильному.

Я таращился на ружье, но не брал.

– Я, еть, в это не верю, – пробормотал Дэйви, тряся головой.

Как пользоваться ружьем, я знал. Бен и Киллиан позаботились, штобы я умел нормально охотиться и стрелял только при крайней необходимости. Ну, и голову себе ненароком не отстрелил.

По-правильному, значит…

Я поднял голову. Большинство спаклов рассеялись по дальним полям, как можно дальше от входа. Несколько их все еще таскали ломаные и рваные тела на костер, горевший поблизости.

Те, которые могли меня оттудова видеть, внимательно на меня смотрели.

Смотрели, как я смотрю на ружье.

И мыслей их я не слышал.

Кто их знает, што они там замышляли?

Я взял ружье.

Это ничего не значит. Я не стану им пользоваться. Я его просто возьму.

Айвен развернулся и зашагал обратно к воротам, на выход, и тут-то я и заметил…

Тихое жужжание, почти неслышное, но очевидное. И нарастающее.

Неудивительно, што он такой удрученный…

Мэр и у него забрал лекарство.

Остаток утра мы гребли фураж, наполняли корыта, заряжали известью нужники: я – в одну руку, Дэйви – в одну ногу – и тратили на это даже больше времени, чем извиняла инвалидность… потомуш каким бы он ни был бахвалом, Дэйви явно не больше моего хотел снова вернуться к нумерации. Может, у нас и были у обоих ружья, но лезть наново к врагу, который тебя только што чуть не убил, – для этого нужно… гм… еще дойти.

За утром последовал день. Вместо того штобы сожрать оба наших обеда в одно рыло, Дэйви впервые кинул сэндвич мне. Попал прямо посередь груди.

Мы ели и смотрели, как спаклы на нас смотрят, как горит куча тел… смотрели на эти одиннадцать с половиной сотен существ, оставшихся после стычки, которой не должно не должно не должно было быть. Они все жались по краям открытых полей и вдоль монастырской стенки – как можно дальше от нас и от горящей кучи.

– Тела надо бы в болото, – сказал я, отправляя сэндвич в рот одной, уже донельзя усталой рукой. – Там им самое место. Бросаешь их в воду и…

– И огня с них хватит, – буркнул Дэйви, облокотясь на мешок с нумеровальным инструментом.

– Да, но…

– Здесь нет болот, ссанина. – Он нахмурился. – И вообще, чего ты все воешь о них? Никакая твоя богоугодная доброта не помешала им оторвать тебе руку – еще бы немного, и оторвали.

Он был, конечно, прав, но я ничего ему на это не ответил. Сидел, смотрел на спаклов, чувствовал ружье на спине.

Его ведь можно оттудова снять. Пристрелить Дэйви. Сбежать отсюда.

– Ты и до ворот добежать не успеешь, – проворчал на это Дэйви, уставясь в свой сэндвич. – А твоя драгоценная девка и подавно.

На это я тоже промолчал. Доел сэндвич. Провиант мы уже дотаскали, корыта – наполнили, сортиры – засыпали. Дел больше не осталось, окромя тех, што реально нужно было делать.

Дэйви потянулся, выпрямился, полез в мешок.

– На чем мы остановились?

– 0038, – отозвался я, не сводя глаз со спаклов.

По плашкам выходило, што так.

– Вот откуда ты это помнишь? – изумился Дэйви.

– Помню, и все.

Теперь все спаклы – все, до единого – таращились на нас. Лица мятые, битые, пустые. Они знали, чем мы сейчас будем заниматься. Знали, што будет дальше… што лежит в мешке. И знали, што ничего с этим поделать не могут – разве што умереть, если начнут сопротивляться.

Потому што у меня на спине висело ружье – специально для обеспечения такого исхода.

(правильно… неправильно… што из этого што?)

– Дэйви… – начал я, но больше ничего выдать не успел, потомуш…

БУМММ!

Очень далеко, даже не звук почти – скорее дальний гром, вестник бури, которая очень скоро будет здесь и честно приложит все усилия, штобы снести твой дом к чертовой бабушке.

Мы уставились в сторону города, словно могли што-то разглядеть через стены… словно ждали увидать за воротами, над деревьями столб дыма.

Но нет, не разглядели. И дым пока не подымался.

– Во суки! – прошептал Дэйви.

А я думал…

(это она?)

(это связано с ней?)

(да што она там делает?)

14

Вторая бомба

[Виола]

Чтобы забрать меня и Коринн, солдатам пришлось ждать полудня. И практически оторвать Коринн от оставшихся в доме пациенток. Затем они повели нас маршем по улице: восемь солдат, две маленькие девочки. Они на нас даже не смотрели. Тот, что совсем рядом со мной, оказался молоденький – вряд ли старше Тодда. Такой молоденький, что на шее у него обнаружился громадный прыщ, от которого я по каким-то своим идиотским причинам всю дорогу не могла отвести глаз.

Но тут Коринн ахнула – и я, естественно, отвлеклась. Они как раз вели нас мимо магазина, того самого, взорванного: фасад здания провалился внутрь, солдаты бдительно сторожили то, что от него осталось. Наш конвой замедлился, чтобы как следует все разглядеть…

Вот тогда-то оно и случилось.

БУМММ!

Звук был такой, что от него воздух затвердел что твой кулак… или как целая стена из кирпичей. Мир словно ушел куда-то из-под ног, и я падала сразу вбок, вверх и вниз – все одновременно. Похоже на невесомость в черном ничто.

В общем, все и правда было черное, и я ничего не помнила, но потом открыла глаза, и оказалось, что я лежу на земле, а кругом такими плывучими, зыбучими лентами вьется дым, а с неба медленно падает что-то мелкое и горящее. Все было такое почти мирное, почти красивое, но потом до меня дошло, что я ничего не слышу, кроме какого-то тоненького воя, за которым пропадали все звуки, издаваемые людьми… Люди подымались на ноги, шатались, разевали рты широко – наверное, орали, а я медленно садилась. Мир все так же тонул в воющей тишине, и солдат с прыщом на шее… вот же он, на земле, лежит совсем рядом, весь в какой-то деревянной трухе – он наверняка заслонил меня от взрыва, потому что я более-менее в порядке, а он не двигается.

Он не двигается.

Просто лежит.

И тогда начал возвращаться звук, и я услышала крики.

– Вот это и есть та часть истории, которую я совершенно не хотел повторять, – сказал мэр, задумчиво глядя на столб света, который наискось падал из цветного окна.

– Про бомбу я ничего не знала, – повторила я во второй раз; руки у меня до сих пор тряслись, а в ушах так звенело, что я его почти не слышала. – Ни про одну из них.

– Я тебе верю, – кивнул он. – Тебя саму чуть не убило.

– Меня солдат в основном заслонил, – заикаясь, выдавила я и вспомнила его тело, и кровь, и острые щепки, которыми он весь был утыкан…

– Она тебя опять усыпила, да? – Он все еще смотрел в витраж, словно все показывали там. – Опоила, а потом бросила.

Мне словно тумак прилетел.

Потому что она меня на самом деле бросила.

И заложили бомбу, которая убила молодого солдата.

– Да, – выдавила я наконец. – Она ушла. Все ушли.

– Не все. – Он зашел куда-то мне за спину и превратился в голос во тьме, громкий и ясный. – В этом городе пять домов исцеления. В одном весь штат на месте. Еще три лишились части целительниц и учениц. Никого не осталось только в твоем.

– Коринн осталась, – прошептала я и вдруг взмолилась: – Она занималась солдатами, которые пострадали при втором взрыве. Она даже не подумала, сразу кинулась на помощь… Сразу пошла к самым тяжелораненым, накладывала жгуты, прочищала дыхательные пути и…

– Все взято на заметку, – перебил он, хотя это была чистая правда, она меня позвала на помощь, и мы помогали, делали все, что могли, пока всякие глупые солдаты, которые не понимали или не хотели понять, чем мы там занимаемся, не схватили нас и не потащили прочь. Коринн даже попыталась с ними драться, но получила в лицо и притихла.

– Пожалуйста, не трогайте ее, – повторила я. – Она к этому никакого отношения не имеет. Она осталась по собственной воле и пыталась помочь тем, кто…

– Да не собираюсь я ее трогать! – вдруг взревел он. – Хватит уже от меня шарахаться! Пока я президент, никто не причинит никакого вреда женщинам! Ну почему это так трудно понять?

Я вспомнила солдата, который ударил Коринн в лицо. И еще как Мэдди падает наземь.

– Пожалуйста, не трогайте ее, – прошептала я снова.

Он вздохнул и ответил тихо:

– Нам просто нужно, чтобы она ответила на вопросы. Это все. И то же самое потребуется от тебя.

– Я не знаю, куда они пошли, – сказала я. – Она мне ничего не сказала. И ничего вообще не упоминала.

Тут я осеклась, и он это заметил. Потому что на самом деле мистрис Койл кое-что упомянула.

Она мне рассказала про…

– Есть чем поделиться, Виола? – Он обошел меня кругом, остановился впереди – и выглядел при этом внезапно очень заинтересованным.

– Нечем, – быстро сказала я. – Ей-богу, нечем. Только…

– Только что? – Его глаза так и обшаривали мое лицо, пытались читать, несмотря на отсутствие Шума… В голове у меня пронеслось: как он, должно быть, это ненавидит.

– Она рассказывала, как провела свои первые годы в Новом свете на западе, – соврала я. – В холмах, за водопадом, к западу от города. Я думаю, это была обычная праздная болтовня.

Он все еще погружал в меня взгляд. Молчание длилось и длилось. Он смотрел и смотрел, а потом, наконец, снова пошел.

– Самый важный вопрос, – сказал он, – состоит в том, была ли вторая бомба ошибкой или частью первой, которая сработала позже по чистой случайности? – Он снова вышел на свет и встал впереди. – Или это было намеренно? Может быть, ее специально так установили, чтобы она сработала позже, чтобы мои люди оказались на месте преступления… чтобы унести как можно больше жизней?

– Нет, – я затрясла головой, – она бы не стала такого делать. Она целитель. Она не стала бы убивать.

– Генерал сделает что угодно, лишь бы выиграть войну. Потому-то это и называется «война».

– Нет, – продолжала твердить я. – Нет, я не верю…

Он подошел к столику рядом со своим креслом, взял какую-то бумажку и показал мне.

На бумажке была синяя «О».

– Это о чем-нибудь говорит тебе, Виола?

Я постаралась убрать с лица всякое выражение вообще.

– Никогда такого не видела. – Я снова сглотнула и прокляла себя за это. – А что это?

Он опять устремил на меня долгий тяжелый взгляд и положил бумажку на стол.

– Она выйдет с тобой на связь. – Он пристально изучал мое лицо (а я пыталась ничего не выдать). – Да, – продолжал он словно сам с собой. – И когда это произойдет, пожалуйста, передай ей одно сообщение.

– Я не…

– Скажи ей, что мы можем мгновенно остановить кровопролитие, положить всему этому конец, пока оно еще толком не началось. Прежде чем умрут еще люди и нам придется навеки отказаться от мира. Скажи ей это, Виола.

Он так пристально на меня смотрел, что я почти невольно брякнула:

– Ладно.

Он не моргал, глаза были – черные дыры, от которых никак не оторваться.

– А еще скажи ей, что если она все-таки хочет войны, она ее получит.

– Пожалуйста… – взмолилась я.

– Это всё, – сказал он и жестом показал мне вставать и двигать в сторону двери. – Отправляйся в свой дом исцеления и позаботься о тех, о ком сможешь.

– Но…

Он распахнул передо мной дверь.

– Повешения сегодня не будет. Нам придется отменить некоторые гражданские мероприятия в свете последних террористических акций.

– Террористических?..

– И, боюсь, я буду слишком занят, разгребая беспорядок, который устроила твоя начальница, чтобы устраивать сегодня обещанные ужины.

Я открыла рот, но из него так ничего и не вырвалось.

Он закрыл дверь.

Пока я, шатаясь, выходила на улицу, голова у меня шла кругом. Тодд где-то здесь, рядом, а у меня в голове только одно: нет, я его сегодня не увижу и не смогу ничего рассказать о последних событиях, как-то объясниться… ничего не смогу.

И во всем этом виновата она.

Она. Не хочу говорить это, но виновата и правда она. Даже если мистрис Койл и верила, что у нее есть на все разумные причины, вина все равно лежит на ней. За то, что я не увижу сегодня Тодда. Что война грядет. Что…

Но тут я снова оказалась на месте взрыва. Четыре тела лежали на мостовой, накрытые белыми простынями, из-под которых все равно были видны натекшие лужи крови. Ближе всего, но все равно за кордоном солдат, охранявших локацию, была простыня, под которой…

…под которой был случайно спасший меня солдат.

Я даже не знала, как его зовут.

А потом он вдруг раз! – и мертв.

Если бы она просто подождала… посмотрела, чего мэр от нее хочет…

Политика умиротворения, вспомнила я. Очень скользкая дорога.

Но здесь, на улице, лежали тела…

И Мэдди погибла…

И мальчик-солдат меня спас…

И Коринн ударили по лицу за то, что она помогала…

(ох, Тодд, где же ты?)

(что же мне делать? что правильно, что неправильно?)

– А ну, двигай отсюда, – гавкнул солдат так, что я подскочила.

Я заторопилась прочь и оглянуться не успела, как уже бежала сломя голову.

Едва дыша, я ворвалась в практически пустой дом исцеления и захлопнула за собой дверь. На дороге стало еще больше солдат, еще больше патрулей, больше стрелков с ружьями на крышах, и все они провожали меня внимательными взглядами, а один даже грубо присвистнул вслед.

Теперь до коммуникационной башни уже не добраться. Больше нет.

И это она у меня тоже отняла.

Пока я переводила дух, меня вдруг огорошило: я же тут теперь единственная… типа, вроде целителя. Многие пациентки уже достаточно выздоровели, чтобы отправиться вслед за мистрис Койл… куда бы она там ни отправилась, – и, возможно, даже закладывали вместе с ней бомбы… Но в доме все равно оставалось еще десятка два человек, и каждый день приходили новые.

А я – худший целитель, какого только видывал Новый Прентисстаун.

– Помогите, – прошептала я себе под нос.

– А куда все подевались? – спросила миссис Фокс, только я открыла дверь к ней в палату. – Еду не приносили, лекарства тоже…

– Простите. – Я вытащила судно. – Постараюсь вас покормить как можно скорее.

– Бог ты мой, милая! – Она сделала большие глаза.

Это я повернулась к ней задом. Я проследила, куда она смотрит: во всю спину моего белого халата был грязный кровавый потек – кровь того юного солдата, от воротника до самого подола.

– С тобой все в порядке? – неуверенно спросила она.

Я еще раз посмотрела на кровь, но сказать смогла только одно:

– Я вам принесу поесть.

Следующие несколько часов слились в сплошное мутное пятно. Весь вспомогательный персонал ушел. Я готовила еду для оставшихся пациенток, кормила, расспрашивала, какие лекарства они принимали, когда и по сколько, и хотя все продолжали расспрашивать, что случилось, моя физиономия, видимо, выглядела достаточно красноречиво… в общем, они старались мне помогать, чем могли.

Где-то уже сильно за полночь я шла по коридору с подносом грязных тарелок и увидела Коринн – она только-только переступила порог и держалась рукой за стену, чтобы не упасть.

Я грохнула поднос на пол и ринулась к ней. Она выставила вторую руку вперед – вовремя! – и поморщилась.

Тут только я увидела, как напухло у нее вокруг глаз…

И раздутую губу.

И как прямо она держится… слишком прямо, словно ей больно – реально больно.

– Коринн… – только и сказала я.

– Просто помоги мне дойти до комнаты, – с трудом выдавила она.

Я взяла ее за руку. Что-то пряталось в ладони… и теперь проскользнуло в мою. Коринн поднесла палец к губам, заглушив уже рвавшиеся из меня расспросы.

– Девочка, – едва слышно прошептала она. – Сидела в кустах у дороги. – Она яростно потрясла головой. – Ведь совсем еще девчонка!

Я не стала смотреть, что там. Довела Коринн до комнаты и сразу же помчалась за пластырями для лица и компрессами для ребер. И только очутившись одна в кладовой, я разжала ладонь.

Записка, сложенная, снаружи буква «В». Внутри пара строк, не говорящих почти ни о чем.

Девочка моя, пришла пора выбирать.

И один-единственный вопрос.

Можем ли мы рассчитывать на тебя?

Я подняла глаза и с трудом проглотила слюну.

Можем ли мы рассчитывать на тебя?

Я сложила бумажку, сунула в карман, набрала пластырей и компрессов и отправилась помогать Коринн…

Которую избили люди мэра.

Которую никто не избил бы, если бы ей не пришлось отвечать за поступки мистрис Койл.

Но которую все равно избили, хоть мэр и обещал, что ее не тронут.

Можем ли мы рассчитывать на тебя?

Никакого имени внизу.

Только слово «Ответ».

Написанное через большое ярко-синее «О».

15

Взаперти

[Тодд]

БУМММ!

…небо за нами разорвало, по дороге валом прошел ветер. Ангаррад в ужасе попятилась, я свалился с нее наземь. Кругом были пыль и крики, дергало в ушах; я лежал и ждал, когда уже можно будет проверить, умер я или нет.

Опять бомба. Уже третья на этой неделе, не считая тех, первых. Метрах в двухстах от нас, а то и меньше на сей раз.

– Суки! – сплюнул Дэйви, вскакивая на ноги и глядя вдоль дороги в сторону города.

Я тоже встал. В ушах звенело, ноги подгибались. Бомбы рвались в разное время дня и ночи, в разных точках города. Один раз – акведук, подававший воду в западную часть города; другой – сразу два главных моста, што вели к сельскохозяйственным землям к северу от реки. Сегодня…

– Это же столовая. – Дэйви с земли пытался не дать Бурелому (Желудю) стать на свечку. – Где солдаты едят!

Он, наконец, успокоил коня и вскарабкался обратно в седло.

– Поскакали! – бросил он. – Надо посмотреть, не нужна ли им помощь.

Я положил обе руки на Ангаррад, которая все еще боялась и без перерыва твердила: мальчик-жеребенок мальчик-жеребенок. Я позвал ее по имени, потом еще, и так раз десять, прежде чем наконец смог снова сесть в седло.

– И смотри, не выкинь мне чего, – предупредил Дэйви, вытаскивая пистолет и целясь в меня. – Чтоб все время на виду был.

Вот такая у нас жизнь с тех пор, как начались бомбы. Я у Дэйви на мушке, каждый божий день, каждую минуту.

Никаких тебе поисков Виолы.

– Женщины уж точно никак не улучшают своего положения, – поделился мэр Леджер (рот набит курицей).

Я не стал ему отвечать. Просто съел свой ужин и смел в угол знаки вопроса, которые так и сыпались у него из Шума. Столовую бомбанули, когда она стояла закрытая, – как и все остальное, што бомбили эти, из Ответа. Правда то, што ей полагалось быть закрытой, не означало, што она такой и была. На месте мы с Дэйви обнаружили двоих мертвых солдат и еще одного парня, который, видимо, полы там мыл или типа того, – тоже мертвого. В остальных взрывах погибло еще трое солдат.

Мэра Прентисса это реально бесило.

Я его больше почти не видел – с того самого дня, как сломал руку… когда вроде как должен был снова увидеть Виолу. Мэр Леджер говорил, Прентисс арестовывает людей и бросает их в тюрьмы, што на западе от города, но нужной информации так ни от кого пока и не получил. Мистер Морган, мистер О’Хеа и мистер Тейт увели часть армии в западные холмы – искать лагеря бомбистов. Вернее, бомбисток, потому как это все были женщины, исчезнувшие в ночь первого взрыва.

Но армия ничего там не нашла, и мэр с каждым днем все свирепел, придумывал все больше запретов и забирал лекарство у большего числа солдат.

С каждым днем в Новом Прентисстауне становилось все громче.

– Мэр отрицает, што Ответ вообще существует, – сказал я.

– Президент может считать вообще все что пожелает. – Мэр Леджер поковырял в тарелке вилкой. – Но люди продолжают говорить. – Он проглотил еще кусок. – Еще как продолжают.

Вдобавок к матрасам, втиснутым на каменные полки по стенам, у нас теперь еще был таз с чистой водой каждое утро и даже маленький биотуалет в самом темном углу. Кормить нас тоже стали лучше. Еду все так же приносил мистер Коллинз, который сразу после визита запирал дверь.

Клик-клак.

Вот здесь я, можно сказать, и жил. Когда я не с Дэйви, я тут. Мэр очевидным образом не хотел, штобы я шлялся по округе и искал Виолу, – што бы он там ни говорил про доверие. Ага.

– Мы не знаем, только ли женщины там. – Виолу я старался в Шум не пускать. – Точно этого никто не знает.

– Группа под названием «Ответ» играла определенную роль еще в войне со спаклами, Тодд, – сказал мэр Леджер. – Тайные бомбежки, ночные операции и тому подобные вещи.

– И што?

– И то, что там были только женщины. Чтобы враг не услышал никакого Шума, понимаешь? – Он покачал головой. – Но, в конце концов, они сорвались с цепи и стали сами себе закон. Уже когда наступил мир, они напали на свой собственный город – вот на этот. Нам даже пришлось казнить кое-кого из них. Грязное было дело.

– Но если вы их казнили, как это снова могут быть они?

– Потому что после смерти человека идея продолжает жить. – Он тихо рыгнул. – Не знаю, правда, чего они сами хотят достичь. Президент все равно их найдет рано или поздно, это только вопрос времени.

– Мужчины ведь тоже пропадали, – сказал я, а сам думал…

(она што, тоже ушла с ними?)

Я облизнул губы.

– Эти дома исцеления, где работали женщины… На них есть какие-то опознавательные знаки? Штобы понять, што это перед тобой такое?

Он отхлебнул воды, внимательно глядя на меня поверх чашки.

– А зачем тебе такое знать?

Я слегка переворошил весь Шум, штобы не выдать ничего лишнего.

– Низачем. Забудьте. – Поставил ужин на столик, который нам выдали вместе с остальными новшествами, в знак того, што он может доесть оставшееся. – Я – спать.

Я лег на матрас и отвернулся к стенке. Через бойницы в башню лились последние лучи заходящего солнца. Стекла в окошках не было, а на улице зима надвигается. Не знаю, как мы тут сможем пережить холода. Подложил руку под подушку, подтянул к себе ноги. Главное, не думать слишком громко. Мэр Леджер в сумерках мирно чавкал моим ужином.

А потом из его Шума приплыла картинка – прямо ко мне приплыла. Картинка с протянутой ладонью. Синей.

Я обернулся и посмотрел на него. Такую руку я по дороге к монастырю видел, по меньшей мере, на двух разных домах.

– Всего их пять, – тихо сказал мэр Леджер. – Я могу рассказать, где они, если хочешь.

Я посмотрел в его Шум; он – в мой. Оба мы што-то скрывали, прятали в глубине, под всеми остальными токами мыслей. Столько дней вместе и, надо же, до сих пор гадаем, стоит ли друг другу доверять.

– Выкладывайте, – сказал я.

– 1017, – вслух прочитал я.

Дэйви крутанул закрутку, приклепывая браслетину к спаклу, который разом превратился в 1017.

– На сегодня хватит. – Дэйви швырнул инструмент в мешок.

– У нас еще…

– Я сказал, хватит.

Он прохромал к бутылке с водой и щедро хлебнул. Ноге его вообще-то уже пора и выздороветь – моя рука была в полном порядке. Но он все равно хромал.

– Нам вроде как полагалось закончить все за неделю, – заметил я. – А мы уже две колупаемся.

– Не припомню, чтобы нас кто-то поторапливал. – Он сплюнул водой. – А ты?

– Нет, но…

– Никаких дальнейших инструкций, никакой новой работы… – Он рассеянно умолк, еще хлебнул, еще сплюнул и вдруг вызверился куда-то налево от меня: – Ты на что уставился?!

1017 так и стоял там, баюкая пострадавшую руку другой и таращась на нас. Кажется, это был мужчина и, возможно, молодой – не совсем еще взрослый. Он щелкнул на нас, потом еще разок, и, хотя Шума у него, понятное дело, никакого не было, щелканья прозвучали недвусмысленно грубо.

Дэйви тоже так подумал.

– Да ну? – Он потянулся за ружьем на спине, а в Шуме уже палил, раз, и другой, и третий, в убегающего спакла.

1017 никуда не ушел. Посмотрел мне в глаза и снова щелкнул.

Точно грубость какую-то.

Потом-таки побрел прочь, не сводя с нас глаз, потирая металлическую плашку. Я повернулся к Дэйви: на плече у него было ружье. Ствол смотрел вслед уходящему 1017.

– Не надо, – сказал я.

– А почему бы и нет-то? Кто нас остановит?

Ответа у меня не нашлось. Потому как действительно никто.

Бомбы рвались каждый третий-четвертый день. Никто не знал, где окажется следующая или как их закладывают, но… БУМММ! БУМММ! БУМММ! Вечером шестой бомбы (небольшой делегенератор на сей раз) мэр Леджер явился с подбитым глазом и распухшим носом.

– Што случилось? – полюбопытствовал я.

– Солдаты. – Он взял свой ужин (опять рагу), укусил и весь сморщился.

– Што вы такое сделали?

Шум его малек приподнялся; мэр даже метнул в меня сердитый взгляд.

– Я ничего не сделал.

– Вы поняли, о чем я.

Он што-то проворчал, проглотил еще рагу.

– Кому-то из них пришла в голову блестящая идея, что я и есть Ответ. Это я-то.

– Вы? – Удивляться, наверное, можно было и поменьше.

Он вскочил, даже тарелку отставил – едва притронулся ведь… Наверняка ему и правда очень обидно.

– Они никак не могут найти женщин, ответственных за взрывы, и хотят на кого-нибудь все свалить. Лишь бы на кого. – Он уставился в бойницу: снаружи на город, што когда-то был ему домом, тихо падала ночь. – Ты спросишь, сделал ли президент хоть что-нибудь, чтобы меня перестали бить? Нет, ничего.

Это последнее он проговорил почти себе под нос.

Я стал есть, не пуская в Шум всякие мысли… Нечего им там делать.

– Люди болтают о новой целительнице. – Мэр Леджер заговорил тише. – Молодой такой, ее раньше никто не видел. Какое-то время назад она все ходила туда-сюда в собор, а сейчас работает в доме исцеления, где заправляла мистрис Койл.

Виола, подумал я громко и ясно. Не успел спрятать.

Он посмотрел на меня.

– Ты этого дома не видел, он в стороне от главной дороги. Вниз, к реке, на полпути к монастырю. Поворачивать надо у двух сараев. – Мэр отвернулся и снова уставился в бойницу. – Не пропустишь.

– Я не могу отделаться от Дэйви, – возразил я.

– Понятия не имею, о чем ты. – Мэр брякнулся на свой матрас и вытянул ноги. – Я тебе просто рассказываю про наш прекрасный город. Праздные факты, ничего больше.

Я задышал тяжелее: разум с Шумом наперегонки кинулись прочесывать наши шансы. Как туда добраться, как избавиться от Дэйви, как найти дом…

(как найти ее)

Только сильно позже мне пришло в голову спросить:

– А кто такая мистрис Койл?

В комнате было уже совсем темно, но даже так я умудрился разглядеть, как его Шум покраснел.

– Что ж, – сказал он задумчиво ночи. – Хороший вопрос. Потому как она-то и будет Ответ.

– Это последний, – сказал я, глядя вслед номеру 1182, которая плелась прочь, потирая запястье.

– Самое, еть их, время. – Дэйви обрушился на траву.

Небо было почти ясное, солнце светило вовсю, но воздух уже хрустел.

– Што будем делать дальше?

– Без понятия.

Я окинул взглядом спаклов. Ежели не разбираться, впору подумать, што они не особо умнее овец.

– Они и не умнее. – Дэйви закрыл глаза и подставил физиономию солнцу.

– Заткнись.

Я о том, ну, вы посмотрите на них.

Сидят себе на траве, никакого Шума, ничего не говорят. Половина глазеет на нас, половина – друг на друга, пощелкивают время от времени, но даже не шевелятся. Ни руками ничего не делают, ни время не убивают. Белые лица, безжизненные, как выпитые досуха. Сидят вдоль стен, ждут, ждут чего-то, што бы это што-то ни было.

– Потому что время для чего-то как раз пришло, Тодд, – прогремело позади.

Дэйви как подбросило. Через ворота к нам шагал мэр. Пешком, конь остался привязан снаружи.

И смотрел он на меня. Только на меня.

– Ты готов к своей новой работе?

– Он со мной неделями не разговаривал. – По дороге домой Дэйви только што не дымился; как-то у них с па в последнее время не заладилось. – «Присматривай за Тоддом» да «поторопись со спаклами» – и весь сказ. – У него даже кулаки на поводьях побелели. – А «спасибо» для разнообразия можно? Или, там, «хорошая работа, Дэвид»?

– Нам полагалось перекольцевать спаклов за неделю, – повторил я мэровы слова. – А у нас ушло в два раза больше.

Он развернулся ко мне (вот сейчас Шум реально раскраснелся).

– На нас, еть, напали! С какого боку я-то в этом виноват?

– Я этого и не говорил, – сказал я, а Шум вспомнил металлический ошейник на горле у 0038.

– Так ты тоже меня винишь? – Он дернул повод, конь встал; Дэйви свирепо воззрился на меня – даже вперед подался: вот-вот кинется.

Я уже рот раскрыл отвечать, но тут случайно глянул вперед вдоль дороги. На повороте стояли два амбара. Поворот вел к реке.

Я быстро посмотрел обратно на Дэйви.

– И что у нас там? – По его роже расползлась скверная ухмылка.

– Ничего.

– Твоя девка, да? – глумливо поинтересовался он.

– Еть тя, Дэйви.

– Нет, свиная ссанина. – Он соскользнул с седла наземь, но Шум стал еще только краснее. – Это тебя еть.

После такого оставалось только драться.

– Солдаты? – осведомился за ужином мэр Леджер, любуясь моими синяками и запекшейся на роже кровью.

– Не ваше дело, – рыкнул я.

Никогда мы с Дэйви еще так круто не дрались. У меня все так болело, што я едва до матраса доплелся.

– Есть будешь? – Мэр кивнул на тарелку.

Некое слово у меня в Шуме сообщило ему, што нет, есть я не буду. Он, не чинясь, подхватил мой ужин и принялся заглатывать. Даже спасибо не сказал.

– Собираетесь прожрать себе путь к свободе?

– … спросил мальчик, которого всегда кормили другие.

– Я вам не мальчик.

– Припасов, которые мы привезли с собой, когда приземлились, хватило где-то на год, – сообщил он с полным ртом. – Но к этому времени охота и фермерство были совсем еще не на должном уровне. Голодные времена учат ценить горячую еду, Тодд.

– И почему взрослым мужикам надо из всего делать урок? – Я закрыл лицо ладонью, но тут же убрал ее: подбитый глаз все-таки очень болел.

Снова спустилась ночь. Стало еще холоднее, так што большую часть одежек я оставил на себе и так полез под одеяло. Мэр Леджер принялся храпеть. Во сне он бродил по дому со множеством комнат и никак не мог найти выход.

Самое безопасное время, штобы думать о ней.

Потомуш… она ведь правда где-то там?

И как-то связана с этим Ответом?

И не только с ним.

И што бы она сказала, если б мы все же встретились?

Если бы увидела все, што каждый день вижу я?

И кого…

Я глотал холодный ночной воздух и смаргивал воду с глаз.

(ты же все еще со мной, Виола?)

(со мной?..)

Прошел час, а я так и не заснул. Што-то грызло меня изнутри; я ворочался, пытался выгнать это из Шума, успокоиться… приготовиться к этой новой работе, которую придумал нам на завтра мэр Прентисс… неплохо ведь звучит, если совсем честно, а?

Но я как будто все время што-то упускал… што-то настолько очевидное, словно оно прямо передо мной висит и смотрит в упор.

Што-то…

Я резко сел. Храпучий Шум мэра Леджера, сонный рев Нового Прентисстауна снаружи внизу; ночные птицы чирикают… даже река вдалеке шумит.

И никакого клик-клак с тех пор, как мистер Коллинз меня сюда впустил.

Я прокрутил события назад.

Нет, точно никакого.

Я вперил взгляд в дверь через всю разделявшую нас темноту.

Он забыл ее запереть.

И вот сейчас, в эту самую секунду…

Она не заперта.

16

Кто ты такой

[Виола]

– Я слышала снаружи Шум, – заметила миссис Фокс, когда я ставила ей на столик воду на ночь.

– Я бы удивилась, если бы не слышали, миссис Фокс.

– Вот прямо у нас под окном…

– Это солдаты курили.

– Нет, я уверена, это был…

– Миссис Фокс, если вы не против… Я сейчас очень занята.

Я взбила ей подушки, опорожнила горшок. Она молчала, пока я не собралась уходить. И тут…

– Все сейчас совсем по-другому, не как раньше… – тихо сказала она.

– Еще раз?

– Раньше Убежище было лучше. Не идеальное, но все равно лучше, чем сейчас.

Она посмотрела в окно.

К концу смены я просто помирала от усталости, но все равно уселась на кровать и снова вытащила записку – она так и лежала безвылазно у меня в кармане.

В сотый… нет, в тысячный раз, но я все равно прочла:

Девочка моя,

пришла пора выбирать.

Можем ли мы рассчитывать на тебя?

Ответ

И никакого имени. Даже ее имени.

Уже почти три недели, как записка жила в кармане. Три недели – и ничего. Вот настолько они, наверное, на меня рассчитывают. Никакой новой записки, ни вести, ни знака – торчи себе в пустом доме… с Коринн – то есть с мистрис Уайатт, как мне теперь полагается ее называть, – и пациентами. С женщинами, которые просто заболели по ходу дела, ага, но еще с женщинами, которые вернулись после «собеседований» с людьми мэра – по поводу Ответа. С женщинами в синяках, со ссадинами, сломанными ребрами, пальцами, руками. С ожогами.

И этим еще повезло. Они не сидели в тюрьме.

И каждый третий-четвертый день БУМММ! БУМММ! БУМММ!

И все больше – под арестом, все больше – у нас, каждый день.

И ни слова от мистрис Койл.

И от мэра тоже – ни слова.

Ни слова о том, почему меня оставили в покое. По идее, забрать должны были первой и допрашивать, допрашивать, допрашивать. Сидеть мне уже, гнить в тюремной камере.

– И ничего, – прошептала я себе под нос. – Вообще ничего.

И от Тодда – ни слова.

Я закрыла глаза. Слишком устала, чтобы еще что-то чувствовать. Каждый день я придумывала способ добраться до коммуникационной вышки, но солдаты теперь были везде – и слишком много, чтобы отыскать какую-то закономерность. А с каждой новой бомбой становилось только хуже.

– Я должна что-то сделать, – произнесла я уже вслух. – Иначе я с ума сойду. – Тут я расхохоталась. – Сойду с ума и начну разговаривать сама с собой.

Я еще посмеялась. И еще. Слишком долго, учитывая масштабы смешного.

Вот тогда-то мне в окно и постучали.

Я села. Сердце куда-то ухнуло и сразу припустило вскачь.

– Мистрис Койл?

Вот оно? Сейчас?

Это сейчас мне придется выбирать?

Они могут на меня рассчитывать?

(но там же, кажется, Шум?..)

Встать на колени на кровати, отодвинуть занавеску, выглянуть через щелочку наружу… а там этот хмурый лоб, эти пальцы…

Но нет.

Это была не она.

Совершенно не она…

– Тодд!

Я уже поднимала раму, и он всунулся внутрь, и весь его Шум был – мое имя а я обхватила его руками и втащила в комнату правда подняла с земли и затащила в окно и он забрыкался ногами влез и мы упали ко мне на кровать я внизу на спине и он сверху и лицо так близко-близко совсем как тогда когда мы прыгнули под водопад и нас настигал Аарон и я вот так же смотрела в его глаза.

И знала, что теперь все будет хорошо.

– Тодд.

В комнате было светло, и я увидела, что у него подбит глаз – совсем черный – и кровь на носу, и…

– Что случилось? Ты ранен? Я могу…

Но он только сказал:

– Это ты.

Не знаю, сколько времени мы так просто лежали, чувствуя, что другой действительно здесь, рядом, настоящий, живой, надежный, весомый – всем своим весом здесь, да; его шершавые пальцы касались моего лица, и его тепло, и запах, и пыль на одежде – мы едва говорили, зато его Шум весь так и кипел чувством, сложными чувствами, воспоминаниями о том, как меня подстрелили, и как он думал, что я умираю, и какая я сейчас на ощупь под его пальцами, но поверх всего этого он просто твердил: Виола Виола Виола.

И это был Тодд.

Адский ад, это был Тодд.

И все наконец-то было хорошо.

Но тут, конечно, в коридоре раздались шаги.

И шаги остановились у моей комнаты.

Мы оба посмотрели на дверь: тень лежала в полосе света внизу… две ноги. Кто-то стоял совсем рядом, по другую сторону.

Я ждала стука.

Ждала приказа немедленно убрать его отсюда.

Ждала, что сейчас будет бой.

Но ноги просто взяли и ушли.

– Кто это был?

– Мистрис Уайатт. – В моем собственном голосе было удивление.

– А потом начались взрывы, – закончила я. – Он вызывал меня только дважды, в самом начале: спрашивал, что я знаю, а я ничего не знала, правда не знала. Вот и все. Больше я ничего о нем не знаю, клянусь.

– После бомб он и со мной почти не разговаривал. – Тодд опустил взгляд на ноги. – Я боялся, это ты их взрываешь.

В его Шуме взлетал на воздух мост, и это делала я.

– Нет. – Я думала про записку у себя в кармане. – Это была не я.

Тодд сглотнул, а потом сказал просто, ясно:

– Ну што, бежим?

– Да! – Я предала Коринн так быстро, что меня там же, на месте, начала заливать краска стыда, но какая разница… – Да, мы должны бежать.

И бежать и бежать и бежать.

– Но куда? – спросил он. – Есть какое-то место?..

Я уже открыла было рот ответить…

Но осеклась.

– Где скрывается этот Ответ? – спросил он. – Мы можем отправиться туда?

Его Шум напрягся… сопротивление, протест.

Бомбы. Бомбы ему тоже не нравятся.

Мертвые солдаты в развалинах кафе.

Но не только… есть и еще кое-что.

И я опять промолчала.

На какое-то краткое мгновение я задумалась – это почти как отмахнуться от мухи… Я задумалась…

…стоит ли ему говорить.

– Я не знаю, – сказала. – Правда не знаю. Они мне ничего не сказали – на тот случай, если мне нельзя доверять.

Тодд посмотрел на меня – и на лице у него тоже на секунду проглянуло сомнение.

– Ты мне не доверяешь, – ляпнула я, не успев даже подумать, что не надо бы.

– Ты мне тоже не доверяешь, – сказал он. – Ты думаешь, уж не работаю ли я сейчас на мэра. И почему прошло столько времени, прежде чем я тебя нашел. – Он снова грустно уставился в пол. – Я все еще могу тебя читать. Почти так же хорошо, как себя самого.

Я устремила взгляд в него, в его Шум.

– А ты думаешь, не состою ли я в Ответе. Потому что на твоем месте я бы и сама так подумала.

Он кивнул, не поднимая глаз.

– Я просто пытался остаться в живых, придумывал способы тебя найти и надеялся, што ты меня не бросила.

– Никогда, – сказала я. – И ни за что.

Тут он уже на меня посмотрел.

– И я бы тоже никогда тебя не бросил.

– Обещаешь?

– Вот те крест, штоб мне с места не сойти, – застенчиво ухмыльнулся он.

– Вот и я обещаю, – с улыбкой сказала я. – Я, чесслово, никогда тебя не оставлю, Тодд Хьюитт. Больше никогда.

Он еще немного рассиялся от этого «чесслово», но снова погас, и я увидела, как он собирает весь Шум – сказать что-то еще, что-то трудное, стыдное, но я опередила его, потому что он должен знать, и знать наверняка.

– Я думаю, они у океана, – сказала я. – Мистрис Койл рассказала мне о нем, прежде чем уйти. Наверняка хотела намекнуть, что туда-то они и направляются.

Он поднял глаза.

– И попробуй только сказать, что я тебе не доверяю, Тодд Хьюитт.

После чего я поняла свою ошибку.

– Што такое? – Он увидел выражение моего лица.

– У тебя в Шуме. – Я вскочила. – Оно теперь везде у тебя в Шуме. Океан, океан, океан – снова и снова.

– Я не специально… – Но глаза у него уже сделались большими, и Шум показал дверь в башне – незапертую, и человека в камере, который рассказал, как меня найти, и знаки вопроса уже…

– Я такой глупый! – Он тоже вскочил. – Етьский идиот! Нам нужно бежать! Сейчас же!

– Тодд…

– Как далеко отсюда этот океан?

– Два дня ехать.

– Значит, четыре дня идти. – Он мерил шагами комнату.

Шум снова сказал: Океан, громко и четко, будто бомба взорвалась. Тодд увидел, что я на него смотрю, что я вижу…

– Я не шпионил за тобой, – сказал он, – поверь, нет, но они наверняка специально оставили дверь открытой, штобы я… – Он в ужасе вцепился себе в волосы и дернул. – Я все спрячу! Я смог спрятать правду об Аароне и это тоже смогу.

У меня в животе что-то затрепыхалось – это я вспомнила, что мэр говорил об Аароне.

– Но мы все равно должны бежать. У тебя есть какая-нибудь еда, штобы взять?

– Я достану.

– Тогда давай скорей!

Уже почти выбегая, я услышала свое имя, его Шум сказал: Виола, и в нем было такое горе, горе оттого, что все получилось вот так, что я думаю, будто его специально сюда подослали, будто он мне врет, и я в ответ только и смогла, что посмотреть на него, прямо на него, и подумать его имя.

Тодд.

И понадеяться, что он меня понял. понял, что я имела в виду.

Я ворвалась в столовую и кинулась прямиком к буфетам. Света не включала и орудовать постаралась как можно тише… стала хватать какую-то упакованную еду, буханки хлеба.

– Уже уходишь? – холодно поинтересовалась Коринн.

Она сидела за столом в темноте, перед ней – чашка кофе.

– Стоило объявиться другу, и ты вот так возьмешь и уйдешь.

Она встала и подошла ко мне.

– Я должна, – сказала я. – Прости.

– Прости? – Брови поползли вверх. – А что будет здесь, тебе все равно? Что будет с пациентами, которым ты нужна?

– Я ужасный целитель, Коринн, я разве что кормлю и мою их…

– Чтобы мне хватало времени заниматься тем малым целительством, на которое я способна.

– Коринн…

– Мистрис Уайатт! – Ее глаза опасно полыхнули.

Я вздохнула.

– Мистрис Уайатт, – сказала я… а потом подумала и сказала одновременно, даже не успев понять что: – Идем с нами!

– Что?! – Она даже не то что удивилась – испугалась.

– Неужели ты не видишь, к чему все идет? Женщины в тюрьме. Женщин мучают, избивают. Неужели не понимаешь, что лучше уже не будет?

– С бомбами, рвущимися каждый день? Нет, точно не будет.

– Президент – вот кто здесь враг! – возразила я.

– Думаешь, враг бывает только один? – Она скрестила руки на груди.

– Коринн…

– Целитель не отнимает жизни, – рявкнула она. – Целитель никогда не отнимает жизни. Наша первая клятва – не причинять вреда.

– Бомбы ставят в пустых домах…

– Которые далеко не всегда пусты, а? – Она потрясла головой, и лицо вдруг сделалось таким печальным… печальней я никогда не видела. – Я знаю, кто я такая, Виола. В самой глубине души я это твердо знаю. Я лечу больных и раненых – вот кто я.

– Если мы останемся, за нами рано или поздно придут.

– А если мы уйдем, пациенты умрут.

В голосе даже не было больше гнева – и так вышло еще страшнее.

– Но если тебя схватят? – Это вышло довольно вызывающе, да. – Кто будет лечить их тогда?

– Я надеялась, что ты.

Несколько секунд я просто дышала.

– Все не так просто…

– Для меня – так.

– Коринн, если мне удастся сбежать, выйти на связь с моими людьми…

– И что тогда? Они все равно в пяти месяцах пути отсюда – так ты говорила? Пять месяцев – это очень долго.

Я отвернулась и продолжила набивать мешок едой.

– Я должна хотя бы попытаться. Должна что-то сделать. – Я повернулась к ней с полным мешком. – Это – то, кто я есть. – Там, в комнате, меня ждал Тодд; сердце заколотилось сильнее… – То, кем я стала, во всяком случае.

Несколько секунд она молча смотрела на меня, а потом:

– Мы – это выбор, который мы совершаем.

Слова мистрис Койл.

Только потом я поняла, что это она так попрощалась.

– Почему так долго? – Тодд тревожно выглядывал из окна.

– Нипочему, – сказала я. – Потом расскажу.

– Еда есть?

Я показала мешок.

– Наверное, пойдем опять вдоль реки?

– Видимо, да.

Он устремил на меня неловкий взгляд, стараясь не улыбаться.

– Ну, вот, они, мы… опять.

У меня внутри что-то весело встрепенулось, и я подумала, что какие бы опасности нас впереди ни ждали, это трепыхание называется счастье, и он его тоже чувствует, и мы крепко схватились за руки – всего на секунду, – а потом он вскочил на кровать, раз, два, нога на подоконник и наружу.

Я протянула ему мешок с припасами и выбралась тоже. Ботинки стукнулись о твердую землю.

– Тодд? – шепотом.

– Чего?

– Мне говорили, за городом есть коммуникационная вышка. Там наверняка солдаты, но я подумала: может, мы бы ее нашли и…

– Большая такая металлическая башня? – перебил он. – Выше деревьев?

– Наверное. – У меня аж дыхание перехватило. – Ты знаешь, где она?

Он кивнул.

– Каждый день мимо проезжаю.

– Что, правда?

– Правда. – И я увидела это у него в Шуме: дорогу и…

– И, я думаю, на этом достаточно, – сказал голос из темноты.

Мы оба его узнали.

Из черноты выступил мэр, позади него – шеренга солдат.

– Добрый вечер вам обоим, – любезно сказал он.

А потом от него ударила вспышка Шума – я прямо услышала это.

И Тодд упал.

17

Тяжелый труд

[Тодд]

Это звук и вместе с тем не звук он громче всего на свете и разорвал бы тебе перепонки если бы ты слышал его ушами а не внутри своей головы все сразу сделалось белым и не как если бы ты вдруг ослеп а еще вдобавок онемел и оглох и замерз и боль от него она шла откуда-то совсем глубоко изнутри так што ни за одну часть себя не схватиться не прикрыть штобы как-то защитить а есть одна только жгучая горючая боль как пощечина в самую середину того кто ты есть.

Значит, вот што чувствовал Дэйви, когда ему прилетало наотмашь мэровым Шумом.

И там еще вдобавок слова…

Оно на самом деле и есть слова…

Но каждое из них всаживают тебе прямо в голову, все сразу, так што целый мир в результате орет на тебя: ТЫ НИЧТОЖЕСТВО НИЧТОЖЕСТВО НИЧТОЖЕСТВО, и все твои собственные слова оказываются вырваны с корнем, будто тебе волосы из черепа повыдергивали вместе с кожей.

Вспышка слов удар слов и я ничтожество…

Я ничтожество…

ТЫ НИЧТОЖЕСТВО…

И я падаю наземь, и мэр может делать со мной, што захочет.

Не хочу говорить о том, што было дальше. Мэр оставил сколько-то солдат сторожить дом исцеления, а остальные потащили меня обратно в собор. По дороге он молчал, ни слова не проронил, пока я умолял не трогать ее, обещал, кричал, плакал (заткнись), што сделаю што угодно, лишь бы он только ее не трогал.

(заткнись, заткнись)

А в соборе он опять привязал меня обратно к стулу.

И спустил с цепи мистера Коллинза.

И…

Нет, об этом я говорить не хочу.

Потому што я ревел и тошнил и просил и звал ее и еще просил и все это было так дико и стыдно што я никакими словами через рот сказать не могу и не буду.

И всю дорогу мэр молчал. Ходил медленно кругом меня, кругом и кругом, слушал мои вопли и мольбы тоже слушал.

И больше всего – Шум за всем этим. Я твердил себе, што ору и умоляю, только штобы спрятать в Шуме все, што она мне сказала, штобы защитить ее, не дать ему узнать. Я говорил себе: нужно просить и плакать как можно громче, штобы он только не услышал.

(заткнись)

Вот што я себе говорил.

А больше ничего другого не скажу.

(заткнись еть твою к дьяволу прямо сейчас)

В башню меня отвели уже под утро мэр Леджер не спал сидел ждал и хотя сил у меня уже реально ни на што не было я подумал вдруг он тоже ко всему этому руку приложил каким-то образом но он так взволновался так ужаснулся в каком я виде и все это у него в Шуме было такое искреннее што я просто лег медленно на свой матрас и уже не знал вообще што думать.

– Они даже не заходили, – сказал мэр Леджер. – Коллинз толкнул дверь, сунул голову внутрь, глянул мельком и быстро меня запер. Они как будто знали.

– Ага, – пробурчал я в подушку. Они как пить дать знали.

– Я тут совершенно ни при чем, Тодд. – Это он меня прочитал. – Честное слово. Я ни за что не стал бы помогать этому человеку.

– Оставь меня в покое.

Ну, он и оставил.

Но я не уснул.

Я весь горел.

Сгорал от того, как глупо попался, как легко они меня подловили. Как просто воспользовались ею против меня. И от стыда сгорал, потомуш плакал, когда меня били (заткнись). И от боли, потомуш снова был далеко от нее и от ее обещания мне и не знал, што теперь с нею будет.

Што они со мной сделают, мне было уже совсем все равно.

Наконец взошло солнце, и я узнал, каково будет мое наказание.

– Приложи усилие, ссанина!

– Заткнись, Дэйви.

Наша новая работа состояла в том, штобы организовать спаклов в группы и заставить копать траншеи под фундамент новых домов на территории монастыря. В домах предполагалось их самих же и разместить – с наступлением зимы.

А наказание – в том, што я теперь работал с ними наравне.

И еще Дэйви сделали главным.

И еще дали ему новый кнут.

– Давай, – подбодрил он, вытягивая меня им поперек плеч. – Работай!

Я развернулся волчком – у меня уже кажный дюйм болел!

– Ударишь меня еще раз этой штукой, и я тебе твое етьское горло нахрен вырву!

Он показал полный комплект зубов – улыбнулся, значит; Шум просто-таки испустил ликующий вопль.

– Вот бы посмотреть, как ты попытаешься, мистер Хьюитт.

И еще и расхохотался.

Я снова взялся за лопату. Спаклы в группе все таращились на меня. Я всю ночь глаз не сомкнул, у меня пальцы закоченели на холодном утреннем солнце, так што я не сдержался и гаркнул:

– Всем работать, быстро!

Они перещелкнулись друг с другом типа как парой слов и принялись снова копать землю. Руками.

Все, кроме одного. Который смотрел еще секундой дольше.

Я в ответ уставился на него, весь кипя; Шум забурлил, встал волной и пошел на него. Он молча это принял: пар изо рта, глаза так и подначивают: «Ну и што ты будешь делать?» Поднял руку, показал, кто он – будто я сам не знаю, – а потом начал снова копаться в холодной земле. Медленно-медленно.

1017, кто ж еще. Единственный, кто нас совсем не боялся.

Я взял лопату и со всей силы вонзил в землю.

– Наслаждаешься? – поинтересовался Дэйви.

Я выставил в Шум кое-што максимально грубое.

– Э, моя мать давно померла, – обрадовался он. – Как и твоя. – Он снова захохотал. – Интересно, в жизни она тоже языком трепать была горазда или только в ентой своей книжонке?

Я задеревенел; Шум пошел краснотой.

– Дэйви…

– Потому как она там реально страницами…

– Однажды, Дэйви… – В Шуме у меня была такая ярость, што я практически видел, как от него воздух идет волнами, как от летнего зноя. – Однажды, Дэйви, я…

– Ты – што, дорогой мой мальчик? – В ворота верхом на Морпете въехал мэр. – Я ваш спор еще с дороги услышал. – Он обратил взгляд на Дэйви. – А спор – это не работа.

– Так вон они работают, па. – Дэйви мотнул головой в сторону полей.

Чистая правда. Мы со спаклами командами по десять-двадцать распределились по всей территории монастыря, разбирая низенькие внутренние стены по камню и снимая дерн. Другие сваливали выкопанную землю кучами на других, пока свободных полях. Наша группа располагалась ближе к воротам: мы уже частично выкопали котлован под фундамент первого дома. У меня была лопата. Спаклам полагалось грести руками.

– Неплохо, – прокомментировал мэр. – Совсем неплохо.

Шум Дэйви так обрадовался, што аж неудобно. Но никто на него даже не посмотрел.

– А ты, Тодд? – Мэр повернулся ко мне. – Как твои утренние успехи?

– Пожалуйста, не трогайте ее.

– Пожалуйста, не трогайте ее, – передразнил Дэйви.

– В последний раз, Тодд, – вздохнул мэр. – Я не собираюсь причинять ей вред. Я просто хочу с ней поговорить. На самом деле я прямо сейчас еду беседовать с ней.

Сердце во мне подпрыгнуло. Шум тоже.

– Ему это не по нраву, па, – вякнул Дэйви.

– Цыц, – отрезал мэр. – Тодд, ты хотел бы что-нибудь мне рассказать? Что могло бы сделать этот визит быстрее и приятнее для нас всех?

Я тяжело сглотнул.

Мэр просто смотрел на меня, смотрел в мой Шум, и в голове сами собой образовались слова: ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЕ – моим голосом и его голосом сразу, вместе – и они наступали, давили на то, што я реально думал, што знал, и это было совсем не похоже на ту пощечину, голос тыкался, шнырял везде, где я не хотел, пытался открыть запертые двери, переворачивал камни, светил фонарем туда, куда светить ни в жисть не полагалось, и все твердил, твердил: ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ТРОГАЙТЕ ЕЕ, и я уже сам хотел сказать (океан) и отпереть перед ним двери (тот океан) и сделать все, што он хочет, потому што он прав, прав во всем, и кто я такой, штобы ему противиться…

– Она ничего не знает, – голос вышел дрожащий, почти без звука.

Он поднял бровь.

– Тебе, кажется, не по себе, Тодд. – Он дослал Морпета вперед (Подчинись). Дэйви угрюмо созерцал, как отец проявляет ко мне внимание, и я даже отсюда слышал, как он наливается ревностью.

– Всякий раз, как мои страсти нуждаются в усмирении, Тодд, я люблю делать одну вещь.

Мэр погрузил взгляд мне в глаза.

Я есмь Круг и Круг есть я.

Прямо в самом центре головы, словно червь в яблоке.

– Это напоминает мне о том, кто я такой, – сказал мэр. – И о том, как я могу сам себя контролировать.

– Што напоминает? – зашевелился Дэйви.

Он этого не слышал.

Я есмь Круг и Круг есть я.

И снова… У меня внутри.

– Што это значит? – Я чуть не задохнулся: оно так тяжело сидело в мозгу, што я почти не мог говорить.

И тут мы услышали.

Вой в воздухе, негромкое жужжание, но не Шум, а вроде как толстый фиолетовый шмель летит тебя жалить.

– Что за… – начал Дэйви.

Но мы уже все оборачивались, смотрели в дальний конец монастыря, выше, выше, поверх солдатских голов на стене.

Жжжжжжжж…

В небе што-то чертило дугу, высокую, крутую, из-за деревьев, што за стеной, волочило за собой дымный хвост, и жужжание становилось все громче, и дым густел в черноту…

И мэр… тут он вытащил из кармана Виолин бинок и уставился в него, штобы получше рассмотреть…

Я впился в него взглядом, в бинок, и Шум забурлил, наливаясь вопрошательными знаками, которые мэр все равно проигнорировал.

Это Дэйви наверняка принес их с холмов вместе со всем остальным…

Я сжал кулаки.

– Что бы оно ни было, – поделился Дэйви, – оно, типа, сюда летит.

И верно – та штука добралась до верхней точки дуги и теперь направлялась снова к земле. К монастырю, если точнее. Где все мы стояли.

Жжжжжжж…

– На вашем месте я бы убрался с дороги, – заметил мэр. – Это бомба.

Дэйви с такой скоростью ринулся к воротам, што посеял по дороге кнут. Солдаты принялись сигать со стены вниз, наружу. Мэр прибрал поводья, но с места пока не тронулся, прикидывая, куда эта бомба должна упасть.

– Трассирующая, – с явным интересом в голосе сообщил он. – Устарелая и практически бесполезная. Мы пользовались такими в спачьей войне.

Жжжжжжж нарастало. Бомба падала, набирая скорость.

– Мэр Прентисс?

– Президент, – поправил он, все так же глядя в бинок, словно его там загипнотизировало. – Звук и дым – слишком откровенно для скрытного применения.

– Мэр Прентисс! – От нервов мой Шум стал визгливее.

– В городе были сплошные буш-бомбы, не понимаю, с какой стати…

– БЕГИТЕ! – заорал я во всю глотку.

Морпет чуть не вскинулся на дыбы, мэр удивленно воззрился на меня.

Но я обращался не к ним.

– БЕГИТЕ!

Я ору, машу руками и лопатой на ближайших ко мне спаклов, тех, што на моем поле.

На том, куда сейчас летит бомба.

Жжжжжжжж…

Они не понимают. Стоят и таращатся на летящую к ним бомбу.

– БЕГИТЕ! – надрываюсь я и показываю в Шуме взрывы, и што будет, когда она упадет, и кровь, и кишки, и БУМММ, который сейчас вот-вот упадет им на головы.

– БЕГИТЕ, ВАШУ МАТЬ!

До них наконец доходит и кто-то кидается врассыпную может просто штобы убраться подальше от этого орущего человека который еще и лопатой машет но они все же бегут и я гоню их дальше в поле. Оглядываюсь. Мэр отъехал к воротам, готовый отодвинуться и дальше.

Он смотрит на меня оттуда.

– БЕГИТЕ! – ору я и бегу и гоню прочь от центра поля последняя горстка перескакивает через ближайшую внутреннюю стенку и я с ними хватая ртом воздух оборачиваюсь посмотреть как она упадет…

…и вижу 1017 который все так же торчит посреди поля и задрав голову пялится в небо.

На бомбу которая сейчас разнесет его на месте.

Даже не подумав, я скачу обратно через стену…

Грохот ботинок об землю…

Прыжками через уже выкопанные траншеи…

Несусь так, што Шум весь пустой, как вымели…

Только жжжЖЖЖ сверху…

Все громче и ниже…

А 1017 еще и руку козырьком к глазам приставил, штоб, значит, от солнца заслониться…

Почему он не бежит?

Тум тум тум, по земле…

Штоб тебя штоб тебя, в голове…

ЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ…

И 1017 даже не видит, што я к нему бегу…

Я врезался в него с такой силой, што оторвал от земли, вышиб весь воздух из легких. Сначала мы летели над травой, потом ударились о землю и покатились кубарем через голову в неглубокую траншею, когда один титанический

БУММММММ

сожрал всю планету целиком в один звуковой глоток

выжег подчистую все мысли и весь Шум без остатка

вынул из черепа мозг и разнес на мелкие осколки

высосал из мира воздух и выдул его обратно мимо нас насквозь нас

избил землей и травой которые падали с неба тяжелыми твердыми комьями

и заполнил грудь дымом

А потом настала тишина.

Очень громкая тишина.

– Ты ранен? – где-то за многие мили от нас и глубоко под водой кричал мэр.

Я сел в траншее и увидел громадный дымящийся кратер посреди поля. Дым уже потихоньку редел, потому што там нечему было гореть. Спаклы, сгрудившись, тупо глядели на это со своих дальних полей. Ряды и ряды лиц.

Я дышал, но дыхания своего не слышал.

1017 подо мной на земле извивался, пытаясь встать. Я уже открыл рот – спросить, как он, в порядке ли… хотя, ясное дело, отвечать ему было нечем…

И тут он со всей силы засветил мне по физиономии, оставив решетку царапин, как от граблей.

– Эй! – заорал я и сам себя не услышал…

а он вывернулся из-под меня, и я протянул руку, поймать его, удержать…

и он укусил ее, крепко укусил, всей своей пастью, полной мелких, острых зубов…

и я отдернул ее, но кровь уже шла…

и был уже готов двинуть ему, реально набить ему…

но он уже вылез и помчался от меня прямо через кратер к остальным спаклам…

– Эй! – снова крикнул я, наливаясь в Шум красным.

Он бежал и оглядывался и все эти ряды спаклов тоже смотрели смотрели их глупые безмолвные рожи выражения меньше чем у самых тупых овец у нас на ферме из руки текла кровь в ушах звенело лицо жгло от царапин я ему жизнь его дурную спас и это типа вместо спасибо?

Животные, подумал я. Тупая бесполезная етьская скотина.

– Тодд? – Ко мне ехал мэр. – Ты ранен?

Я обернулся к нему – вряд ли достаточно спокойно, штобы стоило отвечать – и открыл рот…

…когда земля закачалась.

Слух ко мне так еще и не вернулся, так што я все это больше почувствовал, чем услышал. Через почву прошел эдакий рык, воздух толкнул меня трижды – раз, другой, третий, – и мэр мгновенно развернулся к городу, и Дэйви со спаклами сделали то же.

Еще бомбы.

Далеко, со стороны города. Самые большие взрывы в истории этого мира.

18

Жить – значит сражаться

[Виола]

Когда мэр с солдатами увели Тодда, я осталась в глупейше разобранном виде, так что Коринн даже пришлось мне что-то от этого дать. Я почувствовала, как игла куснула меня в руку, но едва-едва – не больше, чем ладонь у себя на спине. Ладонь не шевелилась, не гладила, не делала вообще ничего, чтобы пациент почувствовал себя лучше: просто удерживала на месте. На земле.

Жаль это говорить, но никакой благодарности я к ней не испытывала.

Когда я проснулась у себя в кровати, только что рассвело. Солнце висело низко-низко, даже еще не оторвавшись полностью от горизонта. Все кругом окутывали синие утренние тени.

У кровати в кресле сидела Коринн.

– Тебе было бы полезно поспать еще. Но, боюсь, не получится.

Я наклонилась вперед и сгибалась, сгибалась, пока не согнулась почти впополам. В груди было так тяжело, что меня прямо-таки тянуло к земле.

– Знаю, – прошептала. – Знаю.

А вот почему он упал – не знала. Оглушенный, почти без сознания, пена изо рта… Солдаты вздернули его на ноги и уволокли прочь.

– Теперь они придут за мной, – сказала я, когда смогла, наконец, проглотить ком в горле. – Как только покончат с Тоддом.

– Да, наверняка придут, – просто сказала Коринн, глядя на свои руки, на белесые мозоли на концах пальцев, на сероватую шелушащуюся кожу тыльной стороны: слишком много времени они проводили в горячей воде.

Утро выдалось холодное, просто на удивление, зверски холодное. Даже при закрытом окне на меня накатывал озноб. Я охватила себя руками за бока.

Его больше нет.

Все. Увели.

И я не знаю, что будет дальше.

– Я выросла в деревне под названием Кентские ворота, – вдруг произнесла Коринн, не встречаясь со мной взглядом. – Она стояла на краю большого леса.

Я подняла глаза.

– Что?

– Отец погиб в спачью войну, – продолжала она, – но мать выжила. Как только я смогла стоять на ногах, меня приставили к работе в саду: собирать яблоки, и гребешковую сосну, и ройзинфрут.

Я таращилась на нее, гадая, с чего это она решила рассказать о себе именно сейчас.

– А наградой за этот тяжелый труд мне был поход, каждый год, как соберут урожай, только я и мать – так далеко в лес, как мы только посмеем зайти. – Она посмотрела в окно, в рассветную мглу. – Здесь столько жизни, Виола. В каждом уголке каждого леса, реки, ручья, горы. Эта планета просто гудит жизнью.

Она потрогала свои мозоли.

– В последний такой поход мне было восемь. Целых три дня мы шли на юг – подарок мне за то, что я уже почти такая взрослая. Бог знает, сколько миль мы прошли… но мы были одни, только я и мама, и остальное не имело значения.

Повисла долгая-долгая пауза. Я просто ждала, не прерывала.

– Ее укусил красный полосатик, в пятку, когда она купала ноги в ручье, чтобы охладиться. – Коринн снова потерла ладони. – Яд красной змеи, смертельный, но медленный.

– Ох, Коринн… – вполголоса выдохнула я.

Она внезапно встала, словно сочла мое сочувствие грубостью, и подошла к окну.

– Мама умирала семнадцать часов. – Она по-прежнему не желала встречаться со мной глазами. – Ужасных и мучительных часов. Когда она ослепла, она вцепилась мне в руку и умоляла спасти ее. Снова и снова просила спасти ей жизнь.

Я молчала.

– Сейчас мы знаем – целители в какой-то момент это открыли, – что я реально могла спасти ее, догадайся я только сделать отвар из корня зантуса. – Она скрестила руки на груди. – Который рос везде вокруг нас. Можно сказать, в изобилии.

РЕВ Нового Прентисстауна только начинал просыпаться – подымался вместе с солнцем. От горизонта били лучи света. Мы все так же молчали.

– Мне очень жаль, Коринн, – наконец сказала я, – но зачем…

– Все мы здесь – чьи-то дочери, – тихо проговорила она. – Каждый солдат – чей-то сын. На свете есть одно-единственное преступление – забирать жизнь. Только одно.

– И поэтому ты не сражаешься.

Коринн резко развернулась ко мне.

– Жить – значит сражаться, – отрезала она. – Сохранять жизнь – значит бороться за всё, чего сто́ит этот человек. – Она свирепо втянула воздух. – А теперь и она, со всеми ее бомбами. Я сражаюсь с ними каждый раз, как обрабатываю подбитый глаз женщины, когда удаляю шрапнель из ран жертвы взрыва.

Ее голос взлетел было, но она с усилием посадила его обратно.

– Вот моя война. На этой войне я сражаюсь.

Она вернулась к креслу и вытащила из-под него узел.

– А потому надевай-ка вот это.

Времени спорить или даже хотя бы спросить, какой у нас план, она мне не дала. Забрала у меня ученический халат и мою собственную стираную-перестираную одежку и заставила надеть почти что тряпки: блузу с длинными рукавами, длинную юбку, платок на голову, который совершенно спрятал волосы.

– Коринн… – начала я, завязывая его.

– Умолкни и поторопись.

Когда я оделась, меня повели по длинному коридору, который выходил на речной берег рядом с домом. У двери на улицу стояла тяжеленная холщовая сумка с бинтами и лекарствами. Сумку протянули мне со словами:

– Жди звука. Поймешь, когда услышишь.

– Коринн…

– Шансов у тебя мало, это ты должна знать. – На сей раз мне все-таки посмотрели в глаза. – Но если сумеешь добраться туда, где они прячутся, ты воспользуешься всем этим как целитель, поняла? Оно в тебе есть, знаешь ты о том или нет.

Я тяжело и нервно задышала, но ответила ей таким же прямым взглядом.

– Да, мистрис.

– Мистрис – это правильно, – кивнула она.

Через окошко в двери виднелся один-единственный скучающий солдат на углу: он ковырял в носу.

– А теперь, будь добра, врежь мне.

– Чего?

– Врежь мне, – повторила Коринн. – Мне необходим хотя бы подбитый нос. Или рассеченная губа.

– Коринн…

– Скорее, а не то на улице будет слишком много солдат.

– Да не буду я тебя бить!

Она с такой яростью схватила меня за плечо, что я невольно отшатнулась.

– Если президент пришлет за тобой, думаешь, ты сюда вернешься? Он уже пытался выудить из тебя правду сначала расспросами, а потом ловушкой, расставленной для твоего друга. Ты правда думаешь, что терпения у такого человека хватит надолго?

– Но Коринн…

– Рано или поздно он перейдет к пыткам, – сказала она. – А если ты откажешься сотрудничать, убьет тебя.

– Но я же не знаю…

– А ему плевать, чего ты не знаешь! – прошипела она сквозь стиснутые зубы. – Если я могу предотвратить чью-то смерть, я это сделаю – даже если человек меня настолько бесит.

– Ты делаешь мне больно, – сообщила я, когда ее пальцы впились мне в плечо.

– Отлично. Разозлись достаточно, чтобы мне врезать.

– Но почему…

– Просто сделай это! – рявкнула она.

Я вдохнула поглубже… потом еще разок, потом размахнулась и ударила ее по лицу. Со всей силы.

Я подождала у окошка в двери, наблюдая за солдатом. Шаги Коринн уже затихли: она убежала в приемный покой. Я подождала еще. Солдат был из тех – уже очень многих, – кому перестали давать лекарство: в относительной тишине утра я слышала его мысли.

Скука… деревня, где он жил, пока не пришла армия… армия, в которую его вынудили вступить. Девушка, которую он знал… она умерла.

Потом издалека прилетел вопль Коринн – она кричала у парадного входа. Кричала, что ночью в дом проник Ответ, избил ее до потери пульса и похитил меня, прямо у них, солдат, под носом, но она видела, куда все потом побежали – вон туда, в направлении, противоположном тому, куда собиралась бежать я.

Дурацкая история, наверняка не сработает. Как можно скрыться, когда повсюду понатыкана стража? Но я понимала, на что она рассчитывала. На легенду, которая уже подняла голову – легенду об Ответе.

Как они умудряются закладывать бомбы так, чтобы никто не видел?

И чтобы никого ни разу не поймали?

Если Ответ такое может, что ему стоит прокрасться мимо вооруженной охраны?

Может, они невидимые?

Вот такие мысли я и услышала, стоило только солдатику вздернуть голову при звуках паники. Потом они прямо громом загремели у него в Шуме; он бросился бежать со всех ног, обогнул угол и скрылся из виду.

Ну что ж, пора.

Я вскинула сумку на плечо…

Открыла дверь…

И понеслась сломя голову.

К череде деревьев впереди и дальше, к реке. Вдоль берега шла тропинка, но я держалась деревьев. Сумка оттягивала плечи и колотила в спину какими-то острыми углами, а я думала о том, как мы с Тоддом бежали вдоль этой вот самой реки, спасаясь от армии. Бежали бежали бежали…

Я должна добраться до океана.

Как бы я ни хотела спасти Тодда, единственный шанс сделать это – сначала найти ее.

А потом я за ним вернусь.

Обещаю.

Я никогда не оставлю тебя, Тодд Хьюитт.

У меня сердце заболело, когда я вспомнила эти свои слова.

Потому что вот прямо сейчас, сию минуту, я бросала его…

(ты только держись, Тодд)

(только останься в живых)

Бежать.

Я следовала вдоль реки. Избегала патрулей, срезала по чьим-то садам, кралась за заборами, держалась как можно дальше от домов и сараев.

Долина снова пошла на сужение. К дороге подступили холмы, дома стали редеть. Заслышав слитный топот, я нырнула в подлесок и стала ждать, пока солдаты пройдут – даже дыхание затаила и пригнулась к земле низко-низко. Ждала, пока не остался один только птичий гам (где безопасно, где?) и теперь уже отдаленный РЕВ города. Потом подождала еще пару вздохов и только тогда решилась высунуть голову из зарослей и поглядеть туда-сюда вдоль дороги.

На некотором расстоянии река делала поворот, и дорога пропадала из виду за пологими холмами и лесом. Через дорогу виднелись в основном фермы и всякие фермерские постройки – местность была уже загородная. Домики взбирались на всхолмья, а дальше были еще леса, леса. Прямо напротив дорожка вела к дому с купой деревьев в палисаде. Справа раскинулись поля с какими-то сельскохозяйственными культурами, но за домом и над ним, на склоне, темнел густой лес. Если удастся незамеченной проскочить по дорожке, это будет самый безопасный вариант. Можно даже будет спрятаться и просидеть в укрытии до темноты, а потом, по ночи, двинуться дальше.

Я посмотрела направо, налево… потом еще раз направо и еще раз налево. Прислушалась: ни топота, ни случайного Шума, ни тарахтенья телеги.

Набрала воздуху.

И ринулась через дорогу.

Я не сводила глаз с дома. Сумка била меня по спине, локти месили воздух, легкие рвались на части – я все набирала скорость, неслась быстрее, быстрее, бы…

По дорожке…

Уже почти у деревьев…

Почти там…

И тут из-за них выступил фермер.

Я остановилась как вкопанная, поскользнулась в грязи, почти упала. Он отскочил: шутка ли, когда с ясного неба перед тобой вдруг валится на дорогу девчонка!

Мы потрясенно уставились друг на друга.

Его Шум был такой тихий, дисциплинированный, почти джентльменский – потому-то я его издалека и не услышала. Под мышкой у фермера была большая корзина, а в свободной руке – одна красная груша.

Он осмотрел меня с ног до головы, отметил сумку на спине, и что я одна на дороге – нарушаю закон, – и что, судя по пыхтению, только что бежала.

И оно вспыхнуло у него в Шуме, быстрое, ясное, словно утро:

Ответ.

– Нет, – выпалила я, – я не…

Но он уже поднес палец к губам.

И кивнул в сторону дороги.

Вдалеке слышался топот солдат.

– Туда, – прошептал фермер, показывая на узенькую тропку, незаметный вход в верхние леса, который и специально не разглядишь, если не знать, что он там. – Скорее.

Я впилась в него взглядом, пытаясь разглядеть ловушку, пытаясь понять, но времени все равно не было.

Времени больше не было.

– Спасибо, – сказала я и сорвалась с места.

Тропинка почти сразу же тонула в густом лесу и шла вверх, все вверх. Она была совсем узкая, так что мне пришлось продираться через всякие лозы и низко висящие ветви. Деревья поглотили меня, и я мчалась вперед, надеясь только, что не лечу головой вперед в западню. Выбравшись на вершину, я обнаружила дальше короткий склон вниз и тут же новый подъем. Опять вверх. Я взбежала и на него. Впереди все еще был восток, но в упор не понимала, где теперь относительно меня дорога, где река и куда мне вообще…

Я почти вывалилась из чащи на прогалину.

С солдатом меньше чем в десяти метрах от меня.

Спиной (слава богу, слава богу)! Только когда сердце у меня выпрыгнуло из груди и потом впрыгнуло обратно, когда я поймала себя в полете и рухнула обратно в кусты… только тогда я увидела, что он там стережет.

Вот и она.

Посреди прогалины на верхушке холма, на трех металлических ходулях, тянется прямо в небо метров на пятьдесят. Деревья вокруг были когда-то повалены, а на той стороне полянки виднеется маленький домик и кусок дороги, сбегающей по другой стороне холма вниз, к реке.

Я нашла коммуникационную вышку.

Вот она, здесь.

И солдат вокруг не то чтобы слишком много. Пятеро. Нет, шестеро.

Всего шестеро. И промежутки между ними большие.

Сердце запело…

Взлетело…

Нашла! Я ее нашла!

БУМММ! донеслось откуда-то издалека, из-за башни.

Я содрогнулась. Солдаты тоже. Еще одна бомба. Еще одно заявление от Ответа. Еще…

Солдаты убегали. Бежали на звук взрыва, прочь от меня, вниз по противоположному склону холма, туда, где уже поднимался в небо столб белого дыма.

Башня осталась.

Внезапно остались только я и она – и совершенно без охраны.

Мне даже в голову не пришло, какая я дура, ни на секунду.

Просто я уже бежала…

Бежала к башне…

Если это правда мой шанс нас всех спасти, то…

Не знаю…

Я просто мчалась к ней через открытую поляну…

К башне, к тому домику под ней…

Я могу нас спасти…

Каким-то образом – могу, нас всех…

Краем глаза я заметила, как из подлеска слева вырвался кто-то еще…

Кто-то мчался мне наперерез…

Кто-то кричал мое имя…

– Виола! – услышала я. – Назад!

– Виола, НЕТ! – кричала мне мистрис Койл.

Я не остановилась.

Она тоже.

– НАЗАД! – орала она.

Наперерез через поляну прямо передо мной…

Бегом, бегом, бегом…

И я поняла…

И это было как удар в живот…

Поняла, почему она кричит…

Нет…

Уже останавливаясь, уже почти падая…

Нет, подумала я…

Нет, только не это…

И мистрис Койл поравнялась со мной…

Не ЭТО, только не ЕЕ…

И сшибла нас обеих с разбегу наземь…

НЕТ!

Три ноги башни взрываются одна за другой тремя слепящими вспышками.

Часть IV

И настала ночь

19

То, чего ты не знаешь

[Виола]

– Слезь с меня!

Она закрыла мне рот ладонью и прижала – меня всю прижала к земле, прямо собой, пока поверх носились облака пыли… от обрушения коммуникационной вышки.

– Прекрати орать! – прошипела она.

Я укусила ее за руку.

Она скорчила рожу – больно и сердито сразу, – но меня все равно не отпустила. Снесла укус и ни мускулом не пошевелила.

– Сможешь кричать и вопить сколько захочешь – но позже, моя девочка, позже. Через две секунды здесь будут толпы солдат. Как думаешь, они поверят, что ты просто мимо проходила?

Подождала реакции. Я прожгла ее взглядом, но все-таки кивнула. Она убрала руку.

– И не смейте звать меня моей девочкой! – Я старалась говорить тихо, но не менее яростно, чем она. – Никогда больше не смейте!

Мы кинулись бегом вниз по холму – склон был крут – назад, к дороге, откуда я пришла. Скользя на палой листве, вымокая в росе – все вниз и вниз. Я перепрыгивала через какие-то бревна, корни; холщовый мешок камнем бил меня по плечам.

А что мне оставалось делать? Только бежать за ней.

Если вернусь в город, меня поймают и бог знает что еще сделают.

А еще одного выбора она меня только что лишила.

Внизу склона были густые кусты. Она стремительно нырнула прямо в них и знаком велела следовать за ней. Я проскользнула туда же, вся запыхавшись, едва дыша.

– Делай что хочешь, но только не ори, – предупредила она.

Не успела я и рта раскрыть, как она прыгнула прямо в заросли и пропала. Мне пришлось продираться через путаницу листьев и веток. Некоторое время я сражалась с природой… пока внезапно не вывалилась на другую сторону – как оказалось, на дорогу.

Где стояла телега с каким-то мужчиной на облучке, а рядом – пара солдат. Солдаты в упор смотрели на нас с мистрис Койл.

Смотрели, надо сказать, не столько злобно, сколько обалдело, но Шума у них не было, так что кто их разберет.

Шума не было, да, зато были ружья.

И ружья сейчас внимательно смотрели на нас.

– А это кто еще, к черту, такая? – гавкнул один, немолодой мужик с бритой головой и шрамом вдоль челюсти.

– Только не стреляйте! – Мистрис Койл с готовностью вскинула руки вверх.

– Мы слышали взрыв, – добавил второй, молоденький, не сильно старше меня, со светлыми волосами до плеч.

И тут тот, что постарше, выдал нечто совсем неожиданное:

– Ты опоздала.

– Хватит, Магнус. – Мистрис Койл опустила руки и зашагала к телеге. – Ружья можете опустить, она со мной.

– Чего? – Я как примерзла к месту.

– Трассирующая оказалась совершенно ни к черту, – поделился молодой. – Мы даже не уверены, где она упала.

– А я тебе говорил, что они слишком старые, – заметил Магнус.

– Ну, дело свое она сделала, – сказала мистрис Койл, возясь в телеге. – А где упала – это уже дело второе.

– Эй! – Я решила привлечь к себе внимание. – Что тут происходит?

– Хильди? – спросили с облучка.

Мистрис Койл замерла, не докончив движения, солдаты тоже. Все уставились на дядьку с поводьями в руках.

– Енто ж ведь ты, не? Девочка Хильди, також зовомая Виола.

У меня в голове была такая сумятица, все внимание ушло на солдат, так что я просто не обратила внимания, кто там сидит в телеге – лицо почти без выражения, одежда, шляпа, голос, Шум, тихий и ровный, словно далекий горизонт.

Человек, который когда-то вез нас с Тоддом через море штук.

– Уилф, – ахнула я.

Теперь уже все смотрели на меня. Брови мистрис Койл вылезли так высоко на лоб, словно решили забраться под волосы и спрятаться там.

– Прив’т, – поздоровался Уилф.

– Прив’т, – ответила я, слишком сбитая с толку, чтобы сказать что-то еще.

Он тронул двумя пальцами поля шляпы.

– Я’ть рад, што ты дб’ралась, куды хотела.

Мистрис Койл зашевелила губами, но пару секунд оттуда не было слышно ни звука.

– Потом у вас будет время пообщаться, – сказала она наконец. – Нам нужно ехать, сейчас же.

– А для двоих там места хватит? – спросил молоденький.

– Будет. – Она нырнула под телегу и сняла доску с днища. – Залезай.

– Куда?!

Я нагнулась и разглядела скрытую полость на всю ширину телеги, узкую, неглубокую, вроде ящика над задней колесной осью.

– Мешок не влезет, – оценил Уилф, тыча пальцем в мою сумку. – Я ’во возьму.

Я скинула лямку и протянула поклажу ему.

– Сп’сибо, Уилф.

– Быстрее, Виола, – поторопила мистрис Койл.

Кивнув напоследок Уилфу, я полезла под телегу и кое-как втиснулась в ящик – уперлась головой в дальнюю стенку. Мистрис Койл недолго думая ввинтилась следом. Молодой солдат оказался прав: места на двоих там не было. Мистрис Койл вжалась практически в меня, лицом к лицу, всадив коленки мне в бедра, ее нос в полудюйме от моего. Не успела она втянуть ноги, как панель поставили на место, и внутри настала полнейшая тьма.

– Куда мы… – начала я, но она сурово на меня шикнула.

Снаружи по дороге грохотали, приближаясь, солдатские башмаки. Впереди цокали конские копыта.

– Доложить! – рявкнул голос, когда все это поравнялось с телегой.

Голос…

Где-то высоко вверху, а ниже повизгивает лошадь…

Но этот голос…

– Услышали взрыв, сэр, – отрапортовал старший из солдат. – Этот человек говорит, с час назад его обогнали женщины, сэр. На речной дороге.

– Суки, – сплюнул какой-то другой солдат, из настоящих.

Этот голос я тоже узнала – сержант Моллот.

– Из какой вы роты? – опять он.

– Из первой, сэр, – сообщил молоденький после крошечной паузы. – Капитан О’Хеа, сэр.

– Этот слюнтяй? – снова сплюнул Моллот. – Если хотите стать настоящими солдатами, переводитесь в четвертую. Я вас научу, что к чему.

– Есть, сэр, – ответствовал старший солдат (более нервным голосом, чем стоило бы).

Мне отсюда было слышно Шум солдат в новоприбывшей роте. Телега… взрывы… стрелять в женщин.

Но Шум сержанта Моллота молчал. Его не было.

– Арестовать этого, – приказал Моллот, подразумевая Уилфа.

– Мы как раз этим и занимаемся, сэр.

– Суки, – повторил Моллот, дал шпоры коню (подчиниться, подумал конь) и вместе со своими людьми скорым маршем ушел по дороге дальше.

Я выпустила воздух (даже не заметила, как задержала дыхание).

– Его даже не наказали, – прошептала я, больше себе, чем мистрис Койл.

– Позже, – также шепотом ответила она.

Уилф щелкнул поводьями, и телега медленно тронулась с места. Нас мерно закачало.

Стало быть, мэр врал. Всю дорогу врал.

Ну, конечно, врал, ты, идиотка.

Убийца Мэдди разгуливает на свободе, готовый убивать и дальше. И явно при лекарстве.

А меня меж тем подбрасывало и колотило об женщину, которая только что уничтожила последний шанс выйти на связь с кораблями, способными нас спасти.

И Тодд где-то там… неизвестно где. Брошенный, один.

Никогда в жизни мне еще не было так одиноко.

Ящик был адски мал. Слишком мало воздуха на двоих. Плечи и локти, синяки, ухабы… Все, что было на нас, постепенно промокало от пота.

Нет, мы не разговаривали.

Шло время. Потом еще шло. И еще. Я погрузилась во что-то типа дремоты; близкое чужое тепло буквально высасывало из меня жизнь. Качание телеги сравняло все мои горести, и, в конце концов, я сдалась и закрыла глаза.

Разбудил меня стук по дереву. Я было обрадовалась, что пора вылезать, но старший солдат сказал только:

– Крутая дорога. Держитесь там.

– За что? – проворчала я, но продолжить все равно не успела (хотя собиралась), потому что телега, кажется, рухнула в бездну с утеса.

Лоб мистрис Койл повстречался с моим носом; тут же откуда-то возник запах крови. Она охнула и задохнулась – это моя рука въехала ей куда-то в горло. Телега запрыгала, заскакала; я стала честно ждать, когда мы наконец перевернемся и все закончится.

Но тут мистрис Койл обвила меня руками, притянула к себе, уперлась в противоположную стенку одной рукой и одной ногой – хоть какая-никакая, а амортизация, тем более для двойного веса. Я засопротивлялась – не надо мне этого вашего непрошеного удобства, – но ход был вообще-то мудрый: мы тотчас же перестали биться друг об друга, хотя телега преспокойно продолжала выплясывать на ухабах.

Вот так последнюю часть пути я и провела в объятиях мистрис Койл. И в них же прибыла в лагерь Ответа.

Телега наконец остановилась; доску вытащили почти мгновенно.

– Мы на месте, – сообщил молодой солдат, который блондин. – Все живы?

– А чего бы нет-то, – кисло отозвалась мистрис Койл, выпуская меня и вылезая из ящика.

Она протянула мне руку – помочь выбраться. Руку я проигнорировала, извлекла себя из застенка и обозрела окрестности.

Мы, оказывается, съехали по крутой горной тропинке, где едва проходила телега, на какой-то каменистый отвал прямо посреди леса. Деревья наступали со всех сторон и торчали рядком на ровной земле прямо перед нами. За ними, вероятно, и был океан. То ли я продремала дольше, чем думала, то ли она мне опять наврала и он лежал гораздо ближе к городу.

Второй вариант меня бы совсем не удивил. Белобрысый солдатик аж присвистнул, увидав наши лица. Я и сама ощущала, что под носом запеклась кровь.

– Давай я тебе что-нибудь от этого принесу.

– Она целительница, – бросила мистрис Койл. – Сама справится.

– Я – Ли, – представился он с широкой ухмылкой.

Секунду я раздумывала, как, должно быть, отвратно выгляжу с кровавым носом и в этом нелепом наряде.

– Я – Виола, – сообщила наконец, глядя в землю.

– Эвон’ твойная сума. – Рядом внезапно нарисовался Уилф, протягивая мешок с лекарствами и перевязочным материалом.

Я мгновение таращилась на него, а потом взяла и кинулась на шею, обняла, облапила прямо, вжалась в его большую, надежную тушу.

– Рад т’бя видеть, Хильди, – сказал он.

– И я тебя, Уилф, – невнятно пробормотала я, отлепилась и взяла мешок.

– Это Коринн собирала? – полюбопытствовала мистрис Койл.

Я выудила из мешка пластырь и стала вычищать из-под носа кровь.

– Вам какое дело?

– Меня много в чем можно обвинить, – кивнула она. – Но в том, что мне нет дела, – никак, девочка моя.

– Я уже говорила, – я впилась взглядом во взгляд, – чтобы вы никогда меня так не называли.

Она облизнула зубы, бросила быстрый взгляд на Ли и второго солдата, Магнуса, и они стремительно ретировались, растворились в гряде деревьев, что впереди.

– И ты тоже, Уилф.

– Ты б’дешь тип-топ? – Он посмотрел на меня.

– Думаю, да, Уилф. – Я тяжело сглотнула. – Только не уходи далеко.

Он кивнул, тронул поля шляпы и зашагал вслед солдатам. Мы обе проводили его взглядом.

– Хорошо. – Мистрис Койл повернулась ко мне и скрестила руки на груди. – Давай послушаем.

Я посмотрела на нее, на ее вызывающую физиономию. Дыхание тут же участилось, а гнев внутри взмыл так легко, так стремительно, что меня чуть не разорвало надвое.

– Как вы посмели…

Но она уже меня перебила:

– У того, кто первый выйдет на связь с твоими кораблями, будет большое преимущество. Если это будет он, там все быстро узнают про мерзкую террористическую группу, которая тут мешает жить мирным людям, так что не могли бы они, если не трудно, помочь с трекингом этих отщепенцев? Чтобы нас выследили и стерли с лица Земли.

– Да, но если мы…

– Если это будем мы, да, конечно, мы расскажем про нашего доморощенного тирана… только этого все равно бы не случилось.

– Мы могли хотя бы…

– Ты вообще соображала, что делала, когда мчалась сломя голову к этой башне?

Я сжала кулаки.

– Я, по крайней мере, могла…

– Могла что? – Она буквально пригвоздила меня взглядом. – Отправить сообщение на те самые координаты, которые так давно хочет узнать наш президент? Ты не понимаешь, что он только этого и ждет? Чтобы ты наконец попыталась. Почему, по-твоему, ты до сих пор бегаешь на свободе?

Я вонзила ногти в ладони. Нет, я не стану слушать… не стану слышать, что она говорит.

– У нас заканчивалось время, – устало сказала она. – Если мы не могли сами воспользоваться башней, чтобы позвать на помощь, мы хотя бы не дали ему это сделать.

– А когда корабли приземлятся? На этот случай у вас есть очередной блестящий план?

Она разомкнула руки и шагнула ко мне.

– Ну, если к тому времени мы сами его не свергнем, побежим к месту посадки наперегонки, кто первый. По крайней мере, так у нас будет честная битва.

Я упрямо потрясла головой.

– Вы не имели никакого права…

– Это война.

– Которую начали вы.

– Которую начал он, моя девочка.

– А вы спустили с цепи.

– Иногда приходится принимать трудные решения.

– И кто же дал вам право их принимать?

– А кто дал ему право сажать под замок половину населения планеты?

– Вы людей взрываете!

– Несчастные случаи. Очень прискорбные.

Моя очередь сделать шаг.

– Точно как он бы сказал.

Плечи ее поднялись; будь у нее Шум, мне бы сейчас снесло полголовы.

– А женские тюрьмы ты видела, моя девочка? Тем, чего ты не знаешь, можно кратер заполнить…

– Мистрис Койл! – крикнули из деревьев; на каменистую прогалину снова вышел Ли. – Там рапорт прибыл!

– В чем дело?

Он посмотрел на меня, снова на нее. Я уставилась в землю.

– Три роты солдат идут маршем по речной дороге, – сообщил он. – Они направляются к океану.

Я вскинула голову.

– Они идут сюда?

– Нет, – сказал Ли. – Они идут к океану.

Я исполнила тот же трюк: на него, на нее, на него.

– Но мы разве не…

– Разумеется, нет. – Голос мистрис Койл был ровен и насмешлив. – С чего ты взяла, что мы там? И с чего, интересно, это взял президент?

По спине прошел злой холодок. Я только сейчас заметила, что вся дрожу в этих огромных глупых рукавах.

Так она проверяла меня.

Как будто я могла вот так взять и выложить мэру, куда…

– Да как вы посмели… – сделала вторую попытку я.

Но гнев поднялся потопом… и так же внезапно схлынул.

– Тодд, – прошептала я.

ОКЕАН, сказал его Шум.

Он обещал его спрятать.

И я знала, что обещание он сдержит…

Если сможет.

(Тодд, неужели он?..)

(неужели ты?..)

Ох, нет.

– Я должна вернуться! Я должна его спасти…

– Прямо сейчас мы ничего не сможем для него сделать… – покачала она головой.

– Он его убьет!

Она посмотрела на меня не без жалости.

– Возможно, он уже мертв, моя девочка.

У меня перехватило горло, но я взяла голос приступом.

– Вы не можете этого знать!

– Если мальчик не мертв, значит, он, скорее всего, сознался добровольно. – Она склонила голову набок. – Какой вариант ты бы предпочла?

– Нет. – Я затрясла своей. – Нет…

– Мне очень жаль, моя девочка. – Голос стал немного спокойней, немного мягче, но силы не утратил. – Правда, жаль, но на кону стоят тысячи жизней. И хочешь ты того или нет, а сторону ты уже выбрала? – Она посмотрела мне через голову, туда, где стоял Ли. – Так давай я тебе покажу твою армию?

20

Руины

[Тодд]

– Суки, – выразился сверху, с седла, мистер Моллот.

– Ваших выводов никто не спрашивал, сержант, – отрезал мэр, направляя Морпета сквозь дым и покореженный металл.

– Ну, они хотя бы подписались. – Мистер Моллот ткнул пальцем в большое дерево на краю поляны.

На стволе красовалось большое синее «О» Ответа.

– Ваша забота о моем зрении делает вам честь. – На сей раз это прозвучало достаточно резко, штобы заткнулся даже Моллот.

Мы прискакали сюда прямиком из монастыря и уже на холме наткнулись на эскадрон мистера Моллота – с виду вполне готовый к битве. На верхушке обнаружились Айвен и другие солдаты, которым полагалось охранять башню. Айвена сюда повысили, надо полагать, после расправы со спаклами. Сейчас он, правда, выглядел так, словно предпочел бы никогда в жизни не слышать ни про какую башню.

Потомуш башни здесь больше не было. Была куча дымящегося металла, лежавшая примерно по прямой, как упала: так пьяница, навернувшись как следует, решает остаться, где был, и чутка вздремнуть, раз уж оно вона как вышло.

(и я из кожи вон лезу, штобы не думать, как она меня расспрашивала про дорогу сюда)

(и говорила, што на башню нужно первым делом)

(ох, Виола, ты же не…)

– Если у них хватило добра взорвать такую большую… – начал Дэйви справа от меня, глядючи через поле.

Договаривать он не стал: все равно мы все думали то же самое… оно так и висело в каждом Шуме.

У всех, у кого Шум был, конечно. Мистеру Моллоту покамест везло больше других.

– Эй, малец, – осклабился как раз этот везунчик. – Ты у нас уже мужик, али как?

– Вы, часом, никуда не опаздываете, сержант? – поинтересовался мэр, не глядя на него.

– Уже мчусь, сэр.

Моллот гнусно мне подмигнул, пришпорил коня и крикнул своим солдатам ехать следом.

Они хлынули вниз по склону на такой скорости, какой я у них в жизни не видел, бросив нас с Айвеном и его людьми: все ихние Шумы в один голос сокрушались, што как дураки кинулись к монастырю, когда рванула трассирующая бомба.

Если так оглянуться, все, конечно, выглядит донельзя просто. Кладешь маленькую бомбу в пункт А, штобы охрана дружно убежала из пункта В, куда ты кладешь большую.

Но какого черта они вообще взялись бомбить монастырь?

Зачем атаковать спаклов?

И зачем атаковать меня?

– Рядовой Фарроу, – обратился к Айвену мэр.

– На самом деле капрал Фарроу… – скромно заметил Айван.

Мэр так медленно повернул к нему голову, што даже Иван успел все понять и заткнуться.

– Рядовой Фарроу, – повторил мэр. – Вы спасете то из металла и мусора, что еще подлежит спасению, а затем обратитесь к вашему командиру с просьбой изъять ваш запас лекарства…

Он замолчал. Айвенов Шум и так было слышно на всю округу. Мэр обвел роту взглядом: Шум имелся у всех. Каждого из солдат здесь уже наказывали – не за одно, так за другое.

– Вы обратитесь к вашему командиру за должным наказанием.

Отвечать Айвен не стал, но Шум у него заклокотал.

– Вам что-то непонятно, рядовой? – опасно веселым голосом поинтересовался мэр.

Он посмотрел Айвену в глаза и удержал взгляд.

– Вы обратитесь к вашему командиру за должным наказанием. – Слова были те же, но на сей раз к ним прибавилось што-то еще… какая-то странная вибрация.

Я поглядел на Айвена: глаза у него сделались туманные, фокус пропал, челюсть маленько отвисла.

– Я обращусь к моему командиру за должным наказанием, – послушно произнес он.

– Хорошо. – Мэр отвернулся и стал снова созерцать руины.

Когда контакт прервался, Айвен слегка обмяк, заморгал, будто только што проснулся, наморщил лоб…

– Но, сэр… – подал голос он.

Мэр снова повернулся к нему, очень удивленный, што с ним все еще разговаривают.

– Мы как раз бежали к вам на помощь, когда…

Мэрский взор опасно сверкнул.

– …когда Ответ убедился, что вы поступаете в точности, как он и планировал, и взорвал мою башню?

– Но, сэр…

Не меняя выражения лица, мэр вытащил из кобуры пистолет и прострелил Айвену ногу.

Тот с воем опрокинулся наземь. Мэр обвел взглядом остальных солдат.

– Кто-то еще желает што-то сказать, прежде чем вы приступите к работе?

Никто не желал. Игнорируя вопли Айвена, они принялись разбирать завалы. Мэр двинул Морпета к «О», громкому и ясному, как то, што оно, собственно, возвещало.

– Ответ, – произнес он тихо, словно говорил сам с собой. – Значит, Ответ.

– Дай мы с ними разберемся, па, – встрял внезапно Дэйви.

– Гм-м-м? – Мэр обернулся так медленно, словно вообще забыл, што мы есть на свете.

– Мы умеем драться, – продолжал Дэйви, – мы уже это доказали. А ты вместо этого приставил нас нянчиться со скотиной, которая уже все равно побеждена.

Некоторое время мэр раздумывал над «нами». Не знаю, кстати, когда это Дэйви успел сделать из себя и меня «нас».

– Если ты думаешь, что они уже побеждены, Дэвид, – проговорил наконец мэр, – то ты очень плохо представляешь себе спаклов.

Сыновний Шум слегка взыграл.

– Думаю, я уже успел выучить про них пару-другую штук.

Как ни ненавистна мне эта мысль, я, кажется, вынужден с ним согласиться.

– Да, – согласился и мэр. – Полагаю, вы кое-чему научились, вы оба.

Под его взглядом я невольно вспомнил, как спасал 1017 от бомбы… как рисковал собственной жизнью, штобы убрать его с траектории.

И как он вместо благодарности укусил и исцарапал меня.

– Что ж, в таком случае как насчет нового проекта? – сказал мэр, направляя к нам Морпета. – Такого, где вы смогли бы приложить весь свой богатый опыт к делу?

Шум Дэйви выглядел как-то неуверенно. Гордости там было хоть отбавляй, но и сомнений тоже.

В моем был только ужас.

– Ты готов его возглавить, Тодд? – легко, без нажима спросил мэр.

– Я готов, па, – вмешался Дэйви.

Но мэр смотрел только на меня. Знал, што я думаю о ней, но не обращал внимания на все мои вопрошания.

– Ответ. – Он показал на литеру «О». – Если они так хотят им быть, пускай будут. Но если есть ответ, кто-то сначала должен был…

Он умолк… На лице играла далекая улыбка, будто он сам с собой смеялся тихонько какой-то секретной шутке.

Дэйви развернул на траве огромный белый свиток, нимало не заботясь, што он может намокнуть от утренней росы. Вверху слова, дальше всякие квадратики и диаграммы, и еще што-то снизу нарисовано.

– В основном измерения, – сказал он, со значением глядя в картинку. – Чё-та слишком, еть, много. Нет, ты только погляди!

Он толкнул свиток ко мне: мол, давай – ознакомься и согласись.

Ну, я и…

Да, в общем…

А ну его.

– Да, чё-та, еть, много.

Под мышками у меня стало мокро.

На следующий день после падения башни мы опять приехали в монастырь – строить спаклов и заставлять их работать. Мою попытку к бегству словно все забыли – словно она случилась в другой жизни, а нынче у нас новая, и тут тоже есть о чем подумать. Мэр ни словом не обмолвился со мной о Виоле и прикомандировал обратно к Дэйви, которого этот поворот тоже не слишком обрадовал.

Все, еть, как в добрые старые времена.

– Там еще драться и драться, а он нас, еть, дворец строить поставил. – Дэйви, хмурясь, разглядывал чертежи.

Там, конечно, был не дворец, но он не так уж и промахнулся. Сначала строить вроде как собирались бараки, штобы было где держать спаклов зимой, но это уже выглядело как нормальное такое здание для людей, занимавшее к тому же большую часть территории внутри стен.

Там даже название поверх было написано.

У меня глаза об него споткнулись, честно пытаясь…

Дэйви повернулся ко мне с очень большими глазами. Я постарался сделать Шум максимально Шумным.

– Давай, што ли, начинать, – оптимистично сказал я, вставая.

– Чего ты думаешь вот про это, что тут сказано? – Подозрительно глядя на меня, Дэйви ткнул пальцем в абзац текста. – Это ж прям поразительно, про что там, а?

– Ну да. – Я как можно естественнее пожал плечами. – Типа.

Он как-то умудрился сделать глаза еще больше – явно не веря своему счастью.

– Это список материалов, ссанина! – Давно не слышал ни у кого в голосе такого ликования. – Ты не умеешь читать?!

– Заткнись, – бросил я, но взгляд отвел.

– Ты даже читать не умеешь! – Дэйви одарил широкой улыбкой холодное солнце и привычно глазеющих на нас спаклов. – Какой дебил мог столько прожить на свете и…

– Я сказал, заткнись!

Но у него уже отвалилась челюсть – он догадался.

А я догадался, што он скажет, не успел он еще начать.

– Книга твоей ма! Она написала ее для тебя, а ты даже…

И што мне оставалось делать, кроме как заткнуть это его отхожее место посреди рожи кулаком?

Я в последнее время подрос и укрупнился, так што ему в драке досталось больше, но он как-то и не возражал особо. Даже когда мы вернулись к работе, он все равно продолжал хихикать, а из чтения чертежей прямо-таки спектакль устроил.

– Очинно сложные енти инструкшии, – выдал он с широченной ухмылкой на кровавых губах.

– Не тяни, еть твою, резину!

– Отлично, отлично. Сначала то, что мы и так уже делали. Сносим все внутренние стены. – Он приветливо посмотрел на меня. – Давай я тебе это напишу.

Шум пошел на него красной волной, но Шум – это вам не оружие.

Если вы, конечно, не мэр.

Не думал, што жизнь может стать еще дерьмовее, но она как-то всегда умудряется. Бомбы падают, башни тоже, работать вот с Дэйви приходится, и еще это мэрово особое внимание…

(и я не знаю, где она сейчас)

(и што мэр собирается с ней сделать, тоже не знаю)

(это она закладывала бомбы?)

(она?)

Я отвернулся и посмотрел на стройплощадку.

1150 пар спачьих глаз посмотрели на нас – на меня посмотрели, будто какая-то етьская сельскохозяйственная скотина: паслась себе, стригла траву, потом услышала какой-то звук и подняла голову.

Глупые, еть, овцы.

– А НУ РАБОТАТЬ! – заорал я им.

– Ну и погано же ты выглядишь, – заметил мэр Леджер, когда я с грохотом рухнул на кровать.

– Насрать.

– Умотал он тебя? – Мэр принес тарелку, которая уже давно меня дожидалась и даже не подавала признаков, што он очень уж много с нее сожрал.

– А вас, што ли, не умотал? – огрызнулся я, вкапываясь в еду.

– Честно говоря, думаю, он обо мне забыл. – Мэр ушел к себе на матрас. – Я уже черт знает сколько с ним не разговаривал.

Я поднял глаза. Шум мэра Леджера был сер, словно он што-то прятал. Ничего нового.

– Убираюсь себе, и все тут. – Он смотрел, как я ем. – Слушаю, о чем люди толкуют.

– И о чем же? – Потолковать тут не терпелось явно ему.

– Ну… – Его Шум неудобно поерзал.

– Ну – што?

Ага, вот почему Шум такой блеклый: он чего-то не хочет мне говорить, но считает, што должен… Подождем.

– Дом исцеления… – начал он. – Ну, тот самый…

– И што он? – Я, конечно, постарался звучать небрежно, но не сумел.

– Его закрыли. Стоит пустой.

Я даже есть перестал.

– Што значит пустой?

– То и значит: пустой. – Он сказал это мягко, будто знал, што новость хуже некуда. – Никого там нет, даже пациентов. Все ушли.

– Ушли? – прошептал я.

Ушли.

Я встал… хотя идти тут все равно было некуда – прямо с идиотской тарелкой в руке.

– Куда ушли? Што он с ней сделал?

– Ничего не сделал, – ответил мэр. – Твоя подруга сбежала. Так я, по крайней мере, слышал. Сбежала с женщинами, ровно перед тем как пала башня. – Он поскреб подбородок. – Всех остальных арестовали и посадили в тюрьму. Но твоя подруга… спаслась.

Это «спаслась» он сказал так, будто хотел сказать совсем не это. А вовсе даже то, што она именно так и планировала, давно уже, всю дорогу.

– Вы не можете этого знать, – отрезал я. – Вы не можете быть уверены, што это правда.

– Может, и не могу, – пожал плечами он. – Но я это слышал от солдата, который сторожит дом исцеления.

– Нет, – сказал я, сам не понимая, што имею в виду. – Нет.

– Ты вообще хорошо ее знал?

– Захлопни пасть.

Дышать стало трудно. Вдох, выдох…

Это же хорошо, што она сбежала, правда?

Ну правда же?

Она была в опасности, а теперь…

(но)

(но это она взорвала башню или нет?)

(почему она не сказала, што собирается это сделать?)

(она мне… врала?)

Я не должен этого думать, не должен думать, но оно так и лезет в голову…

Она же обещала!

А теперь ушла.

Она бросила меня.

(Виола?)

(Ты меня бросила?)

21

В шахте

[Виола]

Я открыла глаза. Снаружи хлопали крылья. За эти несколько дней я уже привыкла к звуку: он означал, что нетопыри вернулись в пещеры после ночной охоты, что вот-вот взойдет солнце и что уже почти пора вставать.

Женщины начали ворочаться и потягиваться на койках. Не все – кто-то еще дрых мертвым сном, храпел, попукивал, плавал в пустоте и ничто забытья.

Я пожалела, что сама уже не там.

Спальня была на самом деле просто длинной хибарой: метеный земляной пол, деревянные стены, деревянные двери, почти без окон, железная печурка по центру для обогрева (не справлялась). Ну, и ряды коек, из конца в конец – везде спят женщины.

Я как новоприбывшая – в самом конце.

Я смотрю на ту, что занимает кровать напротив, в другом. Она садится, очень прямо, полностью владея телом, словно и не спала вовсе – так, просто поставила себя на паузу, пока не включит опять рабочий режим.

Мистрис Койл поворачивается ко мне, спускает ноги на пол и смотрит – поверх всех остальных спящих, прямо мне в глаза.

Проверяет меня. Первым делом – меня.

Вдруг я сбежала под покровом ночи искать Тодда.

Я не верю, что он умер. И в то, что он заложил нас мэру, тоже не верю.

Должно быть другое объяснение.

В ответ я смотрю в упор на мистрис Койл, не шевеля ни мускулом.

Нет, я еще не ушла, думаю. Пока.

В основном, правда, потому, что понятия не имею, где мы.

Однозначно не у океана. И даже не близко к нему, насколько я могу судить, хотя это еще ни о чем не говорит: секретность тут, в лагере, – главное слово. Сразу тебе и пароль, и отзыв. Никто никогда не выдает никакой информации – только если это абсолютно необходимо. Если кого-то поймали во время рейда с бомбой или рейда за припасами (у Ответа постепенно начали заканчиваться мука и лекарства).

Мистрис Койл стережет информацию как свой самый ценный ресурс.

Знаю только, что лагерь располагается в старой шахте, которую с энтузиазмом выкопали еще во времена первой высадки – чего только не было раньше на этой планете, а потом, всего через несколько лет, забросили. Состоит он из кучки хижин у входа в две глубокие пещеры. Хижины частью новые, частью – еще из тех, шахтерских дней; служат спальными бараками, столовыми, комнатами для собраний и прочего. Пещеры (по крайней мере, та, что без нетопырей) – складами провианта и лекарств. Неприятно низкие и свирепо охраняемые мистрис Койл. Которая все еще беспокоится о брошенных в городе детях и сливает свое беспокойство на всякого, кого угораздило спросить еще одно одеяло от холода.

Дальше, за пещерами, тянутся копи. Когда-то в них хотели найти уголь или соль (не нашли), потом алмазы или золото (снова не повезло) – как будто от них есть хоть какая-то польза в этом месте. В шахтах теперь прячут оружие и взрывчатку. Не знаю, как они туда попали и откуда взялись, но, если лагерь найдут, все это взлетит на воздух – и мы вместе с ним.

Но сейчас лагерь живет, в нем есть природный источник воды, а вокруг – лес. Единственный вход – за деревьями в конце тропинки, по которой мы с мистрис Койл сюда пригромыхали. Она такая крутая и труднопроходимая, что любых чужаков будет слышно очень издалека.

– И они непременно придут, – в первый же день сказала мне мистрис Койл. – Надо только быть готовыми к их визиту.

– А почему они до сих пор не пришли? – конечно, спросила я. – Люди же должны знать, что тут старые копи.

Она в ответ только подмигнула и тронула пальцем нос, сбоку.

– Это еще что должно означать? – буркнула я.

Но никаких других ответов не получила. Информация – главный ресурс, не забыли?

За завтраком я получила ежедневную дозу презрения от Теи и остальных учениц (которых узнала). Никто мне ни слова не говорил – все еще винили меня за смерть Мэдди, считали каким-то неведомым образом предательницей, виновницей всей этой чертовой войны. Ну, насколько я поняла.

Мне вообще-то было плевать.

Потому что ни в чем из этого я не виновата.

Предоставив им есть под крышей, я взяла свою тарелку серой овсянки, вышла в холодное утро и села завтракать на камни у входа в пещеру. Лагерь просыпался на глазах, встряхивался, принимался за дела – ну, чем там террористы занимаются день-деньской.

Самый большой сюрприз оказался – как у них тут мало народу. Ну, может, сотня. Всё. И это большой Ответ, который поставил на уши весь Новый Прентисстаун, взрывая там всякие вещи. Одна сотня человек. Целительницы, ученицы, бывшие пациентки и всякий другой люд пропадали в ночи, возвращались под утро или следили за лагерем в ожидании тех, кто уходил и возвращался, ходили за горсткой наших лошадей, за волами, тягавшими телеги, за курами, дававшими яйца, и вообще делали миллион разных дел, которыми так и так надо заниматься.

Но всего сотня человек. Которые и помолиться не успеют, если на нас разом обрушится вся армия мэра. Настоящая армия.

– Все в п’рядке, Хильди?

– Здорово, Уилф.

Он подвалил ко мне тоже с тарелкой овсянки. Я подвинулась, он сел. Ничего говорить не стал – просто сидел себе, ел свой завтрак, а я – свой.

– Уилф?

Это Джейн, Уилфова жена, шла к нам с двумя дымящимися кружками в руках.

Она пробралась по каменной сыпанине, один раз поскользнулась, пролила малость кофе, Уилф уже было подался навстречу, но она сама выправилась.

– Нате вам! – гаркнула она, суя нам кружки.

– Спасибочки, – взяла я свою.

Она спрятала руки под мышки – от холода – и заулыбалась, распахнув глаза и так и рыская ими по сторонам.

– Холодрыга-то какая, штоб снаружи есть, – заявила она.

Вроде такое дружелюбное приглашение к ответу – чего это вы тут делаете?

– Агась. – Уилф преспокойно уткнулся обратно в овсянку.

– Да ладно, нормально. – Я тоже вернулась к еде.

– Вы слыхали, прошлой ночью склад зерна взяли? – Она вроде понизила голос до шепота, но вместе с тем почти орала. – У нас таперича снова хлеб будет!

– Агась, – одобрил Уилф.

– Ты, енто, хлеб любишь? – обратилась она ко мне.

– Люблю.

– Хлеб надоть есть, – сообщила Джейн земле, лесу, скалам. – Надоть есть хлеб.

И удалилась обратно в столовую, ни слова больше не вымолвив. Уилф не возражал и даже вообще-то не заметил. Но я знала (да, я-то знала), что его чистый и ясный Шум, немногословность и кажущаяся пустота – это еще не весь Уилф. Даже близко не весь.

Уилф и Джейн были беженцами. Они бежали в Убежище с армией на хвосте, миновали нас на дороге, пока Тодд перележивал лихорадку в Карбонел Даунс. Джейн по пути приболела, и Уилф, разузнав адрес, доставил ее прямо в дом исцеления мистрис Форт. Она как раз поправлялась, когда нагрянула армия. Уилфа с его самым безобманным Шумом на планете солдаты сочли идиотом и дозволили навещать жену – единственному мужчине в городе.

Когда женщины сбежали, Уилф им помогал. Когда я спросила почему, он только плечами пожал:

– Они сбежали и Джейн прихватили.

Самых слабых женщин он спрятал у себя в телеге. Сделал в ней этот тайник, чтобы остальные могли возвращаться на задания, и с тех пор неделями напролет рисковал жизнью, возя заговорщиц туда-обратно. Солдаты честно полагали, что настолько прозрачный ум просто не может ничего скрывать.

Все это стало для лидеров Ответа порядочным сюрпризом. В отличие от меня. Для меня оно сюрпризом отнюдь не стало.

Он спас нас с Тоддом, хотя никто его не заставлял. Потом еще раз спас Тодда, когда ситуация стала еще опаснее. В первую мою здешнюю ночь он даже был готов ехать со мной назад искать Тодда, да только сержант Моллот теперь знал его в лицо – и знал, что этому лицу сейчас полагается сидеть под арестом, – так что любая попытка означала смертный приговор.

Я загребла ложкой остатки каши и с тяжким вздохом отправила их в рот. Повод повздыхать имелся всегда – холодно, овсянка обрыдла, делать в лагере решительно нечего.

Но Уилф откуда-то все знал… Откуда-то он всегда все знал.

– Н’точно тип-топ, Хильди, – сказал он, приканчивая завтрак. – Наш’нский Тодд, ж’вой он, уж как пить дать.

Я посмотрела прямо в диск зябкого утреннего солнца и сглотнула… хотя глотать во рту было уже нечего.

– Б’дь сильной, – добавил он. – Супротив того, што грядет.

– А што грядет? – спросила я его спину, удалявшуюся по направлению к столовой.

Он хлебнул на ходу кофе и не остановился.

Я прикончила свою кружку, растерла руки, чтобы хоть как-то сохранить тепло. Надо будет спросить сегодня снова, сказать, что она как хочет, а я пойду на следующее же задание, потому что мне надо найти…

– Сидишь тут одна-одинешенька?

Это Ли, тот белобрысый солдатик, стоял передо мной и улыбался во все зубы, сколько их там у него было.

Почему-то я немедленно залилась краской.

– Ничего подобного.

Встала, отвернулась, подхватила тарелку…

– Слушай, тебе необязательно уходить.

– Я уже закончила.

– Виола…

– Она самая.

– Я не то хотел сказать!

Но я уже топала назад, в столовую, проклиная предательский румянец.

Ли тут не единственный мужчина. Ну, то есть он даже еще и не мужчина толком, но, как и Уилфу, им с Магнусом теперь в город путь заказан – не особо притворишься солдатом, когда тебя в лицо знают.

Но есть кроме них и другие, и в этом самый большой секрет Ответа.

Как минимум треть народу тут – мужчины. Прикидываются солдатами, которые конвоируют женщин в город и обратно; помогают мистрис Койл с планированием и целеполаганием – они разбираются в оружии, во взрывчатке, верят в общее дело, искренне хотят бороться с мэром и всем, за что он стоит.

Мужчины, потерявшие жен, дочерей, матерей. Дерутся теперь, чтобы их спасти, а нет – так хоть отомстить за то, что помнят.

По большей части именно так – за то, что помнят.

Пусть в городе думают, что здесь только женщины: так мужчины смогут приходить и уходить незамеченными, даже если мэр на самом деле давно уже смекнул, что к чему, – а иначе зачем он лишает лекарства толпы своих людей? Если так и дальше пойдет, Ответ не сможет пользоваться своими запасами – чтобы не выделяться. И тогда…

Я кинула быстрый взгляд назад, на Ли, – и тут же отвернулась.

И чего он за мной таскается?

Я так пока еще и не смогла…

Да у меня даже шанса не было спросить, чего ему надо.

Я так задумалась, что не заметила, как дошла до двери, и что открыли ее с другой стороны и не я, тоже не сообразила…

Пока не уставилась в глаза мистрис Койл.

Здороваться я не стала.

– Вы возьмете меня с собой в следующий рейд, – выпалила я с порога.

– Ты сама прекрасно знаешь, почему я не могу. – Она и мускулом не дрогнула.

– Тодд сразу же к нам присоединится, – возразила я. – Сию же секунду.

– Другие не так в этом уверены, моя девочка. – Я уже даже и рот раскрыла, чтобы ответить, но она продолжала: – И это при условии, что он все еще жив. Что в целом неважно, так как мы все равно не можем дать им тебя захватить. Ты – наш самый ценный приз. Девочка, способная помочь президенту, когда корабли приземлятся…

– Я…

Она остановила меня жестом.

– Я не намерена еще раз бодаться с тобой по этому поводу. Есть дела и поважнее.

В лагере стало как-то очень тихо. Люди у нее за спиной замерли, глядя, как мы меряем друг друга взглядами. Никто не решался обойти нас или попросить дать дорогу. Даже мистрис Форт и Надари стояли и смирно ждали. Как и Теа, они отказывались со мной разговаривать с самого приезда – приспешницы мистрис Койл… никто из них в жизни бы не осмелился говорить с ней в таком тоне, как я.

Все здесь считали меня опасной – ну, немного.

Я сама удивилась, когда поняла, что мне это даже нравится.

Я посмотрела ей в глаза – твердые, неподатливые.

– Я вас не прощу, – сообщила тихо, словно никого рядом не было. – Ни за что. Ни сейчас, ни потом.

– Твое прощение мне не нужно, – ответила она так же тихо. – Но в один прекрасный день даже ты поймешь.

Ее взгляд заискрился, а на губах промелькнула улыбка.

– Кстати, – произнесла она уже громче, – полагаю, пора тебе браться за работу.

22

1017

[Тодд]

– Быстрее, еть, шевелиться можно?

Четыре-пять спаклов, што были поближе ко мне, шарахнулись прочь. А ведь я даже не особенно громко рявкнул.

– Шевелитесь, вашу еть!

В ответ – ни мысли, ни Шума. Ничего.

Видимо, лекарство у них в фураже, который я по-прежнему гребу каждый день лопатой. Почему? Почему им дают, а больше никому – нет? Из-за него они с виду што твое море: щелкают молча, гнут белые спины на холоде, дышат белыми ртами, белые руки хватают комьями грязь… Смотришь так на монастырский двор, на все эти белые одинаковые тела за работой – чем тебе не овечье стадо, а? А? Овцы, как есть овцы.

Правда, ежели присмотреться, станет видно семьи – мужья, жены, отцы, сыновья. Те, што старше, подымают меньше и медленней. Молодые им помогают, стараются не дать нам заметить, што старики не могут как следует работать. Вон ребенок примотан к материнской груди какой-то старой тряпкой. Вон высокий спакл распоряжается другими, организует их – цепочкой работать, знамо, быстрее. Вон маленькая женщина обирает грязь вокруг воспаленной номерной заклепки у женщины побольше. Работают вместе, головы держат низко, на глаза стараются не попадаться – ни мне, ни Дэйви, ни тем паче охране по ту сторону колючей проволоки.

Если как следует присмотреться – все это видно.

Но проще не присматриваться.

Лопаты им раздать, конечно же, нельзя. Ну как воспользуются ими против нас как оружием? Солдаты вон на стене так и дергаются всякий раз, стоит только спаклу руку поднять повыше. Все они здесь припали к земле, роют, камни ворочают, молчат, как тучи, мучаются и ничего, ничего с этим не делают.

А у меня оружие есть. Мне-то вон ружье обратно выдали.

Потому как куда я отсюда уйду?

Теперь, когда она пропала.

– Поторапливайся! – заорал я на какую-то спачку, Шум так весь и закраснел.

Дэйви уставился на меня с изумленной ухмылкой на роже. Я отвернулся и зашагал через поле к другой группе. Уже почти дошел, когда услышал за спиной щелчок погромче.

Озирался, пока не нашел источник – как всегда, один и тот же. 1017 опять глазел на меня взором, ни разу не теплым и не всепрощающим. Потом медленно опустил глаза – уставился мне на руки.

Только тогда до меня дошло, с какой силой я вцепился в ружье, – даже не помнил, когда я его с плеча успел снять.

Даже со всей этой спачьей рабочей силой до окончания строительства еще добрых месяца два пройдет – чем бы там это здание в итоге ни было; к этому времени зима уже будет в разгаре, а у спаклов – никакого укрытия… типа, они его сейчас как раз и строят. Спаклы, конечно, на улице привыкли находиться больше, чем люди, но зимних морозов без крыши над головой даже они не выдержат, а перемещать их никуда не собираются, насколько я слышал.

Тем не менее все внутренние стены у нас за неделю уже своротили – на два дня вперед запланированного, – и никто из спаклов даже не сдох, хотя несколько поломали руки. Этих солдаты увели.

Больше мы их не видели.

К концу второй недели после того, как взорвали башню, мы уже почти выкопали все котлованы и собирались заливать фундаменты. Надзирать за этим полагалось нам с Дэйви, хотя спаклы вроде бы сами знали, как все делается.

– Па говорит, это они отстраивали город после Спачьей войны, – поделился Дэйви. – Хотя поглядишь на это стадо, и ведь не скажешь.

Он сплюнул шелуху с семечек, которые лузгал. Еды в последнее время стало маловато – это Ответ добавил к непрестанным бомбежкам еще и мародерские рейды, – но Дэйви всегда умудрялся што-то перехватить. Мы сидели на куче щебня, глядя на большое сплошное поле, все перекопанное квадратными ямами и траншеями. Свободное место занимали кучи камней – непонятно, где сами спаклы-то помещаются.

Где-то они, однако же, помещались – жались по краям участка, сбившись потеснее вместе, для тепла. Молчали.

Дэйви выплюнул еще шелушинку.

– Ты вообще разговаривать еще не разучился?

– Я разговариваю.

– Не-а, ты орешь благим матом на рабочую силу и огрызаешься на меня. Это никак не разговор. – Еще шелушинка полетела высоко и далеко, прямо ближайшему спаклу в голову.

Тот просто смахнул ее и продолжил копать последнюю на участке траншею.

– Она тебя просто бросила, – сказал Дэйви. – Смирись.

Шум встал красной стеной.

– Заткнись!

– Я не в плохом смысле говорю.

Я вытаращил на него глаза.

– Чего?!

– А чего? Я сказал: она ушла. Не умерла же или еще куда-как. – Шелушинка. – Насколько я помню, эта девица сама способна за себя постоять.

В Шуме у него проглянуло воспоминание: как Виола шарахнула его током на речной дороге. Я чуть не улыбнулся, но все-таки не улыбнулся, потому што она тоже была там, в Шуме, – стояла над лежащим Дэйви.

Прямо передо мной, здесь – и совсем не здесь.

(куда она ушла?)

(куда она, еть, пошла одна, без меня?)

После того как взорвали башню, мэр Леджер сказал мне, што армия прошла спешным маршем от города прямиком к океану, так как вроде бы получила наводку, што именно там Ответ и прячется…

(это я? это из-за меня? это у меня он об этом услышал?

от одной этой мысли я чуть заживо не сгорел…)

Но когда мистер Моллот и его люди туда добрались, они там ничего не обнаружили – только давно заброшенные здания да полузатопленные корабли.

Потому как информашия оказалась ложной.

И с этого я чуть тоже не сгорел.

(так она мне наврала?)

(она… – специально?)

– Исусе, ссанина! – Дэйви снова сплюнул. – Как будто у остальных из нас есть подружка. Они, между прочим, все сейчас сидят по тюрьмам, или бомбы ставят каждую неделю, или расхаживают по городу такими толпами, что с ними и не поговоришь-то толком.

– Она мне не подружка, – огрызнулся я.

– Какая разница, – отмахнулся он. – Я про то, что ты сейчас такой же одинокий, как и все мы. Ну и ничего – смирись.

В Шуме у него вдруг взмыло сильное, безобразное чувство. Он понял, што я вижу, и стер его, быстро, одним махом.

– На что пыришься?

– Ни на што.

– Вот и молодец.

Он подхватил ружье и скорее затопал обратно, на поле.

1017 каким-то образом всегда оказывался на моей половине, вот хоть ты тресни. Я в основном докапывал траншеи в задней части территории, Дэйви – в передней следил, как спаклы клепают вместе готовые несущие стены, которые сразу же встанут по местам после заливки бетона. 1017 как раз этим и полагалось заниматься, но стоило мне оторваться от работы, как вот он, пожалуйста, опять торчит рядом, сколько ты его ни отсылай. Нет, работать он, конечно, работал: греб горстями почву, наваливал ровными грядами дерн, но все время смотрел на меня, все время пытался поймать мой взгляд.

И еще щелкал.

Я распрямился и пошел на него: ружье в руках, серые тучи наливаются в Шуме над головой.

– Я послал тебя к Дэйви, – рявкнул. – Што ты опять здесь делаешь?

– Чего? – Это Дэйви заслышал свое имя с того конца поля.

– Почему ты отпускаешь вот этого обратно все время? – крикнул я ему.

– Какого – этого? – проорал он. – Ты о чем вообще? Они ж все одинаковые!

– Это 1017!

Дэйви изобразил што-то плечами.

– И что?

Из-за спины раздался щелк, громкий и саркастичный. Откровенно грубого свойства.

Я развернулся, и, клянусь, этот чертов 1017 лыбился мне прямо в лицо.

– Ты, мелкий кусок… – Я потащил из-за спины ружье…

И в этот миг увидел вспышку Шума.

Не откуда-нибудь – от 1017.

Мгновенную, стремительную, но совершенно четкую: я стою напротив него, тащу ружье… – ничего кроме того, што он сейчас мог видеть собственными глазами…

За одним только исключением: дальше в ней он вырывал у меня ствол…

Через секунду все пропало.

Ружье все еще у меня, 1017 – все еще по колено в канаве.

Никакого тебе Шума.

Я смерил его глазами: тощее, чем был, но они теперь все такие, кормов вечно не хватает, а 1017 еще и может специально кормежку пропускать…

…так што лекарства в ём, может быть, и нет.

– Што за игры ты тут мне играешь? – сурово осведомился я, но он уже работал вовсю, рыл, светил ребрами под белой-пребелой кожей на боку.

И молчал.

– Зачем мы продолжаем давать им лекарство, когда твой па давным-давно уже у всех его отобрал?

У нас с Дэйви был обеденный перерыв. Небо было затянуто низкими тучами, собирался дождь – первый за долгое время. Наверняка холодный. Но у нас все равно приказ продолжать работать, несмотря ни на што. Вот мы и работали – смотрели, как спаклы заливают первый бетонный фундамент из бетономешалки.

Мешалку сегодня притаранил Айвен. Здоровый, но хромый, и Шум весь в бурунах. Ну, и у кого теперь сила, спрашивается?

– Зато они ничего не замышляют, – пожал плечами Дэйви. – Не обмениваются, еть их, всякими мыслями.

Я подумал с секунду.

– Обмениваются. Щелчками, не забыл?

Дэйви снова пожал плечами с красноречивым видом «да кому какое дело, ссанина».

– От сэндвича еще чего-нить осталось?

Я протянул ему кусок, не сводя взгляда со спаклов.

– Разве не лучше было бы знать, што они думают? Это могло бы быть важно…

Я поискал на поле 1017, который, разумеется, стоял и смотрел на меня.

Шлеп. Первая капля дождя приземлилась мне на ресницы.

– Вот дерьмо, – выразился Дэйви, оценивая обстановку сверху.

Дождь не стихал целых три дня. Участок неуклонно затопляло грязищей, но мэр требовал, штобы работа не останавливалась, и все это время мы катались туда и обратно по этому болоту, скользя, падая и пытаясь натянуть на рамы большие листы брезента, штобы хоть как-то прикрыть ту или другую часть поля.

Дэйви работал под прикрытием, понукая спаклов держать и перетаскивать с места на место брезентовые тенты. Я в основном торчал под дождем и следил за тем, штобы края полотнищ оставались прижаты к земле тяжелыми камнями.

Трепаная идиотская работа.

– Быстрее! – заорал я спаклу, который вместе со мной фиксировал последний лист.

Пальцы у меня уже закоченели – перчаток нам выдать никто не позаботился, и никаких мэров, штобы подать запрос, вокруг не наблюдалось.

– Ой! – Я облизал ссаженные костяшки в миллионный, наверное, раз.

Спаклы ворочали камни – дождь им был вроде бы нипочем… ну, оно и хорошо, потомуш под брезентом все равно на всех на них места бы не хватило.

– Эй! Следи за краем! За краем сле…

Мне снова пришлось почти кричать, да все равно без толку: резкий порыв ветра вырвал целый лист брезента, который мы только што с таким трудом закрепили. Материал закрутило, подняло; один из спаклов так и остался болтаться, вцепившись, поволокся за ним, и его круто приложило о землю. Я перепрыгнул через него в погоне за брезентом, который уже улепетывал от меня, извиваясь, через разливанное море грязи, вверх по небольшому всхолмью и уже почти наложил на него лапу, когда…

Неслабо поскользнувшись, я шлепнулся на задницу и на ней поехал по обратному склону с той стороны…

…и только уже едучи понял куда.

А ехал я прямо в трясину, в нужник, в спачий сортир.

Попытался ухватиться за землю, но хвататься там было не за што, так што я ухнул прямо туда с капитальным плюхом.

– Эй! – Я попытался устоять на ногах, по бедра в спачьем дерьме с коркой извести сверху, угвазданный сплошняком спереди и сзади, а вонь была такая, што у меня весь желудок рванулся наружу…

Тут-то до меня долетела еще одна вспышка Шума.

Я, стою в навозе.

Надо мной – спакл.

Я поднял глаза.

Не один спакл – целая стена их торчала по краю и пялилась вниз.

И впереди всех, конечно, он…

1017.

Прямо надо мной, да.

С преогромным камнем в руках.

Стоял, молчал, с большим таким камнем – более чем достаточным, штобы причинить много вреда, ежели его хорошенько метнуть.

– Да? – крикнул я ему. – Ты этого хотел?

Он в ответ просто таращился.

Даже Шума никакого больше не мелькало.

Медленно я потянулся за ружьем.

– Ну, и што дальше? – поинтересовался я, и в Шуме он отлично видел, насколько я уже готов… готов с ним драться.

Насколько я готов его…

Ствол лег в руку.

Он просто смотрел.

А потом швырнул камень на землю и пошел за брезентом. Пять шагов, десять – и меня чуть попустило.

Но когда я попытался выдраться из выгребной ямы, до меня донесся…

Щелчок.

Очень грубый щелчок.

Его.

И я потерял берега.

Я бегу за ним и ору но што я ору я не знаю и Дэйви в шоке оборачивается к нам но я уже врываюсь под брезентовый тент прямо на хвосте у 1017 как псих какой-то врываюсь размахивая ружьем над головой и 1017 оглядывается и смотрит но я не даю ему ни шанса сделать хоть што-то потому што в рожу ему уже прилетает приклад и он валится навзничь а я уже снова подымаю ружье и снова бью и он выставляет навстречу руку но я бью и бью и бью…

по рукам

по лицу

в эти тощие ребра

и мой Шум кроет всё багровым прибоем

и я бью

и я бью

и я бью

и кричу

ору во все горло

ПОЧЕМУ ТЫ УШЛА?

ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ БРОСИЛА?

и я слышу сухой холодный треск ломающейся руки…

Он почему-то оказывается громче дождя, громче ветра, и от него у меня вверх тормашками переворачивает желудок и валится куда-то в горло.

Я замираю в замахе.

Дэйви глядит на меня, отваливши челюсть.

Спаклы в панике пятятся прочь.

А с земли на меня смотрит 1017… Красная кровь течет из его странного носа, из угла слишком высоко посаженного глаза… но ни звука, ни Шума, ни мысли, ни щелчка – ничего…

(и мы в лесу в лагере на земле лежит мертвый спакл и Виола смотрит с таким ужасом, што… и пятится пятится от меня и всюду кровь а я сделал это снова я сделал это снова и почему же ты ушла исусе черт тебя раздери почему ты меня бросила…

И 1017 все смотрит…

А в глазах у него, богом клянусь, – я вижу победу.

23

Што-то грядет

[Виола]

– В’дяной насос опять работает, Хильди.

– Спасибочки, Уилф. – Я протянула ему поднос с хлебом, от него до сих пор валил жар. – Ты не отнесешь это Джейн, а? Она накрывает столы к завтраку.

Он принял поднос – из Шума неслась плоскенькая, невыразительная мелодийка – и направился к выходу с кухни.

– Жена! – донеслось снаружи.

– Почему он зовет тебя Хильди? – У задней двери нарисовался Ли с целой корзиной муки.

Рубашка у него была безрукавная, а руки белели аж по локоть.

Секунду я пялилась на эти голые руки, а потом быстро отвела глаза.

Мистрис Койл поставила нас работать вместе, раз уж в Новый Прентисстаун обоим хода больше не было. Да, и ему тоже.

Нет, я ее точно не прощу.

– Хильди была женщина, которая нам помогла, – сказала я. – В честь которой не зазорно зваться.

– А мы, это…

– Я и Тодд, да. – Я забрала у него корзину и тяжело бухнула на стол.

Воцарилось молчание – как оно всегда делало, стоило только всплыть имени Тодда.

– Его никто больше не видел, Виола, – мягко сказал Ли. – Но наши ходят в город в основном по ночам, так что это еще ничего не…

– Она бы мне все равно не сказала, даже если б увидела. – Я начала отмерять муку по мискам. – Она думает, он погиб.

Ли перемялся с ноги на ногу.

– Но ты говоришь другое.

Я подняла глаза: он улыбался, и я невольно улыбнулась в ответ.

– А ты мне веришь, так?

– Уилф тебе верит. – Ли пожал плечами. – А ты удивишься, какой вес тут имеет слово Уилфа.

– Ты знаешь, нет. – Я посмотрела в окно – вслед Уилфу. – Не удивлюсь.

День шел себе и шел. Мы все готовили и готовили. Это и была наша с Ли новая работа – кашеварить. На весь лагерь, целиком. То есть вся готовка вообще. Мы уже научились делать хлеб – не с муки начиная, а с зерна, с пшеницы. А еще – свежевать белок, выковыривать из панциря черепах, потрошить рыбу. Узнали, сколько основы надо для супа на сто человек. И умели теперь чистить картошку и груши, наверное, быстрее всех на этой глупой планете.

Мистрис Койл считает, что вот так они, войны, и выигрываются.

– Я вообще-то не на это подписывался, – посетовал Ли, выдирая еще горсть перьев из очередной лесной курицы, шестнадцатой на сегодня.

– По крайней мере, ты подписывался сам хоть на что-то, – возразила я, впиваясь пальцами в свою.

Перья висели в воздухе роем липучих мух и приставали ко всему, чего касались. Из-под ногтей у меня уже торчали зеленые кисточки, сгибы локтей поросли зеленым ворсом, в уголках глаз образовались новые зеленые ресницы. Откуда я знала? Оттуда, что у Ли в них была уже вся физиономия, все его золотые волосы и не менее золотой пух на предплечьях.

Щекам опять стало горячо, и я с новой свирепостью напала на несчастную птицу.

Где день, там и два; где два, там и три. А дальше уже и неделя, и еще одна, что за ней, и еще. Мы готовили вместе с Ли, мыли посуду вместе с Ли, пережидали трое суток обложных дождей вместе с Ли – все вот в этой же нашей хижине.

И все же… И все же.

Что-то надвигалось. Все к чему-то готовились. Никто мне ничего не говорил.

И я все еще торчала здесь.

Ли кинул ощипанную курицу на стол и взялся за следующую.

– Надо поосторожнее, а не то мы доведем этот вид до полного исчезновения.

– Это единственное, что Магнус может подстрелить, – заметила я. – Все остальное слишком быстрое.

– Прощайте, лесные куры, – грустно поддакнул Ли. – А все потому, что у Ответа не хватает приличного оптика.

Я расхохоталась, как-то слишком громко. И мысленно закатила глаза – ну я даю!

Закончила свою курицу, взяла другую.

– Три моих на две твоих, – обронила я. – И больше буханок хлеба, чем у тебя, и…

– Ты половину из них сожгла.

– Потому что ты слишком раскочегарил печь.

– Потому что я не создан для готовки, – улыбнулся он. – Я создан для солдатства.

– Ты думаешь, я создана для готовки?.. – возмутилась я.

Но он лишь рассмеялся в ответ и продолжал смеяться, даже когда я швырнула в него комом мокрых перьев и попала прямо в глаз.

– Ой! – Он вытер лицо. – А ты хорошо целишься, Виола. Тебе реально надо бы дать ружье.

Я быстро отвернулась и уставилась на тысячную курицу у себя на коленях.

– Ну, или нет, – закончил мысль он совсем тихо.

– Ты когда-нибудь… – Я умолкла на полуслове.

– Я когда-нибудь – чего?

Я облизнула губы – это оказалась большая ошибка, так как пришлось выплюнуть изрядно пуха – и когда заговорила снова, слова прозвучали гораздо сердитее, чем я хотела.

– Ты когда-нибудь стрелял в человека?

– Нет. – Он сел прямее. – А ты?

Я покачала головой и увидела, как он расслабился, а увидев, тут же добавила:

– Зато в меня – стреляли.

– Не может быть!

Слова вылетели прежде, чем я успела подумать, и вот я уже их говорю и понимаю, что это в первый раз, что я никогда еще их не говорила – ни вслух, ни про себя, ни разу с тех пор, как это случилось – но вот они уже здесь, в этой комнате, висят в воздухе среди птичьего пуха.

– А еще я кое-кого заколола. – Моя рука замерла над курицей. – До смерти.

Упала тишина. Все тело в ней вдруг сделалось вдвое тяжелее.

Когда я принялась реветь, Ли просто протянул мне кухонное полотенце и оставил в покое. Не полез обнимать или говорить какие-то глупости, даже не стал расспрашивать, хоть сам, небось, помирал от любопытства. Просто дал мне выплакаться.

Что было как нельзя более правильно.

– Да, но мы набираем сочувствия, – выдал Ли ближе к концу ужина. Мы сидели с Уилфом и Джейн. Я не спешила класть ложку: после еды сразу придется тащиться опять на кухню и ставить дрожжи для завтрашнего хлеба. Уму непостижимо, сколько хлеба в состоянии сожрать сотня человек.

– Просто вас не так уж много. – Я откусила половину последнего кусочка.

– Нас. – Ли серьезно поглядел на меня. – И у нас по всему городу есть шпионы, и люди присоединяются к нам, когда могут. Там все становится только хуже день ото дня. У них уже продукты ограничивают, а лекарства так и вовсе никому больше не дают. Так и так люди скоро начнут обращаться против него.

– А еще сколько по тюрьмам сидит, – подхватила Джейн. – Сотни женщин, все под замком, все скованы цепями под землей, голодают, мрут десятками.

– Жена! – прикрикнул Уилф.

– Я только говорю, што сама слышала!

– Нич’во ты таково не сл’шала.

– Енто не значит, што таково не было, – надулась Джейн.

– Многие из тех, кто поддержали бы нас, сейчас правда в тюрьме, – кивнул Ли. – Так что, может статься…

Он резко замолчал.

– Что? – Я даже глаза подняла. – Что может статься?

Он мне не ответил, только метнул быстрый взгляд на соседний стол, где сидели мистрис Койл, мистрис Брейтуэйт, Форт, Ваггонер и Баркер и еще Теа с ними – как всегда обсуждали чего-то, переговаривались вполголоса, выдумывали тайные распоряжения, выполнять которые будут другие люди.

– Ничего, – сказал Ли, глядя, как мистрис Койл встает и шагает к нам.

– Сегодня ночью мне понадобится телега, Уилф, если можно, – сказала она, подойдя.

– Да, мистрис. – Он встал.

– Поешь еще немного, – остановила его она. – У нас не принудительный труд.

– Да я-ть со всей моей рад’стью. – Уилф отряхнул штаны и был таков.

– Кого будете взрывать сегодня? – невинно поинтересовалась я.

– Думаю, на сегодня острот довольно, Виола, – поджала губы мистрис Койл.

– Возьмите меня с собой, – не унялась я. – Если вы сегодня едете в город, я тоже хочу с вами.

– Терпение, моя девочка, – возразила она. – Твой черед еще настанет.

– Какой еще черед? – спросила я в спину. – Когда?

– Терпение, – повторила она.

Весьма, надо заметить, нетерпеливо.

Темнело с каждым днем все раньше и раньше. Я сидела снаружи на куче щебенки и смотрела, как в сгущавшейся тьме сегодняшняя команда распределяется по телегам. Сумки у всех были набиты какими-то тайными штуками. У некоторых мужчин уже были проблески Шума – лекарства они теперь принимали меньше, да и запасы наши, спрятанные в пещере, таяли день ото дня. Им выдавали столько, чтобы смешаться с городскими (у которых лекарства не было вовсе), но не столько, чтобы наружу прорвалось что-то ненужное. Стремное равновесие, что и говорить. Нашим мужчинам становилось все опаснее показываться в городе, но они все равно туда шли.

Пока люди Нового Прентисстауна будут спать, их станут грабить и бомбить… и все это – во имя правого дела.

– Привет. – Рядом со мной на камень опустилась тень, просто тень в сумерках.

– Привет, – сказала я тени.

Ли.

– Ты в порядке?

– А с чего бы мне не быть?

– Ну да. – Он подобрал камешек и запустил в ночь. – И правда, с чего бы?

В небе проглянули звезды. Где-то там сейчас мои корабли. Люди, которые могли бы нам помочь… нет, которые точно помогли бы, сумей я только выйти с ними на связь. Симона Уоткин и Брэдли Тенч, хорошие, умные люди, которые враз прекратили бы весь этот идиотизм и взрывы, и…

У меня опять перехватило горло.

– Ты правда кого-то убила? – Во тьму полетел еще камешек.

– Да.

Я подтянула колени к груди.

Ли помолчал.

– Вместе с Тоддом.

– Ради Тодда. Чтобы спасти его. Спасти нас.

Теперь, когда солнце ушло, холод быстро вступал в права. Настоящий холод. Я покрепче обняла коленки.

– А знаешь, она тебя боится, – сказал Ли. – Мистрис Койл. Она думает, что ты сильная и влиятельная.

Я попыталась разглядеть в темноте выражение его лица.

– Какая глупость.

– Я слышал, как она говорила это мистрис Брейтуэйт. Сказала, ты могла бы вести за собой целые армии, если бы задалась такой целью.

Я покачала головой, но он этого, конечно, не увидел.

– Она меня даже не знает.

– Нет, но она очень умная.

– И все тут делают, как она скажет, будто малые ягнята.

– Все, кроме тебя. – Он толкнул меня плечом, по-дружески. – Вот об этом она, возможно, и говорила.

Из пещер донесся тихий шорох – это нетопыри готовились к вылету.

– А ты-то почему здесь? Ты зачем пошел за ней? – спросила я.

Я уже задавала этот вопрос, но он всегда упорно менял тему.

Возможно, не сменит сегодня. Сегодня все какое-то другое по ощущению.

– Мой отец погиб на спачьей войне, – сказал Ли.

– Много у кого погибли. – Я вдруг подумала про Коринн… где-то она сейчас… может, она…

– Я его и не помню, на самом деле. Были мама, да я, да моя старшая сестра. А сестра… – Ли рассмеялся. – Она бы тебе понравилась. Рот – во, огня – во! А какие мы с ней потасовки устраивали – ты мне не поверишь.

Он снова хохотнул, но уже тише.

– Когда пришла армия, Шивон хотела пойти драться с ними, а мама не хотела, чтобы она шла. Я тоже собирался, но ма с сестрой чуть дом не разнесли: Шивон уже на пороге стояла, за оружие хваталась – ма пришлось чуть ли не дверь баррикадировать, чтобы не дать ей выбежать на улицу, когда через город шли маршем солдаты.

Рокот в пещерах сделался громче. Мышиный Шум эхом рвался наружу. Летим летим, говорил он, прочь прочь.

– А потом делать уже было нечего, – продолжал он. – Армия вошла в город и в первую же ночь вывезла всех женщин на восток, в предместье. Ма велела сотрудничать. «Просто пока не станет ясно, куда оно повернет… может, еще не все так плохо». Типа того, ага.

Я ничего не ответила. Подумала только: хорошо, что темно и он меня не видит.

– Но Шивон же не могла вот так вот взять и сдаться без боя. Она вопила, кричала на солдат, отказывалась куда бы то ни было идти. Мама умоляла ее прекратить, не злить их, но Шивон… – Ли замолчал, потом прищелкнул языком. – Она выдала в морду первому, кто попытался увести ее силой.

Он глубоко вздохнул.

– Дальше все пошло вразнос. Я тоже полез в драку, а дальше помню только, что лежу на земле, в ушах звенит, и какой-то солдат стоит коленом у меня на спине, и мама кричит, но от Шивон – ни звука. Потом я отключился, а когда пришел в себя, был один дома.

Летим летим, вынеслось уже из самого устья. Прочь прочь прочь.

– Когда ограничения ослабили, я пошел их искать… но так и не нашел. В каждом бараке смотрел, в каждом общежитии, в каждом доме исцеления. И, наконец, в последнем нашел мистрис Койл.

Он помолчал.

– А вот, кстати, и они.

Мыши хлынули из пещер, словно целый мир качнулся набок и перелился через край: поток тьмы чернее ночного неба. В-в-в-ух-х-х от полета был такой громкий, что говорить бы все равно не вышло: с минуту мы просто сидели и смотрели, как они летят.

Каждая была по меньшей мере два метра в размахе, с шерстистыми крыльями и короткими, как обрубленными, ушами, с зелеными фосфоресцирующими точками на конце каждого крыла, которые каким-то образом глушили и дезориентировали насекомых – ими-то мыши и питались. Точки светились в ночи, раскинув над нами одеяло временных мерцающих звезд. Мы тонули в море хлопающих крыльев и щебечущего Шума: летим летим прочь прочь прочь.

Через пять минут все стихло. Мыши пропали в лесу, чтобы вернуться только перед самой зарей.

– Что-то надвигается, – произнес Ли в этой тишине. – Ты сама знаешь. Не знаю что, но я все равно пойду… потому что больше мне их искать негде.

– Тогда я тоже пойду, – сказала я.

– Она тебе не позволит. Но я тебе обещаю: я поищу Тодда. Как ищу мать и Шивон – я буду искать и его.

Колокол ударил над лагерем, возвещая, что рейдеры все отбыли в город, а оставшимся пора по койкам. Мы с Ли еще немного посидели во мраке.

Его плечо касалось моего.

А мое – его.

24

Стены тюрьмы

[Тодд]

– Неплохо, – оценил мэр со спины Морпета. – Для неквалифицированной рабочей силы.

– Могло быть и больше, – вставил Дэйви, – но пошел дождь, и все превратилось в грязищу.

– Нет-нет, – возразил мэр, обозревая поле. – Вы великолепно справились, вы оба. Столького достичь всего за один месяц…

Мы тоже окинули взглядом то, с чем так великолепно справились. Бетонное основание для единого длинного здания было залито. Несущие стены – размечены, некоторые даже начали возводить из камней, которые раньше составляли внутренние монастырские стены. Брезентовый тент исполнял роль крыши. Уже вполне похоже на дом.

Он прав, мы действительно великолепно справились.

Мы двое и еще тысяча сто пятьдесят спаклов.

– Да, – подытожил мэр. – Я очень доволен.

Шум Дэйви так порозовел, што на это стало неудобно смотреть.

– Так што же это такое? – спросил я.

– Что – это? – Мэр обратил милостивый взгляд куда-то приблизительно в мою сторону.

– Ну, это. – Я махнул рукой в сторону строения. – Што это такое будет?

– Заканчивайте с постройкой, Тодд, и я обещаю пригласить вас на торжественное открытие.

– Оно ведь не для спаклов?

– Нет, Тодд, не для спаклов, – слегка нахмурился мэр.

Я поскреб в затылке. В Шуме у Дэйви послышался некий лязг, который явно собирался сделаться громче, если он решит, што я порчу ему момент славы.

– Просто в последние три ночи тут изрядно морозило, – сказал я, – а будет наверняка и еще холоднее.

Мэр развернул Морпета мордой ко мне. Мальчик-жеребенок, подумал конь. Мальчик-жеребенок шаг назад.

Я даже сообразить не успел, а уже попятился.

– Ты говоришь о нагревателях для вашей рабочей силы?

– Ну… – Я посмотрел на землю, на здание, на толпу спаклов, изо всех сил старавшихся держаться в дальнем конце территории, как можно дальше от нас троих… насколько это было возможно для тысячи ста пятидесяти спаклов в таком ограниченном пространстве. – Может пойти снег. Не уверен, переживут ли они такое.

– Они куда крепче, чем кажутся, Тодд. – Голос мэра был тих и полон чего-то такого… никак не поддававшегося определению. – Куда крепче.

– Да. – Я опустил глаза. – Хорошо.

– Я пришлю рядового Фарроу с несколькими небольшими делегенераторами, если так тебе будет спокойнее.

– Што, правда? – заморгал я.

– Что, правда? – не поверил Дэйви.

– Они проделали превосходную работу под твоим руководством, – сказал мэр. – А ты показал себя по-настоящему ответственным и преданным делу, Тодд. Настоящим лидером.

Он улыбался почти тепло.

– Я знаю, ты из тех душ, которым невыносимо видеть чужие страдания. – Он держал меня взглядом, почти бросая вызов: попробуй, разорви эту связь. – Эта нежность делает тебе честь.

– Нежность! – фыркнул Дэйви.

– Я горжусь тобой. – Мэр собрал поводья. – Вами обоими. И вы будете вознаграждены за свои усилия.

Он выехал в ворота. Шум Дэйви так и просиял.

– Слыхал? – воскликнул он, шевеля бровями. – Нас наградят, моя нежная ссанина.

– Заткни пасть.

Я двинулся вдоль стены на зады участка, туда, где еще оставалось свободное место и где теперь сгрудилась вся тысяча с лишним спаклов. Они расступались, отодвигались с дороги.

– Скоро принесут радиаторы, – крикнул я, показывая это еще и в Шуме. – Вам станет лучше.

Но они все расступались, растекались в стороны – только бы не коснуться меня.

– Я сказал, вам станет лучше!

Тупые, неблагодарные тва…

Я остановился. Сделал глубокий вдох.

И пошел от них прочь.

В задней части площадки, за домом, к стене прислонили несколько лишних рамок с брезентом – получилась типа нора.

– Можешь выходить, – сказал я.

С минуту там было тихо, потом послышался шорох и наружу явился 1017 с рукой в слинге, сделанном из моей рубашки (которых у меня, прямо скажем, и без того немного). Еще костлявее прежнего, краснота ползет по руке от места перелома… но, кажется, она, наконец, начала бледнеть.

– Мне удалось спереть немного обезболивающих. – Я выудил таблетки из кармана.

Он сцапал их с моей ладони, поцарапав кожу.

– Осторожнее, – прошипел я. – Хочешь, штобы тебя забрали, куда и всех прочих увечных спаклов?

Рявкнул Шум – какой я и думал, ничего нового: он стоит надо мной с ружьем, он бьет и бьет и бьет меня, а я умоляю прекратить, он ломает мне руку…

– Ага, – сказал я. – Ну-ну.

– Играешь со зверушкой? – К нам подвалил Дэйви, прислонился к стене, скрестив на груди руки. – Знаешь, когда лошадь ломает ногу, ее стреляют.

– Он не лошадь.

– Не-а, – кинул Дэйви. – Он овца.

– Спасибо, што отцу не сказал.

– Да плевать мне, ссанина, – Дэйви пожал плечами, – пока это не мешает нашей награде.

1017 снова грубо щелкнул – на нас обоих, но в основном на меня.

– Какой-то он у тебя недостаточно благодарный, – заметил Дэйви.

– Ну, я его уже дважды спас. – Я посмотрел 1017 прямо в глаза… в глаза, которые никогда не отпускали моих. – И больше этого делать не буду.

– Это ты так говоришь, – покачал головой Дэйви, – всем понятно, что будешь. Даже ему. – Он кивнул на 1017. Потому что ты у нас нежный.

Он в насмешку сделал очень большие глаза.

– Заткнись.

Но он расхохотался и ушел, а 1017 все пялился и пялился на меня.

А я – на него.

Я его спас.

(я спас его ради нее)

(если бы она только была здесь и видела, как я его спас)

(если бы она была здесь)

(но ее здесь нет)

Я сжал кулаки… и заставил себя их разжать.

Новый Прентисстаун сильно изменился за последний месяц, я видел это каждый день по дороге домой.

Во-первых, надвигалась зима. Листва на деревьях стала красной и лиловой и сыпалась с веток, оставляя стоять высокие голые скелеты. Всякое вечнозеленое сохранило иголки, но посбрасывало шишки, а недотроги втянули ветки в стволы и приготовились эдакими жердинами пережидать холода. Все вот это, да еще постоянно темнеющее небо… – город в итоге выглядел… голодным.

Так оно, впрочем, и было. Армия пришла под самый конец урожая, так што запасы провианта в округе имелись, да вот только из внешних поселений больше никто не приезжал торговать, а Ответ исправно продолжал бомбежки и продуктовые налеты. Как-то ночью они увели цельный склад зерна – настолько ловко и подчистую, што стало ясно: и в армии, и в городе есть сочувствующие. Им явно кто-то помогал.

Для армии и города это была плохая новость.

Комендантский час две недели назад продлили, а на прошлой – еще раз, и теперь с наступлением темноты все сидели по домам; исключение сделали только для нескольких патрулей. На центральной площади перед собором жгли костры – из книг, из имущества тех, кто помогал Ответу, из униформы целительниц, когда мэр закрыл последний дом исцеления. И уже практически никто не принимал лекарства – кроме самых ближайших мэрских приспешников: мистера Моргана, мистера О’Хеа, мистера Тейта, мистера Моллота. Команды из старого Прентисстауна, которая была с ним годами. Это, надо понимать, называлось лояльностью.

Нам с Дэйви лекарства с самого начала не давали, так што отобрать их у нас шанса не было.

– Может, это и будет наша награда, – поделился Дэйви по дороге домой. – Возьмет да и вынет чутка из закромов. Наконец-то узнаем, што это такое, лекарство.

Наша награда, подумал я. Мы узнаем.

Я погладил бок Ангаррад, почувствовал зябкость в шкуре.

– Уже почти дома, девочка, – прошептал я ей в затылок. – В славной теплой конюшне.

Тепло, подумала она. Мальчик-жеребенок.

– Ангаррад, – шепнул я.

Лошади – не вполне домашняя скотина, они наполовину малахольные у себя в голове все время, но ежели с ними хорошо обращаться, они начинают тебя понимать.

Мальчик-жеребенок, снова подумала она, и это было так, словно я из ее табуна.

– А может, награда – это баба! – вдруг выдал Дэйви. – Может, он даст нам настоящих женщин. Сделает тебя, наконец, реальным мужиком.

– Заткнись, – сказал я, но драки за этим против обыкновения не последовало.

Если так рассудить, мы с ним вообще давненько уже не дрались.

Привыкли друг к другу, наверное.

Женщин мы, кстати, в последнее время вообще не видели. Когда рухнула коммуникационная башня, их всех снова посадили под замок, только выпускали иногда группами работать на поля – готовить землю к севу на следующий год – под охраной вооруженных солдат. Посещения мужьям, сыновьям, отцам еще разрешали – но раз в неделю, не больше.

А еще мы слышали рассказы о женщинах и солдатах, о том, как солдаты по ночам врываются в общежития и о творящихся там жутких вещах, за которые никто никого не наказывал.

И это не говоря уже о женщинах, которых побросали в тюрьму. Тюрьмы я видел только с колокольни: горстка переоборудованных зданий далеко к западу от города, почти у самого водопада. Што происходило там, внутри, вообще никто не знал. Тюрьмы были далеко, никому не видать… никому и дела нет, кроме тех, кто их сторожил.

Прямо как со спаклами.

– Исусе, Тодд, – вклинился Дэйви, – ну и трескотню ты подымаешь. Нельзя же все время думать!

Реплики Дэйви я со временем научился игнорировать – они всегда были примерно одинаковые.

Правда, на сей раз он назвал меня Тоддом.

Лошадей мы поставили в сарае на площади. Дэйви отконвоировал меня в собор, хотя охрана мне вообще-то больше не требовалась.

Куда я отсюда пойду?

Вошел в главные двери и тут же услышал: «Тодд».

Мэр меня уже ждал.

– Да, сэр?

– Всегда безупречно вежлив. – Он с улыбкой шел ко мне, клацая каблуками по мраморному полу. – В последнее время тебе, кажется, стало лучше. Спокойнее. – Он остановился в метре от меня. – Ты пользовался методом?

Чего?

– Каким методом?

Он слегка вздохнул. И…

Я есмь Круг и Круг есть я.

Я схватился за виски.

– Как вы это делаете?

– Шум можно использовать, Тодд. Если тебе хватит самодисциплины. И первый шаг к этому – метод.

– Я есмь круг и круг есть я?

– Так мы центрируемся, – кивнул он. – Настраиваем свой Шум, взнуздываем его, берем под контроль. Мужчина, способный контролировать свой Шум, обладает большими преимуществами.

Я вспомнил речовки, которые постоянно неслись из его дома в старом Прентисстауне… и то, каким острым и страшным был его Шум по сравнению с другими… и как он ощущался…

Оружие. По ощущению он был как оружие.

– Што такое круг? – спросил я.

– Твоя судьба, Тодд Хьюитт. Круг – это замкнутая система. Выйти из него невозможно, так что лучше не сопротивляйся.

Я есмь Круг и Круг есть я.

…но на сей раз там, внутри, был и мой голос тоже.

– Мне столькому хотелось бы тебя научить, – сказал он… и ушел.

Даже не попрощался.

Я вышагивал вдоль стен нашей колокольни, глядя то на запад, на водопад, то на холм с зазубриной сверху, што к югу, то на восток, где лежал монастырь, хотя его отсюдова было не видно – только Новый Прентисстаун, попрятавшийся по домам, сгрудившийся вместе для тепла перед лицом холодной ночи.

Она была где-то там…

Минул месяц, а она так и не пришла.

Цельный месяц и…

(заткнись)

(заткнись, еть твою, етьский шлепаный нытик)

Я снова принялся мерить наше чердачье ногами.

В бойницы нам понавставляли стекол и нагреватель принесли – защищаться от осенней хмари. Еще новых одеял, и лампу, и кучку одобренных начальством книг – мэру Леджеру, читать.

– И все равно тюрьма, а? – проговорил он у меня за спиной, опять с набитым ртом. – Пора бы ему уже подыскать тебе местечко получше.

– Пора бы уже всем перестать считать, што это нормально – вот так читать меня день-деньской без спросу, – отрезал я, не оборачиваясь.

– Похоже, он хочет держать тебя подальше от города. – Он доел ужин (примерно половину от того, к чему он привык). – От всех этих слухов.

– Каких еще слухов? – спросить спросил, но мне, по правде, было не особенно интересно.

– Слухов про его власть над разумом, нашего мэра. Про оружие, сделанное из Шума. Про то, что он летать может, – наверняка уже и такие ходят.

Я не смотрел на него и Шум держал под сурдинку.

Я есмь круг, подумал я.

И поскорее заткнулся.

Первая бухнула после полуночи.

Буммм.

Я слегонца подскочил на матрасе, но и всего делов.

– Как думаешь, где это? – вопросил мэр Леджер со своего, тоже не торопясь вставать.

– К востоку, – отозвался я, глядя в темную пучину колокола над головой. – Может, склад с провиантом?

Мы подождали секунду-другую. Нынче всегда бывает пауза. Пока солдаты бегут к месту первой бомбы, Ответ взрывает вторую…

Буммм.

– Вот и она. – Мэр Леджер сел в постели и выглянул в окошко.

Я тоже привстал.

– Черт! – выразился он.

– Што такое?

– Кажись, это водокачка на реке.

– И чего?

– А того, что нам придется кипятить себе каждую чертову ча…

БУМММ.

Изрядная вспышка заставила нас обоих шарахнуться от окон. В раме задребезжало стекло.

Все огни в Новом Прентисстауне погасли. Все до последнего.

– Генераторная станция! – словно сам себе не веря, воскликнул мэр Леджер. – Ее же стерегут, не смыкая глаз! Как они до нее-то добраться смогли?

– Не знаю, – пробормотал я; желудок куда-то неприятно спикировал. – Но это им дорого обойдется.

Мэр провел усталой рукой по лицу и покачал головой. Внизу завыли сирены, закричали солдаты.

– И чего они, по-ихнему, только добива…

Пять крупных взрывов, один прямо за другим, так тряханули башню, што нас с ним повыбрасывало из постелей. Несколько стекол разлетелось вдребезги – внутрь, конечно, усыпав нас осколками и стеклянным порошком.

Небо озарилось.

С запада. Оно озарилось с запада.

Облако дыма и пламени выстрелило так высоко над тюрьмами, словно какой-то великан там раздул мехи.

Мэр Леджер рядом со мной тяжело задышал.

– Они это сделали, – пробормотал он. – Они все-таки это сделали.

Они все-таки это сделали, подумал и я.

Они все-таки начали войну.

И я ничего не могу поделать…

И я не могу не думать…

Не могу не думать: уж не она ли идет за мной?

25

В ту ночь она началась

[Виола]

– Мне нужна твоя помощь. – В дверях кухни стояла мистрис Лоусон.

Я показала ей перепачканные мукой руки.

– Я тут как бы…

– Мистрис Койл лично попросила привести тебя.

Я нахмурилась. Слово «привести» мне совершенно не понравилось.

– И кто в таком случае будет допекать этот хлеб на завтра? Ли пошел за дровами…

– Мистрис Койл сказала, ты разбираешься в медикаментах. – Мистрис Лоусон не дала мне договорить. – Мы привезли целый мешок, а моя помощница совершенно безнадежна – одно от другого отличить не может.

Я вздохнула. Ну, хотя бы не готовка – и то хлеб. Ха.

Мы вышли в сумерки. Устье пещеры, серия коридоров и, наконец, большая пещера, где Ответ хранил свои самые ценные припасы.

– На это уйдет немало времени, – предупредила мистрис Лоусон.

Большую часть вечера и дальше за полночь мы считали медикаменты, пластыри, компрессы, постельное белье, эфиры, жгуты, диагностические браслеты, манжеты для измерения кровяного давления, стетоскопы, халаты, обеззараживающие таблетки для воды, шины, ватные палочки, зажимы, пилюли джефферова корня, адгезивы и все остальное, что у нас было, и раскладывали их кучками меньшего размера по всей пещере – прямо до входа в основной туннель.

Я вытерла лоб – он был в холодном поту.

– Почему мы только сейчас взялись за инвентаризацию?

– Раньше не было нужды. – Мистрис Лоусон оглядела аккуратные плоды наших трудов, потерла руки, как-то напряженно нахмурилась. – Надеюсь, нам всего хватит.

– Для чего хватит? – Я посмотрела туда же. – Для чего хватит, мистрис Лоусон?

Она глянула на меня, кусая губу.

– Что из целительства ты еще помнишь?

Секунду я не отрывала глаз от нее, потом подозрения поднялись потопом и накрыли меня с головой.

– Погоди! – крикнула она вслед, но я уже вылетела в главный тоннель и устремилась вон из пещеры.

Вылетела в лагерь…

Который оказался совершенно пуст.

– Ну, не сердись, – сказала мистрис Лоусон, когда я обыскала последнюю хижину.

Я стояла посреди лагеря и глупо озиралась по сторонам, на всякий случай свирепо уперев руки в боки. Стало быть, мистрис Койл нашла чем меня отвлечь, а сама ушла вместе со всеми остальными мистрис, оставив только Лоусон. Теа и других учениц тоже забрали.

И всех остальных. До последней лошади, телеги и вола.

И Ли.

И Уилфа. Хотя Джейн оставили. Третьей к нам. Я, Лоусон и Джейн.

Значит, сегодня та самая ночь.

Ночь, когда все случится.

– Ты сама знаешь, почему она тебя не взяла, – сказала мистрис Лоусон.

– Потому что она мне не доверяет, – кивнула я. – Никто из вас не доверяет.

– Оба раза мимо – в контексте ситуации. – В голос вернулась фирменная суровость всех мистрис, которую я уже привыкла ненавидеть. – Потому что когда они вернутся, нам здесь понадобятся все целительские руки, какие только есть. Все.

Я уже собралась было спорить, но тут увидела, как мечутся, как дрожат ее целительские руки… как озабочено лицо… какие волны ходят под поверхностью.

– Если кто-то вообще вернется, – добавила она.

Делать больше было нечего – только ждать. Джейн сварила нам кофе. Мы сидели снаружи – становилось все холоднее – и смотрели на выбегающую из леса тропинку. По которой должен был кто-то вернуться…

– Подморозило. – Джейн потыкала ботинком в корочку льда на камне.

– Надо было все делать раньше. – Мистрис Лоусон сказала это в чашку; пар оттуда омывал ей щеки. – Надо было все сделать до того, как погода переломилась.

– Что сделать? – снова спросила я.

– Спасательную операшию, – отозвалась вместо нее Джейн. – Уилф мне ск’зал, когда ух’дил.

– Да кого спасать-то? – Хотя это, конечно, могли быть только…

На тропинке посыпались камушки. Мы трое уже стояли на ногах, когда через бровку холма перевалил Магнус.

– Скорее! – кричал он. – Все сюда!

Мистрис Лоусон схватила аптечку первой помощи и ринулась вверх по тропе к нему. Мы с Джейн сделали то же самое.

Мы уже одолели половину склона, когда они потекли из леса.

На телегах, на плечах у других, на носилках, на лошадиных спинах, а за ними на тропе – еще люди и еще – из-за гребня холма.

Все, кого они ушли спасать.

Заключенные из тюрем. Преступники перед мэром и его армией.

В каком… в каком же они были состоянии…

– Ох, божеш ты мой, – тихонько обронила рядом Джейн (это мы обе встали посреди дороги как вкопанные).

Ох, боже ты мой.

Следующие несколько часов у меня смазались. Мы таскали раненых в лагерь… некоторые, правда, были так плохи, что помогать им приходилось прямо на месте, на земле. Меня перебрасывали от одной целительницы к другой, от раны к ране, от травмы к травме, гоняли в пещеру за медикаментами и обратно. Я носилась с такой скоростью, что только через некоторое время начала замечать… большинство ранений были не боевые.

– Их били, – ахнула я.

– И морили голодом, – зло рявкнула мистрис Лоусон, делая укол в плечо женщине, которую мы только что перенесли в пещеру. – А еще пытали.

Женщина была одна из многих. Их становилось все больше и больше, и поток грозил не закончиться никогда. У большинства был шок – слишком большой, чтобы даже говорить: они просто смотрели на нас в жутком молчании или причитали без слов – с ожогами на руках и лицах, с незалеченными старыми ранами, с ввалившимися глазами людей, не евших долгие долгие долгие дни.

– Он сделал это, – прошептала я себе. – Это он все это сделал.

– Подержи-ка, девочка моя. – Мы с мистрис Лоусон снова выбежали в ночь с полными руками пластырей – капля в море того, что там требовалось.

Мистрис Брейтуэйт отчаянно махала мне. Она вырвала у меня пластыри и принялась лихорадочно перевязывать ногу женщины, которая орала под ней как резаная.

– Джефферс! Быстро! – рявкнула она.

– Я его не принесла…

– Так беги и принеси, к чертовой матери!

Я кинулась снова в пещеру, лавируя между целительницами, ученицами и ложными солдатами, скорчившимися над пациентками – на холме, на телегах, везде. Везде. Впрочем, там были не только женщины. Среди арестантов попадались и мужчины – тоже избитые, отощавшие. Были и наши, из лагеря, раненные в сражении – Уилф с противоожоговым пластырем на щеке… правда, он все равно помогал перетаскивать пострадавших на носилках в лагерь.

Я ворвалась в пещеру, сгребла еще пластырей, джефферов корень, снова выскочила на мороз – в десятый, наверное, раз. Пробегая через поляну, я мельком глянула на тропинку, по которой еще продолжали прибывать люди – но уже меньше.

На мгновение я замерла, обежала взглядом новые лица и лишь затем бросилась к мистрис Брейтуэйт.

Мистрис Койл пока не вернулась.

И Ли тоже.

– Он был прямо в самой гуще, – сказала мистрис Надари (я помогала ей поднять на ноги только что получившую джефферс пациентку). – Как будто искал кого-то.

– Мать и сестру, – объяснила я, принимая весь ее вес на себя.

– Мы не всех вытащили, – покачала головой мистрис Надари. – Был еще целый корпус, где бомба почему-то не сдетонировала.

– Шивон! – закричал кто-то неподалеку.

Сердце подскочило и понеслось – куда сильнее и быстрее, чем я ожидала; улыбка сама прыгнула на губы.

– Он нашел их!

Но, уже оборачиваясь, я поняла, что ошиблась.

– Шивон? – По тропинке из лесу спускался Ли: один рукав до плеча почернел, физиономия в саже, глаза рыщут кругом, по толпе, туда, сюда, обшаривают людей. – Мам?

– Пошла! – велела мистрис Надари. – Проверь, не ранен ли он!

Я сбросила на нее женщину и рысью кинулась к Ли, игнорируя прочих мистрис, которые все звали меня к себе.

– Ли!

– Виола? – встрепенулся он при виде меня. – Они здесь? Ты не знаешь, они уже пришли?

– Ты ранен? – Я тронула черный рукав и быстро поглядела на руки. – У тебя ожоги.

– Там был пожар, – слегка туманно отозвался он.

Я вонзила взгляд в его глаза – Ли смотрел прямо на меня, но не видел. А видел он тюрьмы, огонь и то, что за ним… арестантов видел, которых они пришли спасти… и, может быть, стражу, которую ему пришлось убить.

Ни сестры, ни матери. Их он не видел.

– Они здесь? – снова взмолился он. – Пожалуйста, скажи, что они уже здесь.

– Я не знаю, как они выглядят, – как можно спокойнее сказала я.

Он уставился на меня с разинутым ртом, дышал тяжело и хрипло, словно наглотался порядком дыма.

– Там… – выдавил он. – Господи, Виола, там… – Он устремил взгляд куда-то сквозь меня, через плечо, назад. – Я должен их найти. Они обязаны быть здесь.

Он побрел мимо меня дальше, на поляну.

– Шивон? Мама?

Я не сдержалась, я крикнула ему вслед:

– Ли! Ты видел Тодда?

Но он ковылял прочь, не слыша меня, ничего не слыша.

– Виола! – Кажется, еще одна мистрис зовет на помощь…

Но тут кто-то рядом вскрикнул:

– Мистрис Койл!

Я развернулась винтом. На самом верху тропинки – мистрис Койл, верхом, понукала конягу цокать по камням вниз, насколько та вообще еще была способна. За ней, на спине, был кто-то еще… кто-то привязанный к ней, чтоб не свалился в дороге. Надежда ткнула меня под ребра: может, это Шивон? Или мама Ли?

(или он, может быть, это он, может быть…)

– Виола, помоги нам! – крикнула мистрис Койл, сражаясь с поводьями.

И когда я уже взяла с места навстречу им, конь оступился, повернулся боком, и я увидела, кто сидит там вторым, без чувств, нехорошо обвиснув на путах.

Коринн.

– Нет, – твердила я, едва дыша, сама того не сознавая. – Нет, нет, нет, нет, нет…

Мы спустили ее наземь, на плоскую поверхность скалы… мистрис Лоусон уже мчалась к нам с охапкой бинтов и лекарств.

– Нет, нет, нет…

Голова Коринн у меня на коленях, штоб не стукнулась о камень. Мистрис Койл рвет ей рукав, штобы сделать инъекцию.

– Нет…

Мистрис Лоусон добегает до нас и ахает, увидав, кто это…

– Ты нашла ее.

– Я нашла ее.

У меня под руками – твердый череп. Кожа горит в лихорадке огнем. Скулы – острые-преострые, глаза затянуты пронзительной чернотой на фоне обвисшей, вялой кожи… Ключицы торчат над воротом рваной и грязной униформы мистрис… И цепочка ожогов вокруг шеи. И порезы на предплечьях. И вырванные с мясом ногти…

– Коринн… – шепчу я, и вода из глаз каплет ей на лоб.

– Оставайся с нами, девочка моя…

Кому она это говорит, мистрис Койл, – мне или Коринн?

– Теа? – не подымая глаз, спрашивает мистрис Лоусон.

Мистрис Койл качает головой.

– Теа погибла? – переспрашиваю я.

– И мистрис Ваггонер, – кивает мистрис Койл (и я замечаю копоть у нее на щеках, злые, алые ожоги на лбу). – И другие. – Губы вытягиваются в ниточку. – Но и из них мы кое-кого забрали.

– Давай, девочка моя, – говорит мистрис Лоусон Коринн, которая все еще без чувств. – Ты же у нас упрямая. Нам сейчас только этого и нужно.

– Держи. – Мистрис Койл дает мне пакет с жидкостью, от которого трубка идет к воткнутой в локоть иголке.

Я беру одной рукой… голова Коринн у меня на коленях.

– Ну-ну-ну, посмотрим. – Мистрис Лоусон отклеивает присохшую к боку заскорузлую ткань.

Жуткий запах бьет в нос всем троим одновременно.

И вонь еще не самое страшное. Самое страшное – то, что это значит.

– Гангрена, – бессмысленно говорит мистрис Койл…

…потому что всем и так видно: стадия заражения давно пройдена. Запах означает, что ткани мертвы. Что рана начала поедать Коринн заживо. Коринн, которая сама меня этому учила (о, хоть бы мне не помнить…).

– Они даже не оказали ей чертову элементарную первую помощь, – прорычала мистрис Лоусон и вскочила и кинулась в пещеру за самыми сильными нашими медикаментами.

– Ну давай же, трудная моя девочка. – Мистрис Койл ласково погладила Коринн по волосам.

– Вы оставались там, пока ее не нашли, – безжизненно проговорила я. – Поэтому и пришли последней…

– Она так и не сдалась. – Голос у нее был хриплый, и не только из-за дыма. – Что бы они с ней ни делали.

Мы обе неотрывно смотрели в лицо Коринн – глаза закрыты… челюсть бессильно упала… дыхание сбивчиво.

О, мистрис Койл права – Коринн ни за что бы не сдалась, не выдала ни имен, ни другой информации… приняла бы любую кару, чтобы только спасти от нее других дочерей, других матерей…

– Инфекция… – У меня напухло горло, мешая говорить. – Запах… это значит…

Мистрис Койл прикусила губы и резко мотнула головой.

– Коринн… – прошептала я. – Нет…

И прямо там, у меня на руках, на коленях, лицом ко мне, так и не открыв глаз…

Она умерла.

Дальше была только тишина. Не громкая, не душащая, не яростная – никакая. Просто вдруг стало тихо – очень конкретно так тихо… бесконечно. Тишина будет длиться, пока ты ее слышишь. Тишина, которая убрала все, просто взяла и выключила миру громкость.

Единственное, что я еще слышала, было мое собственное дыхание – сырое, тяжелое, словно легко уже никогда больше не будет. И вот в этой дышащей тишине я посмотрела вниз, вдоль склона, на всех остальных раненых, на раскрытые в крике боли рты, на пустые от ужаса глаза, перед которыми все еще стояло то, что они видели, когда их спасали… На мистрис Лоусон, бегущую к нам с лекарствами – слишком поздно, слишком поздно… На Ли, который шел вверх по тропинке и звал маму и сестру, не веря, не желая верить, что их нет во всей этой неразберихе… что их здесь нет.

Я думала про мэра там, у себя в соборе, дающего обещания, лгущего, лгущего…

(про Тодда у него в руках)

Я смотрела на Коринн, так и лежавшую у меня на коленях, – Коринн, которой я никогда не нравилась, совсем, ничуточки, но она все равно отдала за меня жизнь…

Мы – это выбор, который мы совершаем.

И когда я подняла на мистрис Койл глаза, от воды в них все кругом засияло остренькими лучами, а восходящее над горизонтом солнце расплылось кляксой на полнеба.

Но ее я видела достаточно ясно.

Зубы оказались стиснуты насмерть, голос густ, как грязь, но я все же выговорила:

– Я готова. Теперь я сделаю все, что вы захотите.

26

Ответ

[Тодд]

– О боже, – продолжал шептать мэр Леджер. – О боже…

– Вы-то чего так расстроились? – рявкнул я на него наконец.

Дверь нам в обычное время не отперли. Утро настало и прошло; никто так, кажется, и не вспомнил, што мы тут. Город снаружи горел и РЕВЕЛ, но некая циничная часть меня не упустила случая прокомментировать, што ноет мэр потому, што ему не подали вовремя завтрак.

– Добровольная сдача должна была стать залогом мира, – простонал мэр. – А эта проклятая женщина взяла и все испортила.

Я странно посмотрел на него.

– Вы тут, никак, все раем считали. Про комендантский час забыли? Про тюрьмы…

– Пока она не начала эту свою маленькую кампанию, – он затряс головой, – президент ослаблял ограничения. Делал законы мягче. Все должно было быть так хорошо…

Я посмотрел в западное окно, где все еще бился дым, и бушевал огонь, и не ослабевал мужской Шум.

– Надо практично относиться к жизни, – заключил мэр Леджер. – Даже перед лицом тирании.

– Так, стало быть, вот вы у нас кто? – усмехнулся я. – Практичная личность?

– Понятия не имею, к чему ты клонишь, мальчик, – сердито прищурился он.

Я тоже не особенно понимал, к чему клоню. Зато понимал, што мне страшно и я хочу есть и мы торчим в этой идиотской башне пока мир кругом разваливается на куски и можем сколько угодно смотреть на это да только не в силах ничего изменить и я не знаю не знаю не знаю какую роль во всем этом играет Виола и вообще где она и што нас ждет дальше в будущем и как вообще из этого может получиться хоть што-то хорошее а вот што я пожалуй точно знаю так это как меня бесит мэр Леджер со всей своей практичностью.

А, ну да. И еще одно.

– И не смейте звать меня мальчиком.

Он надулся и шагнул на меня.

– Мужчина бы понял, что не все в мире так просто. Не все сводится просто к «прав» и «не прав».

– Мужчина, которого заботит только сохранность собственной шкуры, точно бы понял, – сказал я, а Шум добавил: давай, подойди, ну же.

Мэр Леджер отважно сжал кулаки.

– Ничего-то ты не знаешь, Тодд, – процедил он, встрепенув ноздрями. – Ничего-то ты не знаешь.

– И чего же я не знаю? – Но тут замок издал выразительный клац, и мы оба подскочили от неожиданности.

Внутрь ворвался Дэйви. С ружьями наперевес.

– Пошли. – Одно он сунул мне. – Па ждет нас.

Я вышел, ни слова не говоря.

– Эй! – кричал нам в спину мэр Леджер, но Дэйви просто запер дверь.

– Пятьдесят шесть солдат убито, – проинформировал Дэйви, пока мы катились вниз по лестнице. – Мы убили где-то с десяток и еще одного взяли в плен, но им удалось уйти и забрать почти двести человек заключенных.

– Двести человек? – Я встал как вкопанный. – Да сколько же их там было?

– Шагай, ссанина. Па ждет.

Я кинулся бегом, штобы не отстать.

Через холл собора и наружу, в двери.

– Вот же суки, – потряс головой Дэйви. – Поверить невозможно, на что они способны. Они казарму взорвали. Казарму! Где наши мужики мирно спали!

Мы вывалились из собора в царивший на площади хаос.

С запада все еще несло дым, так што все кругом стояло как в тумане. Солдаты – сами по себе и целыми отрядами – носились туда и обратно: некоторые гнали перед собой каких-то людей и колотили попутно прикладами. Другие держали в оцеплении группки перепуганных с виду женщин и отдельно – меньшие по размеру группки перепуганных с виду мужчин.

– Но мы им все равно показали. – Дэйви состроил героическую рожу.

– Ты тоже там был?

– Нет. – Он с гордостью посмотрел на ружье. – Но в следующий раз обязательно буду.

– Дэвид! Тодд! – С другой стороны площади к нам скакал мэр – с такой скоростью, што подковы Морпета высекали искры из мостовой. – Что-то случилось в монастыре, – крикнул он. – Оба туда, живо!

Хаос царил во всем городе. Всюду сновали солдаты, гоня перед собой стада горожан, строя их в цепочки, штобы передавали ведра для тушения пожаров поменьше – от первых трех бомб сегодняшней ночи. Это которые уничтожили генераторную станцию, водокачку и продуктовый склад. Все они так до сих пор и горели, потому што насосы бросили на тушение тюрем.

– Они знать не знают, что их ждет, – прорычал Дэйви на скаку.

– Кто?

– Этот их Ответ и любые мужики, кто им помогает.

– Так никого же не останется.

– Останемся мы. – Дэйви смерил меня взглядом. – С этого все и начнется.

Чем дальше от города, тем спокойнее становилось на дороге. Еще немного, и впору было поверить, што все нормально, што ничего не случилось – главное при этом, не оглядываться на столбы дыма. Люди тоже все кончились. Стало тихо. Так тихо, словно и мир кончился вместе с ними.

Мы проехали мимо руин башни на холме. Охраны у них почему-то не было. Мы обогнули последний угол и выехали к монастырю.

И осадили коней.

– Срань господня! – выразился Дэйви.

Всей передней стены монастыря больше не было. Стражи на стенах тоже. Зато была зияющая дырка на том месте, где раньше стояли ворота.

– Суки! – прошипел Дэйви. – Они их выпустили.

У меня в животе словно што-то улыбнулось от этой мысли.

(так вот чем она занималась)

– Теперь придется и с ними тоже драться, – это он уже простонал.

Но я уже соскочил с Ангаррад – в животе пуще прежнего смеялось и порхало. Свободны, они свободны.

(за этим она к ним ушла? штобы сделать это?)

Какое же…

Какое же все-таки облегчение.

Я почти подбежал к воротам – сжимая в руках ружье по привычке, но совершенно уверенный, што оно мне больше не понадобится…

(Виола, Виола, я знал, што могу рассчитывать на…)

Влетел в проем – и остановился.

Потому што все вообще остановилось.

Желудок перестал порхать и ухнул в самые пятки.

– Ну што, все разбежались? – Это меня догнал Дэйви.

Догнал и увидел то, што видел я.

– Какого… – начал он и умолк.

Спаклы не разбежались.

Они были здесь. Все здесь. До единого.

Все тысяча сто пятьдесят.

Мертвые.

– Я чего-то не догоняю, – поделился Дэйви, оглядываясь по сторонам.

– Заткнись, – едва слышно прошептал я.

Направляющие стенки все посносило – перед нами снова лежало поле. Поле с кучами тел, накиданных как попало друг на друга, рассыпанных по траве, будто их кто-то просто выбросил – мужчин, женщин, детей, младенцев… словно они были мусор.

Где-то што-то горело, над полем вился белый дымок, кружил над кучами тел, тыкал туманными пальцами, искал, но не находил… ни единой живой души – не находил.

И тишина.

Никто не щелкал, не шаркал по земле… не дышал.

– Я должен сообщить па, – пробормотал Дэйви. – Я должен сообщить па.

Он выбежал из ворот, запрыгнул на Желудя и поскакал обратно в город.

Я остался.

Ноги соглашались нести меня только вперед – туда, к ним. Ружье тащилось по земле сзади.

Тел было – выше моей головы. Мне пришлось задрать голову, штобы увидеть эти запрокинутые лица, открытые глаза, мух, уже копошившихся в пулевых ранах в черепе. Выходит, их всех перестреляли… большинство – в середину высокого лба… но некоторых, кажется, рубили – вон горло вскрыто или грудь… а вон еще оторванные конечности и головы, вывернутые в невозможную сторону, и…

Ружье упало в траву, а я и не заметил.

Я брел не мигая, раскрыв рот, не веря своим глазам, неспособный осознать масштабов резни…

Потомуш мне пришлось перешагивать – через тела с раскинутыми руками… а руки – с браслетами, которые я же сам на них заклепал… и с искривленными ртами – в которые я совал еду… и с переломанными спинами, которые я…

Которые я…

Господи.

Господи, нет – я же их ненавидел.

Пытался што-то с собой поделать, но не мог…

(а я говорю, мог)

Сколько раз я их ругал, проклинал всеми словами…

Сколько раз называл про себя овцами…

(нож в руке, нож бьет вниз)

Но такого я не хотел.

Никогда, никогда я такого не…

Я обхожу самую огромную кучу тел, наваленную у восточной стены…

И там я вижу…

И падаю на колени в мерзлую траву, потому што ноги меня больше не держат.

На стене, высоченную, в человеческий рост…

О.

О Ответа.

Синяя буква на камне.

Я медленно клонился вперед, пока не ткнулся лбом в землю и холод не потек мне в череп.

(нет)

(нет, это не могла быть она)

(просто не могла)

Дыхание паром клубится кругом, топит лед, образует оттаявшее озерцо грязи на земле. Я не шевелюсь.

(што они с тобой сделали?)

(как они смогли тебя изменить?)

(Виола?)

(Виола?)

Чернота начала заливать мир, накрывая меня, как одеялом, будто вода смыкается над лицом, нет, Виола нет, это не могла быть ты, не могла быть ты (или могла?) нет нет нет не могла нет…

Нет…

Нет…

Я распрямился…

Я сел…

И дал себе по морде…

Хорошенько так врезал.

И еще раз.

И еще.

Ничего не чувствуя.

Ни как треснула и рассеклась губа.

Ни как опух глаз.

Нет…

Боже, нет…

Ну, пожалуйста…

Я размахиваюсь, штобы ударить еще…

Но все уже выключилось…

Все всхолодало, застыло внутри…

Совсем глубоко внутри…

(где же ты, почему не спасаешь меня?)

Я выключился.

Онемел.

Я смотрю на спаклов, мертвых, повсюду… мертвых спаклов.

А Виолы нет.

Ушла, я даже сказать не могу куда…

(это ты это сделала?)

(ты это сделала, вместо того штобы найти меня?)

И тогда внутри – я умер.

Тело падает с кучи, врезается прямо в меня.

Я отшатнулся, перекатился через какие-то другие тела, вскочил, вытер руки о штаны, счищая мертвечину, выметая мертвых вон…

Еще тело, падает.

Я смотрю вверх.

Там 1017 выбирается наружу.

Видит меня и замирает. Голова и руки торчат из кучи мертвяков кости светятся через кожу сам тощий как мертвяк.

Ну конечно он выжил. Кто как не он. Если и был среди них один достаточно непокорный штобы суметь остаться в живых так разумеется этот.

Я кидаюсь к куче хватаю его за плечи тащу наружу тащу из путаницы мертвых тел из-под трупов все мертвые мертвые…

Он выскочил и мы оба опрокинулись вниз свалились на землю раскатились в разные стороны уставились друг на друга через несколько футов мерзлой земли.

Дышим. Два облака пара с двух сторон.

Он, кажется, цел, хотя слинг с руки потерял. Сидит, смотрит, глаза вытаращены, как, наверное, и у меня.

– Ты жив, – глупо проговорил я. – Ты жив.

Он в ответ лишь таращился – ни проблеска Шума на сей раз, ни щелчка, ничего. Просто утро и наша взаимная тишина, и дым лозами струится через воздух.

– Как? – выдавил я. – Как ты смог…

Никакого ответа. Только пустой взгляд.

– Ты видел… – Дальше мне пришлось прочистить горло. – Ты видел девочку?

Там та-да-дам, та-да-дам донеслось до нас.

Копыта на дороге. Дэйви наверняка повстречался с отцом на полдороге.

– Беги! – Я со всей силы посмотрел на 1017. – Выбирайся отсюда. Беги!

Там та-да-дам…

– Пожалуйста, – прошептал я. – Пожалуйста, прости, прости меня, но, пожалуйста, просто беги, убегай, спасайся…

Он встал. Не отрывая от меня глаз, не мигая, с пустым, ничего не выражающим лицом.

Там та-да-ДАМ…

Он сделал шаг, потом другой, еще, быстрее – в сторону разнесенных взрывом ворот.

Остановился, обернулся.

Посмотрел на меня.

Ясная как день вспышка Шума полетела в мою сторону.

В ней – я. Я один.

И 1017 – с ружьем.

Спускает курок.

Я умираю у его ног.

Отвернулся, бросился в ворота и дальше – в лес, што за ними.

– Я представляю, как тяжело это для тебя, Тодд. – Мэр еще раз окинул взглядом отсутствующие ворота.

Мы вышли наружу. Смотреть на трупы больше никто не хотел.

– Но почему? – Я постарался продышаться, штобы голос не так давило. – Почему они это сделали?

Мэр осмотрел мою физиономию – в крови, там, где я сам себя исколошматил, – но никак не прокомментировал увиденное.

– Видимо, они думали, что мы поставим их под ружье – сделаем из них солдат.

– Но убить их всех? – Мне пришлось задрать голову – так высоко он сидел на своем коне. – Ответ же раньше никогда никого не убивал, только если по случайности.

– Пятьдесят шесть солдат, – угрюмо напомнил Дэйви.

– Семьдесят пять, – поправил мэр. – И триста сбежавших заключенных.

– Они уже кидали сюда бомбу, помнишь? – сказал Дэйви. – Суки.

– Ответ сделал решительный шаг. – Мэр смотрел в основном на меня. – И мы теперь сделаем свой. В том же ключе.

– Еще как сделаем! – Дэйви зачем-то взвел курок.

– Мне очень жаль насчет Виолы, – продолжал мэр. – Я не менее твоего разочарован, что она оказалась частью всего этого.

– Мы же не можем этого знать, правда? – прошептал я.

(оказалась?)

(ты правда оказалась?)

– Как бы там ни было, твое детство теперь воистину и окончательно миновало, – сказал мэр. – Теперь мне нужны лидеры, вожди. И я хочу, чтобы вождем стал ты. Ну что, готов повести за собой людей, Тодд Хьюитт?

– Я готов! – встрял Дэйви, чей Шум явно решил, што его оставили за бортом.

– Я и так знаю, что могу рассчитывать на тебя, сын.

Шум порозовел. Опять.

– Но я хочу услышать слово Тодда. – Конь шагнул ко мне. – Ты больше не мой пленник, Тодд Хьюитт. Мы с тобой оставили это в прошлом. Но сейчас я хочу знать, с кем ты: со мной… – он кивнул в сторону зияющей бреши в стене, – или с ними. Другого выбора нет.

Я обвел взглядом монастырь, тела, измученные, испуганные мертвые лица, бессмысленный конец…

– Ты поможешь мне, Тодд Хьюитт?

– Как? – Я уставился в землю.

Но он лишь повторил:

– Ты поможешь мне?

1017… – один… теперь один в целом мире.

Его друзья, его семья – куча мусора… налетайте, мухи.

Невозможно не видеть этого, хоть глаза закрой.

И яркую синюю О – невозможно не видеть.

Ты ж не обмани меня…

Ты да не оставь.

(но ее нет)

(она ушла)

А я умер.

Внутри я умер умер умер.

Больше ничего не осталось.

– Да, – сказал я. – Помогу.

– Превосходно, – с чувством сказал мэр. – Я знал, что ты – особенный, Тодд. Всегда знал.

Шум Дэйви жалко пискнул, но отец его проигнорировал и развернул Морпета мордой к побоищу.

– Что до того, как ты мне поможешь… Что ж, мы уже знакомы с Ответом, не так ли? – Он снова обратил на нас свой сияющий взгляд. – Значит, пора им познакомиться с Вопросом.

Часть V

На службе вопроса

27

Как мы будем жить теперь

[Тодд]

– Пусть эта временная тишина вас не обманывает, – возвестил с платформы мэр, громыхая голосом на всю площадь: громкоговорители развесили на всех углах, выкрутив им громкость на максимум, штобы перекрыть РЕВ.

Стояло холодное утро. Жители Нового Прентисстауна пялились на него снизу, с земли, окруженные солдатами. Женщины выглядывали из дальних боковых улиц.

Вот они мы – снова там, откуда начинали.

Мы с Дэйви – верхами, позади платформы, прямо за спиной у мэра.

Типа как почетная стража.

В новой униформе.

Я есмь круг и круг есть я, думаю я.

Потомуш когда я это думаю, можно думать больше ни о чем.

– Даже сейчас наши враги работают против нас. Даже сейчас они замышляют нашу погибель. Даже сейчас у нас есть все основания полагать, что новая атака неизбежна…

Мэр окинул толпу долгим внушительным взглядом. Очень легко забыть, сколько тут еще народу – работают, пытаются обеспечить себе пропитание, как-то влачат привычное повседневное существование. Все усталые, голодные, многие – грязные, но все равно здесь: смотрят, слушают.

– Ответ может ударить где угодно, когда угодно – и попасть в любого из нас, – говорит мэр, хотя Ответ ничего подобного не делал – по крайней мере, уже почти целый месяц.

Взрыв тюрьмы – последний раз, когда мы о них слышали: после этого они просто взяли и растворились, исчезли. А солдаты, которые могли бы пуститься за ними в погоню, были мертвы – убиты во сне, прямо у себя в казарме.

Впрочем, это означало только одно: они и сейчас где-то там, неизвестно где – празднуют победу и планируют новую.

– Три сотни сбежавших заключенных, – продолжает мэр. – Почти двести солдат и гражданских погибли.

– Ну вот, пошла плясать косая, – пробормотал себе под нос Дэйви: это он о цифрах. – В следующий раз погибшим окажется весь город.

Он поглядел на меня: не заржу ли. Не заржал. Я вообще на него не смотрел.

– А ну его.

– И это я еще не говорю о геноциде, – продолжал мэр.

Тут даже толпа забормотала в ответ, и РЕВ сделался громче, краснее.

– Спаклы, те самые спаклы, что мирно работали у вас в домах все последнее десятилетие… чьей стойкостью в трудных обстоятельствах мы так восхищались… кого уже привыкли считать нашими соратниками в Новом свете…

Он сделал еще одну паузу.

– …мертвы. Все мертвы.

Толпа еще немного поРЕВела. Гибель спаклов и правда произвела впечатление – даже больше, чем смерти солдат и горожан, попавших под раздачу. Люди даже потянулись снова вступать в армию. Дальше мэр выпустил несколько из оставшихся в тюрьме женщин, а кое-кого даже вернул семьям, а не загнал обратно в общежития. И вдобавок увеличил пищевые рационы.

Ну, и заодно начал устраивать эти сборища. Объяснять народу, што к чему и кто кого.

– Ответ утверждает, будто воюет за свободу. Но разве вы от них ждете спасения? В их помощь верите? В тех, кто вырезал целый невооруженный народ?

Ком встал у меня в горле. Я быстро опустошил Шум, превратил его в пустыню, ни о чем не думая, ничего не чувствуя, кроме…

Я есмь круг и круг есть я.

– Я знаю, насколько трудны были эти прошедшие недели. Перебои с пищей и водой, вынужденный комендантский час, выключения электроэнергии – особенно в холодные ночи. Я восславляю ваше мужество. Единственный способ для нас всех выжить сейчас – это сплотиться против тех, кто хочет нас уничтожить.

И люди ведь исправно сплотились, разве нет? Слушаются комендантского часа, берут свою назначенную сверху пайку воды и продуктов безо всяких возражений, сидят по домам, когда сказали, выключают свет в определенный час и, вообще, живут как-то, справляются, несмотря на крепчающие морозы. Едешь себе через город – гляди-ка, и магазины открыты, и народу в них полным-полно… в очередях стоят, ждут получить положенное.

Стоят, глаза в землю. Ждут. Пережидают.

Ночью мэр Леджер мне говорил: народ все еще ропщет против мэра Прентисса… Но сейчас он еще громче ропщет против Ответа: за взрыв водокачки, за взрыв электростаншии, но больше всего – за резню спаклов.

Меньшее зло, сам понимаешь, говорил мэр Леджер.

Мы с ним так по-прежнему и жили в башне (по причинам, известным, пожалуй што, одному мэру Прентиссу), но теперь у меня был ключ, и я запирал Леджера на замок, когда сам уходил. Ему это, ясное дело, не нравилось, но кто его спрашивал?

Меньшее зло.

Хотя вот чего я никак не могу понять, так это почему выбор всегда должен быть из двух зол?

– Я также хотел бы выразить вам свою благодарность, – продолжал мэр Прентисс, обращаясь к народу, – за постоянную помощь с информацией. Только всеобщая бдительность в конечном итоге сможет привести нас к свету. Пусть сосед ваш знает, что за ним наблюдают. Только так мы с вами будем по-настоящему в безопасности.

– Ну сколько можно! – проворчал Дэйви и ненароком дал шпоры Бурелому-Желудю, который послушно шагнул вперед, но был тут же осажен назад. – Я тут уже, еть, замерз весь.

Ангаррад подо мной перемялась с ноги на ногу. Едем? – спросил ее Шум; дыхание плотным белым облачком повисло в воздухе.

– Почти. – Я потрепал ее по боку.

– С сегодняшнего вечера, – продолжал мэр, – наступление комендантского часа отодвигается на два часа позже, а время посещений для жен и матерей продлевается на тридцать минут.

В толпе мужчин согласно закивали. Из толпы женщин раздалось несколько облегченных рыданий.

Они ему благодарны, подумал я. Благодарны мэру.

Не баран чихнул.

– И, наконец, я счастлив объявить, что подошло к концу строительство здания для нового министерства. Министерства, которое будет стоять на страже безопасности и охранять нас от угрозы Ответа. В этом доме больше ни одна тайна не останется нераскрытой, а всякий, кто стремится подорвать наш образ жизни, будет перевоспитан и переучен – ему помогут понять наши идеалы. Так наше будущее получит надежную защиту от всех желающих украсть его у нас.

Мэр сделал паузу, штобы придать словам побольше веса.

– Сегодня мы открываем Управление Вопроса.

Дэйви перехватил мой взгляд и постучал пальцем по острой серебряной «В», вышитой на плечах нашей новой униформы. «О», которую мэр наверняка выбрал специально, потомуш у нее много всяких… ассошиаший.

Мы с Дэйви, стало быть, теперь Офицеры Вопроса.

Его восторгов по этому поводу я, признаться, не разделял.

Но это в основном потому, што я вообще почти больше ничего не чувствовал.

Я есмь круг и круг есть я.

– Хорошая речь, па, – похвалил Дэйви. – Длинная.

– Она предназначалась не тебе, Дэвид. – Мэр даже на него не взглянул.

Мы втроем ехали по дороге к монастырю.

Хотя монастыря там больше не было.

– Надеюсь, все действительно уже готово? – спросил мэр, не поворачивая головы. – Терпеть не могу, когда из меня делают лжеца.

– Если ты так и будешь все время спрашивать, менее готовым оно от этого не станет, – пробурчал Дэйви.

Мэр медленно повернулся к нему с такой хмурой миной на лице, што я поспешил вмешаться, пока никому тут не врезали Шумом.

– Все готово, насколько это вообще возможно, – ровным голосом сообщил я. – Стены стоят, крыша есть, но внутри…

– Необязательно говорить глупости, Тодд, – перебил он. – «Внутри» воспоследует в свое время. Здание возведено, это сейчас самое важное. Они смогут увидеть его снаружи – и вострепетать.

Это было сказано спиной к нам, так как мэр выехал вперед кортежа, но я прямо чувствовал, как он улыбался на слове «вострепетать».

– Нам дадут в этом поучаствовать? – все еще недовольно вопросил Дэйви. – Или ты из нас снова нянек сделаешь?

Его отец развернул Морпета нам поперек дороги.

– Ты хоть раз слышал, чтобы Тодд столько жаловался?

– Нет, – мрачно ответствовал Дэйви. – Но он же просто… ну, сам знаешь… Тодд.

Мэр надменно выгнул бровь.

– И?

– А я – твой сын.

Морпет пошел на нас, отчего Ангаррад тут же попятилась. Подчинись, сказал жеребец. Веди, ответила кобыла, покорно опуская голову. Я потрепал ее по гриве, причесав малость пальцами, штобы немного успокоить.

– Позволь, скажу тебе кое-что, Дэвид. Тебе будет интересно. – Мэр уставил на сына тяжелый взгляд. – Другие офицеры, солдаты, горожане – они смотрят, как вы едете мимо, бок о бок, в вашей новенькой униформе, облеченные новой властью, и знают, что один из вас – мой сын. – Он уже почти наехал на Дэйви, вытеснив того с дороги. – И знаешь что? Они часто думают не на того. Они думают, что моя плоть и кровь – не ты. А другой.

Он перевел взгляд на меня.

– Они видят Тодда с его преданностью долгу, его скромным видом и серьезным лицом. С его спокойной манерой вести себя и зрелыми навыками управления Шумом. И им даже в голову не приходит, что этот его громогласный, безалаберный, дерзкий приятель на самом деле и есть мой сын.

Дэйви уставился в землю – стиснув зубы и кипя Шумом.

– Да он даже не похож на тебя!

– Я в курсе, – бросил мэр, поворачивая Морпета обратно по курсу. – Просто подумал, что это и правда интересно. Такое частенько случается.

Мы поехали дальше. Дэйви – безмолвная, багровая буря Шума – тащился сзади. Мэр бодро цокал впереди. Мы с Ангаррад держались в серединке.

– Хорошая девочка, – прошептал я ей.

Мальчик-жеребенок, ответила она и вдруг подумала: Тодд.

– Да, моя хорошая, – тихо сказал я ей промеж ушей. – Я здесь.

В последнее время я взял за моду ошиваться у нее в стойле под конец дня. Сам расседлывал, чесал ей гриву, таскал яблоки – угощать. Ей всего-то и было от меня нужно, што убедиться: я здесь, от табуна не отбился – и пока это было так, она радовалась, звала меня Тодд, и мне ничего не надо ей объяснять, и ни о чем ее спрашивать, и она ничего от меня не требовала.

Только штобы я ее не бросал.

Штобы никогда не уходил насовсем и не бросал ее.

Шум начало заволакивать тучами.

Я есмь круг и круг есть я.

Мэр обернулся и посмотрел на меня.

Униформа у нас теперь была, но в армии мы все равно не состояли, это мэр особо подчеркнул. И званий нам тоже не полагалось – только «офицер». Впрочем, мундира и «В» на рукаве оказалось вполне достаточно, штобы люди держались от нас подальше, пока мы ехали к монастырю.

До сих пор в наши обязанности входила охрана тех, кто еще оставался в тюрьме. Мужчин и женщин, но в основном все-таки женщин. Когда тюрьмы взорвали и от них камня на камне не осталось, заключенных перевели в бывший дом исцеления на берегу реки.

Угадайте, в какой.

Весь прошлый месяц мы с Дэйви конвоировали рабочие бригады арестантов от дома исцеления до монастыря и обратно. Они заканчивали работу, начатую спаклами, и делали все заметно быстрее, чем те. Надзирать за строительством нас на сей раз не просили, и на том спасибо.

Утрамбовав всех на ночь обратно в дом исцеления, мы с Дэйви за неимением лучшего занятия праздно объезжали здание кругом, стараясь не слышать несшихся изнутри криков.

Некоторые заключенные, видите ли, были из Ответа – мэр схватил их в ночь атаки на тюрьму. Мы их никогда не видели; их не гоняли на работы – только допрашивали круглые сутки… пока они хоть как-нибудь не отвечали. Пока што мэру удалось из них вытянуть только местонахождение лагеря – возле шахты. Разумеется, когда туда добрались солдаты, в лагере уже никого не было. Дальнейшая полезная информашия поступать не спешила.

Были там и такие, кого признали виновными в помощи Ответу или еще в чем. Зато тех, кто сознался, што видел, как Ответ убивал спаклов или как женщины писали синюю «О» на стене, – этих уже освободили и отослали обратно к семьям. Хотя они, ясное дело, просто не могли быть там, штобы хоть што-нибудь увидать.

Ну а остальных… да, их допрашивали, пока не добивались ответа.

Дэйви старался погромче разглагольствовать, штобы хоть как-то перекрыть звуки изнутри, – притворялся, што ему на них наплевать, хотя дураку было ясно, што это не так.

Я просто уходил внутрь, закрывал глаза и ждал, пока вопли прекратятся.

Мне в целом приходилось проще, чем Дэйви.

Потомуш, как я уже говорил, я сейчас вообще мало што чувствовал.

Я есмь круг и круг есть я.

Но сегодня все должно было измениться. Здание готово… или достаточно готово, и теперь нам предстояло охранять уже его, а не дом исцеления. Вероятно, параллельно с тем изучая ремесло Вопроса.

Ну и ладно. Какая, в конце концов, разница.

Ничего больше не имело значения.

– Управление Вопроса, – провозгласил мэр, когда мы обогнули последний поворот.

Переднюю стену монастыря уже восстановили; над ней виднелось новое здание – большой каменный блок. С виду готовый радостно вышибить тебе мозги, если встанешь слишком близко. А на новеньких воротах – огромная, сияющая серебряная «В», под стать тем, што у нас на рукавах.

По обеим сторонам дверей – охрана из армейских. Один из них оказался Айвеном: все еще рядовой и с донельзя кислой рожей. Он попытался перехватить мой взгляд, пока я ехал мимо; Шум у него громыхал всякими вещами… которые не надо бы слышать мэру. Громко громыхал.

Я оставил его без внимания. Мэр тоже.

– Теперь мы узрим, как начинается настоящая война, – сказал мэр.

Ворота открылись.

Наружу вышел человек, который будет теперь отвечать за весь Вопрос. За то, штобы выяснить, где скрывается Ответ и как его лучше выследить и загнать.

Наш новый босс.

– Господин президент, – сказал он.

– Капитан Моллот, – сказал мэр.

28

Солдат

[Виола]

– Тихо. – Мистрис Койл приложила палец к губам.

Ветер стих. Стало слышно, как под нашими шагами хрустят веточки. Мы остановились, прислушались на предмет солдатского топота.

Ничего.

Потом еще немного ничего.

Мистрис Койл коротко кивнула и пошла дальше вниз по склону под древесным пологом. Я – за ней. Только мы двое, больше никого.

Мы двое – и бомба, привязанная к моей спине.

Спасательная операция спасла сто тридцать два человека. Двадцать девять из них умерли еще по дороге или уже в лагере. Коринн была номер тридцать. Остались и те, кого спасти не вышло – старая миссис Фокс, например, чью судьбу я уже никогда, наверное, не узнаю. По оценкам мистрис Койл, мы убили, по меньшей мере, двадцать солдат противника. Каким-то чудом погибло только шестеро человек из Ответа – из состава первоначальной рейдерской группы. В том числе Теа и мистрис Ваггонер. Но еще пятерых захватили в плен, и вероятность, что их НЕ будут пытать, чтобы выудить информацию о нынешнем местонахождении Ответа… – в общем, такой вероятности просто не было.

Поэтому мы переехали. Очень спешно.

Не дожидаясь, пока раненые смогут идти самостоятельно, мы погрузили припасы, оружие и всю прочую движимость на телеги, на лошадей, на спины физически полноценных и бежали в леса. Шли всю ночь, следующий день и еще одну полную ночь, пока не пришли к озеру под высоким утесом, где, по крайней мере, смогли обеспечить себе воду и кров.

– Подойдет, – сказала мистрис Койл, и мы разбили лагерь на берегу.

И начали готовиться к войне.

Она сделала короткий жест рукой, и я немедленно нырнула в кусты. Мы добрались до узкого ответвления главной дороги; где-то далеко с Шумом двигался прочь от нас полк солдат.

Наш собственный запас лекарства таял день ото дня. Мистрис Койл установила пайковую систему, но со времени налета никакому мужчине, ни с Шумом, ни без, не было безопасно соваться в город, а это означало, что они больше не могут перевозить нас в тайных подтележных ящиках прямо к месту закладки бомбы. Теперь мы доехали на телеге до определенной точки за пределами города, а дальше все равно пошли пешком.

Убираться с места тоже будет опаснее, так что придется быть еще осторожнее.

– Все чисто, – прошептала мистрис Койл.

Я поднялась на ноги. Единственный в мире свет был от лун.

Пригнувшись, мы перебежали дорогу.

После переезда на озеро, спасения заключенных… после смерти Коринн…

После того, как я вступила в Ответ…

Я начала учиться всякому.

Мистрис Койл называла это «курс молодого бойца». Вела его мистрис Брейтуэйт – не только для меня, но и для всех пациентов, уже достаточно окрепших, чтобы встать в ряды (т. е. практически для всех… гораздо больше, чем я думала). Нас учили, как заряжать ружье и стрелять из него, как проникать через линию фронта и боевые порядки противника (азы), как передвигаться под покровом ночи, читать следы, общаться жестами и кодовыми словами.

Как подготавливать и устанавливать бомбы.

– Откуда вы знаете, как это делается? – спросила я как-то после ужина, едва держась на ногах и ноя каждой косточкой после всей этой беготни, упал-встал, взял-понес и т. д., которые продолжались целый день. – Вы же целительница. Откуда вы знаете, как…

– …командовать армией? – подхватила мистрис Койл. – Ты забыла про спачью войну.

– У нас был собственный полк, – сообщила дальше по столу мистрис Форт, засасывая изрядный глоток бульона.

Теперь мистрис со мной разговаривали – увидав, сколько сил я кладу на тренировки.

– Мы были не слишком популярны, – захихикала мистрис Лоусон напротив нее.

– Нам не понравилось, как кое-кто из генералов вел войну, – сказала мистрис Койл. – Решили, что подпольная борьба будет более эффективна.

– А поскольку Шума у нас не было, – заметила мистрис Надари, – мы хорошо прятались, правда, девочки?

– Впрочем, мужчины у власти не сочли нас адекватным ответом на их проблему, – сказала мистрис Лоусон, все еще хихикая.

– Откуда и название, – кивнула мистрис Койл.

– А когда сформировали новое правительство и отстроили город, – добавила мистрис Форт, – было только разумно припрятать кое-какие полезные материалы – вдруг нам снова понадобится выступить.

– Взрывчатка в шахте, – сказала я. – ВЫ спрятали ее здесь много лет назад.

– И какое же это оказалось мудрое решение, – улыбнулась мистрис Лоусон. – Никола Койл всегда была дальновидная женщина.

Я аж заморгала, настолько это казалось невозможным: штобы у мистрис Койл было нормальное человеческое имя.

– Ну что ж, – сказала его обладательница. – Мужчины – люди войны. Благоразумный всегда об этом помнит.

На локации никого не было – как мы и ожидали. Цель мелкая, но символичная: колодец на холме над клочком фермерской земли к востоку от города. Вода доставлялась исключительно к полю внизу, а не в крупную систему и даже не в группу жилых домов. Но если город и дальше будет позволять мэру арестовывать, пытать и убивать людей, ему придется поголодать.

К тому же далеко от центра, так что мне вряд ли грозит встретиться с Тоддом.

С этим я спорить не стала. Пока.

Мы одолели проселок, держась поближе к придорожной канаве и задержав дыхание рядом с фермерским домом: на верхнем этаже все еще горел свет, но час был такой поздний, что это, вероятно, только для безопасности.

Мистрис Койл подала еще один сигнал рукой. Я миновала ее, нырнула под проволочную сушилку с бельем, споткнулась о детский игрушечный самокат, но на ногах устояла.

Бомба, по идее, безопасна – неуязвима для любой тряски, толчков…

Но.

Я выдохнула и продолжила путь к колодцу.

Даже пока мы прятались и совсем не совались в город – в те недели, когда мы сидели тише воды ниже травы и только готовились и тренировались… даже тогда несколько беженцев из Нового Прентисстауна сумели нас найти.

– Чего-чего они говорят? – громыхнула мистрис Койл.

– Что это вы убили всех спаклов, – прогнусавила женщина, прижимавшая компресс к разбитому носу.

– Минуточку, – перебила я. – Что, все спаклы мертвы?

Та кивнула.

– И они утверждают, что их перебили мы, – напомнила мистрис Койл.

– Но зачем им такое говорить?

– Чтобы обратить горожан против нас. – Мистрис Койл встала и устремила взгляд вдаль, через озеро. – Чтобы плохими ребятами оказались мы.

– Во-во, именно это он и говорит, – подтвердила женщина.

Я нашла ее на тренировочной пробежке по лесам. Она свалилась со скалы, но сломать умудрилась почему-то только нос.

– В городе каждый день собрания, – поделилась она. – Люди его слушают.

– Я не удивлена, – заметила мистрис Койл.

– Вы же этого не делали, правда? Не убивали спаклов? – Я уставилась на нее в упор.

– Ты вообще кем нас считаешь, девочка моя? – Об ее скулы сейчас можно было зажечь спичку.

– Ну уж не знаю. – Ее взгляд я выдержала. – Вы взорвали казарму. Вы убили солдат.

Она только покачала головой – не знаю, в ответ ли.

– Ты уверена, что за тобой не следили? – повернулась она к новоприбывшей.

– Я три дня по лесам блуждала. И все равно вас не нашла. Она, – тут она ткнула в мою сторону, – нашла меня.

– Да уж, – мистрис Койл смерила меня взглядом, – в этом Виола у нас мастер.

С колодцем обнаружилась проблема.

– Слишком близко к дому, – прошептала я.

– Нет, не слишком, – возразила мистрис Койл, заходя ко мне за спину и расстегивая молнию на рюкзаке.

– Вы уверены? Бомбы, которыми вы взорвали башню…

– Бомбы бывают разные. – Она что-то там сделала с содержимым рюкзака, потом взяла меня за плечи и развернула лицом к себе. – Ты готова?

Я оглянулась на дом, где внутри могли мирно спать люди – женщины, ни в чем не повинные мужчины, дети… Я никого не стану убивать – по крайней мере, пока не буду вынуждена. Но если это за Тодда и Коринн…

– Вы уверены? – переспросила я.

– Либо ты мне доверяешь, Виола, либо нет. – Она склонила голову набок. – Что ты выбираешь?

Ветер набрал силу и принес обрывок сонного Шума из Нового Прентисстауна. Неопределенный, нечленораздельный, сопящий, храпучий РЕВ – почти тихий, если сумеете представить себе такое.

И где-то там – Тодд.

(не мертвый, что бы она там ни говорила)

– Давайте уже сделаем это, – сказала я, стаскивая со спины рюкзак.

Для Ли спасательная операция никакого спасения не принесла. Ни его матери, ни сестры не оказалось среди арестантов – ни спасенных, ни погибших. Хотя, может быть, их, конечно, занесло в ту самую тюрьму, которую Ответ не смог взорвать.

Но.

– Даже если они мертвы, – сказал он как-то ночью, сидя со мной на берегу озера и кидаясь камнями (после долгого дня тренировок опять все болело), – я все равно хочу знать.

Я покачала головой.

– Пока не знаешь, есть хотя бы шанс.

– Знаю я или нет, от этого они живее не станут. – Он пододвинулся ко мне. – Думаю, они и правда погибли. Чувствую, что это так.

– Ли…

– Я его убью. – Это прозвучало как обещание, а не просто угроза. – Если смогу подобраться достаточно близко. Вот увидишь.

Над нами поднялись луны. Две в небе, еще две – в озере. Я пустила блинчиками еще камень и проводила глазами, как он скачет во тьму, перепрыгивая через отражения. Позади, за деревьями и вверх по берегу тихо гудел лагерь. То там то сям всплескивал Шум – включая и день ото дня растущее жужжание Ли, которому не повезло попасть под пайки мистрис Койл.

– Учти, на твои фантазии это будет совсем не похоже, – тихо предупредила я.

– Что – это? – переспросил он. – Убить кого-то?

Я кивнула.

– Даже если человек это заслужил, даже если ты знаешь, что он убьет тебя сам, если ты не убьешь его – все равно это не то, что ты думаешь.

Последовало молчание, потом он сказал:

– Я знаю.

Я посмотрела на него.

– О. Ты убил солдата.

Он не ответил. Что ж, тоже ответ.

– Ли? Почему ты не сказал?

– Потому что это совсем не то, что ты думаешь, да? Даже если человек это заслужил.

Еще камушек полетел в озеро. Мы не касались друг друга плечами. Между нами была… пауза.

– Но я все равно собираюсь его убить, – закончил он.

Я содрала экранирующую бумагу и прилепила бомбу к стенке колодца клеем из древесной смолы. Вынула из рюкзака два проводка и прикрутила концы к двум другим, которые уже торчали из корпуса. Два конца зацепила друг за друга, один оставила болтаться.

Бомба заряжена.

За ними последовал маленький зеленый таймер из переднего кармана; болтающийся провод пошел на клемму с одной его стороны. Красная кнопка, потом серая. Зажглись зеленые цифры.

Бомба готова встать на обратный отсчет.

Металлической кнопочкой я дощелкала таймер до «30:00». Снова красная кнопка, перевернуть коробочку, заправить один металлический язычок под другой, снова серая. Зеленые цифры сменились на «29:59», «29:58», «29:57»…

Бомба ожила.

– Хорошая работа, – шепнула мистрис Койл. – Пошли.

После почти целого месяца пряток в лесу, ожидания, пока поправятся спасенные, пока натренируются остальные, пока наша армия станет настоящей армией, настала ночь, и ожидание внезапно кончилось.

– Вставай, девочка моя. – В ногах моей койки стояла мистрис Койл.

Я протерла глаза. Кругом было хоть глаз выколи. Мистрис Койл говорила тихо, чтобы не перебудить всю палатку.

– Зачем? – так же шепотом осведомилась я.

– Ты сказала, что сделаешь что угодно.

Я встала и вышла на холод, на ходу засовывая ноги в ботинки. Мистрис Койл протянула мне рюкзак.

– Мы идем в город? – спросила я, завязывая шнурки.

– А она у нас правда гений, – пробормотала мистрис Койл рюкзаку.

– Почему сегодня? Почему сейчас?

Она подняла глаза.

– Потому что пора им напомнить, что мы еще здесь.

Рюкзак на спине был непривычно пуст. Мы перешли двор, подкрались к дому, прислушались – не пошевелится ли кто.

Никто не шевелился.

Я уже собралась было на выход, но мистрис Койл застряла, разглядывая белую внешнюю стену дома.

– Отлично подойдет, – прокомментировала она.

– Для чего? – Я нервно оглянулась; теперь, когда таймер уже пустили, мне было откровенно не по себе.

– Забыла, кто мы такие?

Она полезла в карман своей длинной целительской юбки, которую упорно носила, хотя брюки были бы куда как практичнее, вынула что-то и кинула мне. Я недолго думая поймала.

– Сегодня честь принадлежит тебе.

Я опустила глаза. В ладони покоился крошащийся кусок синего угля, из костра, – останки дерева, отдавшего нам свое тепло. Кожу уже выпачкало пыльно-голубым.

Секунду я таращилась на улов.

– Тик-так, – напомнила мистрис Койл.

Пришлось проглотить слюну. Подняла руку. Один быстрый длинный взмах по белой стене спящего дома.

На меня смотрело «О». Нарисованное моей рукой.

Дышать почему-то стало тяжело.

Когда я наконец оглянулась, мистрис Койл уже бежала по канаве вдоль проселка. Пригнувшись, я ринулась следом.

Двадцать восемь минут спустя – мы как раз добрались до спрятанной в лесу телеги – до нас донесся БУМ-М-М.

– Поздравляю, солдат, – сказала мистрис Койл, когда повозка тронулась. – Ты только что сделала первый выстрел последней битвы.

29

Ремесло вопроса

[Тодд]

Женщина была распята на металлической раме. Руки задраны в стороны и назад, каждая за запястье привязана к балке.

Выглядит так, будто она ныряет в озеро.

За одним исключением: на лице не вода, а кровь. Пополам с водой.

– На сей раз до нее дойдет, – заметил Дэйви.

Но почему-то до странности тихо.

– Давайте еще раз, мой друг женского пола, – говорил мистер Моллот, обходя ее сзади. – Кто установил эту бомбу?

Первая бомба после штурма тюрьмы взорвалась вчера ночью. Колодец и насос на ферме недалеко от города.

Начало положено.

– Я не знаю. – Голос женщины звучал придушенно и хрипло. – Я вообще не покидала Убежища с самого…

– Чего-чего ты не покидала?

Мистер Хаммар взялся за рукоятку и наклонил всю конструкцию вперед, уронив женщину лицом в чан с водой. Там она и оставалась… пока не начала дергаться и биться в путах.

Я уставился в землю.

– Подними голову, Тодд, – сказал сзади мэр. – А иначе как ты научишься?

Я послушался.

Мы были по другую сторону двустороннего зеркала, в маленькой комнатке, глядящей на Арену Вопроса – собственно, просто на комнату с высокими бетонными стенами и такими же зеркалами (и комнатами за ними) с каждой стороны. Мы с Дэйви сидели рядышком на короткой скамье.

И смотрели.

Мистер Моллот поднял раму. Женщину подняло из воды. Она хватала ртом воздух и пружила жилы на привязанных руках.

– Где ты живешь? – На лице у мистера Моллота блуждала улыбка – та самая, отвратительная, которая жила там теперь почти безвылазно.

– В Новом Прентисстауне, – пробулькала она. – В Новом Прентисстауне.

– Ответ верный, – одобрил мистер Моллот и стал любоваться, как она кашляет – так сильно, што дальше ее начало рвать прямо себе на грудь.

Мистер Моллот взял с бокового столика полотенце и ласково вытер ей лицо, постаравшись убрать как можно больше рвоты.

Женщина все еще задыхалась, но не отрывала глаз от мужчины, занятого своим делом. Кажется, его действия пугали ее пуще прежнего.

– Зачем он так делает? – подал голос Дэйви.

– Как делает? – переспросил мэр.

– Ну, – Дэйви пожал плечами, – типа как по-доброму себя ведет.

Я ничего не сказал. Я был занят тем, што не пускал в Шум мэра, который накладывает пластыри на мои раны.

Много месяцев назад.

Мэр за спиной сменил позу. Я поспешно прикрыл Шум, штобы Дэйви не услышал моих мыслей.

– Мы далеко не бесчеловечны, Дэвид. Мы не себе на потеху этим занимаемся.

Я посмотрел на мистера Моллота, на его улыбку…

– Да, Тодд, – сказал мэр. – Мистер Моллот демонстрирует некоторое удовольствие от процесса, что выглядит не вполне достойно. Однако нельзя не признать, что он получает стабильные результаты.

– Тебе уже лучше? – поинтересовался у женщины мистер Моллот.

Его голос мы слышали по микрофонной системе, которая подавала звуки прямо к нам, странным образом отсекая от издававшего их рта. Получалось, как будто ты смотришь видак, а не настоящую сцену.

– Мне так жаль, что приходится допрашивать тебя, – продолжал мистер Моллот. – Мы закончим, как только ты пожелаешь.

– Пожалуйста, – прошептала женщина. – Пожалуйста, я же ничего не знаю…

И принялась плакать.

– Христе, – пробормотал себе под нос Дэйви.

– Враг идет на многие уловки, чтобы пробудить в нас сочувствие, – произнес мэр.

– Так это уловка, трюк? – быстро повернулся к нему Дэйви.

– Почти наверняка.

Я все смотрел на женщину. Нет, на трюк это было не похоже.

Я есмь круг и круг есть я.

– Именно так, – отозвался мэр.

– Здесь происходящее контролируешь только ты. – Мистер Моллот снова пошел обходить женщину кругом.

Она поворачивала голову ему вслед, пока могла, но в таком положении особенно не повертишься – он просто ушел из ее поля зрения. Надо полагать, штобы жизнь совсем уж медом не казалась.

Потому што Шума у мистера Моллота, естественно, никакого не было.

А у нас с Дэйви был.

– Только отдельные приглушенные звуки, Тодд, – ответил мэр на мой безмолвный вопрос. – Видишь вон те металлические штыри, выходящие из рамы на уровне ее головы?

Он показал. Мы увидели.

– Они постоянно издают ей прямо в уши такое воющее жужжание. Оно блокирует любой Шум, который мог бы доноситься из наблюдательных комнат. Помогает сосредоточиться на офицере Вопроса.

– Не хотел бы я, чтоб они слышали, что нам уже известно, – проворчал Дэйви.

– Да. – Кажется, мэр даже удивился его прозорливости. – Да, Дэвид, вот именно.

Дэйви заулыбался, и Шум его чуточку просветлел.

– Мы нашли синюю букву «О» на стене фермы, – сообщил мистер Моллот откуда-то из-за женщины. – Бомба была та же самая, что и остальные, заложенные твоей организацией…

– Это никакая не моя организация! – вскричала женщина, но мистер Моллот продолжал, будто она и рта не раскрыла.

– Нам известно, что ты весь последний месяц работала на этом поле.

– Как и куча других женщин! – завопила она в отчаянии. – Милла Прайс, Кассия Макрей, Марта Сатпен…

– Так они тоже участвовали в заговоре?

– Нет! Нет, я просто…

– Потомуш миссис Прайс и миссис Сатпен уже допрашивали.

Женщина замолчала; по лицу разлился еще больший ужас, хоть это и выглядело невозможным.

Дэйви хихикнул рядом со мной.

– Попалась, – вполголоса выдал он.

Но за словом мне почудилось странное облегчение.

Интересно, услышал ли его мэр?

– Что они… – Женщина замолкла и попробовала еще раз: – Что они сказали?

– Что ты пыталась заставить их тебе помогать, – спокойно заявил мистер Моллот. – Что хотела завербовать их в террористки, а когда они отказались, сказала, что и так со всем справишься, одна.

Женщина побледнела, челюсть у нее отвалилась, а глаза чуть не вылезли из орбит – в это невозможно было поверить.

– Это же неправда? – очень ровным голосом поинтересовался я (Я есмь круг и круг есть я). – Он пытается выжать из нее признание, притворяясь, што признание ему совершенно не нужно?

– Превосходно, Тодд, – похвалил мэр. – Возможно, у тебя природный нюх на это ремесло.

Дэйви посмотрел на меня, потом на отца, потом опять на меня, но все вопрошания так и повисли в воздухе, не сказавшись.

– Мы уже знаем, что ты в этом замешана, – успокаивающе заметил мистер Моллот. – У нас уже достаточно сведений, чтобы засадить тебя за решетку до конца твоих дней. – Он наконец-то вышел из тьмы и остановился прямо перед ней. – Я стою здесь, перед тобой, как друг. Как тот, кто может спасти тебя от судьбы, куда худшей, чем тюрьма.

Женщина с трудом сглотнула. Казалось, ее сейчас снова вырвет.

– Но я же ничего на самом деле не знаю, – слабо пролепетала она. – Я просто не знаю.

– Что ж, – вздохнул мистер Моллот. – Признаться, ты меня очень разочаровала.

Он ушел за раму, взялся за рукоять и отправил ее в воду.

И оставил ее там.

И продолжал держать.

И смотреть на зеркало, за которым, как он прекрасно знал, сидели мы.

И улыбаться…

И держать ее под водой.

Вода волновалась, но не сильно – ей там негде было особенно биться…

Я есмь круг и круг есть я, подумал я, закрывая глаза.

– Открой глаза, Тодд, – приказал мэр.

Я открыл.

Мистер Моллот все еще держал женщину под водой.

Билась она уже гораздо хуже, отчаянней.

Настолько отчаянней, што из-под веревок на запястьях уже текла кровь…

– Исусе, – прошептал едва слышно Дэйви.

– Он же убьет ее, – все еще тихо подал голос я.

Это просто вид…

Просто видак, картинка…

(только это не так)

(ничего не чувствовать)

(потому што я умер)

(умер)

Мэр наклонился мимо меня вперед и нажал кнопку в стене.

– Полагаю, на сегодня достаточно, капитан.

Его голос выплыл наружу, на Арену Вопроса.

Мистер Моллот поднял раму из воды.

Но как же медленно он это сделал.

Женщина висела на ней, подбородком в грудь, вода текла у нее изо рта и носа.

– Он убил ее, – безжизненно сообщил Дэйви.

– Нет, – коротко ответил мэр.

– Говори, – обратился к женщине мистер Моллот. – Говори, и все это прекратится.

Молчание.

Еще молчание.

И, наконец, некий каркающий звук.

– Что-что? – переспросил мистер Моллот.

– Это сделала я, – прохрипела она.

– Не может быть! – взвился Дэйви.

– Что именно ты сделала? – уточнил офицер Вопроса.

– Я установила бомбу. – Она так и не подняла головы.

– И ты пыталась уговорить своих трудовых сестер вступить вместе с тобой в террористическую организацию?

– Да, – прошептала она. – Все что хотите.

– Ха! – воскликнул Дэйви (и опять с облегчением, которое он тут же попытался спрятать). – Она призналась! Она это сделала!

– Нет, не делала. – Я сидел, приросши к скамье, и не отрывал от обвиняемой взгляда.

– Чего? – вызверился Дэйви.

– Она соврала, – сказал я, пялясь в зеркало. – Она все выдумала, лишь бы только он прекратил ее топить. – Я чуть повернул голову в сторону, показать, што говорю с мэром. – Так ведь?

Мэр не торопился с ответом. Даже безо всякого Шума было ясно, што он впечатлен. С тех пор, как я принялся за это его «Я есмь круг…», многие вещи стали до неприятного просты и ясны.

Может, в том-то и смысл.

– Да, почти наверняка она все выдумала, – наконец ответил он. – Но теперь, когда у нас есть признание, мы можем использовать его против нее.

Глаза Дэйви так и бегали: с меня на па и обратно.

– Хочешь сказать… Ее будут допрашивать еще?

– Все женщины причастны к деятельности Ответа, – сказал мэр. – Пусть даже просто как сочувствующие. Нам нужно выяснить, что она думает. И что она знает.

Дэйви перевел взгляд на распятую на раме женщину.

– Не догоняю, – признался он.

– Когда ее отправят обратно в тюрьму, все остальные женщины узнают, что с ней сделали, – объяснил я.

– Совершенно верно. – Рука мэра ненадолго легла мне на плечо, почти ласково; когда я не шелохнулся, рука исчезла. – Они узнают, что мы припасли для них на тот случай, если они не захотят отвечать. Так мы узнаем то, что хотим узнать, от того, кто это реально знает. Вчерашняя бомба ознаменовала возобновление враждебных действий, положила начало чему-то большему. Мы должны знать, каков будет их следующий шаг.

– А с ней что будет? – Дэйви завороженно смотрел на женщину за стеклом.

– Ее накажут за преступление, в котором она призналась. – Дэйви попытался возразить, но его проигнорировали. – Кто знает – может, ей и правда что-то известно? Есть только один способ это выяснить.

– Я хочу поблагодарить тебя за помощь. – Мистер Моллот поддел обвиняемую рукой под подбородок и поднял лицо. – Ты была очень храброй и можешь по праву гордиться тем, как отважно боролась. – Он даже улыбнулся ей, да только она не увидела. – Такое присутствие духа! Куда лучше большинства мужчин, побывавших под Вопросом.

Он отошел, направился к боковому столику и откинул покрывавшую его материю. Под ней блеснули какие-то металлические предметы. Мистер Моллот выбрал один.

– Что ж, приступим ко второй части нашей беседы, – сказал он и зашагал обратно к женщине.

Которая начала страшно кричать.

– Это… – Дэйви мерил шагами двор (нас отправили ждать наружу), не в силах выдавить ничего более осмысленного. – Это было… – Он повернулся ко мне. – Вот ведь срань господня, Тодд!

Я ничего не ответил, только вынул из кармана специально припрятанное яблоко.

– Яблоко, – прошептал я, упершись лбом в щеку Ангаррад.

Яблоко, сказала она, закатав губу и осторожно подцепив его зубами с ладони. Тодд, добавила она, жуя гостинец, а потом добавила знак вопроса: Тодд?

– Ничего, девочка. Тебя не касается. – Я погладил ее по носу.

У ворот Айвен все так же стоял на страже, пытался встретиться со мной взглядом, звал меня тихонько в Шуме.

Я упорно не обращал на него внимания.

– Это было сильно. – Дэйви попытался прочесть мой Шум, увидеть, што я обо всем об этом думаю, но я постарался сделать его максимально никаким.

Ничего не чувствую.

Ничего не пускаю внутрь.

– Экий ты у нас невозмутимый – морда кирпича просит, – презрительно бросил Дэйви, игнорируя Бурелома, который тоже хотел яблоко. – Даже не поморщился, когда…

– Джентльмены. – В воротах показался мэр с длинным тяжелым мешком в руке.

Айвен вытянулся по струнке, весь внимание.

– Па, – поприветствовал Дэйви.

– Она умерла? – Я пристально смотрел в глаза Ангаррад.

– Мертвая она низачем нам не нужна, Тодд, – мягко возразил мэр.

– А с виду так совсем померла, – поделился Дэйви.

– Потому что потеряла сознание, – сказал мэр. – У меня для вас двоих новая работа.

Прошла секунда, пока в воздухе висело это самое «новая работа».

Я закрыл глаза. Я есмь круг и круг есть я.

– Может, прекратишь уже, еть, твердить это? – заорал на меня Дэйви.

Но мы оба услышали ужас у него в Шуме, плеснувший волной страх, перед па, перед новой работой… страх, што он не сможет…

– Ты не будешь вести допросов, если ты этого боишься, – заметил мэр.

– Ничего я не боюсь! – слишком громко выкрикнул Дэйви. – Кто сказал, што я боюсь?

Мэр бросил к нашим ногам мешок.

Я узнал его форму.

Ничего не чувствую, ничего не пускаю внутрь.

Дэйви тоже уставился на мешок – зрелище ошарашило даже его.

– Только заключенных, – сказал мэр. – Чтобы мы могли предотвратить проникновение врага в наши ряды.

– Ты хочешь, чтобы мы… – Дэйви потрясенно поднял глаза на отца. – Людей?

– Не людей, – поправил мэр. – Врагов государства.

Я все еще смотрел на мешок.

В котором лежали всем нам хорошо знакомые вещи. Клепалка и куча металлических полосок.

С номерами.

30

Браслет

[Виола]

Я запустила таймер и уже повернулась было к мистрис Бретуэйт сказать, что можно идти, когда из кустов за нами буквально вывалилась женщина.

– Помогите…

Это прозвучало так тихо, словно нас здесь не было… словно она не знала, что мы здесь, и просто взывала к мирозданию, прося помочь ей хоть как-то.

После чего рухнула как подкошенная.

– Что это, к черту, такое? – Я достала еще один пластырь из слишком маленькой аптечки первой помощи, которую мы прятали в телеге, и пытаясь хоть что-то сделать с ее раной, пока нас кидало туда-обратно на ухабах.

Середину предплечья опоясывала металлическая полоска – так туго, что кожа вокруг словно пыталась врасти в нее. И была такая воспаленная, такая красная, что я почти ощущала валящий от руки жар.

– Этим клеймят скот, – сказала мистрис Бретуэйт, яростно нахлестывая волов и несясь вперед по неровной тропинке, совершенно не предназначенной для такой быстрой езды. – Вот ведь мерзопакостная сволочь.

– Помогите, – опять прошептала женщина.

– Я тебе как раз помогаю, – сказала я.

Голова ее лежала у меня на коленях, чтобы поменьше прыгать на колдобинах. Я обернула пластырь поверх металлического браслета… но все равно успела увидеть выбитые на нем цифры.

1391.

– Как тебя зовут?

Глаза так и не открылись, только белок блестел между веками, а губы снова повторили:

– Помогите…

– И при этом мы уверены, что она не шпионка? – Мистрис Койл скрестила руки на груди.

– Господи боже! – рявкнула я. – У вас что, камень вместо сердца?

Она помрачнела.

– Нам приходится принимать в расчет самые разные трюки…

– Воспаление зашло так далеко, что мы уже не сможем спасти ей руку, – вмешалась мистрис Бретуйэт. – Если она и шпионка, вряд ли ей суждено вернуться с информацией.

Мистрис Койл вздохнула.

– Где вы ее нашли?

– Возле этого нового Управления вопроса, о котором нам донесли.

Мистрис Бретуэйт помрачнела еще круче ее.

– Мы установили устройство на небольшой склад рядом с ним, – сообщила я. – Настолько близко, насколько смогли.

– Клеймить людей браслетами, Никола. – Мистрис Бретуэйт просто дышала яростью: она вырывалась из ноздрей вместе с паром.

Мистрис Койл потерла лоб.

– Знаю.

– А мы не можем его просто срезать? – спросила я. – И потом вылечить рану?

Мистрис Бретуэйт покачала головой.

– Специальные химические вещества обеспечивают, штобы клейменая кожа не вылечивалась, не восстанавливалась. В том-то весь смысл. Браслет невозможно снять, если только ты не хочешь истечь кровью до смерти. Они навсегда.

– Господи…

– Мне нужно с ней поговорить, – решительно сказала мистрис Койл.

– Надари смотрит за ней, – кивнула мистрис Бретуэйт. – Она наверняка еще в сознании перед операцией.

– Тогда пошли. – И мистрис Койл зашагала к целительской палатке.

Я дернулась было следом, но она остановила меня одним взглядом.

– Не ты, моя девочка.

– Почему это?

Но они две просто взяли и ушли, оставив меня торчать на холоде.

– Ты в п’рядке, Хильди? – спросил Уилф.

Я бродила среди волов. Он оглаживал их щеткой там, где терла сбруя. Уилф, говорили волы.

В целом ничего другого они говорить не умели.

– Скверная ночка, – отозвалась я. – Мы спасли женщину, которую заклеймили каким-то металлическим браслетом.

С минуту Уилф выглядел очень глубокомысленно. Потом показал на браслет вокруг правой передней ноги вола. У каждого из них был такой.

– Типа этих?

Я кивнула.

– Человека? – Он аж присвистнул от удивления.

– Мир меняется, Уилф, – сделала вывод я. – И меняется к худшему.

– Вестимо, – сказал он. – Мы ск’ро свой шаг сделаем, а там уж как п’везет, тудыть аль сюдыть.

Я воззрилась на него.

– Ты знаешь, что именно она планирует?

Он только покачал головой и погладил браслет на воловьей ноге. Уилф, сказал вол.

– Виола! – разнеслось над лагерем.

Сквозь тьму к нам шла мистрис Койл.

– Так ‘на всех перебудит, – заметил Уилф.

– Она слегка бредит, – сказала мистрис Надари, когда я опустилась на колени возле койки спасенной женщины. – У вас самое большее минута.

– Скажи ей то, что сказала нам, моя девочка, – велела мистрис Койл. – Еще один разок повтори, и мы дадим тебе уснуть.

– Моя рука… – Взгляд женщины плавал в тумане. – Она больше не болит…

– Просто расскажи ей это, милая. – Голос мистрис Койл был теплый как никогда. – И все будет хорошо.

Взгляд кратко сфокусировался на мне – и тут же глаза расширились от удивления.

– Ты… Девочка, которая там была…

– Виола. – Я легонько коснулась ее здоровой руки.

– У нас маловато времени, Джесс. – Голос мистрис Койл стал жестче, даже имя женщины его не смягчило. – Скажи ей.

– Скажи мне – что? – Я начала закипать; жестоко вот так держать ее в сознании… я примерно это и собиралась выдать на-гора, когда мистрис Койл меня опередила: – Скажи, кто это с тобой сделал.

В глазах Джесс отразился ужас. Она застонала.

– Только одно это, и мы оставим тебя в покое, обещаю.

– Мистрис Койл… – Я уже порядком взбесилась от всего этого.

– Мальчики… – выдавила она. – Мальчики. Даже не мужчины.

Я втянула воздух и замерла.

– Какие мальчики? – сурово продолжала мистрис Койл. – Как их звали?

– Дэйви, – глаза женщины больше не видели ни нас, ни палатки. – Старший был Дэйви.

Мистрис Койл впилась в меня взглядом.

– А второй?

– Тихий такой… Ничего не говорил. Просто сделал свое дело и ни слова не сказал.

– Как его звали? – настаивала мистрис Койл.

– Мне пора идти. – Я резко встала.

Не желаю этого слушать.

Но мистрис Койл схватила меня за руку и не пустила.

– Как его звали? – повторила она.

Женщина задышала хрипло, тяжело, почти задыхаясь.

– Довольно, – воскликнула Надари. – Я с самого начала была против…

– Еще одну секунду. – Это была не просьба.

– Никола… – предостерегающе начала мистрис Надари.

– Тодд, – выплюнула женщина на койке, женщина, которую я спасла, женщина с инфицированной рукой, которую она вскоре потеряет, женщина, которой лучше бы быть сейчас на самом дне океана, хоть я его никогда и не видела… – Старший мальчик звал его Тодд.

– Отвяжись от меня, – рявкнула я, когда мистрис Койл выбежала из палатки следом за мной.

– Он жив, – бросила она мне в спину, – но он теперь один из них.

– Заткнись! – Я ринулась прочь через лагерь, наплевав на то, насколько громко себя веду.

Но она кинулась за мной и снова схватила за руку.

– Ты его потеряла, моя девочка. Даже если когда-то он у тебя действительно был, в чем я сомневаюсь.

Я отвесила ей пощечину – такую быструю, такую крепкую, что она никак не успела бы защититься. Это было как врезать дереву: все ее могучее тело шатнулось назад, а пальцы у меня так и зазвенели от боли.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. – В голосе у меня был настоящий пожар.

– Да как ты смеешь. – Она схватилась за щеку.

– Ты еще не видела меня в драке. – Я сжала кулаки. – Я снесла целый мост, чтобы остановить армию. Я всадила нож в шею чокнутого убийцы. Я спасала жизни людей, пока ты носилась вокруг среди ночи и взрывала их.

– Ты глупый, невежественный ребенок…

Я шагнула навстречу.

Она не попятилась. Но замолчала, не договорив.

– Ненавижу тебя, – медленно процедила я. – На все, что ты делаешь, мэр отвечает только еще худшим злом. Ты заставляешь его так поступать!

– Не я начала эту войну…

– Зато ты ее очень любишь! – Я сделала еще шаг. – Тебе все в ней ужасно нравится. Бомбы, борьба, спасения.

На лице у нее отразилось такое бешенство, что его было видно даже при свете лун.

Но нет, я ее не боялась.

И она это, скорее всего, знала.

– Ты хочешь, чтобы все было просто: вот добро, а вот зло, моя девочка, – произнесла она наконец. – Но мир так не работает. Никогда он так не работал и никогда не будет, и изволь не забывать, – она улыбнулась так, что и молоко бы скисло, – что ты дерешься в этой войне на моей стороне.

Я почти уткнулась носом ей в нос.

– Его надо свергнуть, и я помогаю тебе в этом, но когда с ним будет покончено, – я была так близко, что чувствовала ее дыхание, – не придется ли нам следующим номером свергать тебя?

Она не ответила.

Но и не сдалась.

Я развернулась и зашагала прочь.

– Его больше нет, Виола! – закричала она вслед.

Но я просто взяла и ушла.

– Мне нужно обратно, в город.

– С’час? – Уилф с сомнением поглядел на небо. – Ск’ро заря. Небезопасно.

– Оно всегда небезопасно, – отрезала я. – Но выбора у меня нет.

Он прищурился на меня, а потом начал собирать поводья и запрягать скотину опять в телегу.

– Нет, – остановила его я. – Ты мне просто покажешь, как это делается. Я не могу просить тебя рисковать своей жизнью.

– Ты п’шла за Тоддом?

Я кивнула.

– Т’гда я тебя отвезу.

– Уилф…

– Еще рано. – Он поставил волов под хомут. – Я х’тя бы подвезу т’бя п’ближе.

Он замолчал и хранил молчание, пока не перепряг волов. Уилф? Уилф? – удивленно спрашивали они: опять на работу после долгой трудовой ночи?

Что сказала бы Джейн, думала я? Я подвергаю опасности ее Уилфа, думала я.

Но вслух сказала только:

– Спасибо.

– Я, если что, тоже еду, – сказали сзади.

Там стоял Ли – протирая глаза, но одетый и готовый.

– Ты что здесь делаешь? – возмутилась я. – И нет, ты никуда не едешь.

– Еще как еду, – возразил он. – Да и кто будет спать, когда вы так орете?

– Это слишком опасно, – отрезала я. – Они услышат твой Шум и…

Он закрыл рот и сказал: значит, они его услышат.

– Ли…

– Ты его едешь искать, да?

Я сокрушенно вздохнула и задумалась, не пора ли уже забить на всю идею, пока я еще кого-нибудь не подставила…

– Ты собралась в Управление Вопроса, – сказал Ли уже тише.

Я кивнула.

И поняла…

Его мама и Шивон могли быть там.

Кивнула еще раз, чтобы понял он: я согласна.

Никто даже не попытался нас остановить, хотя пол-лагеря, небось, знало, что мы отваливаем. У мистрис Койл наверняка были на это свои причины.

Говорили по дороге мало. Я просто слушала Шум Ли и его мысли про семью, про мэра и про то, что он с ним сделает, если доберется.

Обо мне.

– Ты бы лучше что-нибудь сказала, – заметил Ли. – Так внимательно слушать – грубо.

– Да, мне говорили.

Но во рту у меня было сухо, да и слов как-то особо не находилось.

Солнце нас опередило – встало еще до того. как мы добрались до города. Уилф как мог нахлестывал волов, но со всей их скоростью дорога домой будет ой как опасна: проснувшийся город и двое Шумных мужчин в телеге. Жуткий риск на самом деле.

Но Уилф просто ехал себе и ехал вперед.

Я постаралась объяснить, куда мне надо, и он сказал, что знает такое место. Телега остановилась в какой-то чаще; он показал вверх, на торчащий из зелени утес.

– Г’ловы тока пригните, – напутствовал он. – Не надоть, штобы вас видели.

– Не увидят, – заверила я. – Но если через час нас не будет, не жди.

Уилф в ответ только наградил меня взглядом. Сейчас, взял и уехал, бросил своих, ага.

Мы с Ли взобрались на утес, стараясь держаться под прикрытием леса, и только там, наверху, поняли, почему Уилф выбрал это место. Мы были на холме; недалеко – другой, тот, где стояла башня; внизу – панорама дороги, бегущей к Управлению Вопроса (которое не то тюрьма, не то пыточная, не то еще что-то в этом роде).

Что – я знать не хотела.

Мы легли на брюхо, рядышком, и осторожно выглянули из-за кустов.

– Уши навостри, – посоветовал Ли.

Словно тут еще требовались какие-то советы… Стоило только выйти солнцу, как Новый Прентисстаун взРЕВел, пробуждаясь к жизни. Вряд ли Ли стоит так уж сильно прятать свой Шум. Да в таком потопе и потонуть недолго!

– Потонуть – то самое слово, – ответил Ли, когда я его спросила. – Если ухнуть в него с головой, можно и задохнуться.

– Даже представить себе не могу, каково это: расти внутри всего этого…

– Нет, – кивнул Ли. – Куда тебе.

Но прозвучало это совсем не зло.

Я прищурилась вдоль по дороге: солнце уже поднялось высоко, стало слишком ярко.

– Жаль, что у меня нет бинокля.

Ли молча слазил в карман и протянул мне искомое.

Я наградила его выразительным взглядом.

– Ты просто ждал, когда я спрошу, чтобы повыставляться.

– Понятия не имею, о чем ты. – Он с улыбкой приставил бинокль к глазам.

– Эй. – Я пихнула его плечом. – Давай сюда.

Он убрал руку с бинокля подальше – чтобы я не достала. Я захихикала, он тоже. Я вцепилась в него и попыталась нагнуть и ухватить прибор, но Ли был заметно больше меня и легко уворачивался.

– Мне не заржавеет тебе врезать, – предупредила я.

– Ничуть не сомневаюсь, – засмеялся он и наставил окуляры на дорогу.

В тот же миг его Шум дал такой пик, что испугалась, как бы нас кто не услышал.

– Что? Что там? – Я сразу перестала хихикать.

Он отдал бинокль, показал, куда смотреть.

– Там. Едут в нашу сторону.

Но я уже все увидела.

Двое верховых. В новехонькой униформе, верхом на конях. Один говорит что-то, руками размахивает.

Улыбается. Даже ржет.

Другой уставил глаза коню в холку, но все равно едет. Едет себе на работу.

В Управление Вопроса едет, работать.

В униформе со сверкающей «В» на плече.

Тодд.

Мой Тодд.

Рядышком с Дэйви Прентиссом.

Едет на работу бок о бок с человеком, который меня подстрелил.

31

Цифры и буквы

[Тодд]

Дни шли. Каждый новый был хуже предыдущего.

– Што, всех их? – Шум Дэйви так и звенел неприкрытой тревогой. – Всех до одной?

– Это вотум доверия, Дэвид. – Мэр стоял вместе с нами в дверях конюшни; лошадей готовили к дневной работе. – Вы с Тоддом проделали превосходную работу с перманентной идентификацией заключенных женского пола. Кому же еще мне поручить расширение программы?

Я молчал. Даже виду не показал, што замечаю тревожные взгляды, которые Дэйви то и дело на меня кидал. Шум Дэйви был – сплошная каша. При этом розовая от отцовской похвалы.

Но эти мысли про то, што теперь придется заклеймить всех женщин вообще…

Всех до последней.

Потому што клеймить тех, што в Управлении Вопроса, было гораздо, гораздо хуже, чем мы думали…

– Они продолжают убегать, – сказал мэр. – Под покровом ночи они бегут из города, чтобы присоединиться к террористам.

Дэйви тупо смотрел, как на выгоне седлают Бурелома. Шум его лязгал криками боли, лицами женщин, на руках которых заклепывали браслеты.

Словами, которые они бросали нам в лицо.

– А раз они бегут из города, – продолжал мэр, – значит, будут и возвращаться.

Это он про бомбы. По одной за ночь почти все последние две недели. Раз их так много, это явно неспроста – значит, впереди што-то еще круче. Ни одну бомбистку на месте преступления не поймали – за исключением той, у которой бомба взорвалась прямо в руках, в процессе установки. Впрочем, от нее мы тоже немного нашли – несколько ошметков одежды и мяса.

На этой мысли я закрыл глаза.

Ничего не чувствую, ничего не пускаю внутрь.

(это была она?)

Ничего не чувствую.

– Ты хочешь, чтобы мы переклеймили всех женщин в городе? – негромко повторил Дэйви, не глядя на своего па.

– Я уже ответил на твой вопрос, – вздохнул тот. – Каждая женщина участвует в заговоре Ответа. Хотя бы на том основании, что она женщина и сочувствует другим женщинам.

Конюхи вывели на выгон Ангаррад. Она просунула голову через планки забора и толкнула меня носом. Тодд.

– Они будут сопротивляться, – сказал я, гладя ее по голове. – Мужчинам это тоже не понравится.

– Ах да, – кивнул мэр. – Ты же у нас пропустил вчерашнее собрание.

Мы с Дэйви переглянулись. Весь вчерашний день мы проработали и слыхом не слыхивали ни про какое собрание.

– Я говорил с жителями Нового Прентисстауна, – сказал мэр. – Как мужчина с мужчинами. Я объяснил им, какую угрозу представляет для всех нас Ответ и почему эта мера – просто разумный шаг к обеспечению безопасности для всех и каждого.

Он погладил Ангаррад по шее. Мне пришлось спешно спрятать вспышку, которую выдал Шум при виде этого.

– …и я не встретил никакого сопротивления.

– На собрании не было женщин, не так ли? – уточнил я.

– А ты как думаешь? Я не поощряю присутствие врага среди нас, – повернулся он ко мне.

– Но их же, еть, тысячи! – возопил Дэйви. – Переклепать всех – это ж вечность уйдет!

– У нас будут работать несколько команд, Дэвид, – успокоил его мэр, взглядом забирая все внимание сына. – Но, я уверен, вы всех их обгоните.

Дэйвин Шум слегка оживился.

– Вот увидишь, па, – сказал он, но на меня все-таки посмотрел.

Обеспокоенно так посмотрел.

Я снова погладил Ангаррад по носу. Конюхи вывели Морпета, растертого щеткой и блестящего от масла. Подчинись, сказал конь.

– Если вас это сильно волнует, – мэр взял поводья, – спросите себя вот что.

Он втек на седло одним гладким легким движением, словно сам был из воды, и посмотрел на нас оттуда, сверху.

– Спросите себя, зачем ни в чем не повинной женщине сопротивляться идентификации?

– Вам это с рук не сойдет, – сказала женщина почти ровным голосом.

Позади нас мистер Моллот взвел курок и прицелился из ружья ей в голову.

– Ты слепая? – парировал Дэйви (все бы хорошо, но прозвучало это слишком пискляво). – Мне прямо сейчас это сходит с рук, не заметила?

Мистер Моллот захохотал.

Дэйви резко крутанул закрутку. Металлическая полоска впилась женщине в руку повыше запястья. Она вскрикнула, схватилась за браслет и рухнула вперед, в последний момент успев выставить здоровую руку в пол. Так она и замерла, в наклоне, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

Волосы у нее были стянуты на затылке тугим узлом, русые и каштановые вперемешку, как проводки на заду видака. С затылка одна прядь была седая, будто река вилась через пыльную равнину.

Я таращился на эту седину, отпустив фокус, размыв картинку.

Я есмь круг и круг есть я.

– Вставай, – велел женщине Дэйви. – Тобой займутся целители.

Он оглянулся: от самых дверей через холл к нам тянулась очередь женщин. Все неотрывно смотрели на нас.

– Мальчик велел тебе встать. – Мистер Моллот качнул стволом в ее сторону.

– Ты нам тут не нужен, – почти рявкнул Дэйви (очень напряженный голос). – Мы и без няньки прекрасно справляемся.

– А я вам не нянька, – ласково улыбнулся мистер Моллот. – Я вас защищаю.

Женщина встала – не сводя с меня взгляда.

Мое лицо было мертво. Далеко, не здесь… Не будет здесь, раз оно не обязано.

Я есмь круг и круг есть я.

– Где твое сердце? – спросила она в упор. – Куда ты дел свое сердце, если можешь творить такие вещи?

И, отвернувшись, она направилась к целительницам – их мы тоже уже заклеймили, – которые занялись ее раной.

Я проводил ее глазами.

Не знаю, как ее зовут.

Зато номер у нее теперь есть – 1484.

– 1485! – вызвал Дэйви.

Следующая женщина в очереди сделала шаг вперед.

Целый день мы переезжали из одного женского общежития в другое. Почти три сотни браслетов – куда быстрее, чем у нас выходило со спаклами. Когда солнце пошло на закат, мы повернули домой. Новый Прентисстаун обратил помыслы свои к комендантскому часу.

Оба молчали.

– Что за день, а, ссанина? – через некоторое время не выдержал Дэйви.

Я не ответил, да он и не ждал.

– С ними все будет в порядке, – объяснил он себе. – Там целительницы снимут боль и все такое.

Цок, цок, цок, ехали мы.

Я слышал его мысли.

Смеркалось. Лица было не разглядеть.

Может, поэтому он Шума и не прятал.

– Правда, когда они ревут… – поделился Дэйви.

Я не ответил.

– Тебе что, вообще сказать нечего? – уже чуть свирепее вопросил он. – Молчишь себе и молчишь, будто разговаривать больше совсем не хочешь, будто и не стою я разговоров.

Шум у него начал потрескивать.

– Как будто мне есть еще с кем поговорить, ссанина ты свиная. Как будто у меня был еще какой-то выбор в ентой ситуашии. Как будто никому никакого дела нет, что я там делаю, – настоящей работы мне никто не дает, такой, чтобы драться. С ентими дерьмовыми спаклами нянчиться! А потом на тебе! – повысили. Делать то же самое с бабами. И чего ради? Чего, я спрашиваю, ради?

Вопли стихли.

– Чтобы они ревели. И смотрели на нас так, словно мы и не люди вовсе.

– А мы и не люди, – вдруг вылетело у меня.

Сам удивился.

– А, мистер Новый-ты, соизволил раскрыть рот, да? – оскалился Дэйви. – Мистер Ничего-не-чувствую-я-етьский-круг. Мистер Крутой парень. Да ты бы своей собственной ма башку прострелил, если бы мой па тебе велел.

Я ничего не сказал. Только заскрипел зубами.

Дэйви с минуту тоже молчал. А потом вдруг сказал:

– Прости.

И еще добавил:

– Прости, Тодд.

С моим именем, да.

И потом:

– Да за што я, к чертовой матери, извиняюсь? Ты – тупая неграмотная поросячья ссанина, играешь на лучших чувствах моего па. Да всем на тебя плевать.

Я опять промолчал. Цок, цок, цок, мы ехали дальше.

Вперед, проржала Ангаррад Бурелому. Вперед, ответил он.

Вперед, услышал я у нее в Шуме. И: мальчик-жеребенок, Тодд.

– Ангаррад, – прошептал я ей меж ушей, в теплый затылок.

– Тодд? – это уже Дэйви.

– Чего?

Он попыхтел немного.

– Ничего, – сказал он, но потом передумал. – Как ты это делаешь?

– Што делаю?

Он повел плечами в сумерках.

– Остаешься такой спокойный, пока вот это все творится. Такой… ну, не знаю – нечувствующий.

Он умолк, потом добавил едва слышно, повторил:

– …когда они плачут.

Я не ответил – а как я мог ему помочь? Разве он мог не знать про круг – если только па не желал, штобы он знал?

– Да знаю я, – отозвался Дэйви. – Пробовал это ихнее дерьмо, да только оно у меня не работает, а па не…

Он заткнулся, будто и так сказал слишком много.

– А, забей.

Мы ехали сквозь ночь. РЕВ нового Прентисстауна накатил и затопил нас, стоило нам только вступить в основную часть города. Лошади перекликались, отдавали друг другу команды, напоминали, кто они и зачем.

– Ты – единственный друг, какой у меня есть, ссанина, – сообщил напоследок Дэйви. – Видал когда-нить трагедию хуже, а?

– Трудный день? – поприветствовал меня в камере мэр Леджер.

Голос был подозрительно безмятежный, да и смотрел он странновато.

– Тебе какое дело? – Я уронил сумку на пол и хлопнулся на кровать, даже не снимая униформы.

– Наверняка целый день пытать женщин утомительно.

Я аж заморгал.

– Я их не пытал, – прорычал в ответ. – А ты захлопни пасть на этот счет.

– Нет, конечно же, ты их не пытал. Где была моя голова! Ты им просто вживлял ржавую металлическую полосу прямо в шкуру. Которую потом нельзя снять, не истекши кровью до смерти. Как такое можно считать пыткой?

– Эй! – Я сел. – Мы работали быстро и четко. Есть масса способов сделать все гораздо дольше и больнее. Если это все равно неизбежно, пусть уж лучше мы.

Он праведно скрестил на груди руки.

– И как, эти оправдания помогут тебе сегодня спокойно заснуть?

Мой Шум взревел.

– Ах вот как? Стало быть, не ты одобрительно орал вчера все собрание? Может, ты отважно выступил против?

Он помрачнел лицом, в Шуме вспыхнуло серое негодование.

– Чтобы меня застрелили? Или отволокли на допрос? И чему бы это помогло?

– Значит, вот чем ты занимаешься? Помогаешь?

Тут он замолчал, отвернулся к окну, за которым в разрешенных местах уже зажглось несколько огоньков, и городской РЕВ гадал, когда Ответ нанесет свой следующий удар и откуда, и насколько плохо все будет, и кто их спасет.

Мой Шум клокотал высоко и багрово. Я закрыл глаза и сделал глубокий-преглубокий вдох.

Я есмь круг и круг есть я.

Ничего не чувствую, ничего не пускаю внутрь.

– Они снова привыкают, – сказал окну мэр Леджер. – Объединяются с ним, потому как что такое пара комендантских часов, когда ты в любой момент можешь взлететь на воздух. Но это тактическая ошибка.

На «тактической» я открыл глаза. Больно странный выбор слова.

– Мужчины напуганы, – продолжал он. – Напуганы, что следующими станут они. – Он опустил глаза на собственную руку и потер то место, где в нее грозил впиться браслет. – Но с политической точки зрения, это его промах.

– Тебе-то какое дело, промахнулся он или нет? – прищурился я. – На какой ты стороне?

Он развернулся винтом, словно я глубоко его оскорбил. Наверное, у меня и правда получилось.

– На стороне города, – прошипел он. – А вот ты на какой стороне, Тодд Хьюитт?

В дверь постучали.

– Считай, ужин тебя спас, – буркнул мэр Леджер.

– Ужин в дверь не стучится, – отрезал я, встал и пошел отпирать. Своим ключом.

Клац-клик.

На пороге стоял Дэйви.

Он сначала молчал, переминался нервно с ноги на ногу, бегал глазами по комнате. Видать, опять проблемы в общежитиях… Я вздохнул и пошел к матрасу, собирать нехитрые свои пожитки. Хорошо, хоть разуться не успел.

– Минуту погоди, – сказал я ему. – Ангаррад еще ест. Не надо седлать ее обратно так скоро.

Он опять ничего не сказал, так што пришлось обернуться и посмотреть на него. Нервный, в глаза не глядит.

– Да што такое? – резко спросил я.

Он пожевал верхнюю губу. В Шуме – сплошное смятение и знаки вопроса, и злость, што мэр Леджер тут торчит, и еще знаки вопроса, и за всем этим – странное сильное чувство, почти виноватое, почти чистое…

Тут он быстро его прикрыл, и злость со смущением выпрыгнули вперед.

– Етьская ты ссанина, – пробормотал он почти себе под нос и сердито рванул лямку на плече – оказывается, он с сумкой пришел.

– Еть… – выругался он снова, но мысль не закончил, откинул клапан, вытащил што-то.

– На! – почти прокричал Дэйви и сунул мне…

Книгу моей ма.

Он отдал мне книгу моей ма. Отдал назад.

– Бери давай!

Я меееедленно протянул руку, коснулся своими пальцами, взял, вынул из его – осторожно, словно она была совсем хрупкая. Кожа на обложке все такая же мягкая, посреди – дыра, где меня ударил Аарон и книга остановила нож.

Я провел по ней рукой.

Поднял на него глаза, но Дэйви от взгляда ушел.

– Плевать! – Он развернулся и вылетел вон и загрохотал вниз по лестнице и дальше, в ночь.

32

Последние приготовления

[Виола]

Я пряталась за деревом. Сердце глухо колотилось. В руке был пистолет.

Я слушала. Не хрустнет ли ветка, не топнет ли нога – любой звук, который скажет мне, где сейчас солдат. Он точно здесь – я слышала его Шум, но такой плоский и протяженный, что куда он движется, так с полпинка не поймешь. Понятно, что за мной.

Потому что он шел за мной. В этом сомнений не было.

Шум сделался громче. Я стояла спиной к дереву, Шум шел слева.

Дождаться нужного мгновения и прыгнуть.

Я взвела курок. В Шуме видно окружающие меня деревья и знаки вопроса: за которым из них прячусь я? Сужаем спектр поиска… осталось два. Одно – мое. Второе – в нескольких футах слева.

Если он выберет второе – считай, попался.

Вот и шаги, тихие по сырой поддревной земле. Я закрываю глаза и сосредоточиваюсь исключительно на Шуме… на том, где он сейчас стоит… куда ставит ногу.

К которому дереву поворачивается.

Шаг. Пауза. Он колеблется. Еще шаг.

Он сделал выбор.

А я сделала свой.

Выскочила нырнула крутанулась подсекла его ногой поймала врасплох он падает на землю пытается взять меня на мушку но я прыгаю сверху наступаю на ствол прижимаю к земле всем своим весом сажусь на грудь и втыкаю ствол пистолета ему под подбородок.

Есть.

– Отлично. – Ли широко мне улыбнулся.

– И правда отлично. – Из темноты выступила мистрис Бретуэйт. – И теперь самый важный момент, Виола. Что ты станешь делать с врагом, оказавшимся целиком и полностью на твоей милости?

Я посмотрела Ли в лицо (дыша тяжело, ощущая тепло его тела подо мной).

– Что ты станешь делать? – повторила чуть жестче мистрис Бретуэйт.

Я опустила глаза на пистолет. Пистолет в моей руке.

– Сделаю, что должна.

Сделаю, что должна, чтобы спасти его.

Чтобы спасти Тодда.

– Уверена, что хочешь это сделать? – в сотый раз спросила мистрис Койл.

Мы как раз выходили из столовой после завтрака, отмахиваясь от Джейн, настойчиво предлагавшей налить нам еще чаю.

– Уверена, – ответила я.

– У тебя есть шанс перед нашей следующей операцией. Но только один.

– Однажды он пришел за мной, – сказала я. – Когда я была в плену, он пришел за мной и пожертвовал самым дорогим, что у него было, чтобы спасти меня.

– Люди, бывает, странно себя ведут, Виола, – нахмурилась она.

– Он заслуживает того же шанса, что дал когда-то мне.

– Гм.

Она до сих пор не убеждена.

Но я ей выбора не давала.

– А когда он к нам присоединится, подумайте об информации, которую он сможет нам дать.

– Да. – Она отвернулась, окинула взглядом лагерь Ответа, занятый последними приготовлениями; последними приготовлениями к войне. – Да, ты только об этом и твердишь.

Даже зная Тодда настолько хорошо, я прекрасно представляю, каким его увидели бы остальные… верхом на коне, в этой его униформе, в компании Дэйви.

Предатель.

И глухой ночью, лежа под одеялом и никак не умея заснуть…

Да, я тоже так думала.

(да что же он делает?)

(что он делает с Дэйви?)

Но я упорно выкидывала эту мысль из головы. Насколько могла.

Потому что я собираюсь его спасти.

Она согласилась. Согласилась, что я имею право рискнуть собой и отправиться в собор в ночь перед последней атакой Ответа и попытаться его спасти – еще один только раз.

Она дала добро, потому что я пообещала: если не даст, я больше ни с чем не стану ей помогать: ни с бомбами, ни с этой последней атакой, ни с кораблями, когда они, наконец, прилетят (восемь недель… до посадки осталось всего восемь недель). Ни с чем, если мне не дадут шанс спасти Тодда.

Но даже и так, думаю, она согласилась по одной-единственной причине: информация. То, что он сможет рассказать, когда мы привезем его сюда.

Мистрис Койл обожает владеть информацией.

– Это очень храбро с твоей стороны, – сказала она. – Глупо, но храбро.

Она снова смерила меня взглядом с головы до ног. С совершенно нечитаемым лицом.

– Ну, что еще? – осведомилась я.

– Ты не поверишь, сколько себя я вижу в тебе, несносная ты девчонка.

– Думаете, я сама готова возглавить армию? – Я едва сумела сдержать улыбку.

Она подарила меня последним взглядом, отвернулась и зашагала в лагерь – отдавать распоряжения, заканчивать приготовления, наводить последний лоск на план атаки.

Которая случится завтра.

– Мистрис Койл, – бросила я ей в спину.

Она обернулась.

– Спасибо.

Удивилась, нахмурила лоб. Но кивнула, принимая услышанное.

– Поняла? – спросил Ли сверху телеги.

– Поняла, – отозвалась я, завязывая последний узел и ставя зажим на место.

– Вот оно и все. – Уилф обтряхнул руки.

Одиннадцать телег, выше крыши нагруженных едой, оружием, взрывчаткой. Почти все Ответные припасы здесь.

Одиннадцать телег… Немного против армии в тысячу человек, а то и больше, но это все, что у нас есть.

– Ет ужо было раньше. – Уилф процитировал мистрис Койл (он всегда так сухо говорит, что хрен его поймешь, шутит он или где). – Все дело в тактике.

И вдруг улыбнулся – той же таинственной улыбкой, что у нее. И так это было забавно и неожиданно, что я в голос расхохоталась.

А вот Ли – нет.

– Ага, суперсекретный план.

Он потянул за веревку – проверить, как она держит скарб.

– Я так понимаю, все упирается в него, – сказала я. – Каким-то образом захватить его, а потом, когда его не будет…

– …армия сразу развалится, город восстанет против тирании, и все, победа наша, – как-то неубедительно закончил Ли и посмотрел на Уилфа. – Ты что думаешь?

– Она говорит, на том и все, – пожал плечами тот. – По мне, так и правда бы.

Мистрис Койл давно уже это твердила – что это конец, что на том конфликт исчерпается, что правильный удар в правильном месте и прямо сейчас – это все, что нам нужно, и если даже просто все женщины города к нам присоединятся, мы уже сумеем сбросить его еще до наступления зимы… еще до того, как прилетят корабли… до того, как он найдет нас.

И тут Ли выдал:

– Я знаю что-то, чего знать не следует.

Мы с Уилфом оба уставились на него.

– Они с мистрис Бретуйэт шли мимо кухонного окна. Говорили о том, откуда завтра будет атака.

– Ли… – начала я.

– Не смей этого говорить, – предупредил Уилф.

– С холма к югу от города, – с нажимом закончил он, открывая параллельно Шум, чтобы мы уж точно не пропустили это мимо ушей. – Того, что с зазубриной. Откуда малая дорога ведет прямиком на городскую площадь.

Уилф выпучил глаза.

– Нельзя было ентого г’ворить. Ежели Хильди поймають…

Но Ли не отрываясь смотрел на меня.

– Если ты попадешь в беду, беги на этот холм. Там ты найдешь помощь.

А Шум сказал:

Там ты найдешь меня.

– С тяжелым сердцем предаем мы тебя земле.

Одна за другой мы кидаем по горсти земли на пустой гроб. В нем нет ни единой части тела мистрис Форт. Ее разорвало на кусочки, потому что бомба, которую она устанавливала на зерновом складе, сработала слишком рано.

Когда похороны подошли к концу, солнце уже садилось. Сумерки холодным мерцанием обнимали озеро: с утра оно было одето коркой льда по краям и не оттаяло даже до вечера. Люди начали разбредаться по ночным делам: получать приказы, допаковывать вещи… – мужчины и женщины, которые вскоре встанут под ружье, превратятся в солдат, готовых нанести последний, решительный удар.

А сейчас – совсем как обычные люди.

Они и есть обычные люди.

Я уйду, как только полностью стемнеет.

Они – завтра на закате. Независимо от того, что случится со мной.

– Пора. – Рядом возникла мистрис Койл.

Она не про то, что время выступать. Про другое.

Сначала должно произойти кое-что еще.

– Ты готова?

– Больше чем когда-либо. – Я зашагала рядом с ней.

– Мы идем на огромный риск, моя девочка. Просто огромный. Если тебя поймают…

– Не поймают.

– Но если тебя поймают… – Она резко остановилась. – Ты знаешь местонахождение лагеря, знаешь время атаки, а сейчас я скажу тебе и место: с восточной дороги, той, что идет мимо Управления Вопроса. Мы войдем в город и возьмем его за горло. – Она схватила меня за обе руки и заглянула глубоко в глаза. – Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Естественно, я понимаю. Она специально солгала мне, дала ложную информацию, чтобы я честно могла выдать ее врагу, если попадусь. Совсем как тогда, про океан.

На ее месте я поступила бы так же.

– Понимаю, – сказала я.

Она поплотнее запахнула плащ от ледяного ветра, который как раз решил подняться.

– Кого вы спасли? – спросила я.

– Что? – Она уставилась на меня, искренне сбитая с толку.

– Много лет назад. – Мы опять остановились, чему я была только рада. – Коринн говорила, вас вышибли из Совета за то, что вы спасли кому-то жизнь. Кому?

Она задумчиво смотрела на меня, потирая лоб.

– Я могу не вернуться, – напомнила я. – Вы, возможно, никогда меня больше не увидите. Было бы здорово знать о вас хоть что-то хорошее, чтобы не умереть с чувством, что вы – просто одна большая сплошная заноза у меня в ж…

Она почти усмехнулась в ответ на это, но все тут же исчезло, и в глаза вернулось суровое, мучительное выражение.

– Кого я спасла? – пробормотала она себе под нос, потом глубоко вздохнула. – Я спасла врага государства.

– Кого?

– Ответ, видишь ли, так никогда и не получил официального одобрения. – Она двинулась в другую сторону, к берегу мерзлого озера. – Во время спачьей войны мужчины не приняли наших методов, сколь бы эффективными они себя ни показали. А они были очень эффективны. – Она посмотрела на меня. – Настолько, что руководство Ответа попало в правящий Совет, когда Убежище стали восстанавливать.

– Поэтому-то вы и решили, что они сработают и сейчас. Против куда большей силы.

Она кивнула и снова потерла лоб. Удивительно, как она еще мозоль там не натерла.

– Убежище возродилось. С помощью рабочей силы пленных спаклов. Но не всем новое правительство пришлось по вкусу. Некоторым досталось намного меньше власти, чем они хотели. – Она поежилась под плащом. – Некоторым из Ответа.

Она помолчала, давая мне догадаться.

– Бомбы.

– Именно, – кивнула она. – Кое-кто так привыкает к войне, что начинает жить ею даже в мирное время. Война ради войны.

Она отвернулась. Может, чтобы я не видела ее лица – или чтобы самой не видеть моего. И горящего на нем осуждения.

– Ее звали мистрис Трейс. – Она обращалась к озеру, к холодному ночному небу. – Умная, сильная, уважаемая, но очень склонная всем командовать. Именно поэтому ее никто не хотел в Совете, не исключая и Ответ. И именно поэтому она так рассердилась, оставшись не у дел.

Мистрис Койл повернулась обратно ко мне.

– У нее были и сторонники. А еще она занялась бомбардировками – примерно такими же, как мы сейчас устраиваем мэру, только это было мирное время.

Она подняла глаза к небу, полюбовалась лунами.

– Ее специализация – то, что мы теперь называем трейс-бомбами. Невинный с виду пакет, где-нибудь в местах скопления солдат. Не встанет на взвод, пока не почувствует пульс под живой кожей – в руке, которая берет его с земли. Понимаешь? Твой пульс приводит ее в боевую готовность, а дальше ты знаешь, что держишь в руке взведенную бомбу, и она взорвется, только если ты ее отпустишь. Бросишь или не сумеешь обезвредить – и все. Бум-м-м!

Облако проплыло между двумя восходящими лунами.

– Эдакое большое «не повезло», – пробормотала она.

Она взяла меня под руку, и мы медленно пошли обратно, в сторону целительской палатки.

– Но другой войны так и не вышло. Так, заварушки. И в какой-то момент мистрис Трейс смертельно ранило. Ко всеобщему счастью.

Воцарилась тишина. Только наши шаги и мужской Шум в отдалении, чистый, почти хрустящий в морозном воздухе.

– Но, видимо, недостаточно смертельно, – заметила я.

Она покачала головой.

– Просто я чертовски хороший целитель. – Мы уже дошли до самой палатки. – Я знала ее еще девчонкой, дома, в Старом свете. Но для меня выбора не было. Вот за это меня и вышибли из Совета. А ее все равно казнили.

Я смотрела на нее и пыталась понять… все, что есть в ней хорошего, и трудного, и противоречивого, все, что делало ее той, кем она была.

Мы – это выбор, который мы совершаем. И должны совершить. Только это – и больше ничего.

– Ты готова? – снова спросила она в последний раз.

– Готова.

И мы вошли.

Моя сумка уже на месте, мистрис Койл сама собрала ее. Та, что поедет со мной и Уилфом на телеге; та, что я возьму в город. Внутри продукты – совсем невинная еда, пропуск для меня в город, если все пойдет по плану… в город, мимо стражи, в собор.

Если все пойдет…

Если же нет, на дне, в потайном кармашке лежит пистолет.

Еще в палатке мистрис Лоусон и мистрис Бретуйэт. Лекарства и перевязка наготове.

И Ли тоже там. Я сама его попросила.

Я села на стул лицом к нему.

Он взял мою руку, пожал; в его ладони царапнулась записка. Он посмотрел на меня; весь Шум – в том, что сейчас произойдет.

Я в открытую развернула записку, постаравшись спрятать написанное от обступивших меня трех мистрис – пусть думают, что там какие-нибудь романтические глупости или вроде того.

Не реагируй. Я пойду с тобой. Встречу вашу телегу в лесу. Ты хочешь найти свою семью, я – свою. Никто из нас не обязан делать это в одиночку.

Я не реагирую. Складываю листочек и смотрю на автора. Микроскопический кивок.

– Удачи, Виола, – говорит мистрис Койл.

Фраза эхом летает по всей комнате, от человека к человеку, и замирает на губах у Ли.

Я сама хотела, чтобы он это сделал. Только не мистрис Койл – это было бы совершенно невыносимо. К тому же он будет максимально осторожен.

Потому что есть только один способ беспрепятственно разгуливать по Новому Прентисстауну. Судя по нашим разведданным – только один.

Только один способ найти Тодда.

– Готова? – это уже Ли, и в его устах вопрос звучит совершенно по-другому, так что я даже спокойно это переношу.

– Да.

Я протягиваю руку, закатываю рукав.

– Только давай по-быстрому, – я смотрю прямо Ли в глаза, – пожалуйста.

– Обещаю.

Он лезет в мешок на полу и достает металлическую полоску с номером 1391.

33

Отцы и сыновья

[Тодд]

– Он сказал тебе, чего хотел? – не унимался Дэйви.

– Когда, по-твоему, я успел с ним пообщаться не в твоем присутствии?

– Ну, ссанина, вы же в одном здании живете!

Стоял конец дня, садилось солнце. Мы ехали в Управление Вопроса. Еще две сотни женщин заклеймены. Дело идет заметно быстрее, когда за процессом надзирает мистер Моллот с пистолетом. По городу есть и другие команды, под управлением мистера Моргана и мистера О’Хеа – так везде говорят, што мы уже всех их сделали по количеству. Хотя браслеты на женщинах заживают дольше и хуже, чем на овцах или на спаклах.

Я посмотрел на пыльное небо над дорогой и тут только кое-што понял.

– Стоп, а ты-то где живешь?

– Ну, наконец-то он спросил. – Дэйви прихлестнул Желудя-Бурелома, тот прыгнул вперед шага на два, но потом опять ушел на рысь. – Уже пять месяцев почитай как вместе работаем.

– Я сейчас спрашиваю.

Шум Дэйви слегка зажужжал. Отвечать ему не хотелось.

– Не хочешь, не…

– Над конюшней, – сказал он. – Комнатка маленькая, матрас на полу. Пахнет навозом.

Мы ехали по дороге.

Вперед, проржала Ангаррад. Вперед, ответил Бурелом. Тодд, подумала Ангаррад.

– Ангаррад, – сказал я.

Мы с Дэйви ни словом не обмолвились про книгу моей ма с тех самых пор, как он вдруг принес ее четыре ночи назад. Ни единым словом. Любое явление ее в Шуме игнорировалось обоими.

Но говорить мы определенно стали больше.

Интересно, што за мужчина бы из меня вышел, если бы в отцы мне достался мэр? И если бы он достался мне в отцы, а я оказался ему негодным сыном, не таким, как он хотел? Жил бы я тоже в каморке над конюшней?

– Я ж пытаюсь, – тихо пробормотал Дэйви, – но кто его знает, чего он, еть, хочет.

Я тоже не знал и поэтому не сказал ничего.

Коней мы привязали у ворот. Айвен снова попытался встретиться со мной глазами, но я просто прошел внутрь и даже на него не глянул.

– Тодд… – попробовал он еще раз, когда мы шагали мимо.

– Мистер Хьюитт, рядовой, – огрызнулся Дэйви.

Я не сбавил шага.

От ворот сразу к дверям Управления Вопроса. На крыльце стояли солдаты, но мы просто двинули внутрь, по холодному бетонному полу, непокрытому, ненагретому, все в ту же смотровую комнатку, што и раньше.

– А, мальчики, входите, – поприветствовал нас мэр, отрываясь от зеркала.

За ним, на Арене Вопроса мистер Моллот в резиновом фартуке стоял напротив сидящего голого мужчины. Который орал благим матом.

Нажав кнопку, мэр оборвал вопль на полузвуке.

– Я так понимаю, программа идентификации уже завершена? – голосом чистым и светлым поинтересовался он.

– Насколько нам известно.

– Енто кто там? – Дэйви ткнул пальцем в экран.

– Сын взорвавшейся террористки. Не убежал вместе с матерью, глупый мальчишка. Мы сейчас выясняем, что ему известно.

Дэйви поджал губы скобкой.

– Но если он не убежал вместе с ней…

– Вы оба выполнили для меня превосходную работу, – оборвал его мэр и сцепил руки за спиной. – Я очень вами доволен.

Дэйви заулыбался; Шум его зарозовел и пошел рябью.

– Но угроза лишь стала серьезнее, – продолжал мэр. – Одна из террористок первого состава, захваченных во время нападения на тюрьму, наконец-то сообщила нам кое-что полезное.

Он посмотрел в зеркало. Мистер Моллот заслонял нам почти весь вид, но босые ноги мужчины на стуле кривились и корчились от того, што с ним в данный момент делали.

– Прежде чем прискорбнейшим образом скончаться, она успела рассказать нам, что, судя по модели предыдущих бомбежек, мы почти наверняка можем ожидать серьезного удара со стороны Ответа буквально в ближайшие дни. Возможно, не далее как завтра.

Дэйви посмотрел на меня. Я смотрел примерно в середину пустой стены за спиной у мэра.

– Они, разумеется, будут побеждены, – сказал мэр. – Безо всякого труда. Их силы настолько меньше наших, что все закончится в течение одного дня максимум.

– Дай нам, наконец, сражаться, па, – с энтузиазмом воскликнул Дэйви. – Ты же знаешь – мы готовы!

И мэр улыбнулся – улыбнулся своему собственном сыну. Шум Дэйви сделался таким розовым, што на это было неудобно смотреть.

– Ты получаешь повышение, Дэвид. В армейский ранг. Отныне ты – сержант Прентисс.

Физиономию Дэйви едва не разорвало улыбкой – эдакий небольшой взрывчик счастливого Шума.

– Еть как круто! – пробормотал он, словно не перед отцом стоял.

– Ты пойдешь в битву вместе с капитаном Моллотом, который возглавит первую волну. Будет тебе сражение – все как ты хочешь.

Дэйви сиял не хуже лампочки.

– Ой, круто, спасибо, па!

Мэр повернулся ко мне.

– Я назначаю тебя лейтенантом Хьюиттом, Тодд.

Шум Дэйви словно лопнул.

– Лейтенантом?

– С момента начала сражения ты будешь моим личным телохранителем. Ты останешься при мне и будешь защищать меня от любой угрозы, буде она возникнет, пока я стану надзирать за ходом боевых действий.

Я ничего не ответил и продолжал смотреть в пустую стену.

Я есмь круг и круг есть я.

– Вот так и поворачивается круг, Тодд, – добавил мэр.

– Почему это его сделали лейтенантом? – сварливо вопросил Дэйви сквозь треск Шума.

– Лейтенант – не боевой ранг, – непринужденно ответил мэр. – Сержант – боевой. Если не сделать тебя сержантом, ты не сможешь пойти в битву.

– А.

Некоторое время Дэйви глядел то на меня, то на отца, пытаясь понять, не оставили ли его опять в дураках, а если да, то как.

Я по этому поводу ничего не думал.

– Можете не благодарить меня, лейтенант, – поддразнил мэр.

– Благодарю вас, – ответил я, не сводя глаз со стены.

– Это позволит тебе избежать действий, которых ты не хочешь, – сказал он. – Избавит от необходимости убивать.

– Если на вас никто не нападет, – уточнил я.

– Если на меня никто не нападет, – согласился он. – Это составит для тебя проблему, Тодд?

– Нет, – сказал я. – Нет, сэр.

– Хорошо, – подытожил мэр.

Я посмотрел в стекло. Голова голого парня безжизненно свисала на грудь; челюсть отвалена, слюна ниточкой. Мистер Моллот сердито стащил перчатки и шлепнул их на стол.

– Мне очень повезло, – тепло сказал мэр. – Я удовлетворил свои амбиции, вернул эту планету обратно на орбиту. Еще несколько дней – возможно, даже часов, – и я уничтожу террористов. И когда прилетят новые поселенцы, именно я, и никто иной, с гордостью протяну им руку мира и дружбы.

Он даже руки воздел, словно ему не терпелось протянуть их новым друзьям.

– И кто же будет рядом со мной в этот судьбоносный момент? – Руки в итоге протянулись к нам. – Вы. Вы оба.

Дэйви, так и жужжа розовым с головы до пят, потянулся навстречу и взял руку отца.

– Я явился в этот город только с одним сыном. – Вторая рука упрямо целилась в меня. – Но он подарил мне еще одного.

Рука. Протянута ко мне. Ждет, штобы я ее взял.

Штобы второй сын пожал руку отцу.

– Поздравляю, лейтенант Свинота. – Дэйви запрыгнул в седло.

– Тодд? – Это опять Айвен, сошел с поста и смотрит, как я сажусь на Ангаррад. – Можно с тобой перемолвиться словечком?

– Он теперь выше тебя по рангу, – свысока сообщил Дэйви. – Обращайся к нему «лейтенант», ежели не хочешь рыть нужники на передовой.

Айвен глубоко вздохнул, словно пытаясь успокоиться.

– Очень хорошо. Лейтенант, могу я перемолвиться с вами словечком?

Я опустил на него взгляд с высоты лошадиной спины. Его Шум только што не лопался от сцен насилия, от пулевого ранения ноги, от заговоров, сопротивления и способов добраться до мэра – и все это в открытую, словно он хотел произвести на меня впечатление.

– Ты бы это пригасил, – сказал я. – Не ровен час, еще кто услышит.

Дал повод кобыле и выехал на дорогу. В спину мне летел Шум Айвена. Мне было все равно.

Ничего не чувствую, ничего не пускаю внутрь.

– Он назвал тебя сыном. – Дэйви глядел вперед, туда, где солнце уходило за водопад. – Типа мы теперь братья.

Я промолчал.

– Надо это как-то отметить.

– Где? – раскрыл наконец рот я. – Как?

– Ну, мы же теперь оба офицеры, так, братишка? Я смекаю, у офицеров есть всякие привилегии. – Он искоса поглядел на меня; Шум полыхал пожаром, полный всяких вещей, которые я привык в нем видеть в Прентисстауне.

В старом еще Прентисстауне.

В основном это были женщины без одежды.

Я нахмурился и послал ему картинку: женщина, без одежды, с вкованным в руку браслетом.

– Ну и? – переспросил он.

– Тебе самому не тошно?

– Нет, братик, ты теперь говоришь с сержантом Прентиссом. Мне наконец-то отлично.

Он захохотал и смеялся, смеялся, и так ему было здорово, што он поневоле тронул и мой Шум и озарил его, хотел я того или нет.

– Да ну, лейтенант Ссанина, ты же не хнычешь до сих пор по своей девчонке? Она тебя кинула много месяцев назад. Пора бы тебе уже и новую раздобыть.

– Заткнись, Дэйви.

– Заткнись, сержант Дэйви. – И он снова радостно залился. – Ладно, ладно, отлично, сиди себе дома, читай свою книгу…

Тут он и правда заткнулся.

– Ох, черт, прости, нет. Я не хотел, я правда забыл.

И самое странное, это было искренне.

И в момент тишины его Шум опять пульсанул тем странным, сильным чувством, которое он так упорно прятал…

Тем, што он хоронил внутри и из-за чего сам…

– Слушай, – сказал он, и я видел, как внутри поднимается то, што он хочет предложить, и не мог, совсем не мог этого вынести, я и минуты не проживу, если он скажет это вслух. – Если вдруг ты хочешь, чтобы я тебе ее почитал…

– Нет, Дэйви, – очень быстро сказал я. – Нет, спасибо. Нет.

– Точно?

– Да.

– Ну, мое дело предложить.

Шум его опять просветлел, расцвел мыслями о новом ранге, о женщинах, о том, што мы с ним теперь братья.

Всю дорогу до города он счастливо насвистывал.

Я лежал на койке спиной к мэру Леджеру, который, как обычно, жрал. Я, собственно, тоже приканчивал ужин, но в основном смотрел на мамину книгу – просто смотрел… как она лежит рядом на одеяле.

– Люди все думают, когда будет большая атака, – подал голос мэр Леджер.

Я не стал ему отвечать. Погладил пальцами обложку книги (каждый вечер так делал), ее мягкую кожу, края дырки, где в нее воткнулся нож.

– Говорят, уже совсем скоро.

– Пусть говорят што хотят.

Открыл обложку. Бенова сложенная карта все еще здесь, внутри, куда я ее последний раз втиснул. Судя по всему, Дэйви даже не озаботился ее открыть ни разу за все время, што она у него была.

Пахнет немного конюшней – это наверняка потому, што я знаю, где ее хранили, – но это все равно она, книга. Ее книга.

Ма. Слова моей ма.

Смотри, што сталось с твоим сыном, ма.

Мэр Леджер шумно вздохнул.

– Они сюда атаковать будут, ты в курсе? – сказал он. – Если это случится, ты должен меня выпустить.

– Пять секунд помолчать не можешь? – отрезал я.

Открыл первую страницу, самую первую запись, сделанную в тот день, когда я появился на свет. Всю полную слов, которые я уже однажды слышал…

(которые читала мне…)

– Ни ружья, ни чего еще. – Мэр Леджер встал и снова, уже в который раз, выглянул в окно. – Я совершенно беззащитен.

– Я за тобой присмотрю, – сказал я. – А теперь заткнись уже к черту нафиг.

Я так к нему и не повернулся. Смотрел неотрывно на мамины первые слова, которые она сама, своей рукой написала. Я их так и так помнил, но сейчас пытался сам, своими силами вытащить их со страницы.

Мы… ой. Мой. Это точно «мой». Вдохнуть поглубже. Ды… о… рро… гго. Й. Дыорроггой. Што, надо понимать, на самом деле «дорогой». Ага, правильно. Очень правильно. Мой дорогой, значит. И последнее слово – сын. Его я знаю, мне его сегодня несколько раз повторили, вполне четко. Сын. Сынок.

Протянутая мне навстречу рука.

Которую я взял.

Мой дорогой сынок.

– Я же предлагал тебе это почитать, – снова подал голос мэр, невольно застонав при звуке моего читающего Шума.

Я наконец-то обернулся и посмотрел на него в упор.

– Я, кажется, сказал тебе заткнуться.

– Хорошо, хорошо. – Он поднял руки. – Как скажешь.

Он сел обратно на кровать и вполголоса пробормотал еще одно слово, очень саркастичное.

– Лейтенант.

Я сел. Потом сел выше.

– Што ты сказал?

– Ничего. – В глаза мне он категорически не смотрел.

– Я тебе этого не говорил. Ни слова не сказал.

– Это было у тебя в Шуме.

– Нет, не было.

Я встал. Я был прав. С тех пор, как я вошел сюда, я ни о чем таком не думал. Вообще ни о чем не думал, кроме книги моей ма.

– Откуда ты узнал?

Он таки поднял на меня глаза, но изо рта не вышло ни единого слова, а Шум… Шум пытался што-то сказать.

И не мог.

Я шагнул к нему.

От двери донеслось клик-клак, и мистер Коллинз ввалился в башню.

– Там тебя спрашивают, – сказал он и только тогда заметил мой Шум. – Чо случилось?

– Я никого не жду, – отрубил я, не отрывая глаз от мэра Леджера.

– Там девчонка, – сообщил мистер Коллинз. – Говорит, Дэйви ее послал.

– Черт, – выругался я. – Я же ему говорил.

– Да мне-то что, – пожал он плечами. – Утверждает, что, кроме тебя, ни с кем говорить не будет, – хихикнул. – Хорошенькая вообще-то.

На этот тон я поневоле обернулся.

– Оставь ее в покое, кто бы она там ни была. Так нельзя.

– Ну тогда не теряй времени зря. – Он расхохотался и захлопнул дверь.

Я снова уставился на мэра Леджера; Шум стоял стеной.

– Я с тобой еще не закончил.

– Это было у тебя в Шуме, – снова повторил он, но я уже вышел вон и запер дверь за собой. Клик-клак.

Я потопал вниз по лестнице, прикидывая, как бы так поскорее убрать отсюда девушку и не дать ей попасть в лапы к мистеру Коллинзу, штобы ништо из этого никак ее не коснулось, и параллельно мой Шум бурлил подозрениями и вопросами насчет мэра Леджера, и когда ступеньки кончились, все как раз начало проясняться…

Мистер Коллинз стоял, прислонясь к стене холла, скрестив ноги – весь такой расслабленный и улыбчивый.

Он ткнул большим пальцем себе за спину.

Я посмотрел туда.

И увидел ее.

34

Последний шанс

[Виола]

– Оставь нас, – бросил Тодд мужчине, который меня привел.

Не сводя с меня глаз.

– А я тебе говорил, она цыпочка, – с ухмылкой заметил тот, исчезая в боковой комнате.

Тодд смотрел на меня.

– Ты, – сказал он.

Но не сделал ни шагу навстречу.

– Тодд. – Я сама шагнула к нему.

И он отступил.

Я замерла.

– Это кто?

Ли у меня за спиной изо всех сил играл настоящего солдата.

– Ли. Он друг. Пришел со мной, чтобы…

– Што вы здесь делаете?

– Я пришла за тобой. Пришла тебя спасти.

Он проглотил слюну. Я видела, как дернулось его горло.

– Виола, – сказал он наконец.

Весь Шум разгорелся моим именем: Виола Виола Виола.

Он схватился за виски, вцепился себе в волосы… куда длиннее и косматее, чем я их помнила.

Кажется, он еще и вырос.

– Виола.

– Это я. – Я шагнула вперед.

Он не отшатнулся, и я сделала еще шаг, и пошла, и пересекла холл, не бегом, но все ближе, ближе к нему.

Но стоило мне подойти, как он снова сделал шаг назад.

– Тодд?

– Што ты здесь делаешь?

– Я пришла за тобой. – Внутри у меня все слегка сжалось. – Я же обещала.

– Ты обещала, што не уйдешь без меня. – В Шуме громыхнуло раздражение на то, как он это сказал; Тодд кашлянул. – Ты бросила меня здесь.

– Они меня забрали, – сказала я. – У меня тогда не было выбора

Шум набирал силу, и хотя в нем плескалось счастье…

Ох, господи, Тодд… Там был и гнев.

– Что я сделала? Нам нужно поскорее уходить. Ответ собирается…

– Так ты теперь состоишь в Ответе? – перебил он; горечь пронзила Шум. – Ты с этими убийцами.

– А ты, стало быть, солдат? – парировала я горячо, тыча пальцем в букву «В» у него на рукаве. – И ты говоришь мне об убийстве?

– Ответ перебил спаклов! – тихо и свирепо бросил он.

И тела… тела спаклов – мертвые тела во весь Шум.

Куча тел, брошенных как какой-нибудь мусор, одно на другом.

И «О» ответа – синим на стене.

И он, Тодд, посреди всего этого.

– Могли бы и меня вместе с ними порешить.

Он закрыл глаза.

Я есмь круг и круг есть я, раздалось у меня в ушах.

– Виола? – подал голос Ли.

Он уже успел пройти половину холла.

– Подожди снаружи, – сказала я.

– Виола…

– Снаружи.

Он был такой озабоченный, такой готовый драться за меня, что у меня сердце екнуло. По дороге сюда он во всю мочь транслировал, что взял меня в плен, что я заключенная… Другие солдаты читали это так, будто он собирался отвести меня в укромный уголок и там изнасиловать – и одобрительно посвистывали ему вслед. Мы спрятались неподалеку от собора, видели, как уехал Дэйви Прентисс (думая всякие вещи, которые я больше никогда не хочу видеть… думая, что им с Тоддом теперь причитается праздник).

Ну, мы и притворились этим… праздником.

Что ж, сработало.

Довольно противно, как легко оно сработало, если по-честному.

Ли переступил с ноги на ногу.

– Позовешь, если понадоблюсь.

– Позову.

Он помедлил еще секунду и вышел за дверь. Оставив ее открытой, чтобы не терять меня из виду.

Глаза Тодда были закрыты. Внутри гудело Я есмь круг и круг есть я… – очень по-мэрски это звучало, должна сказать.

– Мы не убивали спаклов, – сказала я.

– Мы? – Он открыл глаза.

– Я не знаю, кто сделал это, но точно не мы.

– Вы запустили бомбу убить их в тот же день, когда взорвали башню. – Он почти плевался этими словами. – А потом вернулись в день атаки на тюрьму и доделали начатое.

– Бомбу? – удивилась я. – Какую бомбу?..

И тут я вспомнила.

Первый взрыв, из-за которого солдаты убежали от коммуникационной башни.

Нет.

Нет, она бы не стала…

Даже она бы не стала… Ты за кого нас вообще принимаешь?

Но она никогда не отвечала прямо на вопрос. Только не на тот, который ей задали.

Нет, нет, это не может быть правдой… к тому же…

– Кто тебе это сказал? – резко спросила я. – Дэйви Прентисс?

– Што? – моргнул он.

– То, – сурово отбрила я. – Твой новый лучший друг. Человек, который почти застрелил меня, Тодд, и с которым ты каждое утро ездишь теперь на работу и ржешь по дороге.

Он сжал кулаки.

– Так ты шпионила за мной? Три месяца я тебя не видел, три месяца ничего о тебе слыхом не слыхивал, и все это время ты шпионила? Ты этим занимаешься в свободное время? Когда не взрываешь людей заживо?

– Да! – крикнула я, равняясь с ним по громкости. – Три месяца я тебя защищала от людей, которые были бы только счастливы объявить тебя врагом, Тодд. Три месяца гадала, какого черта ты надрываешься на мэра и откуда он узнал про океан на следующий же день после нашего последнего разговора. – Он поморщился, но я выбросила вперед руку и задрала рукав. – Три месяца не могла понять, как ты можешь делать с женщинами вот это!

Он мгновенно спал с лица. Даже вскрикнул, словно это в него впилась боль. Зажал себе рот рукой, чтобы заглушить вопль, но весь его Шум вдруг смыло чернотой. Он как в трансе протянул вторую руку к браслету, пальцы зависли над ним… над полоской металла, с которой я не расстанусь уже никогда – только если лишусь руки. Кожа была еще красная, и номер 1391 дергал меня болью, несмотря на усилия трех мистрис.

– О нет, – прошептал он. – О нет.

Отворилась боковая дверь, и наружу высунулся человек, который нас впустил.

– У вас там все в порядке, лейтенант?

– Лейтенант? – переспросила я.

– Да. – Он слегка задохнулся. – Да. Все хорошо.

Человек подождал секунду, потом все-таки убрался.

– Лейтенант? – повторила я еще раз, уже тише.

Тодд весь осел, уперся руками в колени, вперил взгляд в пол.

– Это же не я? – очень тихо спросил он. – Я же не… – Он показал на браслет, не глядя на него. – Я не мог этого сделать, не узнав тебя, правда?

– Нет. – Я читала его Шум, видела вещи в нем… его онемение, его ужас, весь этот ужас, засевший глубоко внизу, который он изо всех сил старался не видеть, не слышать, игнорировать. – Это сделал Ответ.

Он вскинул голову; Шум пошел вопросительными знаками.

– Только так я могла безопасно пробраться сюда и найти тебя, – сказала я. – Миновать солдат, которыми битком набит город, можно было только сделав вид, что меня уже заклеймили.

Информация провалилась внутрь, и он снова спал с лица.

– Ох, Виола…

Я тяжело выдохнула.

– Тодд. Пожалуйста, пойдем со мной.

Глаза у него были на мокром месте, но теперь я ясно его видела, наконец-то видела, лицо, и Шум, и все остальное… и руки, которые бессильно упали и повисли.

– Слишком поздно. – Это прозвучало с такой невыразимой печалью, что у меня самой слезы в тот же миг бросились в глаза. – Я мертв, Виола. Я уже умер.

– Нет, не умер, – Я придвинулась ближе. – Это невозможные времена, Тодд. И в них случается невозможное.

Он смотрел в пол, взгляд не цеплялся ни за что конкретно.

Ничего не чувствовать, сказал Шум. Ничего не пускать внутрь.

Я есмь круг и круг есть я.

– Тодд? – Я была достаточно близко, чтобы коснуться его руки. – Тодд, посмотри на меня.

Он поднял глаза, и утрата в Шуме была так безмерна, что мне показалось: я стою на обрыве бездны, я сейчас упаду… упаду в него, в черноту, в пустоту, в одиночество, из которых не выберусь уже никогда.

– Тодд, – у меня перехватило голос, – на уступе под водопадом – ты помнишь, что ты мне тогда сказал? Что ты сказал, чтобы спасти меня?

Он медленно покачал головой.

– Я делал ужасные вещи, Виола. Ужасные вещи…

– Мы все иногда падаем, сказал ты. – Я крепче взяла его за руку. – Мы все падаем, но не это важно. Важно снова встать.

Но он стряхнул мою руку.

– Нет. – Он отвернулся. – Было проще, когда тебя здесь не было. Было легче, пока ты не видела…

– Тодд, я пришла тебя спасти…

– Нет. Мне не нужно было ни о чем не думать…

– Тодд, еще не поздно.

– Нет. Уже поздно. – Он снова затряс головой. – Поздно!

И пошел.

Прочь пошел, от меня.

Я теряла его…

И тогда-то мне в голову пришла одна идея.

Очень, очень опасная идея.

– Атака будет завтра на закате, – выпалила я.

Он опять заморгал, от неожиданности.

– Тогда все и случится. – Я шагнула вперед, стараясь говорить ровно. – Мне полагается знать только ложный план, но так вышло, что я знаю настоящий. Ответ придет через холм с зазубриной на вершине, к югу от города, вот от этого самого собора, Тодд. Цель – собор. И они придут за мэром.

Он нервно оглянулся на боковую дверь, но я специально говорила тихо:

– Их всего две сотни человек, Тодд, но они полностью вооружены, ружья и бомбы, и план, и их лидер – настоящий дьявол. Она не остановится, пока не свергнет его.

– Виола…

– Они идут, Тодд. – Я снова придвинулась к нему. – Теперь ты все знаешь, когда и откуда, и если эта информация дойдет до мэра…

– Ты не должна была мне говорить. – Он не встречался со мной взглядом. – Я все прячу, но он каким-то образом всегда узнает. Ты не должна была мне говорить!

Я продолжала наступать.

– Значит, теперь тебе придется пойти со мной, так? Ты обязан, а иначе он победит, победит навсегда, и будет править этой планетой, и выйдет приветствовать новых поселенцев…

– Протянув им руку дружбы, – вдруг сказал Тодд очень тихо.

– Что?

Но он просто протянул руку, вытянул ее в пустоту и уставился, будто она не его.

– Выйдет вместе со своим сыном.

– Ну, этого мы тоже не хотим. – Я оглянулась на парадные двери: Ли просунул голову внутрь, стараясь выглядеть непринужденно… перед крыльцом как раз проходили солдаты. – У нас очень мало времени.

Тодд так и стоял с протянутой рукой.

– Я тоже делала плохие вещи, – сказала я. – И хотела бы, чтобы все было по-другому, но оно так, как есть. У нас только «здесь» и «сейчас», Тодд, и ты должен пойти со мной, если существует хоть какой-то шанс на благополучный исход для нас.

Он стоял, протянув руку, глядя на нее, и я подошла и взяла ее в свою.

– Мы еще можем спасти мир. – Я постаралась улыбнуться. – Ты и я.

Он посмотрел мне в глаза, ища, пытаясь прочесть меня, понять, почувствовать, здесь ли я на самом деле, правду ли я говорю… он искал и искал, и…

…и не находил меня.

О, Тодд…

– Собрались куда-то? – спросили с другого конца холла.

Спрашивал мужчина.

Мужчина с пистолетом.

Другой, не тот, который меня впустил. Я его никогда раньше не видела.

Лишь однажды, у Тодда в Шуме.

– Ты как вышел? – Изумление подернуло этот самый Шум рябью.

– Ты же не уйдешь без этого? – Во второй, свободной руке у него был дневник Тоддовой мамы.

– Дай его мне, сейчас же! – приказал Тодд.

Тот оставил приказ без внимания и помахал пистолетом, веля Ли войти внутрь.

– Двигай сюда, или я с радостью пристрелю нашего общего друга, Тодда.

Я оглянулась. У Ли по всему Шуму звенело «бежать», но потом он посмотрел на наставленный на Тодда ствол, посмотрел мне в лицо и зашагал к нам. Шум так громко сообщал, что он меня здесь одну не бросит, что я на секунду чуть не позабыла про пистолет.

– Бросай.

Это было про ружье в руках у Ли. Тот бросил; ружье загремело по каменному полу.

– Врун, – бросил мужчине Тодд. – Трус.

– Ради блага города. – Он лишь пожал плечами.

– Все это нытье, – голос и Шум Тодда полыхали огнем, – весь этот скулеж про то, как он тут все уничтожает… и после этого ты – еще один его шпион.

– Сначала нет. – Мужчина медленно пошел к нам. – Сначала я был просто бывший мэр, опальный и оставленный в живых, несмотря на все свое неудобство. – Он миновал Тодда и двинулся дальше, ко мне, засовывая книгу под мышку. – Давай сюда рюкзак.

– Чего?

– Рюкзак, говорю, давай. – Он выбросил руку назад и наставил дуло на голову Тодда.

Я сбросила лямки, уронила со спины рюкзак и протянула ему. Он даже открывать его не стал – сразу ощупал дно, там, где потайной карман… карман, в котором, если правильно надавить, можно нащупать пистолет.

Улыбка.

– Вот он где. Ответ все тот же, а? Да и зачем им меняться-то.

– Только тронь волосок на ее голове, – процедил Тодд, – и я тебя прикончу.

– А я добавлю, – вставил Ли.

– Кажется, у тебя появился соперник, Тодд. – Улыбаться мужчина не перестал.

– Да кто ты такой? – Все эти защитники вызвали у меня только досаду, и от нее я расхрабрилась.

– Кон Леджер, мэр Убежища, к твоим услугам, Виола. – Он даже чуть поклонился мне. – Ведь это у нас ты, правда? – Он обошел Тодда по кругу. – О, президент очень интересовался, что показывает твой Шум во сне, мальчик мой. О чем ты думаешь, когда спишь. Как тоскуешь по своей Виоле… как сделаешь что угодно, лишь бы найти ее.

Тодд начал наливаться краской.

– И вдруг он стал со мной куда добрее. Просил меня подкидывать тебе всякую информацию… изучал, как бы нам заставить тебя делать, что ему нужно.

Выглядел мэр Леджер, надо сказать, совершенно нелепо: пистолет в одной руке, рюкзак в другой, книга под мышкой – и при всем при этом пытался казаться грозным. – Но, должен признать, оно того стоило. – Тут он подмигнул мне. – Учитывая, что теперь я знаю, когда и где Ответ планирует атаковать.

Шум Ли взмыл стрелой; парень яростно шагнул вперед.

Мэр Леджер взвел курок. Ли замер.

– Классный, да? – заметил мэр. – Президент дал мне его вместе с моим собственным ключом от башни.

Он снова довольно улыбнулся и тут увидел, как мы все на него смотрим.

– Ой, да прекратите мне это. Если президент победит Ответ, все безобразия разом закончатся. Бомбардировки, ограничения, комендантский час. – Улыбка, правда, слегка пригасла. – Вам надо научиться, как работать на перемены изнутри системы, молодежь. Когда я стану его заместителем, я приложу все усилия, чтобы всем стало лучше. – Он коротко кивнул мне. – Да и женщинам тоже.

– Лучше пристрели меня. – Шум хлестал из Тодда, как лесной пожар. – Потому што тебе не жить, если ты опустишь этот ствол.

Мэр Леджер тяжело вздохнул.

– Я ни в кого не собираюсь стрелять, Тодд, если только не…

Распахнулась боковая дверь.

Физиономия и Шум того мужика, что меня привел, так и заалели от удивления.

– Что тут у вас про…

Мэр Леджер прицелился в него и трижды спустил курок. Тот ввалился обратно в проем и прочь с наших глаз. За порогом остались только ноги.

Мы трое стояли столбом, не в силах двинуться от потрясения. Эхо выстрелов каталось по мраморным полам.

В Шуме мэра Леджера маячила отчетливая картина: он сам, с фингалом под глазом, с разбитой губой… человек, што лежал теперь на полу, его колотит.

Он оглянулся на нас, увидел наши лица.

– Ну что еще?!

– Мэру Прентиссу это не понравится, – ясно произнес Тодд. – Он знал мистера Коллинза еще по старому Прентисстауну.

– Уверен, Виола и информация об атаке Ответа искупят любые недопонимания. – Он оглянулся, ища место, куда бы свалить лишний багаж, и, в конце концов, просто бросил книгу Тодду, словно она ему была больше не нужна. Тодд поймал, уронил, но снова поймал, не дал упасть.

– Писатель из твоей матери никудышный, – поделился мэр Леджер, нагибаясь и расстегивая рюкзак одной рукой. – Едва писать умела.

– Ты за это заплатишь.

Тодд воззрился на меня – тут только я поняла, что сама сказала это вслух и громко.

Мэр Леджер тем временем рылся в рюкзаке.

– Еда! – Он просветлел лицом, вытащил плод сосны гребенчатой с самого верха и мигом отправил к себе в рот.

Порылся еще, нашел хлеб, еще фрукты, все понадкусывал.

– Ты что, сюда надолго собиралась? – полюбопытствовал он с набитым ртом.

Тодд начал медленно скользить вперед.

– Не думай, что я тебя не слышу, – предупредил мэр, помахивая стволом и продолжая копаться в сумке – уже до самого дна докопался.

Вдруг он замер с рукой по локоть там и поднял глаза.

– А это что еще такое? – Он немного пошуровал и потащил наружу што-то крупное.

Я решила было, что это пистолет, но тут он вытащил добычу наружу.

Выпрямился.

И с любопытством поглядел на трассирующую бомбу у себя в руке.

Примерно секунду это просто не могло быть правдой. Мои глаза наотрез отказывались видеть то, что они видели, а мозг – верить, что он в курсе, как выглядит настоящая трассирующая бомба. У него в руке была какая-то вещь, хорошо, ладно, но эта вещь ровным счетом ничего не значила.

А дальше у меня за спиной ахнул Ли, и все быстренько обрело смысл – причем самый, мать его, худший из всех, на какие у меня только могло хватить фантазии.

– Нет, – сказала я.

Тодд посмотрел на меня.

– Што? Што это такое?

Время решило замедлиться – почти остановиться совсем. Мэр Леджер повертел ее туда-сюда, и бомба запикала, быстро, как явно должна была, как только кто-то полезет ко мне в сумку и найдет ее, как только пульс у него в руке запустит обратный отсчет… Бомба, которая убьет тебя, как только ты ее отпустишь.

– Это же не… – начал мэр Леджер, поднимая на меня глаза.

Ли уже искал на ощупь мою руку…

Чтобы схватить и дернуть меня бегом к наружной двери…

– Бежим! – проорал он…

Но я рванулась не назад, а вперед…

Отбрасывая Тодда в сторону…

И ломясь туда, где на полу лежал труп…

Мэр Леджер даже не пытался нас пристрелить…

Он просто стоял столбом, а на лице у него разгоралось понимание…

И когда мы уже влетали в дверной проем…

И спотыкались о мертвеца…

И катились по полу и сворачивались клубком вокруг друг друга…

Мэр Леджер попытался избавиться от опасного предмета…

Выпустив его из рук…

И…

…предмет разнес его на тысячу кусочков а заодно стену за ним и большую часть комнаты в которую мы упали и жар от взрыва опалил нам одежду и волосы и сверху посыпалась щебенка мы попытались забиться под стол но что-то крепко ударило Тодда по затылку а мне на лодыжки упала длинная балка и я почувствовала как они сломались обе сломались но вопя от немыслимой боли я думала только одно она предала меня предала меня предала меня предала меня это была миссия не спасти Тодда а убить его и мэра с ним заодно если повезет…

Она предала меня…

Она опять меня предала…

А потом настала тьма.

Потом, через какое-то время, пришли голоса, голоса среди пыли и щебня… они приплыли в мою разрывавшуюся от боли голову.

Один голос.

Его голос.

Сверху, надо мной.

– Так-так, – сказал мэр. – Поглядите, кто это у нас тут.

Часть VI

Вопрос и ответ

35

Допрос Виолы

[Тодд]

– ОТПУСТИТЕ ЕЕ!!

Я заколотил кулаками по стеклу, но сколько бы я ни старался, оно не билось.

– ОТПУСТИТЕ ЕЕ!!!

Голос треснул от усилий, но я буду орать и орать, пока он совсем не пропадет.

– ТРОНЬТЕ ЕЕ ХОТЬ ПАЛЬЦЕМ, И Я ВАС ВСЕХ ПОУБИВАЮ!

Виолу привязали к раме на Арене Вопроса. Руки назад и вверх, кожа вокруг браслета красная, как огонь, голова между жужжащих стержней, которые не дают ей слышать Шум.

Внизу чан с водой, сбоку – стол с инструментами.

Мистер Моллот стоит, руки скрестил, ждет… Дэйви нервно оглядывается у двери на другом конце комнаты.

И мэр. Мерно вышагивает вокруг нее кругами.

Из всего случившегося я помнил только БУМ-М-М и как мэр Леджер исчезает в облаке огня пополам с дымом.

Очнулся уже здесь – голова раскалывается, весь грязный, в земле, в щебенке, в засохшей крови.

С трудом встал на ноги…

И увидел ее.

За стеклом.

На допросе.

Я опять ударил по кнопке, которая должна была включать трансляцию в комнату.

– ОТПУСТИТЕ ЕЕ!

Но меня, судя по всему, никто не слышал.

– Я делаю это с большой неохотой, Виола, – сказал тем временем мэр, все еще очерчивая комнату медленным кругом (его я слышал просто на диво хорошо). – Я наивно полагал, что мы можем стать с тобой друзьями. Мне казалось, мы понимаем друг друга. – Он остановился прямо перед ней. – Но потом ты взяла и взорвала мой дом.

– Я не знала, что в рюкзаке бомба, – проговорила она.

На лице была написана боль. Всюду засохшая кровь, ссадины и царапины от взрыва.

Но хуже всего оказались ноги. Обуви нет, лодыжки распухли, выкручены и все черные. От боли мэр ей явно ничего не дал, по лицу видно.

По ее лицу.

Ей больно. Очень сильно больно.

Я попытался оторвать от пола скамейку, штобы ею разбить стекло, но она оказалась накрепко привинчена к бетону.

– Я тебе верю, Виола. – Мэр снова двинулся в обход; мистер Моллот стоял, ухмылялся, наблюдал за всем этим, поглядывал время от времени в зеркало, за которым стоял я, и ухмылялся еще шире. – Я знаю, в каком ты отчаянии от предательства мистрис Койл. Хотя удивляться тут нечему, сама понимаешь.

Виола ничего не ответила, лишь повесила голову.

– Не трогайте ее, – прошептал я в стекло. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

– Если тебе это чем-то поможет, – продолжал мэр. – Я не уверен, что это стоит принимать на свой счет. Мистрис Койл увидела отличный способ доставить бомбу прямо ко мне домой, в собор, и уничтожить его – возможно, вместе со мной.

Он посмотрел на меня – я снова заколотил в стекло кулаками. Наверняка ведь даже оттуда слышно, но он все равно меня проигнорировал.

Дэйви тоже глянул в мою сторону – физиономия серьезная как никогда.

Даже отсюда я слышал тревогу, растерянность, страх у него в Шуме.

– Ты предоставила ей шанс, упустить который она просто не могла, – говорил мэр. – Твоя исключительная преданность Тодду провела тебя туда, куда ни одна другая бомбистка просто не смогла бы проникнуть. Убивать тебя она, возможно, и не хотела, но возможность избавиться от меня была чересчур хороша. Взвесим одно против другого… в конце концов, ты оказалась расходным материалом.

Ее лицо…

Такая печаль… печаль и полное поражение.

И ее безмолвие – снова ее безмолвие и зов, и утрата – все то же, што я ощутил в первый раз там, на болоте, уже целую жизнь назад. Оно так нахлынуло на меня, што из глаз потекла вода, горло стиснуло, а в животе завязался узел.

– Виола, – прошептал я. – Пожалуйста, Виола…

Но она так и не подняла головы.

– А раз ничего другого ты для нее не значила, – мэр встал перед ней, наклонился, заглянул в лицо, – возможно, ты наконец поняла, кто твой истинный враг. – Он сделал паузу. – И кто твои настоящие друзья.

Виола произнесла что-то. Очень тихо.

– Прости, что? – переспросил мэр.

Она кашлянула и повторила:

– Я пришла только за Тоддом.

– Я знаю. – Он выпрямился и снова двинулся кругом нее. – Он и мне тоже стал очень дорог. Практически мой второй сын. – Тут он бросил взгляд на Дэйви, и тот залился краской. – Верный, трудолюбивый, по-настоящему стремится сделать вклад в будущее этого города.

– ЗАТКНИСЬ! – закричал я, снова дубася кулаками в зеркало. – ЗАТКНИСЬ, ТЫ!

– Если он с нами, а твоя мистрис тебя предала, совершенно понятно, куда тебе двигаться дальше.

Но она уже качала головой.

– Я не скажу. Я вам ничего не скажу.

– Но она тебя предала. – Траектория вынесла его опять вперед. – Она пыталась тебя убить.

И тогда Виола подняла голову.

Посмотрела на него в упор.

– Нет. Она пыталась убить тебя.

Ох, хорошая девочка…

Мой Шум вспух гордостью за нее.

Вот моя девочка!

Мэр сделал знак мистеру Моллоту.

Тот взялся за рукоять и опрокинул раму в воду.

– НЕТ!!! – заорал и заколотился я. – ЧЕРТ, НЕЕЕЕТ!!! – кинулся к двери в комнату и принялся бросаться на нее всем телом. – ВИОЛА! ВИОЛА!

В комнате судорожно вздохнули, я бросился обратно.

Она снова была вертикально, кашляла, изрыгала воду.

– У нас, увы, заканчивается время, – сказал мэр, стряхивая пылинку с рукава. – Так что, видимо, придется перейти прямо к делу.

Все это время я бился в зеркало и кричал. Он обернулся, посмотрел на меня. Видеть меня с той стороны он не мог, но его глаза впились прямиком в мои.

– ВИОЛА! – Я снова бросился на стекло.

Мэр нахмурился…

– ВИОЛА!

…и ударил меня Шумом.

Гораздо сильнее, чем раньше.

Будто миллион человек сразу закричали у меня прямо в самой середине мозга так далеко внутри што я никак не мог дотянуться защититься они кричали ты ничто ты ничто ты ничто и у меня кажется закипела кровь и глаза повылазили из черепа я даже стоять на ногах больше не мог отшатнулся от зеркала и сел с размаху на скамью а в голове звенело звенело звенело и не собиралось умолкать…

Когда я смог наконец открыть глаза, Дэйви рвался прочь с Арены и оглядывался на меня в стекло, а мэр жестом приказывал ему стоять.

И там, в Шуме, он был вне себя от беспокойства.

От беспокойства за меня.

– Скажи мне, когда Ответ намерен атаковать. – Голос мэра теперь звучал холоднее и жестче. – И откуда.

Она потрясла головой, во все стороны полетели капли.

– Не скажу.

– Скажешь, – кивнул мэр. – Я на полном серьезе боюсь, что скажешь.

– Нет. Никогда.

Она трясла и трясла головой.

– К несчастью, – мэр оглянулся на зеркало и снова впился мне точно в глаза, хотя видеть меня никак не мог, – на твои отказы у нам времени нет.

И кивнул мистеру Моллоту.

Который одним движением отправил ее под воду.

– ПРЕКРАТИТЕ! – закричал и забился я. – ПРЕКРАТИТЕ!!!

Но он держал ее…

И держал…

И держал…

Я лупил в стекло с такой силой, што уже разбил себе все руки.

– ПОДНИМИТЕ! ПОДНИМИТЕ! ПОДНИМИТЕ!

А она извивалась и корчилась под водой…

Но он все равно продолжал держать ее там…

Под водой…

– ВИОЛА!

Руки пытаются вырваться из зажимов…

Вода плещет во все стороны, она сражается с ней…

Господи господи господи виола виола виола…

Не могу…

Не могу…

– НЕТ!

Прости меня…

Пожалуйста, прости меня…

– СЕГОДНЯ! – заорал я во всю мочь сквозь стекло. – НА ЗАКАТЕ! ЧЕРЕЗ ХОЛМ С ЗАЗУБРИНОЙ! К ЮГУ ОТ СОБОРА! СЕГОДНЯ!

я жал кнопки и кричал, кричал…

– СЕГОДНЯ!

и она билась в воде…

и никто не слышал меня…

потому што он выключил звук…

он выключил етьский звук…

Я кинулся снова к окну и заколотил в него…

Но никто не двинулся с места…

И она была под водой…

И можно сколько угодно кидаться на зеркало…

Почему оно не бьется…

Почему это трепаное стекло не бьется…

Мэр дал знак, и мистер Моллот поднял раму. Виола глотала воздух громадными судорожными глотками, волосы (длиннее, чем я запомнил) прилипли к лицу, залепили уши, вода текла с нее ручьем.

– Все здесь зависит от тебя, Виола, – молвил мэр. – Просто скажи мне, когда Ответ планирует напасть, и в тот же миг процесс остановится.

– СЕГОДНЯ! – закричал я, и голос мой пошел трещинами как пересохшая грязь. – С ЮГА!

Но она снова покачала головой.

И меня по-прежнему никто не слышал.

– Но она же предала тебя, Виола, – напомнил мэр, изображая голосом фальшивое удивление. – Зачем спасать ее? Зачем…

Он замолчал, словно до него только сейчас што-то дошло.

– В Ответе есть люди, которые тебе небезразличны.

Она перестала качать головой. Глаз не подняла, но головой качать перестала.

Мэр опустился перед ней на колени.

– Тем больше причин все мне рассказать. Тем больше причин сообщить, где мне найти твою мистрис. – Он протянул руку и убрал несколько мокрых прядок с ее лица. – Если поможешь, я гарантирую, что им не причинят вреда. Мне нужна только мистрис Койл. Все остальные мистрис смогут остаться в тюрьме, а все прочие люди, без сомнения, невинные жертвы распаленной риторики, будут освобождены – как только нам выдастся шанс с ними поговорить.

Жестом он велел мистеру Моллоту передать полотенце. И сам, своими руками вытер им Виоле лицо.

Она по-прежнему на него не смотрела.

– Если скажешь, спасешь много жизней. – Он мягко промокал лишнюю воду. – Я даю тебе в том честное слово.

Она наконец подняла голову.

– Твое слово. – Она смотрела мимо него – в упор на мистера Моллота.

С такой яростью, што даже он удивился.

– Ах, да. – Мэр встал и отдал полотенце. – Мистер Моллот – живой пример моего милосердия, именно в таком качестве его и следует воспринимать, Виола. Я пощадил его жизнь. – Он снова двинулся в обход, но, проходя мимо зеркала, взглянул на меня. – Точно так же, как намерен пощадить жизни твоих друзей и любимых.

– Это будет сегодня, – едва сумел прохрипеть я.

Почему он меня не слышит?

– Кстати, – продолжал мэр. – На тот случай, если ты правда не знаешь, твой друг Ли наверняка все нам расскажет.

Тут она уже вздернула голову – распахнув глаза, тяжело дыша…

Понятия не имею, как он мог пережить взрыв…

– Он ничего не знает, – быстро проговорила она. – Ни когда, ни откуда.

– Даже если бы я тебе поверил, – развел руками мэр, – нам пришлось бы допрашивать его долго и очень пристально, прежде чем мы смогли бы увериться в этом.

– Не трогайте его! – Она пыталась вертеть головой, штобы не упускать мэра из виду.

Он остановился ровно напротив зеркала – спиной к Виоле. Лицом ко мне.

– Или, может, нам просто лучше спросить Тодда?

Я вломил по стеклу прямо напротив его лица. Он даже не поморщился.

– Тодд ничего вам не скажет. Никогда, – сказала она.

А мэр посмотрел на меня.

И улыбнулся.

Желудок во мне сжался, сердце ухнуло куда-то в пятки, а в голове стало так легко, што я чуть не стек на пол.

Ох, Виола…

Виола, пожалуйста…

Прости меня…

– Капитан Моллот.

И Виолу снова отправили в воду. Она даже успела закричать от ужаса, прежде чем скрылась под нею.

– НЕТ! – Я вдавился в зеркало всем собой.

Но мэр на нее не смотрел, нет. Он смотрел прямо на меня, словно сумел бы меня разглядеть, будь я хоть за каменной стеной.

Она снова забилась.

– ПРЕКРАТИТЕ! – застонал я.

Она билась…

Она билась…

Билась…

– ВИОЛА!

А я бил в зеркало, и, кажется, у меня уже ломались руки…

А мистер Моллот лыбился и держал ее под водой…

– ВИОЛА!

На запястьях уже показалась кровь…

– Я ТЕБЯ УБЬЮ! – заорал я в лицо мэру…

Всем своим Шумом…

– Я ТЕБЯ УБЬЮ!

А она все еще там…

– ВИОЛА! ВИОЛА!

Но тут Дэйви…

Из всех людей на свете – именно Дэйви…

Остановил все это.

– Подними ее! – внезапно крикнул он, решительно шагая к раме из своего угла. – Исусе, да ты же ее убьешь!

Он схватил рукоятку и поднял агрегат из воды. Мэр жестом запретил мистеру Моллоту ему мешать. Дэйви вытащил Виолу, и в ее горло с ревом ринулся воздух, только штобы выкашляться тут же назад вместе со всей водой.

С минуту в комнате царило молчание. Мэр разглядывал сына, словно какую-нибудь совершенно новую разновидность рыбы.

– Как она нам поможет, если будет мертвая? – попробовал объяснить Дэйви, но голос его не слушался, а глаза не желали встречаться ни с кем на Арене. – Я, собсна, об этом.

Мэр продолжал молчать. Дэйви попятился и вернулся к двери, где стоял.

Виола кашляла, обвиснув на путах, а я так прилип к стеклу, словно собирался просочиться сквозь него, штобы только добраться до нее.

– Ну, что ж. – Мэр сцепил руки за спиной и внимательно поглядел на Дэйви. – Полагаю, мы и так узнали все, что хотели.

Он направился к кнопке на стене и нажал ее.

– Ты не мог бы повторить еще раз то, что сказал раньше, Тодд?

При звуке моего имени Виола подняла голову.

Мэр прошел обратно к раме, поднял блокирующие Шум стержни от лица; она заозиралась по сторонам, словно вдруг расслышала мой Шум.

– Тодд? Тодд, ты здесь? – спросила она.

– Я здесь! – закричал я, и мой голос гулко раскатился по всей Арене.

Теперь меня слышали все.

– Будь добр, повтори еще раз то, что ты говорил минуту назад, Тодд, – приказал мэр, глядя на меня в упор. – Что-то про сегодня и закат?

Виола уставилась туда, куда смотрел мэр. На лице – удивление… удивление и шок.

– Нет, – прошептала она, но слышно это слово было как крик.

– Виола заслужила услышать это от тебя еще раз, Тодд, – сказал мэр.

Он знал.

Он все время, всю дорогу слышал мой Шум. Естественно, слышал – все мои крики… даже если не слышала она.

– Виола? – таким голосом можно только умолять.

Она обшаривала зеркало взглядом, ища меня.

– Не говори ему! – слабо вскрикнула она. – Пожалуйста, Тодд, не надо…

– Еще раз, Тодд, – мэр положил руку на рычаг утопления, – или она отправится обратно в воду.

– Тодд, нет! – закричала Виола.

– Сволочь! – зарычал я. – Я убью тебя! Клянусь, Я ТЕБЯ УБЬЮ!

– Не убьешь, – возразил он. – И нам обоим это хорошо известно.

– Тодд, пожалуйста, нет…

– Скажи это, Тодд. Где и когда?

Рама поехала вниз.

Виола изо всех сил пыталась храбриться, но все ее тело само корчилось на растяжках, пытаясь никак, ни единой своей частью не коснуться воды.

– Нет! – визжала она. – НЕТ!

Пожалуйста пожалуйста пожалуйста…

– НЕТ!

Виола…

– Сегодня вечером, на закате. – Мой голос в динамиках перекрыл ее крики, шум Дэйви, мой собственный Шум, заполнив собой все. – Через холм с зазубриной к югу от города.

– НЕТ! – крикнула она…

Ее лицо…

И это выражение на нем – из-за того, што я сделал…

Што-то у меня в груди разорвалось пополам.

Мэр вернул раму в вертикальное положение.

– Нет, – еще раз прошептала она.

И только тогда, после этого разрыдалась.

– Спасибо, Тодд. – Мэр повернулся к мистеру Моллоту. – Итак, капитан, мы знаем, где и когда. Передайте мои распоряжения капитанам Моргану, Тейту и О’Хеа.

Мистер Моллот вытянулся по струнке.

– Есть, сэр. – Судя по голосу, он только што выиграл большой приз. – Я поставлю под ружье всех людей до последнего. Эти даже не узнают, что их убило.

– Заберите с собой моего сына. – Мэр кивнул на Дэйви. – Пусть увидит все, на что ему кишок хватит.

Дэйви, нервный, но гордый и взволнованный, даже не заметил, какой странной стала при этих словах ухмылка мистера Моллота.

– Ступайте. И чтоб никого не осталось в живых.

– Есть, сэр.

Виола испустила тихий всхлип.

Дэйви отдал отцу честь, постаравшись сделать Шум как можно храбрее. Потом бросил взгляд в зеркало – мне. Сочувственный взгляд, полный страха, возбуждения… и еще страха.

Они с Моллотом вышли.

Остались только я, Виола и мэр.

Я мог только смотреть на нее – висит на раме, голова вниз, слезы текут по щекам, связанная, мокрая до нитки… От нее текло такое горе, што я практически чувствовал его кожей.

– Займись своей подругой, – сказал мэр лицом к лицу со мной, но по ту сторону стекла. – А я вернусь в мой сожженный ею дом готовиться к новому дню.

Он смотрел на меня не мигая – даже глазом не моргнул, даже не притворился, будто ничего особенного не произошло.

Не человек. Вообще не человек.

– Слишком человек, – отозвался он и слегка приподнял бровь. – Охрана проводит вас обоих в собор. Нам нужно как следует поговорить о вашем будущем.

36

Поражение

[Виола]

Я слышала, как в комнату вошел Тодд. Сначала вошел его Шум, потом он. Головы я поднять не смогла.

– Виола?

Я не посмотрела на него.

Все кончено.

С нами все кончено.

Его руки взялись за путы у меня на запястьях, потянули, освободили одно, но рука так затекла от вывернутости, что отпустить ее было больнее, чем держать привязанной.

Итак, мэр Прентисс победил. Мистрис Койл пыталась пожертвовать мной. Ли в тюрьме, если они, конечно, не наврали, и он не мертв. Мэдди погибла зря. Коринн погибла зря.

А Тодд…

Он обошел меня кругом, отвязал вторую руку, и когда ее отпустило и я мешком свалилась с рамы, подхватил меня и осторожно опустился вместе со мной на колени на пол.

– Виола?

Он прижимал меня к себе, головой на грудь; моя вода промочила его пыльную униформу. Руки болтались в стороны, не в силах ни за что схватиться. Боль от браслета дергала запястье.

Я подняла глаза… и уперлась взглядом в серебряную «В» у него на плече.

– Пусти меня.

Но он продолжал меня держать.

– Пусти меня, – велела я уже громче.

– Нет, – просто ответил он.

Я попыталась его оттолкнуть, но руки совсем ослабели, и я страшно устала, и все было все равно кончено. Все… было… кончено.

А он держал меня в объятиях.

И тогда я заплакала, а он только обнял крепче, и я зарыдала еще сильнее и, когда руки смогли наконец двигаться, обвила его ими и разревелась уже совсем от того, что чувствовала его рядом, и его запах, и его Шум, и как он обнимал меня… От его страха и беспокойства и раздражения и заботы и нежности…

И только тогда я поняла, как же жутко по нему скучала.

Но он выдал все мэру…

Он выдал нас…

Я должна попробовать еще раз все-таки оттолкнуть его, хотя мне это и невыносимо.

– Ты ему сказал… – Я подавилась этими словами, задохнулась, едва вытолкнула.

– Прости. – Он глядел на меня широко распахнутыми перепуганными глазами. – Он топил тебя, и я не мог… я просто не мог…

Я была там, у него в Шуме, я падала в воду, а он бился об стекло с другой стороны… и еще того хуже – я видела, что он при этом чувствовал, его отчаяние, ярость и невозможность меня спасти…

Господи, какое же печальное у него лицо…

– Пожалуйста, Виола, – взмолился он. – Пожалуйста…

– Он же их убьет… Всех до одного. Тодд, Уилф тоже там! Уилф…

Он испугался, кажется, еще больше.

– Уилф?!

– И Джейн. И еще много другого народу, Тодд! Он всех их перережет, и это будет конец. Конец всему.

Шум его сделался черен и пуст. Тодд как-то весь поник, осел, привалился ко мне, прямо в лужу, которая успела натечь вокруг.

– Нет, – прошептал он. – Ох, нет.

Я не хотела, но будто со стороны услышала, как мой голос сам это произнес:

– Ты сделал ровно то, чего он хотел. Он в точности знал, как тебя заставить.

– А какой у меня был выбор?

– Ты должен был дать ему меня убить!

И он воззрился на меня, и Шум ринулся искать меня, настоящую Виолу, где-то там, глубоко внутри, среди всей этой боли и бардака, я видела, как он ищет…

И не хотела, чтобы нашел. Целую минуту не хотела.

– Ты должен был дать ему меня убить, – повторила я тихо.

Но он же все равно не смог бы.

Не смог дать этому случиться и остаться собой.

Не смог обречь меня на смерть и остаться Тоддом Хьюиттом.

Мальчик, который не мог убивать.

Мужчина, который – не мог.

Мы – это выбор, который мы совершаем.

– Мы должны их предупредить, – сказала я (мне вдруг стало так стыдно, что я не решалась смотреть ему в глаза). – Если только сможем…

Я вцепилась в край чана с водой, чтобы встать. Боль тут же отстрелила мне обе лодыжки – я вскрикнула и повалилась обратно.

А он – снова меня поймал.

– Ноги… – простонала я.

Мы оба на них посмотрели – босые, дико распухшие, безобразного черно-синего цвета.

– Мы отнесем тебя к целительнице. – Он обхватил меня рукой, чтобы поднять.

– Нет! Мы должны предупредить Ответ. Это сейчас важнее всего.

– Виола…

– Их жизни важнее моей.

– Она пыталась тебя убить, Виола! Она подложила тебе бомбу!

Я тяжело дышала, стараясь куда-нибудь оттеснить, замять боль в ногах.

– Ты ничего ей не должна.

Но его руки обнимали меня, и, кажется, все было не так уж и невозможно. От его прикосновения у меня внутри тугой спиралью раскручивался гнев – нет, не на Тодда! И я зарычала и с усилием приняла вертикальное положение, навалившись на него, чтобы не упасть обратно.

– Нет уж, должна. Я ей должна одно выражение лица. То самое, которое у нее будет, когда она увидит меня живой.

Попыталась сделать один шажок, но организм сказал, что это слишком. Я снова вскрикнула.

– У меня есть лошадь, – предложил Тодд. – Я могу поднять тебя в седло.

– Он не даст нам вот так просто взять и уехать. – Я покачала головой. – Он сказал, что охрана отведет нас к нему.

– Ага, – кивнул Тодд. – Но это мы еще посмотрим.

Он покрепче обхватил меня рукой, потом нагнулся и просунул другую под коленки…

…и поднял меня в воздух.

Рывок отдался в лодыжки, я опять заплакала, но он уже держал меня, уже нес, как тогда, с холма, вниз в Убежище.

Он держал меня.

Он тоже это вспомнил, я видела в Шуме.

Я обняла его руками за шею… Он попробовал улыбнуться – криво, как обычно.

– Што-то мы все спасаем и спасаем друг друга, – сказал Тодд. – Мы когда-нибудь перестанем?

– Надеюсь, что нет, – отозвалась я.

Он снова нахмурился, в Шуме вскипели тучи.

– Прости, – тихо произнес он.

Я схватилась за его рубашку и сжала в кулаке.

– И ты меня.

– Значит, прощаем друг друга? – Кривая улыбка опять заползла на губы. – Еще раз?

Я посмотрела в его глаза, прямо вглубь, насколько могла проникнуть, потому что хотела, чтобы он меня услышал – все услышал, что я говорю, и чувствую, и имею в виду.

– Всегда, – ответила я. – Каждый раз. Сколько нужно.

Он отнес меня на стул, потом пошел к двери и принялся бить в нее кулаком.

– Выпускайте!

– Все это кое-что значит, Тодд, – сказала я ему в спину, стараясь вдыхать как можно легче – очень уж дергало ноги. – И нам нужно это хорошенько запомнить.

– Што? – Он еще раз саданул по двери и тихо ойкнул – и когда, интересно, он успел разбить себе руки?

– Мэр знает, что я – твое слабое место. Он угрожает мне, и ты делаешь что угодно.

– Да, – не оглядываясь ответил Тодд. – Я это и так знал.

– Он будет продолжать.

Тодд винтом развернулся ко мне, сжав кулаки.

– Он больше тебя не тронет! Никогда, не в этом мире!

– Нет. – Я покачала головой и сморщилась от боли. – Так дальше нельзя, Тодд. Его нужно остановить.

– Но почему этим должны заниматься мы?

– Кому-то придется. – Я постаралась выгнуть позвоночник таким образом, чтобы снять весь вес с ног. – Он не должен победить.

Тодд заколотил по двери.

– Так пусть это делает твоя мистрис. Доберемся до нее как-нибудь, предупредим, если сможем, и только нас и видели.

– Но куда мы денемся?

– Понятия не имею. – Он огляделся, подыскивая, чем бы тут вышибить дверь. – Спрячемся в одном из заброшенных поселков. Пересидим, пока не прилетят твои корабли.

– Он разобьет мистрис Койл и пойдет прямиком на корабли. – Я повернула голову, провожая его взглядом, и ахнула от боли. – Когда корабли приземляются, в них бодрствует только горстка народу, Тодд. Он возьмет их штурмом и оставит всех остальных спать столько, сколько захочет. А то и вообще не разбудит.

– Што, правда? – Он даже искать перестал.

– Ага. Как только он уничтожит Ответ, противостоять ему будет некому.

Он снова сжал кулаки, потом разжал.

– Значит, придется нам.

– Сначала нужно найти Ответ. – Я с трудом держалась стоймя. – Мы их предупредим…

– …и расскажем всем, што у них на самом деле за лидер.

Я вздохнула.

– Кажется, останавливать придется их обоих…

– Ну, это-то просто. Мы расскажем Ответу про твою мистрис, тогда их возглавит кто-то другой. – Он поглядел на меня. – Может, даже ты.

– А может, и ты. – Я перевела дух… получилось с трудом. – В любом случае отсюда пора выбираться.

Тут-то дверь наконец и открылась.

На пороге стоял солдат с ружьем.

– У меня приказ отвести вас обоих в собор, – объявил он.

Сдается мне, я его узнала.

– Айвен, – сказал Тодд.

– Лейтенант, – кивнул тот. – Исполняю приказ.

– Ты из Фарбранча, – встряла я, но он смотрел только на Тодда, не мигая.

Что-то в его Шуме, что-то такое…

– Лейтенант, – снова повторил он – так, словно это был условный сигнал.

Я перевела взгляд на Тодда:

– Что происходит?

– Исполняешь приказ… – Тодд целиком сосредоточился на Айвене; между их Шумами стремительно, смазанно что-то летало… – Рядовой Фарроу.

– Да, сэр. – Айвен вытянулся по струнке. – Исполняю приказ старшего по званию.

Тодд посмотрел на меня. Я буквально слышала, как он думает.

– Да в чем дело?

В Шуме у Тодда што-то изменилось, он повернулся к Айвену.

– Другой заключенный? Мальчик, светлые волосы, лохматый?

– Есть такой, сэр.

– И если я тебе прикажу, ты меня к нему отведешь?

– Вы – мой старший по званию офицер, лейтенант. – Айвен посмотрел на Тодда с нажимом. – Я исполню любой приказ, который от вас получу.

– Тодд? – Но да, я уже начала понимать.

– Я вам уже сколько времени пытался это сказать, лейтенант, – нетерпеливо добавил Айвен.

– В помещении есть другие офицеры, старше меня? – спросил Тодд.

– Никак нет, сэр. Только я и охрана. Все остальные ушли на войну.

– Сколько человек охраны?

– Нас шестнадцать, сэр.

Тодд облизнул губы, задумался.

– Видят ли они во мне своего старшего офицера, рядовой?

Айвен впервые отвел глаза, оглянулся быстро по сторонам.

– Наше теперешнее начальство вызывает некую озабоченность, сэр. Возможно, их удастся убедить.

Тодд выпрямился, одернул гимнастерку. Я снова подивилась, какой он стал высокий, насколько выше, чем в прошлый раз, когда я его видела… какое у него жесткое лицо, совсем уже не мальчишеское, и голос стал ниже, полнее.

Я смотрела на него и видела мужчину.

Тодд откашлялся и встал перед Айвеном во фронт.

– В таком случае я приказываю вам, рядовой, немедленно отвести меня к заключенному по имени Ли.

– Несмотря на то что ранее я получил приказ доставить вас непосредственно к президенту, – не менее официальным тоном ответил Айвен, – я не могу ослушаться вашего прямого приказа, сэр.

Он отступил от двери, освобождая дорогу.

Тодд подошел к моему стулу и встал на колени.

– Что ты задумал? – Я попыталась прочесть его Шум, но там был такой вихрь, што я просто не успевала ничего расслышать.

– Ты сказала, што остановить его придется нам, потому што больше некому. – Один край его улыбки полез выше. – Так вот, возможно, у нас есть шанс.

37

Лейтенант

[Тодд]

Выходя за дверь, я спиной чувствовал взгляд Виолы – она все еще не знала, можно ли ему доверять, Айвену.

Я тоже этого не знал.

Потому што, по-хорошему, ответ был «нет, нельзя». Он добровольно вступил в армию еще в Фарбранче, спасая свою шкуру. Я очень хорошо помнил, как давно, много месяцев назад, еще до всего вот этого он сам говорил, што держит сторону Прентисстауна. Небось только и ждал присоединиться к завоевателям, стоило им войти в город, а потом привел их сюда… да еще и до капрала дослужился.

А потом мэр Прентисс взял и прострелил ему ногу.

Идешь туда, где сила, или как он там сказал? Только так и остаются в живых.

Выходит, теперь он нашел себе новую силу?

– Именно так я и думаю, сэр, – отозвался он и остановился перед дверью. – Он там.

– Ходить может? – спросил я, глядя, как он возится с ключом.

Дальше изнутри раздался рев, наружу вылетело нечто, сшибло Айвена с ног и принялось, вопя, дубасить в лицо. Пришлось даже схватить Ли за плечи и оттащить. Он развернулся на меня, кулаки наготове, но тут увидел, кто перед ним.

– Тодд! – вне себя от изумления воскликнул он.

– Нам надо…

– Где она? – перебил меня он, озираясь по сторонам (мне пришлось срочно втиснуться между ним и Айвеном, штобы не дать тому размозжить Ли череп прикладом).

– Она ранена, – быстро сказал я. – Нужны перевязка и шины. Здесь это есть? – Это я повернулся к Айвену.

– Есть аптечка первой помощи.

– Пойдет. Выдай ее Ли, он займется Виолой. Потом скажи парням, што у меня к ним будет прямой разговор.

Айвен таращился на Ли, полыхая Шумом вовсю.

– Это приказ, рядовой, – добавил я.

– Есть, сэр, – кисло ответил Айвен и исчез в коридоре.

– Есть, сэр? – выпучил на меня глаза Ли.

– Виола объяснит. – Я толкнул его вслед Айвену. – Давай, неси ей аптечку. Быстро! У нее все болит!

Тут уж он сорвался с места. Я сделал «кругом» и зашагал в сторону холла. Пришлось миновать двоих из охраны; они проводили меня глазами.

– Чо происходит? – поинтересовался один.

– Чо происходит, сэр, – отрезал я, не оборачиваясь.

Вышел из парадных дверей Управления Вопроса, по тропинке и вон из ворот.

Где царили почти што тишина и покой.

И заодно стояла Ангаррад.

Которую, вероятно, привел Дэйви.

– Здорово, девочка, – сказал я нарочно медленно, подходя и гладя ее по носу.

Мальчик-жеребенок, спросил ее Шум. Тодд?

– Все хорошо, девочка, – прошептал я в ответ. – Все в порядке.

Раненый, сказала она, обнюхивая высохшую кровь у меня на лице. А потом вывалила громадный мокрый язык и чрезвычайно слякотно облизала мне пол-лица, прямо через рот и щеку.

– Я в порядке, девочка, – засмеялся я. – Я в порядке.

Тодд Тодд, продолжала твердить она в Шуме, пока я пошел осматривать все еще притороченную к седлу сумку. Ружье на месте.

Книга ма тоже.

Тоже наверняка работа Дэйви.

Я отвязал Ангаррад от коновязи, вывел на дорогу, поставил мордой к воротам с большой серебряной «В».

– Надобно солдатам речь сказать, – объяснил я ей, подтягивая подпругу. – Так што лучше сверху.

Мальчик-жеребенок, ответила она. Тодд.

– Ангаррад, – шепнул я.

Вставил ногу в стремя, подтянулся за луку, перекинул вторую, и вот я уже в седле – сижу, гляжу на небо. Еще даже не темнеет, но солнце явно тяготеет к закату. День отсчитывал последние часы.

Времени было в обрез.

– Пожелай мне удачи, – попросил я.

Вперед, проржала она. Вперед!

Охрана поглядела на меня, потом опять на Айвена, который пытался заставить их замолчать – для этого хорошо бы еще и Шум заткнуть, а он у них выл благим матом, што твои овцы на пожаре.

– Он же лейтенант, – увещевал их Айвен.

– Он мальчишка, – возражал тот, што с рыжими волосами.

– Он президентский мальчишка, – аргументировал Айвен.

– Агась, и тебе полагалось отвести его в город, рядовой, – вмешался другой, с громадным пузом и капральскими нашивками на рукаве. – Тока не говори мне, што ослушался прямого приказа.

– Лейтенант дал мне другой прямой приказ, – твердо ответил Айвен.

– И евойный приказ отменил президентский, штоль? – полюбопытствовал Рыжий.

– Да ну вас! – взорвался Айвен. – Сколькерых из вас сюда поставили в наказание за што-нить?

Тут они примолкли.

– Ты дурень, раз решил, што я пойду за мальчишкой вперерез президенту, – заявил капрал Пузатый.

– Прентисс знает всякое, – поделился Рыжий. – Всякое, чо знать не след.

– Да он нас всех расстреляет! – сказал еще один солдат, высокий, с землистого цвета физиономией.

– И кто это будет делать? – воскликнул Айвен. – Вся армия ушла воевать, а президент сидит у себя, во взорванном соборе, и ждет, пока я ему представлю туда Тодда.

– А чегось он тама делает? – не понял Рыжий. – Почемуй-то он не с армией?

– Это не в его стиле, – сказал я (они все тут же уставились на меня). – Мэр никогда не сражается сам. Он управляет, возглавляет, но на курок не жмет и рук не пачкает.

Ангаррад почувствовала мою взвинченность и переступила вбок.

– Он заставляет других все делать за него.

К тому же (это я попытался спрятать в Шуме) он хочет поговорить со мной.

Што само по себе хуже войны.

– И ты собрался его свергнуть, дась? – осведомился капрал, скрещивая руки на груди.

– Он просто человек, – сказал я. – А человека можно победить.

– Он совсем не просто человек, – покачал головой Рыжий. – Говорят, он пользуется Шумом как оружием.

– А ежели слишком близко к нему подойти, он сможет управлять твоим разумом, – сказал Желтолицый.

Айвен презрительно фыркнул.

– Енто все бабушкины сказки. Он такого не может…

– Еще как может, – оборвал его я, и в мгновение ока все взгляды снова были на мне. – Он может ударить тебя Шумом, и это будет ад. Он может залезть тебе в голову и заставить сказать или сделать, што ему надо. Да, все это он может.

Все молча глазели на меня, ожидая, когда я перейду к той части спича, где будет полезное и оптимистичное.

– Но я думаю, ему для этого нужно смотреть в глаза…

– Ты думаешь? – уточнил Рыжий.

– Кроме того, удар Шумом не смертелен, и бить он может только одного человека зараз. А всех нас сразу – нет, если мы навалимся одновременно.

А еще я припрятал в Шуме, насколько сильнее он ударил меня только што, на Арене… насколько страшнее это было.

Он явно работал над своим арсеналом, вострил клинки.

– Да без разницы, – сказал Желтолицый. – У него есть своя охрана. Мы прямо в лапы смерти и угодим.

– Он ожидает, што вы отконвоируете меня к нему, – возразил я. – Мы пройдем к нему мимо всякой охраны.

– А зачем нам вообще вас слушать, лейтенант? – Капрал весьма саркастично подчеркнул мой ранг. – Нам-то што с того?

– Свобода от тирании! – брякнул Айвен.

Капрал закатил глаза. И не он один.

– Потому как, сковырнув его, мы сами возьмем власть, – попробовал Айвен еще раз.

Закаченных глаз стало меньше, но Желтолицый все равно предложил:

– Хто желает, штобы нами правил президент Айвен Фарроу, подымите руки.

Он явно ждал хохота.

Но не дождался.

– А как насчет президента Хьюитта? – Айвен поглядел на меня снизу вверх, странно блестя глазами.

– Он мальчишка. – Капрал Пузатый снова пренебрежительно фыркнул.

– Нет, – ответил я. – Больше нет.

– Он здесь единственный, кто готов идти на президента, – сказал Айвен. – Это уже что-то значит.

Стража переглянулась. Я слышал, как гремят у них в Шуме вопрошания, сомнения, страхи, подтверждая один другого. И поверх всего – идея поражения.

Но там же, в Шуме, я услышал, как спасти ситуацию.

– Если поможете мне, – пообещал я, – вам дадут обратно лекарство.

Вся компания тут же заткнулась.

– Ты это правда можешь? – спросил Рыжий.

– Не может, – ответил за меня капрал. – Он блефует.

– Оно хранится на складе в подвале собора, – сказал я. – Сам видел, как мэр его туда относил.

– Почему ты до сих пор зовешь его мэром? – спросил Желтолицый.

– Идемте со мной, – сказал я. – Поможете взять его в плен, и каждый получит столько лекарства, сколько сможет унести. – Теперь они все слушали меня. – Самое трепаное время сделать Убежище обратно Убежищем.

– Он его у цельной армии назабирал, – добавил от себя Айвен. – Мы низложим президента, раздадим им лекарство, и кого они после этого будут слушать, а?

– Ну уж не тебя так точно, Айвен.

– Нет. – Он снова странно на меня посмотрел. – Но, возможно, его.

Они посмотрели на меня снизу вверх – в пыльной униформе, с ружьем, верхом на Ангаррад, с моей идеей и обещаниями… и по всему их Шуму прошел эдакий шорох, когда каждый спросил себя, достаточно ли он уже отчаялся, штобы ухватиться за этот шанс?

Виола у меня перед глазами… Виола на Арене – олицетворение всего, што я хочу спасти, ради чего я сделаю што угодно.

Виола… и дальше я понял, как их убедить.

– Все женщины уже заклеймены, – сказал я. – Как думаете, за кого он примется дальше?

Ли лепил последний пластырь Виоле на ноги, когда я ворвался в комнату. И да, на ее лице было уже куда меньше боли.

– Стоять можешь? – первым делом спросил я.

– Только немножко.

– Ладно, неважно. Ангаррад снаружи, она отвезет вас с Ли искать Ответ.

– А ты? – приподнялась она.

– Я пойду к нему, – ответил я. – Я собираюсь его скинуть.

Тут она прямо вскинулась.

– Я с тобой, – тут же брякнул Ли.

– Нет, не со мной, – отрезал я. – Ты поедешь и сообщишь Ответу, што атаку нужно остановить и какими методами пользуется мистрис Койл.

Ли упрямо сжал челюсти, но в Шуме у него кипела ярость из-за бомбы. Он ведь тоже мог погибнуть…

– Виола говорила, ты не можешь убивать.

Я бросил на нее свирепый взгляд. Ей хватило совести опустить глаза.

– А я хочу его убить, – сказал Ли. – Я убью его за то, что он сделал с моей сестрой и мамой.

– Если ты не предупредишь Ответ, – возразил я, – жертв у него на счету будет гораздо больше.

– Пусть забирает мистрис Койл, – проворчал Ли, но в Шуме уже поднималась волна других людей… Уилф и Джейн, и мужчины, и женщины, и Виола Виола Виола Виола…

– Што ты собираешься делать, Тодд? – спросила Виола. – Нельзя же вот так идти на него один на один.

– Я буду не один. Подговорил несколько человек охраны.

– Что? – Она округлила глаза.

– Так, устроил небольшой бунт в личном составе, – улыбнулся я.

– Сколько? – очень серьезно спросил Ли.

– Семеро, – поколебавшись, ответил я. – Всех уломать не удалось.

Виола спала с лица.

– Ты собираешься выступать против мэра всемером?!

– У нас есть шанс, – пожал плечами я. – Большая часть армии отправилась на последнюю битву. Мэр ждет меня в соборе. Меньшей защиты при нем уже не будет.

Несколько секунд она пристально смотрела на меня, потом схватилась одной рукой за плечо Ли, другой за мое и вздернула себя на ноги. Зашипела от боли, но Ли очень мастерски перевязал ей ноги – хоть пластыри и не шины, они дадут ей простоять немного.

– Я иду с тобой, – заявила Виола.

– Нет, не идешь, – отрезал я.

– Без шансов! – завопил Ли одновременно со мной.

Она сурово сжала челюсти.

– И с какой стати вы оба решили, что я вас спрашиваю?

– Ты ходить не можешь, – подсказал я.

– У тебя же конь, – парировала она.

– Ты могла бы оказаться в безопасности!

– Он ждет нас обоих, Тодд. Если ты войдешь к нему без меня, считай, что план полетит к чертям, не успеешь ты даже рта раскрыть.

Я упер руки в боки.

– Ты сама говорила, што мэр использует тебя против меня при первой же возможности.

Она попробовала наступить на ногу и закусила губы.

– Значит, лучше бы твой план сработал.

– Виола… – начал было Ли, но она заткнула его одним взглядом.

– Найди Ответ, Ли. Предупреди их. Времени у тебя все меньше.

– Но…

– Иди! – уже тверже приказала она.

И мы оба увидели, как ее образ встал у него в Шуме во весь рост… и ощутили, как он не хочет ее покидать. Чувство было такое сильное, што мне пришлось отвести глаза.

И параллельно захотелось хорошенько ему врезать.

– Я не оставлю Тодда, – не терпящим возражений тоном заявила Виола. – Только не теперь, когда я снова его нашла. Прости, Ли, но это так.

Он даже отступил, не в силах стереть из Шума боль.

– Прости меня, – сказала Виола уже гораздо мягче.

– Виола…

Но она покачала головой.

– Мэр думает, будто знает все на свете. Думает, что знает будущее. Он сидит сейчас в соборе и ждет, что придем мы с Тоддом и попытаемся его остановить.

Ли попробовал вставить хоть слово, но она ему не дала.

– Но он забыл одну вещь. А именно, что мы с Тоддом пробежали полпланеты одни, сами по себе. Мы победили его самого чокнутого проповедника. Мы перегнали целую армию, в нас стреляли, нас били, нас гнали, как диких зверей, но мы все равно к чертовой матери выжили – и выживали все это время, и нас не взорвали, не запытали до смерти и не убили в сражении.

Она сняла руку с плеча Ли и держалась теперь только за меня.

– Мы с Тоддом вдвоем против мэра? – Она улыбнулась. – Да у него нет ни единого шанса.

38

На собор

[Виола]

– Ты правда так думаешь? – спросил Тодд, подтягивая подпругу; говорил он тихо и глаз от лошадиного бока не подымал. – Што он, типа, против нас не выстоит?

– Ну, это же помогло, – пожала плечами я.

Он улыбнулся – почти про себя.

– Мне надо поговорить с людьми. – Он подбородком показал на Ли, который стоял поодаль, засунув руки в карманы, и исподлобья смотрел, как мы разговариваем. – А ты постарайся облегчить ему жизнь, ладно?

Он помахал Ли и зашагал к большим каменным воротам, где сгрудился наш конвой из семи солдат. Ли подошел.

– Ты уверена? – спросил он. – Насчет всего этого?

– Нет, – сказала я. – Но я уверена в Тодде.

Он вздохнул, уставился в землю, постарался сделать Шум максимально плоским и невыразительным.

– Ты его любишь, – сказал он.

Не спросил, просто проконстатировал факт.

– Да, – ответила я.

Тоже факт.

– В таком смысле?

Мы оба оглянулись на Тодда. Он объяснял солдатам, каков наш план и что им делать. Активно помогая себе руками.

И выглядел при этом вполне как человек, способный вести за собой других.

– Виола? – напомнил о себе Ли.

Я снова повернулась к нему.

– Ты должен найти Ответ прежде армии, Ли. Если вообще сможешь.

Он нахмурился.

– Про мистрис Койл они могут мне не поверить. Очень многим нужно, чтобы она оставалась правой.

– Что ж. – Я взяла лошадь за поводья; мальчик-жеребенок, подумала она, тоже глядя на Тодда. – Давай подумаем об этом вот в каком ключе: если ты сможешь до них достучаться, а мы – разобраться с мэром, сегодня все будет кончено.

Ли прищурился на солнце.

– А если вы не сумеете с ним разобраться?

– Значит, тебе придется срочно ехать нас спасать, – попыталась улыбнуться я.

Он тоже попробовал, в ответ.

– Мы готовы. – Это к нам вернулся Тодд.

– Значит, всё, – кивнула я.

Тодд протянул руку Ли.

– Удачи.

– И тебе. – Руку Ли принял.

Но смотрел при этом на меня.

Ли бегом устремился в лес, чтобы одолеть холмы и перехватить Ответ первым, до армии. Остальные двинулись по дороге к городу. Тодд вел под узцы Ангаррад, которая все твердила в Шуме: мальчик-жеребенок, мальчик-жеребенок, – нервничала и косилась на нового всадника у себя на спине. Тодд что-то ласково ей бормотал, успокаивал, гладил нос и похлопывал по боку.

Впереди показался первый блок женских бараков.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Ноги болят, – доложила я. – Голова тоже. – Я потерла рукав, под которым прятался браслет. – Про руку вообще молчу.

– А кроме того? – улыбнулся он.

Я оглянулась на соллдат вокруг: они шли строем, словно правда конвоировали нас с Тоддом к мэру согласно приказу: Айвен и еще один впереди, еще двое позади; двое справа и последний, один, слева.

– Ты правда думаешь, что мы сможем его победить? – спросила я.

– Ну, мы точно собираемся это сделать, – ответил с тихим смешком Тодд.

Да, мы определенно собирались.

Мы шли на него. Вперед по дороге, к Новому Прентисстауну.

– Давайте прибавим, – бросил Тодд солдатам уже громче.

И мы все прибавили шаг.

– Тут никого нет, – прошептал тот, что с огненно-рыжими волосами, когда по сторонам дороги потянулось все больше и больше зданий. – Город бросили.

Зданий – да, но не людей.

– Не бросили, – возразил другой, с большим, выдающимся вперед пузом. – Все попрятались.

– Страшный он какой-то, без армии-то, – поделился рыжий. – Безо всех этих солдат, марширующих по улицам.

– Тут маршируем мы, рядовой, – сказал Айвен. – Мы тоже солдаты.

Мы миновали дома с наглухо закрытыми ставнями, магазины с запертыми витринами, улицы без телег и делебайков – даже без людей. Нигде ни души. Только изнутри, из-за дверей, несется РЕВ, да и тот вполсилы.

И да, город боялся.

– Они знают, што надвигается, – сказал Тодд. – Возможно, та самая война, которой они ждали.

Я огляделась – сверху, со спины Ангаррад. Ни одного огня, нигде; ни одного лица в окне, никому не интересно, что этот отряд делает вокруг лошади с девочкой в седле… с девочкой, у которой почему-то перевязаны ноги.

Тут улица сделала поворот, и впереди вырос собор.

Конвой встал.

– Ничего себе! – выразился рыжий.

– И ты это пережил? – ужаснулся пузатый и аж присвистнул. – Видать, ты и правда того, благословенный.

Колокольня все еще стояла, хотя и непонятно как… только что не качаясь на вершине неровной пирамиды кирпичей. И две стены основного здания. В одной из них виднелось круглое окно из цветного стекла.

Но и всё.

Остальное было просто кучей щебня и пыли.

Сзади большая часть крыши провалилась внутрь, а еще две стены вынесло взрывом на дорогу и площадь. Арки опасно накренились, потеряв опору, двери почти сорвало с петель, и интерьер стоял, распахнутый миру, купаясь в лучах решительно стремящегося к горизонту солнца.

Все это не охранял ни один солдат.

– У него что, вообще нет стражи? – не поверил рыжий.

– Очень в его духе, – сказал Тодд, пристально глядя на собор, словно мог разглядеть где-то там, сквозь руины, мэра.

– Если он вообще там, – усомнился Айвен.

– Он там, – кивнул Тодд. – Можете мне поверить.

Рыжий попятился по дороге назад.

– Без шансов, – пробормотал он. – Мы лезем прямо смерти в пасть, парни. Там точно без шансов.

И, бросив последний перепуганный взгляд на громаду, он припустил бегом в ту сторону, откуда мы пришли.

Тодд вздохнул.

– Еще кто-нибудь хочет нас покинуть?

Мужчины переглянулись; их Шум живо интересовался, зачем они сюда вообще пришли.

– Он и вам тоже наденет браслетики, – вмешался Айвен и кивнул на меня.

Я закатала рукав и показала свой. Кожа вокруг была красная и горячая на ощупь. Инфекция, подумала я, мази первой помощи явно не справляются.

– А потом он превратит вас в рабов, – добавил Айвен. – Не знаю, как вы, а я не за этим вступил в армию.

– Так зачем же ты вступил? – переспросил один из солдат, хотя, судя по Шуму, ответа он услышать не хотел.

– Мы его сбросим, – сказал Айвен. – И станем героями.

– Героями с лекарством, – поддакнул пузатый. – А кто распоряжается лекарством…

– Отставить разговоры, – перебил Тодд; его Шум был не уверен, хорошо ли все развивается. – Мы собираемся это сделать или нет?

Мужчины переглянулись.

И тогда Тодд повысил голос.

И превратил его в приказ.

Так что даже я посмотрела на него и не смогла отвести глаз.

– Я спрашиваю, мы готовы?

– Да, сэр, – в один голос ответили они и, кажется, даже сами удивились тому, что слетело с языка.

– Тогда вперед, – скомандовал Тодд.

И они пошли, шаг шаг шаг, хрустя рассыпанной по дороге щебенкой, слегка под уклон, через город, к собору, который по мере приближения все рос перед нами.

Мы миновали какие-то деревья, и я невольно оглянулась налево, на холмы вдоль южного горизонта.

– Господи Исусе! – прокомментировал пузан.

Даже отсюда было видно, как вдалеке движется армия – одна сплошная черная рука, тянется по слишком узкой для нее тропинке к вершине холма с зазубриной… Туда, где они встретят Ответ.

Я перевела взгляд на закат.

– Примерно час, – сказал Тодд, проследив за ним. – Может, меньше.

– Ли не доберется до них вовремя.

– Может, и доберется. Там есть где срезать.

Армия змеей ползла вверх по склону. Такая многочисленная, что если дойдет до открытого боя, биться с ней Ответ просто не сможет.

– Мы не можем позволить себе неудачу, – сказала я.

– И не позволим, – отозвался Тодд.

Ну, вот и собор.

Мы подошли сбоку. Основной удар пришелся сюда, вся северная стена просто рухнула из здания наружу, на дорогу.

– Помните, – тихо сказал мужчинам Тодд, пока мы пробирались через завалы, – вы привели двух заключенных к президенту согласно приказу. Штоб в голове ничего другого не было, только это.

Мы кое-как продвигались по дороге. Куча камней была такая высокая, што в собор никак не заглянуть – мэр мог быть где угодно.

Обогнули угол. Там, где раньше возвышался фронтон, зияла огромная дыра в холл и святилище за ним. Сверху на все это взирали колокольня и круг цветного стекла. Солнце светило из-за спины прямо в него. С верха стен свисали половинки комнат с осыпающимися полами. С полдюжины красноптиц рылись среди камней – в останках пищи и еще чего похуже. Вся постройка словно облокотилась сама на себя, внезапно устав, и могла обрушиться отдыхать в любую минуту.

Внутри же этой пустой коробки не было…

– Никого, – припечатал Айвен.

– Потому-то и нет охраны, – кивнул пузатый. – Он ушел вместе с армией.

– Нет, не ушел. – Тодд огляделся вокруг, нахмуря лоб.

– Тодд? – Я, кажется, что-то почувствовала.

– Он сам нам сказал привести Тодда сюда, – вмешался Айван.

– Тогда куды ж он девался? – не унимался пузан.

– Не волнуйтесь, я здесь.

Мэр выступил из тени, которая никак не должна была его спрятать, – словно прямо из кирпичной стены, из мерцания воздуха, где его никто в упор не увидел.

– Какого дьявола… – Пузатый осекся и попятился.

– Не дьявола, нет. – Мэр неторопливо зашагал к нам по щебню, повесив руки, раскрыв ладони.

Солдаты тут же взяли его на мушку.

Похоже, он даже не был вооружен.

И все же шел к нам.

– Не дьявол, – улыбнулся он. – Гораздо хуже.

– Стой где стоишь, – приказал Тодд. – Эти люди с радостью тебя пристрелят.

– О, я знаю. – Мэр остановился на нижней ступени соборного крыльца и поставил ногу на валявшийся там большой камень. – Рядовой Фарроу, например. До сих пор дуется, что его наказали за его же вопиющую некомпетентность.

– Закрой рот. – Айвен пристально смотрел на него вдоль ствола.

Мэр медленно, грациозно поднял руки вверх.

– Стало быть, я теперь ваш пленник? – Он обвел взглядом солдат, нацеленные на него ружья. – Ах да, вижу. У вас есть план. Вернуть лекарство людям, нажиться на сопротивлении и захватить власть самим. Очень умно.

– Нет, все будет не так, – сказал Тодд. – Ты отзовешь армию. Ты снова освободишь всех людей.

Мэр поскреб подбородок, словно серьезно задумался над такой перспективой.

– Видишь ли, Тодд, – сказал он, – дело в том, что люди на самом деле не хотят свободы, сколько бы они по этому поводу ни вопили. На самом деле, я так думаю, случится другое: армия разобьет Ответ; солдат, которых ты привел, казнят за измену, а мы с тобой и Виолой поболтаем, как я и обещал, о вашем будущем.

Послышался резкий щелчок. Это Айвен взвел курок.

– Ты так думаешь, да?

– Ты наш пленник, и на этом все. – Тодд вытащил из седельной сумки моток веревки. – Посмотрим, как армия отреагирует вот на это.

– Очень хорошо, – почти довольным голосом отозвался мэр. – Но мне придется послать одного из твоих людей в подвал, чтобы вы могли начать принимать лекарство немедленно. Я читаю все ваши планы ясно, как книгу, а вы этого, наверное, не хотите.

Пузатый оглянулся. Тодд кивнул, и он поскакал по лестнице мимо мэра в собор.

– Вглубь и вниз, – любезно подсказал мэр. – Путь практически свободен, завалов нет.

Тодд прошел меж стрелков и зашагал к мэру со своей веревкой. У меня даже ладони вспотели на поводьях.

Все просто не может быть вот так просто…

Не может…

Мэр протянул руки – связывай! – и Тодд заколебался, не желая на самом деле к нему приближаться.

– У него есть какой-то трюк в запасе, – бросил он. – Если што, сразу стреляйте.

– С радостью, – отозвался Айвен.

Тодд начал накручивать веревку мэру на запястья.

Внутри простучали шаги. К нам выбежал пузан, запыхавшись – не Шум, а шторм.

– Ты сказал, оно в подвале, лейтенант!

– Оно там. Я его сам видел.

– Ну, так его там нет. – Пузан затряс головой. – Пусто. Хоть шаром покати.

Тодд посмотрел обратно на мэра.

– Ты его перепрятал. Куда?

– А если не скажу? Вы меня пристрелите?

– Я бы и правда предпочел этот вариант, – заметил Айвен.

– Куда ты его перепрятал? – Голос Тодда прозвучал сильно, яростно.

Мэр поглядел на него, на солдат и, наконец, на меня верхом на кобыле.

– На самом деле я беспокоился о тебе, – сказал он. – Но ты и ходить-то едва можешь, да?

– Не смей на нее смотреть, – процедил Тодд, делая шаг к нему. – Убери от нее свои грязные зенки.

Мэр ответил улыбкой – руки протянуты вперед, слабо обмотаны веревкой.

– Очень хорошо, – молвил он. – Значит, пора вам сказать.

Он еще раз обвел нас взглядом, почти сияя.

– Я его сжег. После того, как спаклы прискорбнейшим образом покинули нас, в нем больше не стало нужды, так что я сжег все до последней таблетки, до последнего растения, из которого таблетки делались, а потом взорвал лабораторию и свалил все на Ответ.

Воцарилось потрясенное молчание. Издалека доносился РЕВ армии, идущей к своей цели, вверх по холму.

– Ты врешь, – выдавил наконец Айвен, делая шаг вперед и держа его на мушке. – И врешь глупо.

– Мы не слышим твоего Шума, – сказал Тодд. – Значит, ты сжег не все.

– Но, Тодд, сынок, – покачал головой мэр, – я ведь никогда не принимал лекарства.

Снова тишина. В Шуме солдат зашевелились подозрения. Некоторые из них даже попятились. Мысли про способности мэра, про то, что сейчас может случиться… Может, он правда умеет контролировать Шум… А если он может это, значит…

– Он лжет. – Я вспомнила слова мистрис Койл. – Если он чего и президент, так только вранья.

– Ну, хотя бы ты наконец назвала меня президентом, – заметил мэр.

Тодд толкнул его.

– Говори, где оно.

Мэр пошатнулся, но сумел удержать равновесие. Снова посмотрел на всех по очереди. Шум у каждого встал валом – Тоддов в особенности, – красный и громкий.

– Я никогда не лгу, джентльмены, – сказал мэр. – Если бы вам хватило дисциплины, вы бы знали, что Шум можно контролировать. Что его можно заставить умолкнуть. – Снова взгляд по кругу, снова улыбка. – Что его можно использовать.

Я есмь Круг и Круг есть я, услышала я.

Но из чьего Шума оно донеслось, из его…

…или от Тодда, я понять не успела.

– Вот что, с меня хватит! – вскричал Айвен.

– А знаете, рядовой Фарроу, – сказал мэр, – с меня, пожалуй, тоже.

И тогда он напал.

39

Твой собственный злейший враг

[Тодд]

Первый удар Шума пролетел мимо меня – концентрированный в-в-вух-х-х из слов, звуков и картинок, просвистел над плечом прямо в стрелков. Я уклонился и бросился на землю…

Потому што парни принялись палить из ружей…

А я был как раз на линии огня…

Раздался крик Виолы:

– Тодд! —

… но ружья палили, люди кричали; я покатился по щебенке, ободрал локоть, развернулся…

Капрал Пузатый на коленях перед Ангаррад, спиной ко мне, схватившись обеими руками за голову, бессловесно, истошно орал в землю, а Виола недоумевающе пялилась на него, не понимая, што вообще происходит. Еще один завалился на спину, воткнул себе пальцы в глаза, словно пытаясь выцарапать их нахрен из черепа… третий валялся лицом вниз без чувств, еще двое уже улепетывали сломя голову назад, в город.

А от мэра потоком шел Шум, сильнее и громче, чем когда-либо раньше.

Гораздо громче, чем в Управлении Вопроса.

Достаточно громко, штобы уложить пятерых зараз.

Один Айвен еще стоял на ногах – одной рукой закрывая ухо, а другой пытаясь прицелиться в мэра, но опасно водя стволом во все стороны…

БАМ-М-М

Пуля ткнулась в землю прямо у меня перед глазами, запорошив их грязью с пылью…

БАМ-М-М

Другая срикошетила от кирпичей где-то в соборе…

– АЙВЕН! – закричал я.

БАМ-М-М

– Прекрати стрелять! Ты нас всех поубиваешь!

БАМ-М-М

Выстрел бахнул прямо у головы Ангаррад. Кобыла вскинулась на дыбы, Виола вцепилась в поводья, растерянная, изо всех сил…

А мэр шел шел шел на нас…

взглядом держа тех, кого он бил…

и прошел мимо меня…

а я почему-то сидел и даже не думал…

я вскочил, собираясь броситься на него…

Поворот головы, и Шум уже летит в меня…

Слова, яркие, ужасные, мучительные, слепящие… все видят какой ты слабак как тебе больно все смотрят и хохочут над тобой потому што ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО и все это связанным плотным как пуля комком прошивает тебя насквозь расцветает внутри всем што в тебе есть неправильного убогого каждым твоим дурным поступком говорит ты ноль ты грязь ТЫ НИЧТО в твоей жизни нет ни смысла ни цели ни причины так што теперь лучшее што ты можешь сделать это взорвать к чертям стены своего я разорвать в клочья то што ты есть и либо тут же на месте отдать концы либо поднести все што осталось в дар в дар тому единственному кто может тебя спасти человеку который сможет тебя контролировать кто прогонит весь этот ужас сделает так што все опять будет хорошо хорошо хорошо…

Но даже Шум не в силах остановить тело, когда оно уже движется.

Да, я все это чувствовал видел слышал, но я уже летел в него и врезался в него и сшибал его с ног и он падал на ступени собора.

Ему вышибло воздух из легких, он зарычал, и Шумовая атака на мгновение стихла. Капрал Пузатый простонал и повалился навзничь, и Айвен охнул и захватал ртом воздух, и Виола закричала: «Тодд!» – а потом в шею мне вцепилась рука и задрала голову, и мэр смотрел мне прямо в глаза…

…и на сей раз ударил со всей силы.

– Ружье! Дай!

Мэр возвышался над Айвеном, который скорчился под ним на земле, рукой все еще за ухо, но ствол… ствол целит в мэра.

– Дай его мне!

Я заморгал, глаза полны пыли и кирпичной трухи, не понимая, где я…

ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО

– Отдай мне ружье, рядовой!

Мэр орал на Айвена, бил его Шумом, опять и опять и опять, и Айвен оседал на землю…

Но держал его на прицеле.

– Тодд!

Копыта прямо возле моего лица. Виола все еще верхом.

– Тодд, приди в себя! – кричала она.

Я поднял голову.

– Слава богу!

Столько горя у нее на лице. Ужас, отчаяние…

– Чертовы ноги! Я не могу слезть с этой чертовой лошади!

– Я в порядке, – выдавил я, совсем в этом не уверенный, и приподнялся, опершись на руку; голова дико кружилась.

ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО

– Тодд, что происходит? – Я схватился за узду и подтянулся, пытаясь встать. – Я слышу Шум, но…

– Ружье! – Мэр уже почти наступил на Айвена. – Немедленно!

– Мы должны ему помочь, – пробормотал я.

И отшатнулся от самой сильной атаки из всех сегодняшних…

Вспышка Шума, такая белая, што почти видно, как воздух пошел волнами между мэром и Айвеном…

Айвен глухо рыкнул и прикусил язык…

кровь изо рта…

А потом он завопил, как ребенок, и рухнул на спину…

роняя ружье…

роняя его прямо в руки мэру.

Который подхватил его, взвел и прицелился в нас одним плавным, текучим движением. Айвен так и лежал, подергиваясь, на земле.

– Это вот что сейчас было? – рявкнула Виола, слишком злая, штобы обращать внимание на ружье.

Я поднял руки вверх, так и не выпуская поводьев.

– Он может пользоваться Шумом, – объяснил я, не сводя с мэра глаз. – Пользоваться Шумом как оружием.

– Именно так. – Мэр наградил нас улыбкой.

– Я слышала только крики. – Она посмотрела на людей на земле, все еще хватающих ртом воздух, но в целом едва живых. – Как оружием – это как понять?

– Это правда, Виола, – ответил за меня мэр. – Самое лучшее оружие. Ты просто говоришь человеку всю правду о нем, и… – он ткнул Айвена носком сапога, – ему почему-то оказывается крайне трудно это принять.

– Убить им, кстати, нельзя, – нахмурившись, продолжал он и посмотрел на нас. – Пока, по крайней мере.

– Но… – Она явно не могла поверить – ни ему, ни своим глазам. – Как? Как это вообще возможно?

– Есть две максимы, в которые я верю, моя дорогая девочка. – Мэр медленно зашагал к нам. – Первая: если ты можешь контролировать себя, сможешь контролировать и других. Вторая: если можешь контролировать информацию, тем более сможешь контролировать других.

Он улыбнулся, глаза сверкнули.

– Эта философия сработала в моем случае достаточно хорошо.

Я подумал про мистера Моллота, про мистера Коллинза. Про распевы, што вечно неслись у него из дома там, в старом Прентисстауне.

– Ты и других учил, – сказал я. – Мужчин из Прентисстауна – ты учил их контролировать Шум.

– С разной степенью успеха – да, – кивнул он. – И да, ни один из моих офицеров никогда в жизни не принимал лекарства. Да и зачем бы? Зависеть от медикаментов – признак слабости.

Он был уже почти рядом с нами.

– Я есмь круг и круг есть я, – пробормотал я.

– Именно. Ты начал очень хорошо, Тодд. Так контролировать себя, причиняя тем женщинам несказанную боль…

Мой Шум встал красной стеной.

– Не смей говорить об этом! Я только делал, што ты мне велел…

– Я только выполнял приказ, – передразнил меня мэр. – Конечно. Главное оправдание подлецов от начала времен.

Он остановился в каких-нибудь пяти футах от нас.

– Будь так добр, помоги даме сойти с лошади, Тодд.

– Чего?

– Проблема, я так понимаю, в ее ногах. Ей понадобится твоя помощь, чтобы идти.

Я так до сих пор и держался за поводья. В голову пришла мысль, которую я постарался тут же похоронить поглубже.

Мальчик-жеребенок? – сказала Ангаррад.

– Заверяю тебя, Виола, – сказал мэр, – если ты подумываешь о том, чтобы скрыться на этом прекрасном животном, я всажу в Тодда гораздо больше одной пули. – Он перевел взгляд обратно на меня. – Сколько бы боли это ни причинило лично мне.

– Отпусти ее, – сказал я. – Я сделаю все, што ты захочешь.

– Кажется, я уже где-то это слышал. Помоги ей слезть.

Я медлил, прикидывая, может, стоит крепко шлепнуть Ангаррад по крупу, штобы она понесла… унесла отсюда Виолу подальше… может, так мне удастся ее спасти…

– Без вариантов, – сказала Виола, перекидывая ногу через луку. – Я тебя здесь не брошу.

Я обхватил ее руками и снял с седла. Ей пришлось прислониться ко мне, штобы устоять на ногах, но я ее поддержал.

– Изумительно, – одобрил мэр. – А теперь идемте внутрь и наконец-то побеседуем.

– Давайте начнем с того, што мне известно.

Он привел нас в… то, што раньше было комнатой с круглым окном из цветного стекла. Сейчас у нее не было двух стен и потолка. Окно имелось и все так же взирало вниз – но теперь на руины.

И посреди них – на небольшое расчищенное пространство со сломанным столом и двумя стульями.

Где сидели мы с Виолой.

– Например, мне известно, что ты не убивал Аарона, Тодд. Что ты так и не сделал последнего, самого важного шага к тому, чтобы стать мужчиной. И что убила его на самом деле Виола.

Она взяла меня за руку и крепко сжала: пусть его знает.

– Также мне известно, что это Виола сказала тебе, будто Ответ прячется на берегу океана, когда я отпустил тебя с ней поговорить.

Мой Шум взвился гневом и растерянностью. Еще одно пожатие, крепче прежнего.

– Я знаю, что вы послали мальчика по имени Ли предупредить Ответ. – Он оперся обеими руками о стол. – И, разумеется, я знаю точное время и место их атаки.

– Ты чудовище, – бросил я.

– Нет, – ответил он. – Просто лидер. Лидер, способный увидеть любую твою мысль – о тебе самом, о Виоле, обо мне, об этом городе, о тайнах, которые, как тебе кажется, ты надежно спрятал. Я вижу все, Тодд. Ты просто не слушаешь то, что я говорю.

Он смотрел на нас, не выпуская из рук ружья.

– Я знал все о сегодняшних планах Ответа еще до того, как ты хотя бы рот раскрыл.

Я выпрямился на стуле.

– Ты – што?

– Я объявил полную мобилизацию еще до того, как мы начали допрашивать Виолу.

Я начал подыматься со стула.

– Так ты пытал ее ни за што ни про што?

– Сядь.

Легкая вспышка подкосила мне колени – достаточно, штобы я плюхнулся обратно.

– Совсем не ни за что, Тодд. Ты уже достаточно хорошо меня знаешь, чтобы понимать: я никогда не действую без цели.

Он отошел от стола и принялся за любимое дело: разглагольствовать на ходу.

– Ты для меня абсолютно прозрачен, Тодд. С самой первой нашей встречи здесь, в этой комнате, и до нынешнего момента, когда ты сидишь здесь передо мной. Я знал все. И всегда. В отличие от твоей юной подруги. – Он посмотрел на нее. – Которая оказалась более крепким орешком, чем я предполагал.

Виола нахмурилась. Если бы у нее был Шум, она бы наверняка ему сейчас врезала.

Мне в голову пришла мысль…

– Даже не пытайся, – покачал головой мэр. – Ты еще и близко не такой продвинутый. Даже капитану Моллоту пока только предстоит овладеть этим умением. Ты просто рискуешь сильно себе навредить. – Он устремил на меня внимательный взгляд. – Но ты мог бы научиться, Тодд. Ты мог бы пойти очень, очень далеко. Куда дальше этих несчастных идиотов, пришедших со мной из Прентисстауна. Бедный мистер Коллинз годится хорошо если в лакеи, а капитан Моллот – просто доморощенный садист, но ты, Тодд, ты. – Его глаза сверкнули. – Ты мог бы вести за собой целые армии.

– Не хочу я вести никакие армии, – огрызнулся я.

Он ответил улыбкой.

– Возможно, у тебя не будет выбора.

– Выбор есть всегда, – подала голос Виола.

– О, люди очень любят такое говорить, – кивнул мэр. – Они от этого лучше себя чувствуют.

Он приближался ко мне, глядя прямо в глаза.

– Но я давно за тобой наблюдаю, Тодд. Мальчик, который не может убить другого человека. Мальчик, готовый рискнуть жизнью, чтобы спасти свою возлюбленную Виолу. Мальчик, который чувствовал такую вину за все свои ужасные поступки, что попытался отключить все эмоции. И который до сих пор ощущает каждую боль, каждую муку, увиденную на лицах заклейменных им женщин.

Он наклонился, почти лицом к лицу.

– Мальчик, который отказался продавать свою душу.

Я чувствовал его. Он был у меня в Шуме, шарил по нему, опрокидывал вещи, переворачивал комнату вверх дном, и все это – у меня в голове.

– Я делал плохие вещи, – сказал я, хотя вовсе не собирался этого говорить.

– Но ты страдал от этого, Тодд. – Теперь он говорил мягче, почти нежно. – Ты сам – твой худший враг. Ты наказываешь себя куда суровее, чем я мог даже надеяться. Да, у мужчин есть Шум, и они пользуются им, только чтобы себя умерщвлять – каждый раз, еще хоть немножко. Но ты, Тодд – ты не можешь этого сделать, даже если очень хочешь. Ты чувствуешь, Тодд, больше всех, кого я знаю. Ты чувствуешь.

– Заткнись. – Я попытался отвести взгляд, но не смог.

– И это делает тебя сильным, Тодд Хьюитт. Это делает тебя могущественным. В этом отупелом мире, где слишком много информации, способность чувствовать – воистину великий дар, мальчик мой.

Я схватился за голову, заткнул уши, но все равно продолжал его слышать.

– Ты – единственный, кого я не сумел сломить, Тодд. Единственный, кто не пал. Ты остаешься невинным, несмотря на то что руки у тебя в крови. И только ты зовешь меня в Шуме мэром.

– Никакой я не невинный! – заорал я, все еще затыкая уши.

– Ты мог бы править рядом со мной, Тодд. Ты мог бы стать моей правой рукой. А когда ты научишься контролировать Шум, тебе, возможно, хватит сил победить даже меня.

И сквозь все мое тело громом прошли слова:

Я есмь Круг и Круг есть я.

– Прекрати!

Кажется, это закричала Виола, но она была где-то очень далеко.

Мэр положил руку мне на плечо.

– Ты мог бы быть моим сыном, Тодд Хьюитт. Моим подлинным и истинным наследником. Я всегда хотел такого, который бы не…

– Па?

Это услышали все. Слово прошило комнату, как пуля – туман.

Шум у меня в голове смолк, мэр резко отшагнул назад. Я снова мог нормально дышать.

Позади нас стоял Дэйви, с ружьем в руке. Он под узцы завел Бурелома вверх по ступеням и теперь озирал окружающую разруху и нас троих посреди нее.

– Что тут происходит? Кто эти люди на земле у входа?

– Что ты здесь делаешь? – рявкнул мэр, хмурясь. – Битва уже выиграна?

– Нет, па. – Дэйви полез к нам через кучи щебня. – Это была уловка. – Он добрался до моего стула и приветливо кивнул. – Здорово, Тодд.

На Виолу глянул мельком, но посмотреть ей в глаза не сумел.

– Что еще за уловка? – требовательно вопросил мэр, уже свирепея безо всякого ответа.

– Ответ не атаковал с той стороны. Мы зашли в лес, довольно далеко, но там не было никого, нигде.

Я услышал, как Виола тихонько ахнула – удивленно, радостно. Не смогла сдержаться.

Мэр обратил на нее яростный взгляд; за лицом одна за другой катались мысли, одна остановилась.

Он поднял ружье и прицелился в нее.

– Ты хотела бы нам что-то рассказать, Виола?

40

Ничто не меняется, меняется всё

[Виола]

Тодд уже вскочил со своего стула и стоял теперь между мэром и мной. Шум полыхал так высоко и яростно, что мэр даже попятился, хоть и всего на один шаг.

– Видишь, какая в тебе сила, мой мальчик? Поэтому-то ты и смотрел, как ее допрашивают. Страдания делают тебя сильным. Я научу тебя, как взять это под контроль, и тогда мы вместе…

– Ты причинил ей боль, – очень медленно и четко произнес Тодд. – И теперь я оторву тебе все конечности одну за другой.

– Я тебе верю, – улыбнулся мэр, поднимая ружье. – И тем не менее.

– Тодд, – сказала я.

Он обернулся.

– Вот так он и побеждает. Обманом обращает нас друг против друга. Все, как ты и говорила. Но сейчас все закончится…

– Тодд. – Я уже начала вставать, но чертовы лодыжки отказались меня держать, я зашаталась…

Тодд протянул руку…

Но поймал меня Дэйви.

Это Дэйви не дал мне упасть и усадил обратно на стул.

Он по-прежнему не смотрел мне в глаза. Ни мне, ни Тодду. Ни отцу. Его Шум замелькал желтым от смятения и растерянности; он отпустил меня и отошел.

– Что ж, спасибо, Дэвид. – Мэр и сам не смог скрыть удивления. – А теперь, – он повернулся обратно ко мне, – будь так добра и расскажи мне настоящий план атаки Ответа.

– Не говори ему ничего, – бросил Тодд.

– Я ничего и не знаю, – сказала я. – Ли, вероятно, добрался…

– Ему бы все равно не хватило времени, и ты сама это прекрасно знаешь, – перебил меня мэр. – Случилась совершенно очевидная вещь, Виола. Твоя мистрис снова тебя обманула. Если бы с бомбой все вышло, как она планировала, ложная информация уже не имела бы никакого значения, потому что и ты, и, как она надеялась, я, были бы уже мертвы. А вот если бы тебя поймали… Лучше всего лжет тот, кто искренне верит в правдивость своей лжи.

Я ничего на это не сказала. Как она могла меня обмануть, если это Ли подслушал…

Но тут я подумала…

Она же наверняка специально дала ему подслушать.

Потому что знала: он все мне перескажет.

– Ее план превосходно сработал, правда, Виола? – Солнце почти зашло; тень легла на лицо мэра, уронив его в черноту. – Интрига на интриге, одна ложь за другой. Она вертела тобой, как хотела, не так ли?

– Она тебя победит. – Я сверкнула на него глазами. – Она такая же безжалостная, как ты.

– Или более, смею заметить, – улыбнулся он.

– Па? – подал голос Дэйви.

Мэр моргнул, словно успел забыть, что его сын вообще здесь.

– Да, Дэвид?

– Армия, па? – Шум Дэйви был сбит с толку и сердился, пытаясь понять, что делает его отец… и не понимая. – Что нам делать теперь? Куда нам идти? Капитан Моллот ждет твоих приказаний.

Повсюду вокруг тихий испуганный РЕВ Нового Прентисстауна сочился из домов, но в окнах по-прежнему не мелькало ни одного лица. Из-за холма с зазубриной неслось более темное, невнятное жужжание армии. Их все еще было видно – далеко, на холме: поблескивали, как севший на землю рой жуков, карабкающихся, поскальзывающихся на чужих панцирях.

А тут сидели мы, с мэром и его сыном, в открытых всему свету развалинах собора… будто единственные люди на планете.

– Да, Виола. – Мэр снова повернулся ко мне. – Тебе слово. Расскажи, что нам делать теперь?

– Вам – проигрывать. – Я встретила его взгляд не мигая. – И падать.

– Откуда они пойдут, Виола? – улыбнулся он мне. – Ты же умная девочка. Ты наверняка что-то слышала, какой-то намек на ее настоящие планы…

– Она ничего тебе не скажет, – бросил Тодд.

– Не скажу, – подтвердила я. – Потому что не знаю.

И я правда думала, что не знаю…

Если только то, что она мне сказала про восточную дорогу…

– Я жду, Виола. – Дуло ружья уперлось Тодду в лоб. – И цена – его жизнь.

– Па! – Шум Дэйви плеснул шоком. – Ты что делаешь?!

– Не твое дело, Дэвид. Садись обратно на коня. Отвезешь сообщение капитану Моллоту.

– Ты прицелился в Тодда, па!

Тодд даже обернулся посмотреть на него. И я тоже. И мэр.

– Ты же не станешь в него стрелять! Ты не можешь! – Его щеки так раскраснелись, что пламенели даже на фоне заката. – Ты же говорил, он твой второй сын!

Последовало неловкое молчание. Дэйви пытался утоптать свой Шум обратно в голову.

– Видишь, что я имел в виду, когда говорил о власти, Тодд? – сказал мэр. – Погляди, как ты повлиял на моего сына. У тебя уже есть последователь.

Тут Дэйви наконец рискнул встретиться со мной взглядом.

– Скажи ему, где они. – Его Шум был встревожен, напуган, подавлен – тем, как все разворачивалось. – Давай, скажи ему!

Я посмотрела на Тодда.

Он глядел на ружье в руках Дэйви.

– Да, Виола, расскажи, чего же ты упрямишься? – подхватил мэр. – Включи голову – какие у тебя предположения? Они пойдут с запада? – Он обратил взор к водопаду, высшей точке горизонта, где за зигзаг дороги, взрезавший склон, уже падало солнце (склон, по которому я лишь один раз в жизни спустилась, и то не сама, и никогда не поднималась). – Или с севера? Хотя там им придется как-то переправиться через реку… Или тот холм к востоку? Да, возможно, даже тот самый, на котором твоя мистрис взорвала башню, а вместе с ней – твой последний шанс выйти на связь со своими людьми.

Я стиснула зубы.

– Все еще верна ей после всего этого, а?

Я молчала.

– Мы могли бы разослать отряды, па, – встрял Дэйви. – В разные стороны. Должны же они откуда-то прийти.

С минуту мэр уничтожал нас взглядом, потом повернулся к сыну.

– Езжай, скажи капитану Моллоту…

Его прервал дальний БУМ-М-М.

– Это точно на востоке, – оценил Дэйви, когда все машинально посмотрели туда, хоть в той стороне и торчала уцелевшая стена собора.

Так это и правда восток.

Та самая дорога, про которую она мне сказала сама.

Мастерски заставив думать, что правда – это ложь, а ложь – правда.

Если я отсюда выберусь, мы с мистрис Койл точно пойдем перемолвимся словечком, только она и я.

– Управление Вопроса, – прошептал мэр. – Ну, конечно! Где еще они бы…

Он замолчал, склонил голову набок, прислушался. Мы опоздали за ним на несколько секунд – чей-то Шум стремглав бежал к собору, сзади, по дороге, по которой мы сами сюда приехали… огибал угол, вперед, на крыльцо, пыхтел тяжело…

Это оказался рыжий. Тот самый, дезертир. Явно не соображая, кто перед ним, он ворвался, чуть не падая, на наш пятачок.

– Ответ! – выдохнул он. – Ответ идет!

От мэра прилетел удар Шума, и рыжий чуть не опрокинулся навзничь, но чудом устоял на ногах.

– Спокойно, рядовой, – приказал мэр. – Выражайтесь яснее.

Солдат едва переводил дух и яснее выражался с большим трудом.

– Они захватили Управление Вопроса. – Он таращился мэру в глаза, пойманный его взглядом. – Перебили всю стражу.

– Ну конечно, а как же иначе? – Мэр и не думал его отпускать. – Сколько их там?

– Две сотни человек, – рыжий даже моргать перестал, – но они выпускают заключенных.

– Вооружение?

– Ружья. Трассирующие бомбы. Гранатометы. Осадные орудия на телегах.

Этот взгляд.

– Ход битвы?

– Они отчаянно дерутся.

Бровь мэра поползла вверх; выражение глаз не изменилось.

– Они отчаянно дерутся, сэр. – Кажется, рыжий не смог бы отвести глаза, даже если бы очень захотел; издалека донесся еще один БУМ-М-М, и все, кроме солдата и мэра, дернулись. – Они пришли воевать, сэр.

– Значит, – мэр продолжал держать его взглядом, – ты должен быть сейчас там и пытаться их остановить, не так ли?

– Сэр?

– Ты должен взять ружье и не дать Ответу разрушить твой родной город.

Солдат как-то смутился, но моргать не начал.

– Я должен…

– Ты должен быть на передовой, солдат, ибо это час нужды нашей.

– Час нужды нашей… – пробормотал тот, не слыша сам себя.

– Па? – встрял Дэйви, но отец оставил его реплику без внимания.

– Чего же ты ждешь, солдат? Пора идти в бой.

– Пора идти в бой, – повторил рыжий.

– Пошел! – рявкнул внезапно мэр, и солдат дал стрекача – обратно, по той же дороге, навстречу Ответу, с ружьем наперевес, что-то нечленораздельно крича.

Он бежал к врагу так же быстро, как только что бежал от него.

Мы смотрели ему вслед в потрясенном молчании.

Тодд таращился на мэра, открыв рот.

– Да, милый мальчик, и это тоже.

– Да ты же его все равно что убил, – воскликнул Тодд. – Что бы ты с ним ни сделал…

– …я заставил его понять, в чем его долг. Не больше и не меньше. Увы, сколь бы интересна ни была эта дискуссия, нам придется закончить ее позже. Боюсь, мне придется приказать Дэйви связать вас обоих.

– Па? – У Дэйви чуть глаза на лоб не вылезли.

– Затем ты поедешь к капитану Моллоту и скажешь ему, чтобы немедленно вел армию по дороге обратно. – Он метнул взгляд на дальний холм, где ждали его войска. – Пора со всем этим кончать.

– Не могу я его вязать, па – это же Тодд!

Мэр даже не взглянул на него.

– Довольно, Дэвид. Когда я отдаю тебе прямой приказ…

Бум-м-м!

Он умолк. Все посмотрели вверх.

Потому что на этот раз оно было другое, совсем другой звук. Послышался тихий в-в-вух-х-х, а затем воздух наполнился рокотом, который с каждой секундой становился сильнее.

Тодд в смятении посмотрел на меня.

Я только пожала плечами.

– Никогда раньше такого не слышала.

Рев нарастал, охватывая все темнеющее небо целиком.

– Енто на бомбу не похоже, – прокомментировал Дэйви.

– Виола, что это та… – начал мэр, но замолчал и повернулся к…

…потому што мы все одновременно поняли, што…

…звук шел не с востока.

– Вон там! – Дэйви вскинул руку, тыча в сторону водопада, где небо уже ярко розовело закатными красками.

– Для трассирующей бомбы это слишком громко. – Мэр снова впился в меня взглядом; кожа у него на скулах натянулась. – У них что, есть ракеты? – Одним исполинским шагом он перемахнул разделявшее нас пространство и практически навис надо мной. – Они изготовили себе ракеты?

– Назад! – Тодд снова попытался вклиниться между нами.

– Я узнаю, что это такое, Виола! – прорычал мэр. – Потому что ты мне скажешь!

– Я понятия не имею, что это такое! – рявкнула я в ответ.

– Только тронь ее пальцем! – орал Тодд.

– Оно нарастает! – Дэйви попытался зажать уши ладонями.

Все обратились лицом на запад. Точка взошла над горизонтом, растворилась в последних лучах солнца и объявилась снова и принялась расти.

…потому что двигалась прямо на город.

– Виола! – завопил мэр и, стиснув зубы, ударил в меня Шумом, но я все равно не почувствовала, что там чувствуют мужчины.

Увы.

– ДА НЕ ЗНАЮ Я! – Я попыталась перекричать этот рев.

А потом Дэйви, который не отрывал от точки глаз всю дорогу, сказал это.

– Корабль! – произнес он.

41

Звездный час Дэйви Прентисса

[Тодд]

Это корабль.

Это чертов трепаный корабль.

– Твои люди, – сказал я Виоле.

Она качала головой – не штобы сказать нет, а просто… глядя, как он вздымается над водопадом.

– Слишком маленький для поселенческого корабля, – сказал Дэйви.

– И слишком рано. – Мэр прицелился в него из ружья, словно собирался подстрелить простой пулей и с такого расстояния. – До него еще минимум пара месяцев.

Но Виола не собиралась спокойно выслушивать эти версии. У нее на лице занималась надежда, такая мучительная, што у меня сердце разрывалось просто на это смотреть.

– Разведчик, – прошептала она так тихо, што услышал только я. – Еще один разведчик. Они послали его меня искать.

Я обернулся.

Корабль перевалил кромку водопада и взмыл над рекой.

Действительно разведчик, совсем как тот, на котором она рухнула в болото… когда погибли ее родители, а она осталась одна на незнакомой планете все эти месяцы… все эти жизни назад. Огромный, как дом, с кургузыми крыльями, слишком короткими с виду, штобы держать его в воздухе; огонь бьет из хвостового отсека… а он летит, летит, летит над рекой, вдоль нее, словно по дороге, простершейся в сотнях футов под ним.

Мы стояли и смотрели, как он летит к нам.

– Дэвид, – приказал мэр, не отрывая от него глаз. – Приведи мою лошадь.

Но Дэйви его не слышал. Он стоял, обратив лицо к небу, и Шум его полнился изумлением и восторгом.

О да, я точно знал, што он сейчас чувствует.

В Новом свете ничего не летало – никогда, кроме птиц. У нас были машины, которые ездили по дорогам, делебайки, несколько делекаров, но в основном все пользовались лошадьми и волами, да собственными ногами в придачу.

Потому што у нас не было крыльев.

Корабль пролетел над рекой, поравнялся с собором и прошел практически у нас над головой, без остановки, так близко, што можно было разглядеть огни у него на брюхе и небо над соплами, идущее рябью от жара. Он пролетел мимо, дальше по реке.

К востоку.

К Ответу.

– Дэвид! – резко бросил мэр.

– Помоги мне подняться, – прошептала Виола. – Мне нужно к ним. Нужно идти.

Глаза у нее были совершенно дикие. Она тяжело дышала и так на меня смотрела, што я чувствовал взгляд на ощупь, словно вещь.

– Конечно, он тебе поможет, – сказал мэр, наставляя на нее ружье. – Потому что ты пойдешь со мной.

– Что?!

– Они – твои люди, Виола. Они гадают, куда ты запропастилась. Я могу доставить тебя прямо к ним или… – он перевел взгляд на меня, – с прискорбием сообщить им, что ты погибла при крушении. Какой вариант ты предпочитаешь?

– Никуда я с тобой не пойду, – отрезала она. – Ты убийца и лжец…

– Дэвид, – он не дослушал ее, – ты остаешься охранять Тодда, пока я отвезу Виолу на ее корабль. Полагаю, Виола, ты хорошо знаешь, каким нетерпеливым становится мой сын, когда у него в руках ружье и кто-то отказывается сотрудничать.

Виола наградила Дэйви свирепым взглядом. Я тоже посмотрел: стоит действительно с ружьем в руках, смотрит поочередно то на па, то на меня.

Шум у него так и бурлил.

И говорил ясно и понятно, што в меня он стрелять ни при каких обстоятельствах не будет.

– Па? – произнес он вслух.

– Довольно, Дэвид. – Мэр нахмурился, попытался поймать его взгляд…

И поймал.

– Ты сделаешь, как я сказал. Ты свяжешь Тодда веревкой, которую он сам так любезно принес, и станешь его сторожить. А когда я вернусь с нашими новоприбывшими гостями, все будет мирно и счастливо. И начнется новая жизнь.

– Новая жизнь, – пробормотал Дэйви с остекленевшими глазами – совсем как у того рыжего солдатика.

Все сомнения и вопрошания из его Шума враз куда-то делись.

Так человек склоняется перед волей другого.

И тут мне в голову пришла идея.

Прости, Дэйви.

– И ты позволишь ему так с тобой разговаривать, Дэйви?

Он заморгал.

– Что?

…и отвел от отца взгляд.

– Ты позволишь ему тыкать ружьем в меня и Виолу?

– Тодд… – предостерегающе начал мэр.

– Ты говоришь, што слышишь весь Шум, – бросил я ему, но глядя на Дэйви, не отпуская его взгляд. – Ты всю дорогу твердил, што знаешь все на свете, но ты даже собственного сына почти не знаешь, так ведь?

– Дэвид… – сказал мэр.

Но взгляд его сына теперь принадлежал мне.

– Ты хочешь, штобы опять все вышло по-евойному? – спросил я у Дэйви. – Дашь ему снова гонять тебя в хвост и в гриву и даже не похвалить потом?

Дэйви нервно таращился на меня, словно пытаясь выморгать все то, што отец сейчас насовал ему в голову.

– Этот корабль изменит все, Дэйви, – продолжал я. – Целая новая толпа людей. Их там на целый город, и они смогут превратить это место во што-то лучшее – лучше, чем нынешний вонючий нужник.

– Дэвид! – Вспышка Шума прилетела от мэра, и Дэйви пошатнулся.

– Па, перестань, – сказал он.

– Кто, по-твоему, должен добраться до корабля первым, Дэйви? – продолжал я. – Мы с Виолой, штобы привести помощь? Или твой па, штобы он и ими тоже смог править?

– Умолкни! – приказал мне мэр. – Забыл, у кого ружье?

– У Дэйви, вообще-то, тоже, – ответил я.

Последовала небольшая пауза, за которую мы все пронаблюдали, как Дэйви вспоминает, што у него и правда есть ружье.

Еще одна вспышка Шума. Дэйви снова дернулся.

– Исусе, па, уже заканчивай, еть твою!

Но штобы сказать это, он посмотрел на отца.

…который снова поймал его взгляд.

– Свяжи Тодда и приведи мою лошадь, Дэвид. – Мэр держал его, как клещами.

– Па? – Голос Дэйви сделался тих и спокоен.

– Моего коня. Он снаружи, позади собора.

– Вклинься между ними, – прошипела мне в ухо Виола. – Нарушь зрительный контакт!

Я шевельнулся, но мэр молниеносно перевел ствол на Виолу, не отрываясь от Дэйви.

– Один только шаг, Тодд, – предупредил он.

Я замер.

– Приведи мне коня, сын, – сказал мэр. – И мы с тобой вместе поедем приветствовать новых поселенцев, ты и я. – Он наградил Дэйви улыбкой. – Ты будешь моим принцем.

– Это он уже говорил, – заметил я Дэйви. – Но не тебе.

– Он контролирует тебя! – вскрикнула Виола. – Он использует Шум, чтобы…

– Будь так добр, вели Виоле помолчать, – предложил мэр.

– Виола, помолчи, – передал Дэйви; голос его был мягок, глаза не мигали.

– Дэйви! – крикнул я.

– Он просто пытается тебя контролировать, Дэвид. – Мэр повысил голос. – Как делал с самого начала.

– Што?! – не поверил своим ушам я.

– С самого начала, – пролепетал Дэйви.

– Кто, по-твоему, не давал тебе продвигаться по службе? – говорил мэр – и о да, он говорил это Дэйви прямо в мозг. – Кто, по-твоему, рассказывает мне обо всех твоих проступках и неудачах?

– Тодд? – слабо спросил Дэйви.

– Он лжет, – воскликнул я. – Посмотри на меня!

Но у Дэйви уже начался перегруз. Он глядел как замороженный на своего па и перестал шевелиться вообще.

Мэр испустил тяжкий вздох.

– Вижу, мне все придется делать самому.

Он шагнул вперед, дулом велев нам отступить, схватил Виолу и вздернул на ноги – она вскрикнула от боли в ногах. Я машинально подался вперед, помочь ей, но он вытолкнул ее перед собой и упер ружье в спину.

Я уже открыл было рот – кричать, угрожать, ругаться, но…

Первым заговорил Дэйви.

– Корабль садится, – тихо произнес он.

Все обратились на восток. Корабль закладывал медленную дугу над вершиной холма…

может, даже того самого, где раньше стояла башня…

еще круг, и он завис над верхушками деревьев…

и неспешно пошел вниз, исчезая из виду…

я поглядел на Дэйви – взгляд у него был все такой же затуманенный, растерянный…

…но на отца он больше не смотрел…

…он смотрел на корабль…

…а потом повернулся и посмотрел на меня…

– Тодд? – Он словно только што начал просыпаться…

…и вот оно, ружье, висит у него в безвольной руке…

…еще раз…

прости меня, Дэйв.

Я прыгнул к нему и выхватил ствол. Дэйви даже не сопротивлялся – просто выпустил его, тот скользнул из его руки в мою, и вот я уже поднимаю ружье, взвожу курок, целюсь в мэра.

…который улыбался мне в лицо, наставив свое между лопаток Виоле.

– Итак, у нас, кажется, паритет? – Он ухмыльнулся от уха до уха.

– Отпусти ее.

– Пожалуйста, забери свое ружье у Тодда назад, Дэвид, – велел мэр, но смотреть ему все равно пришлось на меня, не спуская с мушки.

– Даже не думай, Дэйви! – рявкнул я.

– Прекратите! – невнятно, густо проговорил он (Шум уже начал подниматься) и схватился за голову руками. – Вы, оба, просто, еть, прекратите все это!

Но мэр продолжал смотреть на меня, а я – на него.

Вой садящегося корабля поглотил город, Шум идущей назад с холма армии, далекие бум-м-м наступающего Ответа, тайный перепуганный РЕВ Нового Прентисстауна со всех сторон… и все эти люди знать не знали, што все их будущее сейчас зависит от нас, в эту самую секунду – от меня и мэра с ружьями наперевес.

– Отпусти ее, – повторил я.

– Это вряд ли, Тодд. – Рокот Шума долетел с его стороны.

– У меня палец на курке, – сообщил я. – Только попробуй тронуть меня Шумом, и ты труп.

– Честно и прямо, – одобрил он. – Но вот о чем тебе стоило бы себя спросить, мой дорогой Тодд: если ты решишь все-таки спустить курок, сможешь ли ты сделать это достаточно быстро, опередив меня? Я ведь просто могу спустить свой. Моя смерть унесет и твою возлюбленную Виолу. Ты сможешь потом с этим жить?

Он чуть склонил голову набок.

– Ты-то все равно будешь мертв, – сказал я.

– Как и она.

– Давай, Тодд, – обронила Виола. – Не дай ему выиграть.

– Этого тоже не будет, – ответил я.

– Ты что, позволишь ему держать твоего родного отца на мушке, Дэвид? – спросил сына мэр.

Но смотрел при этом все равно на меня.

– Времена меняются, Дэйви, – сказал я, не отрываясь от мэра. – Нам всем пора решать, што и как будет дальше. И тебе в том числе.

– Ну почему надо обязательно так? – подал голос Дэйви. – Мы могли бы поехать все вместе. Сели бы на коней и…

– Нет, Дэвид, – оборвал его мэр. – Так совершенно не пойдет.

– Опусти ружье, – велел я. – Опусти ружье, и покончим со всем этим.

Его глаза сверкнули, и я понял, што сейчас будет…

– Прекрати! – Я неистово заморгал и уставился в точку у него над плечом.

– Тебе все равно не победить, – сказал мэр, и я услышал его голос вдвое… втрое… как будто легион мэров вещал у меня в голове. – Ты не сможешь убить меня и спасти ее, Тодд. Мы все знаем, што на это ты никогда не пойдешь.

Он шагнул вперед, толкнув ее перед собой. Она снова закричала от боли.

И я отступил.

– Не смотри ему в глаза, – сказала она.

– Я пытаюсь… – Но сам звук его голоса уже был внутри меня.

– Это не поражение, Тодд. – Это прозвучало так громко, што у меня, кажется, завибрировал мозг. – Я хочу твоей смерти не больше, чем своей собственной. Все, что я говорил раньше, была чистая правда. Я хочу, чтобы ты был на моей стороне. Чтобы стал частью будущего, которое мы создадим вместе – с теми, кто выйдет из этого корабля.

– Заткнись!

Но он уже снова шагал вперед…

а я назад.

…пока не оказался дальше Дэйви, у него за спиной.

– Я и Виоле не хочу никакого вреда, – продолжал он. – Я всю дорогу обещал вам будущее. Это обещание все еще в силе.

Я уже давно на него не смотрел, но голос свербел у меня в черепе, наливал его тяжестью… ведь куда как проще было бы…

– Не слушай его! – выкрикнула Виола. – Он врет!

– Тодд, – сказал мэр. – Я считаю тебя моим сыном. Правда.

– Слышишь, Тодд? – Дэйви повернулся ко мне, его Шум – весь надежда и свет.

Этот Шум тянулся ко мне, надежда и печаль – словно пальцы, словно руки, и они просили меня, они умоляли опустить ружье, просто взять и опустить его, и пусть опять все будет хорошо, пусть только то, што сейчас, прекратится…

– Мы могли бы быть братьями, – проговорил он.

И я посмотрел ему в глаза…

…я увидел в них себя, себя – у него в Шуме, и мэра как моего отца, и его, Дэйви, как брата, и Виолу как сестру…

…я увидел, как полная надежды улыбка занимается у него на губах…

и в третий раз мне пришлось попросить:

прости меня, Дэйви.

Потому што я перевел ствол ружья на него.

– Отпусти ее, – сказал я мэру, не в силах глядеть Дэйви в лицо.

– Тодд? – Дэйви наморщил лоб.

– Просто сделай это! – рявкнул я.

– Или ты – что? – подхватил мэр. – Застрелишь его?

Шум Дэйви хлестал через край вопросительными знаками, удивленный, потрясенный…

А за всем этим вставало предательство…

– Отвечай, Тодд, – приказал мэр. – Или ты – что?

– Тодд? – повторил Дэйви уже тише.

Я быстро глянул ему в глаза и отвел взгляд.

– Или я застрелю Дэйви, – сказал я. – Я убью твоего сына.

Шум хлынул разочарованием… таким густым, што оно опадало с Дэйви комьями, будто грязь. Там даже злости не было, в Шуме, отчего становилось только хуже. Ему даже в голову не приходило кинуться на меня, прыгнуть, толкнуть, отнять ружье…

В Шуме стоял я, и я держал Дэйви на мушке.

Его единственный друг целился в него из ружья.

– Прости, – прошептал я.

Но, судя по лицу, он меня так и не услышал.

– Я же принес тебе книгу, – тихо сказал он. – Я отдал тебе твою книгу.

– Отпусти Виолу! – крикнул я, еще громче от ярости на себя самого. – Или, клянусь богом…

– Ну так давай, – пожал плечами мэр. – Застрели его.

Дэйви уставился на мэра.

– Па?

– Все равно как сын он никуда не годится, – сказал тот, все еще подталкивая Виолу стволом в спину. – Зачем, по-твоему, я послал его на передовую? Надеялся, что он хотя бы погибнет смертью героя.

Лицо Виолы исказилось от боли, но дело было далеко не только в лодыжках.

– Так и не научился контролировать Шум, – продолжал мэр, глядя на сына, чей Шум…

…я даже рассказать не возьмусь, на што был сейчас похож его Шум.

– Никогда не выполнял приказы, от которых не смог увильнуть. Тебя не поймал. С Виолой не разобрался. Чуть-чуть начал исправляться в последнее время, да и то лишь благодаря твоему влиянию, Тодд.

– Па… – начал Дэйви.

Но па не обращал на него внимания.

– Ты – тот сын, которого я всегда хотел, Тодд. Только ты. И никогда – вот это пустое место.

Дэвидов Шум…

Исусе, Дэвидов Шум сейчас…

– ОТПУСТИ ЕЕ! – заорал я во всю глотку, только штобы не слышать всего этого. – Я застрелю его, я убью его!

– Не убьешь, – улыбнулся мэр. – Все знают, что ты не убийца, Тодд.

И еще один толчок в спину Виолы…

И еще один ее вскрик…

Виола, думаю я…

Виола…

Скрипнув зубами, я поднимаю ружье…

Взвожу курок…

…и говорю чистую правду:

– Я убью, штобы спасти ее.

Мэр перестал продвигаться вперед. Он остановился. Он посмотрел на меня, на Дэйви и снова на меня.

– Па? – Лицо у Дэйви все скривилось, смялось.

Мэр уставился на меня, прочел мой Шум.

– А ведь действительно, – пробормотал он почти себе под нос. – Ты его убьешь. Ради нее.

Глаза Дэйви были совершенно мокрые, но в них уже вставала ярость.

– Не надо, Тодд. Не делай этого.

– Отпусти ее, – снова велел я. – Сейчас же.

Снова на Дэйви, снова на меня. Я серьезно, увидел он. Я правда это сделаю.

– Просто опусти ствол, – прорычал я, не глядя Дэйви в глаза, не глядя ему в Шум. – Все кончено.

Мэр сделал глубокий вдох, потом выпустил воздух.

– Очень хорошо, Тодд, – сказал он. – Как пожелаешь.

И сделал шаг назад от Виолы.

Мои плечи расслабились.

А он выстрелил.

42

Развязка

[Виола]

– Тодд! – закричала я.

Звук рвущегося воздуха пронесся мимо уха, стерев все остальное, все – кроме него… целый мир упал в незнание: жив ли он или уже нет, попали ли в него…

Но нет, это не он.

Он все так же стоял, сжимая в руках ружье…

…которое так и не выстрелило.

Стоял рядом с Дэйви…

…который уже падал на колени…

…и два облачка пыли взвивались, выбитые из щебенки…

– Па? – произнес он умоляющим голосом, будто маленький котенок.

А потом кашлянул, и на губы выплеснулась кровь.

– Дэйви? – Голос Тодда прыгнул вверх, словно это его только что подстрелили.

И я увидела.

Увидела дырку у Дэйви в груди, в материи гимнастерки, пониже ключиц…

Тодд бросился к нему, упал на колени, закричал…

– Дэйви!!!

Но Дэйвин Шум был весь обращен к отцу…

…вопросительные знаки разлетались во все стороны…

…на лице абсолютный шок…

…рука тянется к ране…

…он кашлянул…

…позыв к рвоте…

Взгляд Тодда тоже был устремлен на мэра…

Шум бурлил…

– ШТО ТЫ НАДЕЛАЛ?..

[Тодд]

– Што ты наделал? – закричал я.

– Я убрал его из уравнения, – спокойно ответил мэр.

– Па? – снова, уже в который раз повторил Дэйви и протянул к нему руку, всю в крови.

Но его па смотрел исключительно на меня.

– Ты всегда был мне истинным сыном, Тодд, – сказал он. – Более истинным, чем он. У тебя был потенциал, была сила. Я бы гордился, если бы ты встал рядом со мной.

Па? – спросил Шум его сына.

Он же все это слышит…

– Ты чертов монстр, – процедил я. – Я тебя убью…

– Ты присоединишься ко мне, – возразил мэр. – Ты и сам это знаешь. Это просто дело времени. Дэвид был слаб – просто помеха…

– ЗАТКНИСЬ! – завопил я.

И услышал:

Тодд?

Я опустил глаза…

Дэйви смотрел на меня…

его Шум шел вихрями…

вопросительные знаки, смятение, страх…

И Тодд?

Тодд?

Прости меня…

Прости…

– Дэйви, не надо… – начал говорить я…

но его Шум вскипел…

и я увидел…

увидел…

я наконец увидел правду…

он показывал мне правду…

то, што он до сих пор от меня прятал…

про Бена…

очень быстро, очень путано, торопливо…

как Бен бежит по дороге к Дэйви…

как конь под ним встает на дыбы…

как Дэйви, падая с него, палит из ружья…

и пуля бьет Бена в грудь…

Как Бен, шатаясь, бредет к обочине, в кусты…

а Дэйви слишком испуган, штобы пойти следом…

и штобы сказать мне правду потом, после того, как я стал его единственным в жизни другом…

Я не хотел, сказал его Шум…

– Дэйви…

Прости меня, подумал он…

И это кругом была правда…

Он правда сожалел, просил простить его…

За все

За Прентисстаун…

За Виолу…

За Бена…

За все провалы, все ошибки…

За то, што подвел своего па…

Он смотрел на меня снизу вверх…

Он просил меня…

Просил…

Будто я был единственным в целом свете, кто мог его простить…

Словно только у меня была такая власть…

Тодд?..

Пожалуйста…

А я только и мог вымолвить:

– Дэйви…

Слишком много ужаса, слишком – у него в Шуме…

Ужас и хаос…

Слишком…

а потом оно стихло.

Дэйви обмяк – глаза открыты, все еще смотрят на меня, все еще просят (клянусь), штобы я его простил.

Он лежал на земле, совсем неподвижно.

Дэйви Прентисс. Мертвый.

[Виола]

– Ты чокнулся, – сказала я мэру позади меня.

– Вовсе нет, – возразил он. – Вы оба были правы – всю дорогу. Никогда не люби кого-то настолько, чтобы через него тебя можно было контролировать.

Солнце уже село, но небо было все залито розовым. Шум города РЕВЕЛ; издалека донесся новый бум-м-м! – это к нам шел Ответ. Корабль, судя по всему, уже сел, открывал шлюзы… Кто-то – возможно, Симона Уоткинс или Брэдли Тенч… люди, которых я знала, которые знали меня… – выглядывал наружу, гадая, што это за места кругом.

И Тодд стоял на коленях над телом Дэйви Прентисса.

А потом он поднял голову…

Его Шум кипел и пылал – в нем слышались горе и стыд, и гнев…

Он встал…

Поднял ружье…

Я увидела в Шуме себя и мэра за мной – держит меня на мушке, глаза сияют победой.

И что он сейчас будет делать, Тодд, я поняла очень точно.

– Давай, – сказала я.

В животе что-то куда-то провалилось, но это было правильно правильно правильно…

Тодд вскинул ружье, взял прицел…

– Давай!

Мэр толкнул меня изо всех сил, так, что ноги прострелило как молнией, и я не сдержалась, вскрикнула, полетела вперед, на Тодда, лицом вниз, на землю…

Опять! Он опять это сделал…

Воспользовался мной, чтобы контролировать Тодда…

Потому что и Тодд, конечно, ничего не смог с этим поделать…

Автоматически кинулся вперед меня ловить…

Не дать мне упасть…

И тогда мэр ударил.

[Тодд]

…мой мозг взорвался, горя огнем, разлетаясь на части под натиском всего, чем он в меня выпалил, и это уже была никакая не пощечина, а цельный раскаленный железный стержень, всаженный прямо в центр меня в тот самый миг, когда я прыгнул вперед, штобы поймать Виолу, удар был такой силы, што у меня голову отбросило назад, и снова этот голос, мэров голос, но вместе с тем и мой, мой собственный, и почему-то ее тоже, ее, Виолы, и все они кричали ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО …

Физически мы еще продолжали двигаться – я почувствовал, как мы врезались друг в друга, ее макушка – мне прямо в зубы ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО Виола рухнула мне на грудь на руки мы покатились кубарем на щебенку больно и проклятая сирена уже срывала мне крышку с черепа ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО и ружье вырывалось из руки и прыгало прочь по камням и весь ее вес лежал на мне а слышал я ее будто с другой стороны от лун она звала меня по имени ТЫ НИЧТО твердила «Тодд!» ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО она повторяла «Тодд!» но я смотрел на нее словно из-под воды видел как она пытается приподняться на руках защитить меня от мэра который уже возвышался над нами и замахивался ружьем и бил ее в затылок прикладом и она падала падала вбок…

а у меня кипел мозг

кипел мозг

кипел мозг

ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО …

Я видел, как у нее закрываются глаза…

как она вытягивается рядом…

и я думаю

Виола…

я думаю: ВИОЛА!

я думаю: ВИОЛА!!!

и мэр отшатывается от нас, словно его ужалили.

– Ого. – Он трясет головой, пока я пытаюсь выморгать к чертям это хлещущее из мозга ж-ж-ж-ж-ж-ж, и глаза опять обретают фокус, и мои мысли, кажется, снова мои. – А в тебе правда есть сила, мой мальчик.

И глаза у него такие огромные, светлые, жадные.

И он снова бьет меня Шумом.

Я зажимаю ладонями уши (в руках нет ружья в них нет ружья) словно это может его остановить но Шум ведь все равно слышишь не ушами он уже там там там у меня в голове в моем я врывается как к себе домой словно никакого я у меня вообще нет ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО и Шума у меня тоже больше нет вернее его поднимают и с силой швыряют в меня словно я сам врезал себе кулаком и ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО ТЫ НИЧТО …

Виола, думаю я, но я уже исчезаю, падаю в глубину, внутрь, слабею, и мозг гремит, трещит, рассыпается…

Виола…

[Виола]

Виола, слышу я будто со дна ущелья. Голова трещит, от удара больно, лицо в грязи, глаза вроде бы открыты, но ничего не видят…

Виола, доносится снова.

Я открываю глаза пошире.

Тодд катится по камням, зажав уши, зажмурив глаза…

Мэр стоит над ним, и я снова слышу этот крик, этот лязгающий, лазерно-слепящий Шум, который бьет прямо в Тодда и…

Виола, слышу я посреди грохота…

Я открываю рот и…

Кричу…

[Тодд]

– ТОДД! – кричат мне откуда-то снаружи…

Это она…

Она…

Она…

Живая…

Ее голос летит ко мне, ищет меня,

находит…

Виола

Виола

ВИОЛА…

Дальше доносится какой-то рык, и голос в моей голове гаснет. Я открываю глаза. Мэр шатается, зажимая одной рукой ухо, как делают все, когда…

Когда слышат Шумовую атаку…

ВИОЛА, думаю я снова, прямо в него, но он наклоняет голову, он уклоняется и снова тычет в меня ружьем. Я снова думаю…

ВИОЛА

и еще раз…

ВИОЛА

Он делает шаг назад, спотыкается о тело Дэйви и падает через него навзничь, на камни, в пыль…

Я заставляю себя встать…

И бегу к ней…

[Виола]

Он бежит ко мне, протянув руки, падает рядом, хватает за плечи, сажает, твердит:

– Ты ранена ты ранена ты ранена…

– Ружье все еще у него… – отвечаю я.

Тодд оборачивается…

[Тодд]

… оборачиваюсь а там мэр уже поднимается на ноги и глядит на меня и ко мне уже летит его Шум и я отпрыгиваю с дороги но слышу как он следует за мной а я лезу карабкаюсь скорей по камням туда где валяется мое ружье и…

и слышу выстрел…

в воздух взвивается пыль прямо у меня перед пальцами…

которые уже тянулись к ружью…

и я замираю…

поднимаю глаза…

и он смотрит прямо на меня в упор…

а она зовет меня, зовет по имени…

потому што она понимает…

понимает што мне нужно слышать мое имя у нее на устах…

штобы использовать ее как оружие…

– Даже не пытайся, Тодд. – Мэр опускает ружье, дуло глядит мне в лицо…

и его голос у меня в голове…

но не удар…

ползучий, извилистый, змеиный голос…

которым он забирает в кулак мой выбор…

и превращает его в свой собственный…

– Ты больше не будешь бороться, – говорит этот голос…

Шаг ближе…

– Ты больше не будешь бороться, и на этом все, наконец, кончится…

Я отворачиваюсь от него…

Но мне надо, надо посмотреть снова…

Ему в глаза…

– Послушай меня, Тодд…

…шипит его голос у меня меж ушей…

как было бы просто взять и…

просто взять и…

упасть…

упасть и сделать то, што он говорит…

– НЕТ, – ору я…

но мои зубы крепко стиснуты…

и он все еще внутри…

пытается заставить меня…

и я…

я…

ТЫ НИЧТО

Я ничто…

– Правильно, Тодд. – Мэр шагает ко мне, не спуская с мушки. – Ты ничто.

Я ничто…

– Но, – говорит он…

и его шепот цепляет когтем самую глубокую часть меня…

– Но, – говорит он…

– Я смогу сделать тебя чем-то.

И я погружаю свой взгляд прямо в его…

в бездну…

и я падаю в нее

во тьму, в черноту

и уголком глаза…

[Виола]

Я бросаю камень со всей силы, какая у меня еще осталась… молясь, когда он покидает мою руку, чтобы прицел был и правда так хорош, как говорил Ли…

Пожалуйста, боже…

Если ты правда есть…

пожалуйста…

и бах!

он бьет мэра прямо в висок…

[Тодд]

Раздается жуткий треск, словно из моего Шума прямо по живому вырывают длинную полосу…

…и бездна исчезает…

…она отвращается, отворачивается от меня…

А мэр припадает на бок, хватаясь рукой за висок, и меж пальцев уже струится кровь…

– ТОДД! – кричит Виола.

Я вижу ее…

Вижу протянутую руку, только што расставшуюся с камнем…

Я вижу ее…

Мою Виолу.

И подымаюсь на ноги.

[Виола]

Он поднимается.

Встает во весь рост…

И я снова кричу его имя…

ТОДД!

Потому что оно действует…

Как-то действует на него…

Что-то делает для него…

И мэр ошибается…

Насквозь и во всем ошибается…

Навсегда – ошибается…

Дело не в том, что нельзя любить что-то настолько, чтобы тебя можно было через это контролировать.

Дело в том, что нужно, обязательно нужно любить что-то настолько сильно, чтобы никто и никогда больше не смог тебя контролировать.

Это не слабость…

Это самая сильная сила…

– ТОДД! – кричу я еще раз…

Он смотрит на меня…

Я слышу свое имя у него в Шуме…

И я знаю…

До глубины сердца знаю…

Прямо сейчас…

Тодд Хьюитт…

Что вместе мы сможем сделать все…

И мы победим…

[Тодд]

Мэр уже поднимал голову – почти на четвереньках, рукой держится за голову, кровь между пальцев…

Поворачивается, смотрит зло…

И в меня летит Шум…

ВИОЛА

Я отбиваю удар…

Он отшатывается,

но пробует снова…

ВИОЛА

– Ты не сможешь взять верх, – говорю я.

– Смогу, – цедит он сквозь зубы. – И возьму.

ВИОЛА

Его снова шатает…

Тянет руку, пытается схватить ружье…

Я бью очень сильно…

ВИОЛА

Он роняет ружье и почти падает назад…

Я слышу, как ко мне, жужжа, несется его Шум, как пытается просочиться внутрь…

Но голова у него болит…

От моих ударов…

И от одного метко брошенного камня…

– И что, по-твоему, это доказывает? – выплевывает он. – У тебя есть сила, но ты все равно не знаешь, что с ней делать.

ВИОЛА

– По-моему, я отлично справляюсь, – говорю я.

Но он… улыбается, все так же, сквозь зубы.

– Да неужели?

Тут я замечаю, што у меня дрожат руки…

И Шум отлетает, летит куда-то, шипя и мерцая, как искры от костра, яркий такой…

Кажется, я не чую под собой ног…

– Для таких вещей нужна тренировка, – говорит мэр, – а не то ты сам разорвешь свой разум в клочья. – Он выпрямляется немного, пробует снова поймать мой взгляд. – Я мог бы тебя научить.

И тогда Виола очень вовремя кричит:

– ТОДД!

И я бью его всем, што во мне есть…

Всей ею у меня за спиной…

Всем моим гневом и горем, всем моим ничто…

Каждым мгновением, когда я ее не видел…

Каждым мгновением страха за нее…

Всем…

Каждой мелочью, каждой деталькой, всем, што я о ней знаю…

И все это я швыряю прямо в центр него…

И он падает…

Назад назад назад…

И закатывает глаза…

И выворачивает голову…

Ноги дергаются…

Падает падает падает…

Наземь…

И остается лежать…

Недвижим.

[Виола]

– Тодд? – сказала я.

Он дрожал с головы до ног, почти на ногах не держался, а из Шума несся какой-то нездоровый надсадный вой. Он сделал шаг, зашатался…

– Тодд? – Я попробовала вскочить, но эти чертовы лодыжки…

– Исус… – Он обрушился наземь рядом со мной. – Меня будто досуха выхлебали.

Дышит тяжело, взгляд в расфокусе.

– Ты как? – Я положила свою руку на его.

– Вроде нормально, – кивнул он.

Мы оба одновременно посмотрели на мэра.

– Ты это сделал.

– Мы это сделали, – поправил он.

Шум начал проясняться. Он даже сел чуть прямее.

Но руки все равно тряслись.

– Бедный чертов Дэйви, – пробормотал Тодд.

Я покрепче взяла его за руку.

– Корабль. Она доберется до него первой.

– Еще чего! – Он встал, закачался, но устоял и позвал Шумом: Желудь!

Мальчик-жеребенок отчетливо донеслось до меня, и конь Дэйви оторвался от коновязи или где он там был привязан и поскакал к нам через завалы. Мальчик-жеребенок мальчик-жеребенок мальчик-жеребенок.

Тодд, раздалось откуда-то подальше, снова застучали копыта, за Желудем примчалась Ангаррад и встала рядом.

Вперед, проржала она.

Вперед, ответил Желудь.

– Точно, вперед, – ответил обоим Тодд.

Он обхватил меня под лопатки, чтобы поднять. Желудь увидел у него в Шуме и подогнул колени, чтобы мне было удобнее сесть. Когда я утвердилась в седле, Тодд шлепнул его слегка по крупу, и конь встал.

Ангаррад подошла и тоже начала подгибать ноги, но Тодд погладил ее по носу.

– Нет, девочка.

– Что? – встревожилась я. – А ты как же?

– Я должен позаботиться о нем. – Он кивнул на мэра… и не стал встречаться со мной глазами.

– Что ты имеешь в виду – позаботиться?

Он устремил взгляд куда-то мимо меня. Я обернулась. Жучиная стая армии развернулась на марше и теперь тянулась обратно, к подножию холма.

Дальше она пойдет сюда.

– Езжай, – сказал он. – Доберись до корабля.

– Тодд! Ты не можешь его убить.

Его Шум был весь вперемешку, а сам он все еще с трудом стоял прямо.

– Он заслужил это.

– Заслужил, но…

– Мы – тот выбор, который мы делаем, – кивнул он. – Да.

Я кивнула в ответ. Мы поняли друг друга.

– Ты бы перестал быть Тоддом Хьюиттом, – сказала я. – А я нафиг не намерена терять тебя еще раз.

[Тодд]

Я даже слегка фыркнул, услыхав это «нафиг».

– Я останусь с ним, – сказал я. – Ты поскачешь к кораблю, быстро, как только сможешь, а я буду тут – ждать армию.

Она кивнула, хоть и невесело.

– И что ты станешь делать потом?

Я посмотрел на мэра – он до сих пор валялся на камнях, без сознания и постанывал.

Ох, как же тяжело все это…

– Вряд ли они сильно огорчатся, што его побили. И явно станут искать себе нового лидера.

Она улыбнулась.

– И это у нас будешь ты?

– А ты, когда найдешь Ответ… – улыбнулся в ответ я. – Што ты станешь делать?

Она смахнула со лба волосы.

– Полагаю, им тоже понадобится новый вожак.

Я шагнул к Желудю, положил ему руку на холку, рядом с ее… Она, не глядя в лицо, чуть подвинулась, и наши пальцы соприкоснулись.

– Ты едешь туда, а я остаюсь тут, – сказал я. – Это не значит, што мы расстаемся.

– Нет. – Она меня поняла, я знал это. – Точно не значит.

– Я больше с тобой не расстанусь, – сказал я, глядя на наши руки. – Даже у себя в голове.

Она передвинула руку и переплела пальцы с моими; мы оба уставились на то, што получилось.

– Мне нужно ехать, Тодд, – произнесла она.

– Знаю.

Я запустил взгляд глубоко в Желудевый Шум и показал ему, где дорога, где сел корабль и как быстро быстро быстро он должен скакать.

Вперед, громко и чисто заржал он.

– Вперед, – подтвердил я.

Я опять посмотрел на Виолу.

– Я готова, – сказала она.

– И я готов, – ответил я.

– Мы победим, – сказала она.

– Думаю, мы вполне можем.

Еще один, последний взгляд.

Взгляд, в котором мы друг друга знаем.

До самого дна души.

И я крепко шлепнул Желудя по крупу.

Они поскакали прочь, по камням, по дороге – помчались навстречу людям, которые смогут (надеюсь надеюсь я так надеюсь) нам помочь.

Я посмотрел на распростертого на земле мэра.

Милях в полутора от нас вниз по склону шла армия.

Поискал веревку.

Нашел… но прежде, чем взять ее, я подошел к Дэйви и закрыл ему глаза.

[Виола]

Мы летели по дороге. Я просто старалась не вывалиться из седла и не сломать себе шею – ничего другого мне все равно не оставалось.

– Следи за солдатами! – прокричала я куда-то между заложенными назад ушами Желудя.

Я не имела ни малейшего представления, как далеко в город успел зайти Ответ и станут ли они разбираться, кто скачет им навстречу, или просто снесут меня к черту с дороги.

И, если уж на то пошло, как она отреагирует, если меня увидит…

То есть когда меня увидит…

Когда я скажу ей и всем остальным то, что должна сказать…

– Быстрее, если можешь! – крикнула я.

Последовал рывок, словно запустился второй двигатель, и Желудь припустил еще быстрее.

Она будет двигаться к кораблю, в этом сомнений нет. Она видела посадку и устремится прямиком туда. И если доберется до них первой, непременно расскажет, как ей жаль, что я так трагически погибла в лапах тирана, которого Ответ пытается свергнуть, и если на разведчике есть какое-то оружие, которым можно воспользоваться сверху, с воздуха…

А оно на нем есть.

Я еще сильнее пригнулась в седле, сражаясь с болью в лодыжках, пытаясь заставить нас мчаться еще скорее.

Мы пронеслись мимо собора, мимо рядов запертых магазинов, заколоченных домов. Солнце уже совсем село, все кругом превратилось в силуэты на фоне быстро темнеющего неба.

И как отреагирует Ответ, когда узнает, что мэр побежден…

Что они подумают, когда обнаружат, что сделал это Тодд…

Я думала о нем…

Думала о нем…

Думала о нем…

Тодд, подумал Желудь.

И мы припустили еще пуще…

И я чуть не вылетела из седла, когда в отдалении грохнул БУМ-М-М.

Желудь затормозил, крутанулся, чтобы удержать меня на спине. Мы обернулись…

Я увидела дальше, вдоль по дороге, огонь…

Я увидела горящие дома.

Склады.

Амбары с зерном.

Бегущих сквозь дым в нашу сторону людей – не солдат, просто людей, бегущих мимо во тьме.

Так быстро, что они даже не останавливались на нас поглядеть.

Спасающихся от Ответа.

– Да что же она делает! – вслух воскликнула я.

Огонь, подумал Желудь, нервно гремя копытами.

– Она сжигает все, – пробормотала я. – Она сжигает все.

Но почему?

Почему?

– Желудь… – начала я.

И всю долину накрыл низкий, долгий зов рога.

Желудь резко завизжал, безо всяких слов в Шуме, просто вспышкой страха – ужаса, такого отчаянного, что у меня сердце подпрыгнуло в груди. От бегущих кругом людей послышалось несколько ахов, кто-то закричал, кто-то остановился, оглянулся назад, на город и то, что за ним.

Я тоже, хотя небо было слишком темное, чтобы хоть что-нибудь разглядеть.

Вдалеке горели огни.

Они спускались по зигзагу дороги у водопада.

Совершенно не по той, которой шла армия.

– Что же это такое? – беспомощно спросила я ни у кого конкретно – у всех в общем. – Что это за огни? Что это за звук?

Мужчина остановился рядом со мной, его Шум пламенел и кружил в изумлении, неверии, ужасе, остром как нож.

– Нет, нет, не может быть, – прошептал он.

– Да чего? – завопила я. – Чего не может быть? Что это?

И снова длинный низкий зов прокатился через всю долину.

И звук этот был – словно конец света.

Начало

Мэр пришел в себя еще до того, как я успел довязать ему руки.

Он застонал. Чистый, настоящий Шум брызнул из него – первый, который я вообще слышал из его головы, безо всяких защит.

Шум побежденного человека.

– И вовсе не побежденного, – пробормотал он. – Временно выведенного из строя.

– Закрой рот. – Я потуже подтянул веревки.

Обошел его спереди. Глаза все еще затуманены после моей атаки, но улыбку он выдавить смог.

Я стер ее ударом приклада по лицу.

– Если я услышу хоть эхо Шума с твоей стороны… – предупредил я, переворачивая ружье стволом к нему.

– Я в курсе. – Улыбка все равно раздвинула кровавые губы. – И ты это сделаешь, правда ведь?

Я ничего на это не сказал.

Это и был мой ответ.

Мэр вздохнул, откинул голову, словно хотел потянуть шею, уперся взглядом в цветное окно, каким-то чудом висевшее над нами посреди своей собственной, отдельной стены. За ним вставали луны, чуть подсвечивая своих стеклянных двойников.

– И вот они снова мы, Тодд, – сказал он, – в той самой комнате, где мы впервые толком встретились. – Он окинул сцену взглядом: надо же, теперь он сидит привязанный к стулу, а я возвышаюсь над ним. – Все меняется. Но все остается прежним.

– Твои разглагольствования необязательно должны скрашивать нам ожидание.

– Ожидание чего? – Он на глазах приходил в себя.

Шум у него в голове исчезал, стирался.

– Ты ведь хотел бы тоже так уметь, правда? Чтобы никто для разнообразия не знал, что ты думаешь.

– Я велел тебе заткнуться.

– Вот сейчас ты думаешь об армии.

– Заткнись.

– Ты гадаешь, правда ли они станут тебя слушать. И смогут ли помочь люди Виолы…

– Ты сейчас снова получишь прикладом в зубы.

– Ты задумываешься, действительно ли ты победил.

– Я действительно победил. И ты сам это знаешь.

Издалека принесло еще один БУМ-М-М.

– Она уничтожает все на своем пути. – Мэр устремил взгляд туда, в сторону звука. – Как интересно.

– Кто? – не удержался я.

– Ты ведь так и не познакомился с мистрис Койл? – Он аккуратно потянул одно плечо, потом другое. – Выдающаяся женщина. Выдающийся противник. А знаешь, она вполне могла бы меня победить. Реально могла бы. – Улыбка стала широкой, как раньше. – Но ты ее опередил.

– Што значит «она уничтожает все»?

– Как всегда, я имел в виду ровно то, что сказал.

– Зачем ей это делать? Зачем ей просто все взрывать?

– Есть две причины, – сказал он. – Во-первых, она создает хаос, чтобы воевать с ней было труднее, чем с организованным противником. А во-вторых, она лишает безопасности тех, кто не хотел воевать, и создает впечатление, что она непобедима. Так потом будет легче управлять людьми. – Он пожал плечами. – У подобных ей всегда война. Везде.

– У подобных тебе, – бросил я.

– Вы просто поменяете одного тирана на другого, Тодд. Жаль, что именно мне пришлось тебе об этом сказать.

– Я ничего ни на што не меняю. И я велел тебе молчать.

Держа его под прицелом, я подошел к Ангаррад, которая смотрела на нас с темного пятачка между кучами мусора. Тодд, подумала она. Пить.

– С фасада у коновязи еще стоит корыто? – спросил я у мэра. – Или оно тоже взорвалось?

– Взорвалось, – кивнул он. – Но сзади есть еще одно. Там, где привязан мой конь.

Морпет, подумал я ей в голову, и в кобыле встрепенулось интересное новое чувство.

Морпет, подумала она. Подчинить.

– Вот моя девочка. – Я погладил ее по носу. – Иди, теперь он точно подчинится.

Она игриво толкнула меня головой пару раз и уцокала прочь, обогнув угол и скрывшись за развалинами.

Еще один БУМ-М-М. Вспыхнуло и промелькнуло беспокойство за Виолу. Интересно, как далеко она успела ускакать по дороге? Скорее всего, уже приближается к Ответу…

Со стороны мэра шевельнулся Шум.

Я громко взвел курок.

– Я тебе говорил, даже не пытайся.

– А знаешь что, Тодд? – Он сказал это так, словно мы с ним сидели за славным обедом. – Атаковать с помощью Шума на самом деле довольно просто. Просто накручиваешь себя и бьешь человека со всех сил. Ну, то есть да, нужно сосредоточиться, очень сильно сосредоточиться, но как только один раз получится, дальше ты уже без труда сможешь делать это по собственной воле. – Он сплюнул немного крови, скапливавшейся на разбитой губе. – Как мы и имели случай наблюдать с тобой и твоей Виолой.

– Не смей произносить ее имя.

– А вот контроль над Шумом другого человека, – продолжал он, – это совсем другое дело. Гораздо сложнее и гораздо тяжелее физически. Как будто тебе надо поднимать и опускать тысячу разных рычагов одновременно. Конечно, с некоторыми людьми – с достаточно простыми людьми – это проще осуществить, чем с другими. И это просто на удивление легко с толпами, но, признаюсь тебе, я годами пытался сделать из этого навыка действительно полезный инструмент и только недавно добился хоть какого-то успеха.

Я задумался на минуту.

– Мэр Леджер.

– Нет, что ты, – весело отмахнулся он. – Мэр Леджер просто рвался помочь. Никогда не доверяй политикам, Тодд. У них нет прочного центра, им просто невозможно верить. Он сам пришел ко мне с доносом про твои сны, про то, что ты говорил. Нет, здесь никакого контроля не было – просто обычная слабость.

Я вздохнул.

– Ты уже замолчишь, наконец?

– Я хочу сказать, Тодд, – как ни в чем не бывало продолжал он, – что только сегодня я смог хотя бы приблизиться к тому, чтобы заставить тебя сделать то, что я хотел. – Он поглядел на меня, проверить, насколько я усваиваю. – Только сегодня.

Снова БУМ-М-М. Снова Ответ што-то уничтожил безо всякой на то причины. Стало уже совсем темно, армию все равно не разглядеть… но, наверное, она уже входит в город. По дороге, ведущей прямо сюда.

Уже почти ночь.

– Я знаю, о чем ты, – сказал я. – Знаю, што я сделал.

– Это все был ты, Тодд. – Он внимательно смотрел на меня. – Спаклы. Женщины. Все твои поступки. Никакого контроля с моей стороны.

– Я знаю, што я сделал, – повторил я тихо (в Шуме слова предостерегающе зашипели по краям).

– Предложение все еще в силе, – так же тихо сказал он. – Я совершенно серьезно. У тебя есть сила. Я могу научить, как ее использовать. Ты мог бы править этой землей рядом со мной.

Я есмь Круг и Круг есть я.

– Это источник, – кивнул он. – Контролируй свой Шум, и сможешь контролировать себя. Контролируй себя, – он наклонил голову и взглянул с нажимом, – и сможешь контролировать мир.

– Ты убил Дэйви. – Я шагнул к нему, не снимая с прицела. – Это у тебя нет прочного центра. А теперь ты наконец заткнешься.

И тут через все небо прокатился низкий могучий звук, будто затрубил басом гигантский рог.

Такой звук издал бы бог, если бы ему вдруг понадобилось твое внимание.

За развалинами в испуге завизжали лошади. Клочок шока пролетел через все еще прячущийся по норам Шум жителей Нового Прентисстауна. Мерный марш армии сбился, смешался в неожиданную неразбериху.

Шум мэра Прентисса взмыл острым пиком и втянулся обратно.

– Это еще што за черт? – Я заозирался по сторонам.

– Нет, – выдохнул мэр.

И в этом слове было откровенное удовольствие.

– Што? – Я ткнул в него стволом. – В чем дело?

Но он только улыбался и медленно поворачивался…

…к холмам у водопада, к дороге, зигзагом прыгавшей в долину.

Я проследил за его взглядом.

На вершине горели огни.

И уже начали спускаться, прочерчивая собой зигзаг.

– Ох, Тодд, – изумленно и да… – радостно проговорил мэр. – Ох, Тодд, мальчик мой, что же ты наделал!

– Што это такое? – Я щурился во тьму, словно это могло помочь мне разглядеть происходящее. – Што издает этот зву…

Пришел второй зов, такой громкий, словно само небо складывалось пополам.

РЕВ города взмыл – столько вопросительных знаков, што в них впору было потонуть.

– Скажи мне, Тодд, – в голосе мэра все еще слышалось ликование, – что именно ты планировал сделать, когда прибудет армия?

– Што? – Я наморщил лоб, все еще пытаясь разглядеть, што там идет вниз по дороге, но было слишком далеко и слишком темно.

Просто точки света катились цепочкой вниз по склону.

– Ну, ты собирался предложить им меня в качестве выкупа? – Просто ужас, до чего он был довольный. – Или чтобы они меня казнили?

– Што это за звуки? – Я сгреб его за грудки. – Это поселенцы приземлились? Они идут на нас или што?

Он погрузил взгляд в мои глаза – его собственные просто-таки искрились.

– Ты правда думал, что они изберут тебя своим вождем и ты в одиночку откроешь новую эру мира?

– Да, я их поведу, – прошипел я ему в лицо. – Вот увидишь.

Я отпустил его и вскарабкался на кучу щебенки – выбрал повыше. Люди высовывались из домов, перекликались между собой, кто-то уже куда-то мчался.

Што бы это ни было, оно успешно повытаскивало их из нор.

В затылке зажужжал Шум.

Развернувшись, я снова ткнул в него ружьем и заскользил вниз.

– Я тебе сказал, не смей!

– Я просто пытаюсь поддерживать беседу, Тодд, – сияя притворной невинностью, сообщил мэр. – Мне очень любопытно узнать твой план, теперь, когда ты вот-вот станешь командующим армией и президентом планеты.

Мне очень захотелось вбить улыбку поглубже в это лицо.

– Што происходит? – заорал я. – Што сейчас спускается по тому холму?

И в третий раз ударил рог, еще громче – так громко, што звук отдался во всем теле.

Вот тут люди в городе начали кричать по-настоящему.

– Загляни ко мне в нагрудный карман, Тодд, – предложил мэр. – Думаю, там ты найдешь то, что некогда принадлежало тебе.

Я уставился на него – где подвох? – но увидел только эту его идиотскую ухмылку.

Словно он победил. Опять победил.

Я упер в него ружье и другой рукой полез в карман. Пальцы наткнулись на што-то небольшое, металлическое. Я вытащил эту штуку.

Виолин бинок.

– Примечательная вещица, – прокомментировал мэр. – Просто предвкушаю, когда приземлятся остальные поселенцы, – сколько еще гостинцев они нам привезут!

Я ничего не сказал, просто полез скорее обратно на кучу и приставил бинок к глазам, неуклюже пытаясь включить ночное видение. Давненько я не…

Вот и нужная кнопка.

Проявилась долина, вся бело-зеленая. Тьма отступила, показывая город.

Я поднял бинок повыше, к дороге, к зигзагу на холме, к бегущим вниз точкам света…

И…

И…

Ох ты боже мой…

Мэр захохотал у меня за спиной, все еще привязанный к стулу.

– Да, Тодд, да. Тебе это не привиделось.

Несколько секунд я не мог сказать ни слова – у меня просто дар речи отшибло.

Как?

Как такое вообще возможно?

Армия спаклов двигалась к городу.

Некоторые, те, што впереди, ехали на этих громадных широченных тварях, покрытых типа как броней и с одним изогнутым рогом, торчащим из кончика носа. Сзади шла пехота, и нет, это не друзья шли к нам на вечеринку, никакнетсэр, вот ни разу не похоже. Это именно солдаты спускались по зигзагам дороги, и солдаты текли бесконечной рекой через бровку холма над водопадом.

Солдаты шли на войну.

И их были тысячи.

– Но, – чуть не задохнулся я, едва способный выдавить хоть слово… – но их же всех перебили. Их убили еще в спачью войну!

– Всех, Тодд? Неужто? – дружелюбно переспросил мэр. – Всех до единого на всей планете, хотя мы живем вот на этом крошечном ее кусочке? Ты сам в это веришь?

Видные издалека огни – это факелы в руках тех, што ехали верхом, горящие факелы в руках вождей, ведущих армию… Их свет выхватывал из темноты копья, луки со стрелами, палицы.

У всех у них было оружие.

– Нет, мы их, конечно, победили, – сказал мэр. – Убили много тысяч, всех до последнего на мили отсюда. Хотя они сильно превосходили нас числом, у нас было лучше оружие и сильнее мотивация. Мы выгнали их с этой земли, полагая, что они никогда сюда не вернутся, никогда не встанут нам поперек дороги. Конечно, мы оставили себе немножко в качестве рабов – чтобы восстановить город после войны. Это было только справедливо.

Теперь город РЕВел в полный голос. Марш армии совершенно стих, стало слышно, как люди носятся туда-сюда и орут друг на друга – бессмысленные слова, полные неверия, страха.

Я сбежал к нему и с силой ткнул дулом под ребра.

– Почему они вернулись? Почему сейчас?

О, эта чертова улыбка, никак ее не сотрешь.

– Полагаю, у них было время хорошенько подумать и решить, как избавиться от нас раз и навсегда. Все эти годы – не так уж мало, а? Думаю, они просто ждали повода.

– Какого повода? – заорал я. – Почему…

И замолк.

Геноцид.

Смерть всех рабов.

Кучи тел, наваленных, будто мусор.

– Ты совершенно прав, Тодд. – Он кивнул с приятным выражением лица, словно мы о погоде толковали. – Я думаю, дело было именно в этом, а ты?

Я уставился на него… и, конечно, понял все слишком поздно. Впрочем, как обычно.

– Это ты сделал, – сказал я. – Ну, конечно, это был ты! Ты перебил спаклов, всех до последнего, и свалил все на Ответ. – Я двинул дулом ему в грудь. – Ты хотел, штобы они вернулись.

Мэр пожал плечами.

– Я надеялся, что мне представится шанс разбить их раз и навсегда, да. – Он поджал губы дужкой. – Но за столь быстрое воплощение плана мы должны благодарить тебя.

– Што? – оторопел я.

– Именно тебя, Тодд. Я только организовал мизансцену. А посланника им отправил ты.

– Посла…

Нет.

Нет.

Я снова помчался на кучу, всадил в глазницы бинок, высматривая, высматривая, высматривая…

Их слишком много, слишком далеко.

Но он же явно там, правда?

Где-то в этой толпе – он там.

1017.

Ох, нет.

– Должен заметить, «ох, нет» – самое подходящее к ситуации слово, Тодд, – поделился мэр. – Я оставил этого спакла в живых, чтобы ты его нашел… но даже при ваших особых отношениях он все равно не слишком тебя жаловал, да? Как бы ты ни пытался ему помочь – ты все равно был лицом его мучителей, и это лицо он унес с собой, к своим братьям и сестрам. – Он снова негромко рассмеялся. – Не хотел бы я сейчас оказаться на твоем месте, Тодд Хьюитт.

Я завертелся на месте, озирая горизонт – во все стороны, снова и снова. Одна армия – с юга, другая – с востока, а теперь еще и с запада одна подвалила.

– А посередине мы с тобой, – преспокойно заявил мэр. – Прямо посреди, между всеми ними. – Он почесал нос о плечо. – Интересно, что сейчас думают обо всем об этом те бедняги на разведчике?

Нет…

Нет…

Я снова завертелся на месте, оглядываясь – словно мог видеть отсюда, как они идут. Идут за мной.

Мысли неслись вскачь.

Што же делать?

Што мне делать?

Мэр принялся насвистывать, словно у него в распоряжении было все время этого мира.

А Виола сейчас где-то там…

Исусе, она же сейчас где-то там, во всем этом…

– Армия, – вымолвил я. – Ей придется дать им отпор.

– Что, в свободное от работы время? – Мэр удивленно поднял бровь. – Когда найдется пара лишних минут и Ответ даст им отвлечься на других игроков?

– Ответу придется вступить с нами в союз!

– С нами? – Он с любопытством склонил голову набок.

– Им придется выступить вместе с армией. Они должны!

– Думаешь, мистрис Койл будет строить игру именно так? – Он все еще улыбался, но ноги уже принялись отбивать о землю ритм – надо было куда-то девать пробудившуюся энергию. – Уж скорее она попробует объединиться с ними против общего врага. Помяни мое слово, она постарается вступить с ними в переговоры. – Он перехватил мой взгляд. – И где это оставляет нашего Тодда?

Я тяжело дышал. Ответа у меня не было.

– А Виола сейчас где-то там, – напомнил он. – Одна-одинешенька.

Да.

Она там.

И даже ходить не может.

Ох, Виола, што же я натворил!

– И во всех этих обстоятельствах, мой милый мальчик, неужели ты правда думаешь, что армия примет тебя в качестве лидера? – Он расхохотался, словно это была самая тупая на свете идея. – Ты полагаешь, они доверят тебе вести их в бой?

Я повернулся к городу. В Новом Прентисстауне царил хаос. На востоке горели дома. Люди бежали по улицам, спасаясь от Ответа, от мэровой армии, а теперь еще и от спаклов – бежали куда попало, во всех направлениях, потому што бежать им было некуда.

Снова взвыл рог, выбив стекла из нескольких окон.

Я, наконец, увидел его в бинок.

Огромная длиннющая труба, длиннее четырех спаклов, положенных в ряд, водруженная на спины двух этих рогатых тварей. И дул в нее самый громадный спакл, какого я в жизни видел.

Они уже дошли до подножия холма.

– Полагаю, тебе пора развязать меня, Тодд, – даже не особенно громко предложил мэр.

Голос, жужжа, повис в воздухе.

– Не смей меня контролировать. – Я снова взял его на мушку. – Больше никогда!

– Я даже и не пытаюсь, – пожал плечами он. – Но мы оба знаем, что это хорошая идея, правда?

Я молчал, тяжело дыша.

– Видишь ли, я уже раньше побеждал спаклов, – сказал он. – И город это знает. И армия тоже знает. Не уверен, что они будут рады избавиться от меня и объединиться под твоей рукой – теперь, когда знают, с чем мы имеем дело.

Я молчал.

– И даже после твоего предательства, Тодд, – он глядел на меня в упор, – я все еще хочу, чтобы ты был на моей стороне. Все еще хочу, чтобы мы сражались вместе. – Он сделал паузу. – Вместе мы сможем их победить.

– Я не хочу побеждать их с тобой. – Я смотрел на него вдоль ствола. – Я уже победил тебя.

Он кивнул, словно соглашаясь.

– Все меняется, Тодд. Но все остается прежним.

Топот марширующих ног приближался к собору. Армия собралась в организованный порядок, штобы вступить в город. Я слышал их на боковой улице, выходившей на площадь.

Времени больше не было.

– Я вообще-то даже не против веревок, Тодд, – заметил мэр. – Но теперь тебе придется меня развязать. Я единственный, кто сумеет с ними справиться.

Виола…

Што же я такое делаю, Виола?..

– Да, и опять мы возвращаемся к Виоле. – Голос звучал тепло и переливчато. – Виола там, среди них, одна. – Он подождал, пока я поссмотрю ему в глаза. – Они ведь убьют ее, Тодд. Точно убьют. Один я только и могу ее спасти.

Рог на западе.

БУМММ на востоке.

Топот солдат приближается.

– Я победил тебя, – сказал я. – Помни об этом. Я победил тебя и сделаю это снова.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал он.

Но сказал – с улыбкой.

ВИОЛА, подумал я прямо в него, и он вздрогнул.

– Спаси ее, – сказал я, – и будешь жить. Умрет она – умрешь ты.

Он кивнул.

– Договорились.

– Попробуешь меня контролировать, я тебя застрелю. Попробуешь напасть – я тебя застрелю. Понял?

– Я понял, – ответил он.

Я подождал еще секунду, но больше секунд не осталось.

Время решать закончилось.

Осталось только здесь и сейчас. Мир шел маршем навстречу сам себе.

И где-то там была она.

А я – я больше с ней не расстанусь, даже когда мы не рядом.

Прости меня, подумал я.

И, зайдя к мэру со спины, развязал веревку.

Он медленно встал, растирая запястья.

Очередной удар рога разорвал небо, и мэр подставил ему лицо.

– Ну, наконец-то, – молвил он. – Никакой больше тайной борьбы, никаких хитростей, никакой погони за тенями и прочего вздора с плащами и кинжалами.

Он повернулся ко мне, поймал мой взгляд, и там, за улыбкой, я разглядел проблеск настоящего безумия.

– Наконец-то настоящее дело, которое делает мужчин мужчинами – для которого мы с тобой родились, Тодд.

Он потер ладони, и глаза его сверкнули, когда он произнес единственное слово – то самое слово:

– Война.

КОНЕЦ КНИГИ ВТОРОЙ

Широкое, широкое море

13 лет назад

– Пора положить этому конец, Деклан. Ты сам это знаешь. Мы уезжаем.

– Мистрис…

– Ты собираешься жить здесь один? Понимаю, ты думаешь, шестнадцать – это уже очень много…

– Но я же не буду один.

– Деклан…

– Вы никогда не говорили мне прекратить. Просто не мешаться под ногами…

– Это не должно было сработать. Я ждала, пока ты сам поймешь.

– Но почему? Только потому, что Эли Пинчин сказал…

– Эли Пинчин – расист и всех ненавидит.

– Тогда почему я не могу…

– Потому что помимо Эли Пинчина есть и другие причины!

Она встала и принялась заваривать чай – самый злобный чай, который Деклан в жизни видел.

– Мистрис…

– И не смей мне врать, Деклан. По твоему Шуму ясно как день, что ты меня совершенно не слушаешь.

Деклан нахмурился.

– Ну, хорошо, тогда послушайте это.

И он открыл свой Шум и все ей показал.

Последние оставшиеся жители Горизонта грузили телеги на маленькой пыльной городской площади. Деклан прошел мимо (не глядя никому в глаза) и направился к дому, где жил вместе с мамой.

Хоть это больше и не правда, думал он на ходу. Мама отправилась в Убежище сегодня утром, с основной партией, и прежде чем уехать, наорала на него похуже, чем сейчас мистрис Койл. Они наговорили друг другу гадостей, да так и оставили. Гадости пристали к нему, саднили, как открытая рана, которую хочешь не хочешь, а ковыряешь время от времени. Ему этих раздоров совсем не хотелось – ни с мамой, ни с мистрис, ни с городом. Он вообще был не из сварливых.

Но заставить их понять никак не мог. Словно они были неспособны, не умели такое понимать…

– Деклан Лоу.

Голос Эли Пинчина всегда звучал как шепот, даже когда громыхал на все дюны вокруг. Не захочешь, а обернешься. Эли отвечал за финальную зачистку, грузил последние, самые ценные городские пожитки – генераторы, лекарства и припасы – на четыре запряженных волами телеги и делекар, который курсировал от Горизонта до Убежища и обратно.

Уж если кто и был сварлив, так это Эли Пинчин: рожа – что твой гнев Господень, только еще шляпа сверху. Мужчины и женщины, кто ему помогал, все враз прекратили работу. Волна Шума покатила от мужиков – Эли сверху, будто генерал впереди армии.

Приятного, прямо скажем, в Шуме мало. Сплошь Деклан и всякое, что он, по их мнению, вытворял, – типа всем это было омерзительно, да только в голове у каждого так и плавают картины… полновесные такие, яркие, со всеми подробностями.

Ничего подобного, сказал его Шум, хоть Деклан и знал по опыту, что слушать они его не станут. Вот вообще ничего такого, даже не близко.

– Мне нечего тебе сказать, Эли, – молвил он вслух.

– Твое время пришло, мальчик, – сказал в ответ Эли.

– Всехнее время пришло, – возразил Деклан (у него даже живот свело от необходимости с ним говорить); в Эли было на двадцать кило и пять дюймов больше, чем в нем, – дойди дело до драки, долго она не продлится. – И твое в том числе.

– Мы уезжаем поутру, парень, – отрезал Эли. – Мы все. Думаешь, ты такое исключение? Так вот, нет.

Его Шум нарисовал картинку: Деклана тащат волоком за телегой, руки связаны, рот раззявлен.

Деклан сунул руки в карманы, развернулся и пошел прочь вдоль моря, чувствуя на каждом шагу, как взгляд Эли пыряет его в спину что ножом… тычет между лопаток, как ствол ружья. Он заставил себя продолжать идти, вниз по склону, к воде.

Но, конечно, держась подальше от волн. Это само собой.

Есть, говорили рыбы. Их длинные черные тени скользили под водой, как торпеды. Собственно, главная причина, по которой Горизонт закрывался. Десять лет горожане пытались заделаться рыбаками, чтобы не только обеспечить пропитанием себя, но и – как все надеялись – торговать со всем остальным Новым светом. Они явились сюда, как все новые поселенцы, в мечтах о доме – о доме, свободном от скверны навеки покинутого Старого света.

Но никто не ожидал, что Новый будет полон… Шума. А его океаны – сущих чудовищ.

Рыба – если у тебя хватит духу назвать ее так, когда она глядит тебе в глаза и сообщает, что сейчас она будет тебя есть… а потом действительно ест, – оказалась решительно непобедима. Нет, поймать ее было можно – можно даже и съесть, особенно если ты ничего не имеешь против мяса, отдающего железом, сколько ты его ни приправляй. Но ее там слишком много – несмотря на то что город десять лет с ней воевал. Слишком много, чтобы рыбалка была хотя бы просто безопасным делом, куда там прибыльным. Хуже того, рыбы и сами фермерствовали и свирепо охраняли косяки рыб поменьше, которыми питались – и которыми были бы очень рады питаться люди на берегу. Каждый выход в море был развлечением не хуже прыжка в логово львов, чтобы поймать там одного перепуганного ягненка.

Город взялся за дело очень оптимистично, потом некоторое время прожил под знаком героического непокорства судьбе, но мало-помалу вынужден был признать поражение. Месяц назад мистрис Койл наконец переспорила всех, что пора собирать манатки и двигать обратно в Убежище, откуда они когда-то пришли, – там хотя бы есть можно будет регулярно, а не как придется. Да, рыбакам придется переделаться в фермеров, но так уж устроена жизнь, ничего не попишешь. Эли Пинчин, последний оплот сепаратизма, в конце концов, с ней согласился – да и то потому, что только этим летом потерял второго сына: рыба протаранила лодку и выкинула его в воду, где у парня, понятное дело, не осталось ни единого шанса.

Город понял, что здесь его больше ничего не держит. И был по большей части прав.

Но только по большей.

Огибая по задам церковь, Деклан застегнул куртку. Зима еще толком не пришла, но уже напоминала о себе холодными порывами с моря. В воздухе стояла сырая стужа, даже поболее обычного. Правда, что пора сниматься да делать ноги, пока не ударил первый по-настоящему крепкий мороз.

Завтра утром, думал Деклан, топая по тропинке к дому.

Он до сих пор понятия не имел, что намерен делать. Почему не кто-то другой? Из всех городских мальчишек – почему он? Самый тихий, самый скрытный, такой никогда не причинит беспокойства в общине…

Пока беспокойство само его не найдет, ага.

– Есть кто дома? – Он распахнул дверь.

Ответа не было. Дом – да скорее хижина на самом-то деле: три комнатушки, разделенные занавесками, – стоял практически пустой. Свои пожитки мать забрала с собой еще утром, а у Деклана, почитай, ничего особо и не было. Ну одежда какая-никакая, пара картинок, рыболовные снасти – все чистые, отполированные. Он ничего заранее не собрал, но вещей было всего ничего – пять минут, и дело в шляпе, коли решишь передумать.

Но передумывать он не собирался. Нет, только не он.

– Эй? – Теперь ему стало не по себе.

Они же не могли ничего сделать…

Или могли?

Он добежал до задней двери, пнул ее сильнее, чем собирался, так что та грохнула об стену…

И, конечно, спугнул ее оттуда, где она сидела – в углу голого сада… все в том же легком лишайнике, что и всегда, не замечая зябкого ветра. Она читала книгу на его планшете – странное, несгибаемое пристрастие к письменному слову его народа, изумление перед тем, как много себя можно вместить в страницу строчек. Умаление, сжатие – так она считала, – когда расширение было бы куда естественнее. И все-таки вот, сидит, копается в чужом, чуждом языке.

Пытается расшифровать… может быть, его, думал Деклан.

Если правда так, интересно, что она там нарасшифровывала.

При виде него ее Шум окрасился теплом, которое тотчас же сменилось печалью. Она мгновенно прочла Деклана, хотя этих вестей они ждали уже не первую неделю.

Завтра утром, показала она.

– Мы найдем способ, – ответил он.

И открыл ей свой Шум, как объятия.

– Это противоестественно! – только сегодня ночью кричала на него мать. – Она животное!

– Никакое она не животное! – орал в ответ он. – Она думает! Она разговаривает. Чувствует!

– Они чувствуют только в подражание нам, сам знаешь.

– Ничего я такого не знаю! Это Эли Пинчин талдычит, да только с каких пор ты начала его слушать?

– Ты навлек позор на себя. И на меня тоже.

– К тебе это вообще не имеет никакого отношения.

– Ты всю жизнь живешь в маленьком городе и до сих пор думаешь, будто то, что ты делаешь, неважно? Будто этого никто не замечает?

– Это ничье вообще дело…

– У нас тут нет ничьих дел! Больше нет. Ты должен ее бросить, и все тут. У тебя нет никакого другого выбора.

– Не буду я ее бросать…

– И что, по-твоему, должно случиться дальше, Деклан? Эли Пинчин пригласит ее в общину как равную нам? Даст благословение, чтобы ты на ней женился?

– Мне не нужно его благословение. И твое тоже.

– Нет уж, надеюсь, мое тебе понадобится, сын. Спаклы опасны, как тебе до сих пор невдомек! С запада постоянно идут слухи о нападениях, поговаривают даже о войне…

– Слухи от Эли Пинчина, да. И поговаривает тоже он. Он даже не наш мэр…

– Мистрис Койл тоже не в восторге.

– И кто они такие, скажи на милость, чтобы диктовать, как мне прожить мою жизнь? Не для того ли мы прилетели на эту глупую планету, чтобы стать свободными?

– В Убежище она с нами не поедет, и точка!

– Но у них там есть спаклы! Люди работают бок о бок с ними!

– Ноги ее в моем доме не будет!

– Значит, я заведу свой собственный дом!

Это оказалось для нее последней соломинкой. Она сказала много очень скверных слов, назвала спаклов разными плохими именами, а он ответил – тоже сильно и зло, так что в итоге она просто взяла и вышвырнула его из дома. Спал Деклан на улице. Разговаривать друг с другом больше никто не желал – как и первым идти на мировую. Наутро он издалека полюбовался, как она уезжает – даже не помахал на прощанье, и она тоже не помахала, – и вернулся один в опустевший дом.

Который для него был вовсе не пуст.

Ее имя – ну, существительное, даже отдаленно не точное, но надо же было им прийти хоть к какому-то общему знаменателю – звучало примерно как Камень в центре, или Непоколебимое намерение, или Скала на пути прилива, и на спачьем это было вовсе не оскорбление, каким могло показаться на человеческом языке. «Камень» и «Скала» в их бессловесной речи означали, помимо всего прочего (а этого всего было ой как много!), нечто прочное, устойчивое. Скала на пути прилива – это необязательно что-то прямо совсем твердолобое – не всегда, по крайней мере; но это то, в чем есть сила, что сможет выстоять.

Но это не совсем то, что ты думаешь, показала она. Это многослойное имя, и оно – скорее побуждение, чем факт.

– Они хотят, чтобы твой центр был каменнее?

Да, но притом констатируют, что он уже и так довольно каменный.

– А, – сказал он. – Ну тогда это примерно как у всех остальных.

На это она рассмеялась – один из немногих физических звуков, производимых спаклами: эдакое веселое щелканье. В итоге они согласились на том, что Скала на пути прилива с трудом помещается в рот, так что он будет звать ее просто Ти.

Надо сказать, что контакты между спаклами и людьми начинались тоже весьма оптимистично – как и все в этом мире. Местное население оказалось полнейшим сюрпризом: обычное сканирование с орбиты перед приземлением их совсем не показало, а если и показало, то в качестве элемента фауны. Или так, по крайней мере, решили для себя поселенцы, разбираясь с другими сюрпризами, которые уготовило им это место.

Деклан был слишком юн, чтобы помнить, каким ужасом при первой высадке оказался Шум. К тому времени, как его мать решила присоединиться к группе основателей Горизонта, все пришли по этому поводу к некоему неохотному пониманию – скрепя сердце, но пришли. Многие поселенцы предпочли рассеяться по планете как можно шире, чтобы обеспечить себе хотя бы относительную тишину и уединение. Несколько семейств с самого начала собирались попытать счастья в рыбной ловле. Еще несколько, и Декланова мать в том числе, отправились за компанию. Они спустились по реке до самого океана и потихоньку, с течением лет, более-менее привыкли к Шуму.

И к спаклам тоже – но меньше. С самого начала международные отношения пошли так себе, с несколькими очень крупными провалами, о которых поселенцы говорить не любили, но Деклан прекрасно разглядел у них в Шуме кровавые подробности. Наконец установился эдакий отстраненный, отчужденный мир. Две группы населения в основном избегали друг друга, и к тому времени, как основатели Горизонта добрались до океана, местные спаклы уже знали, что от новоприбывших лучше держаться подальше – потому что оружие у них лучше, острее и эффективнее убивает.

Зато спаклы умели ловить эту чертову рыбу. Они знали, как справляться и с океанскими волнами, и с тем, что бродило под ними, – причем в маленьких плоских лодчонках на одного, казавшихся слишком хлипкими, чтобы выдержать даже легчайший ветерок. Пока люди переворачивались, тонули и бывали съедены чуть ли не прямо на борту своих тяжелых деревянных судов, спаклы, вооруженные немыслимо изощренным сочетанием сети и остроги, паслись дальше к северу от Горизонта – стоймя в этих предосудительных плавсредствах! – и таскали из моря огроменные уловы.

Горизонту пришлось наладить со спаклами торговлю – просто чтобы выжить. Никола Койл, городской мэр и единственная целительница, организовала первые переговоры, предложив на обмен в основном плоды кузнечного ремесла (которые требовались спаклам, чтобы ходить за скотиной), – с тем, чтобы получить в ответ рыбу и уроки рыбалки, освоить которые люди так и не смогли. Но так или иначе, а два народа выработали какой-никакой модус сосуществования, продлившийся целых десять лет и четко деливший побережье на территорию Горизонта (к югу от речного устья) и спачью (к северу).

Пока Деклан не отправился как-то на берег, почитать в одиночестве книжку. От рыбалки он в тот день отпросился, сказавшись больным, потому что проспал, и когда поспел на пристань, в море не вышла одна только лодка Эли Пинчина. Рыбачить с Эли было катастрофой для всякого, но в особенности для Деклана, который вообще-то отлично управлялся со снастью – когда ему не тыкал в спину презрительный взгляд мистера Пинчина. Под этим взглядом Деклан ни узла не мог нормально завязать, ни лесу зарядить, ни сеть поднять, и Шум у него так и розовел всю дорогу от стыда и смущения, затопляя чуть ли не всех, кто был на борту. Короче, жестокий (пусть и фальшивый) кашель с его стороны команда Эли встретила с подозрительно большим энтузиазмом.

А потому Деклан прямо с утра заныкался в свое любимое местечко у реки – закрытое, тихое, где шум воды глушил почти весь Шум из города. Его собственный Шум рисовал читаемое в воздухе… Деклан счастливо в нем затерялся до самого конца главы, когда…

Но что случилось с мальчиком? спросил в деревьях голос, и произношение человеческим не было. Спакл вытянулся над ним на ветке и буквально пожирал взглядом. Он же не… голодает? Это правильное показывание?

– Правильное что?

Она – это была она – соскользнула с ветки с легкостью и проворством, каких ему не видать никогда, тренируйся он хоть целую сотню лет, и показала на его планшет. Этот мальчик, показала она. Он ненастоящий. Он порождение памяти. Канал для смысла.

– История, – сказал Деклан.

На этом слове ее Шум просиял. История. Да.

Дальше они еще немного потаращились друг на друга. Его Шум сказал ей один бог знает что. Ее был более упорядоченный, любопытный, протянутый к нему, но и совещающийся сам с собой, вбирающий ситуацию, оценивающий. Уже одно то, что она – молодая… женщина, но с Шумом, его на секунду оглоушило. У человеческих-то женщин его, ясное дело, не было, что только ухудшало всем жизнь – уж больно охочи были люди гневаться на то, что кто-то тут не такой, как они.

А она – вот. Пытается разговаривать. Общаться хочет.

Так что там случилось дальше? – показала она, и он даже не сразу понял, что речь о книге.

А дальше случилось то, что они встретились на следующий день – дочитать историю. И потом на следующий тоже – начать новую. Вот так все и вышло – просто и невозможно.

Они очень быстро проглотили его невеликую библиотеку, а потом принялись качать все новые тексты из городских резервов. Она освоила письменный язык с невероятной скоростью – он, в конце концов, стал одалживать ей планшет, да так часто, что вскоре совсем перестал считать его своим. Когда рабочий день у обоих подходил к концу – а она тоже рыбачила, как и он, и это было достаточно напряженно, чтобы потом говорить о чем угодно, главное не о рыбалке, – они встречались на берегу и читали. Она обычно смотрела, как история разворачивается у него в Шуме… но, бывало, они делали наоборот, и это он смотрел, как ее Шум перекладывает сюжет через спачье видение. Ох, это было покруче любых видаков!

Быстрее, чем ему вообще могло в голову прийти, она стала для него много значить. Больше, чем просто друг, несмотря на всю их разность, несмотря на элементарную физическую несовместимость, на совершенно несхожий жизненный опыт… на тот неоспоримо огромный факт, что они принадлежали к разным видам.

У него сердце поворачивалось в груди, когда он ее видел, – так он, во всяком случае, только и умел это объяснить. И знал, что и с ней происходит то же самое. Хотя физически они не могли быть вместе… в том самом смысле, насчет которого весь этот глупый городишко просто исходил фантазиями, – что ж, можно придумать и другие способы. В их общем Шуме близость не походила вообще ни на что из известных ему вещей. И – о да – от нее останавливался мир.

Что будет дальше? – спросила она, кладя планшет на садовый столик.

– Не знаю, – ответил он. – Ты все еще хочешь попробовать? Начать вдвоем, самим по себе?

Да, сказала она… хотя когда разговариваешь со спаклом, в его словах всегда больше, чем просто слова. Она сказала просто «да», но там была еще и печаль от расставания со своей собственной семьей, и страх, что если они вот так, вдвоем, уйдут в Убежище (его вариант) или найдут себе какой-нибудь отдаленный уголок, где смогут наконец-то остаться вдвоем (ее вариант, сколь бы маловероятным это ни казалось), легче им жить все равно особо не станет. Не слишком похоже на план… но это все, что у них было.

Потому что ни одну сторону из двух имевшихся эта дружба Деклана и Скалы на пути прилива совершенно не радовала.

Такие вещи вообще невозможно удержать вне Шума, как ты ни старайся, но Деклана в городе никогда особо не замечали – не из тех он был мальчишек. Прошло несколько недель, прежде чем Эли Пинчин поймал его на праздной мысли – да не где-нибудь, а в церкви. Ничего криминального – просто как он впервые взял его за руку вчера и удивился, какой теплой оказалась кожа.

Когда Деклан поднял глаза, Эли пялился на него в упор, и окрестные скамьи уже тоже начали оборачиваться.

Дальше на него начали давить. Обзывать всякими словами. Даже проповеди в церкви как-то стали в основном про «нечистоту» и «скверну» и про то, какими опасностями они грозят. Мистрис Койл тоже отнюдь не одобряла происходящее, но хотя бы как-то их прикрывала, когда все грозило пойти уж совсем из рук вон плохо… а вот мать сначала рыдала, потом орала, потом опять рыдала, несмотря на все заверения, что «они просто друзья, вот и все, и вообще ничего не случилось, не было ничего».

Что в общем-то было неправдой.

Ти со своей стороны удалось убедить своих, что Деклан для нее так, примерно домашняя зверушка. Когда он оскорбился, она расхохоталась. Но я видела, как твои люди любят своих домашних зверей.

Так впервые прозвучало это самое слово. Любовь.

Тебе не приходило в голову, печально показала она, что они могут быть до какой-то степени правы? Что мы слишком многого хотим от мира?

– Нет, – твердо сказал на это он. – Это они хотят слишком мало.

Ее Шум потеплел, ей понравился ответ, но тревога в глубине никуда не делась, и она не стала ее прятать.

А кроме тревоги там появилось что-то еще.

– Что? – Он попытался ее прочесть. – Что такое?

Он чувствовал, как она сражается со своим Шумом, гадая, сколько можно ему открыть.

– Ты можешь мне сказать, – взмолился он. – Ты можешь мне сказать что угодно.

Первый звонок на тему, как опасно далеко все зашло, случился в море, на борту у Эли Пинчина. Двое его сыновей (младшего из которых тем же летом заберет морское чудище) с острогами в руках держали оборону против вот такенной рыбины, которую, к несчастью, заинтересовала лодка. Еще один мальчишка, Эндрю, помогал Деклану тягать сети; девочка, Дебора, отвечала за мотор и руль. Деклан неуклюже тянул тяжелый линь, который сматывался чересчур, на взгляд Эли, медленно.

– И как же тебе удалось дожить до таких лет таким обалдуем, мальчик? – выразился капитан.

Остальные расхохотались. Деклан это услышал, но продолжил тащить линь.

– Где твои мысли? – продолжал наседать Эли. – Небось с твоей шлюшкой на реке?

Деклан на мгновение замер, помедлил, но вернулся к работе.

– Ты – мерзость пред лицом Господа. – Дыхание Эли горячо ударило ему в ухо, до неожиданности близко.

Деклан развернулся волчком, вжался спиной в низкую стенку рубки. Эли возвышался прямо над ним; остальная команда бесстыдно пялилась.

– Не больно-то мне нравится держать в команде извращенца, – сообщил Эли достаточно громко, чтобы слышали все.

– Никакой я не извращенец, – ответил Деклан. – Она просто друг…

– Горазд же ты врать, а, мальчик? Мы всё видим у тебя в Шуме. Все мы видим.

– Вам-то какое дело? – Щеки у Деклана заполыхали.

Эли нагнулся к нему – изо рта воняет, глаза в пол-лица.

– Мистрис, может, и не колеблет…

– Она не…

– …но тут, на воде, у нас закон один – капитан. И этому капитану неохота, чтобы дрянь вроде тебя портила тут воздух всем остальным.

Несколько секунд слышно было только волны, шлепающие баркас по бортам, да Шум кружащего в воде монстра. Но внутри у Эли, Деклан видел это, уже подымалось, зрело некое намерение.

– Не сме… – начал уже выговаривать он, но, как водится, слишком поздно.

Эли сграбастал его за перед рубахи, с неприятной легкостью оторвал от палубы и перекинул через борт…

…но кулака не разжал.

Деклан болтался, вывесившись над водой, и держался за лодку одними, прости Господи, ногами. Да, там и висел, на одной грубой силе Эли Пинчина, прямо над тварью, которая почуяла кормежку и сказала из воды одно только слово: Жрать.

– Никто не станет скучать по тебе, мальчик, – сообщил ему Эли. – Мать, конечно, повоет, да только в глубине души будет рада-радешенька очиститься от этой твоей мерзости…

– Капитан, – позвал один из его сыновей, нервно дергая копьем.

Отец его проигнорировал.

– Они звери, – выплюнул он в лицо Деклану. – Вредители. Они режут людей на западе. Война грядет. А ты думаешь, что можешь вот так путаться с одной из них?

Деклан забился у него в кулаке – вода была до ужаса близко…

– Она не такая!

– Папа! – крикнул снова сын, на сей раз громче.

– Ну что еще?! – рявкнул Эли.

– Там уже две, – доложил сын.

– Три, – добавила Дебора, глядя в воду.

– И еще придут, ежели ты будешь им там трясти, – предупредил сын. – Кидай его уже в воду или тащи обратно, на борт.

Эли оскалился, но посмотрел мимо Деклана вниз. Деклан и сам извернулся: три темные тени кружили в глубине.

Вот подоспела четвертая.

Эли и Деклан снова уставились в глаза друг другу. У него в Шуме мальчик видел, как капитан преспокойно отпускает его, как он рушится в воду, прямо в предвкушающе раскрытые пасти рыб…

Однако Эли что-то неразборчиво рыкнул, втащил его обратно и хряпнул о банку.

– Возвращаемся на берег! – бросил он не допускающим возражений тоном.

Дебора раскочегарила небольшой делемотор и повела судно в сторону Горизонтских доков.

До самого берега никто не встречался с Декланом глазами.

Луны поднялись с одного края неба, солнце пошло под уклон с другого.

Деклан никак не мог успокоить Шум после того, что Ти только что ему сказала.

– Если так оно все должно быть, – молвил он наконец, не глядя на нее (слова с трудом продирались наружу через горло), – возможно, нам остается только расстаться… Может быть, тогда…

Мои прежние слова остаются правдой, показала она. Мы найдем способ.

– Но Ти…

Ты думаешь, что только тебе предстоит принести жертву. Но это не так.

Деклан закрыл лицо руками. Он не знал, что делать. Ее тоже выгонят, отвергнут. Так она сама ему сказала. Она станет врагом всему спачьему роду. Когда она причалила сегодня утром, спаклы ждали ее. В зверушку-Деклана никто больше не верил. Конечно, они видели в Шуме всю глубину ее чувства к нему, но до сих пор считали, что это просто увлечение и оно пройдет. Они терпели – потому что город (и Деклан вместе с ним) должен был съехать, убраться подобру-поздорову. Прочтя у нее в Шуме, что эти двое собираются остаться вместе, они без обиняков сообщили о последствиях.

Скоро будет война, показала она. Между моим народом и твоим.

– Но если это правда, куда же нам идти? Где спрятаться от нее?

За морем. Есть другие земли, с другими голосами…

– Но как мы доберемся до них?

Мы сделаем то, что должны. Мир велик. В нем точно есть место для такого, как ты, и такой, как я.

– Это ты так думаешь, – покачал головой он. – Но, кажется, так просто не бывает.

Он обвел взглядом маленький садик – полуобвалившаяся ограда, сорняки, которые всем было некогда толком прополоть, задняя стена дома с деревянными балками (покосилась куда сильнее, чем следовало), опустелого после целой жизни, полной надежд… из которых ни одна не сбылась.

Она мгновенно прочла все это у него в Шуме – ее собственный поднялся, чтобы возразить…

– Я тебя брошу, – сказал он, не подымая глаз, – если должен. Если это нужно для твоей безопасности.

Но почему ты думаешь, что я брошу тебя? – показала она. Шум снова изменился, и Деклан увидел, что она сделала там пространство для него. Он попытался сделать такое же для нее, у себя, но не смог заставить надежду сработать достаточно сильно… – а смог только обмякнуть у нее в объятиях, устремив взгляд в будущее – в поисках спасения для них обоих, хотя никакого спасения там, кажется, больше не было.

Стук в дверь выдернул их обоих из оцепенения. Солнце садилось за холмами, сгущались сумерки, а с ними – еще больший холод. Зима надвигалась на приморье. И о да, она обещала быть жестокой.

Снова стук.

– Я знаю, что ты там, Деклан. Твой Шум разглядел бы даже слепой.

– Мистрис Койл, – прошептал он.

Она нам сочувствовала, показала в ответ Ти.

– Только до определенной степени.

Он встал, прошел в дом. Вместе они отворили дверь.

Мистрис Койл одним взглядом вобрала открывшуюся ей сцену.

– Мне нужно поговорить с тобой, Деклан, – сказала она. – Наедине.

– Я уже говорил вам, мистрис. Я никуда не еду.

– Я здесь не за этим.

Лицо ее было жестким. Больше она ничего говорить не стала.

Деклан попытался взять ее измором, дождаться, чтобы она продолжила первой, но этот фокус с мистрис Койл еще никому не удавался.

Он посмотрел на Ти, снова на мистрис Койл.

– Она здесь будет в безопасности? – спросил он.

– Как где угодно еще.

То есть не особенно, показала Ти.

– Если бы то, что вы двое планируете, не было так монументально глупо, – сказала мистрис, – я бы сказала, что в остальном вы проявляете недюжинный ум. Пойдем со мной, – велела она Деклану.

Иди, показала Ти. Все будет хорошо.

Деклан помедлил минутку, потом шагнул через порог и потопал следом за мистрис…

…которая вдруг остановилась, развернулась и придержала готовую захлопнуться дверь.

– Не показывайся на глаза, – сказала она Ти. – Сиди внутри и читай, раз уж ты так это дело любишь.

В Шуме у Деклана забулькали вопросы, но она уже шла по тропинке прочь, бросив ему через плечо:

– Ты идешь или как?

– Мы куда? – спросил Деклан через несколько минут.

– А куда, по-твоему? – буркнула мистрис Койл, хватаясь за ветку дерева.

Они ушли уже довольно далеко в холмы, стеной ограждавшие город со стороны, противоположной океану. Главная дорога покорно следовала за рекой – вверх по течению обратно в Убежище, но в лес вела куча тропок поменьше. Ими пользовались охотники обоих племен. Мистрис Койл лезла вверх по самому крутому из склонов, пока они не оказались на вершине, откуда открывался вид на неопрятную кучу городских домишек: магазин, одна штука, церковь, одна штука, жалкая площаденка, изображавшая ту, что побольше, в Убежище, – и океанская беспредельность за ними, на север, юг и восток, докуда хватало глаз (не метафора), словно их клочок берега – последняя ступенька мира, за которой только вечность.

– Вы вроде как пытаетесь увести меня из города как можно дальше, – заметил Деклан.

Она уселась меж корней низкорослого деревца.

– Я повторю тебе мою предыдущую мысль: не будь ты такой непроходимо тупой, вполне мог бы сойти за умного.

– Я не брошу ее, мистрис. Не знаю даже, смог ли, если бы захотел.

Она испустила раздраженный вздох.

– Ты правда думаешь, что до сих пор ничего подобного не случалось, Деклан? Неужели ты полагаешь, что за всю короткую историю этого долбаного мира человек и спакл ни разу не оказывались друг другу более интересны, чем допускают приличия?

– Вы хотите сказать…

– Когда ты сводишь вместе кучу народа, неважно, насколько разного, природа то и дело подкидывает сюрпризы. А теперь отгадай, сколько таких раскладов закончилось счастливо.

Он не ответил, чем, по-видимому, заслужил ее одобрение.

– Я притащила тебя сюда, чтобы поговорить. – Голос ее был тверже любой скалы на пути чего бы там ни было. – И мне совершенно не нужно, чтобы по ходу беседы кто-нибудь слушал твой Шум. – Она обхватила себя руками: всхолодало. – У нас и так достаточно неприятностей.

– О чем вы хотели поговорить? – только и спросил он.

Она сидела в тени, в глазах мало что отражалось… но будь у нее только Шум, там было бы что почитать.

– Есть новости, Деклан, – сказала она. – И новости скверные.

Он с трудом проглотил слюну.

– Расскажите.

Она кивнула – почти незаметно в сумерках.

– Покинувшая сегодня Горизонт группа в Убежище так и не прибыла.

Он подождал, но продолжать она, кажется, не собиралась.

А потом до него дошло.

– Мама? Что с моей мамой?

– Все очень плохо, Деклан. Даже хуже, чем о том постоянно воет Эли Пинчин.

– Что с моей мамой?!

Мистрис Койл вздернула подбородок, словно встречая незаслуженный удар.

– Ее больше нет, Деклан. Мне очень жаль. На них напали. Спаклы.

На мгновение он потерял дар речи. Столько последствий разбегалось тропками от этого простого слова, что ему было страшно даже просто смотреть в ту сторону.

– Война началась, – продолжала она. – Она уже здесь. И сейчас кто прав, кто виноват, кто ее начал и зачем – только пустые слова. Мы теперь на войне. И это был только первый удар. – Она опустила взгляд на руки. – Будут еще, и, боюсь, много.

Деклан сжал кулаки, впился мыслями ей в голову.

– Я вам не верю, – процедил он. – Не верю, что они могли такое сделать.

– Могли, Деклан. И сделали. Прости, но так устроена война. Я все время на связи с мистрис Убежища, мы пытаемся понять, как жить и что делать дальше… Но прежде, чем все станет лучше, будет хуже. Много хуже.

– Мама… – пробормотал Деклан.

То, как они расстались. Чего не сказали друг другу… И, о боже, что сказали…

– Мы будем действовать по плану, – продолжала мистрис Койл. – Остаток горожан выдвигается в Убежище на рассвете. Это будет опасно, но не так опасно, как оставаться здесь. – Она подалась к нему. – Ты должен уйти с нами, Деклан! Сейчас – больше прежнего. Ты не можешь остаться. Не можешь быть с ней.

Он затряс головой – больше от растерянности, чем отказываясь.

– Она в этом не виновата. Это не имеет к ней отношения, никакого. Если бы она хоть на минуту… я бы знал.

– Возможно, это даже не ее деревня, – кивнула мистрис Койл. – Ну, или они умеют скрывать свои намерения куда лучше нашего. Ты показывал мне, как любишь ее, Деклан, как много она для тебя значит… Но насколько хорошо ты ее на самом деле знаешь?

Он поднял глаза. Насколько хорошо он ее на самом деле знал? За последние полгода он провел с Ти больше времени, чем с кем угодно еще – за всю свою жизнь… ну, кроме мамы, конечно. И эта боль тоже ждала там, внутри, почти отдельная от него самого – ждала, чтобы ее почувствовали, поднималась захлестнуть его, наконец, с головой, стоит только позволить… И да, Ти была настолько другая. Не такая, как он. Между ними лежали пропасти, через них вели мосты, но некоторых мостов им, наверное, не перейти никогда… всегда будет расстояние, всегда будут сомнения.

Маленькая вспышечка в глазах мистрис Койл сбила его в полете.

Просто точка белого света посреди растущей мглы.

Но ведь солнце село у нее за спиной… откуда?

Он развернулся к городу.

За деревьями, за дюнами, почти на самом берегу… метрах в ста от океана – горел его дом.

Он мчался, не наградив мистрис больше ни единым взглядом.

Уже стемнело, тропинка была крутая. Несколько раз он хватался за деревья, чтобы не покатиться кубарем. Расшиб себе голову о низко висящую ветку, но и это его не остановило. Кровь текла в глаза – он все равно бежал.

Ти, сказал его Шум. Других слов не требовалось.

Всю дорогу, с самого верха, пожар стоял у него перед глазами. Пламя хлестало вверх с крыши дома – настоящий маяк! – и бросало длинные яркие полосы на море.

– Деклан! – крикнула сзади мистрис, но останавливаться он не собирался.

Ничто сейчас не смогло бы его остановить.

Подножье холма.

Тропинка к дому.

Скорее.

Хижине пришел конец. Деревянный каркас, сухой и просоленный морскими ветрами, полыхал, как растопка. Языки огня били выше соседних деревьев. Кольцу обступивших пожар людей даже пришлось отойти назад, таким жаром их обдавало.

Кольцу людей с факелами в руках.

Деклан прорвался через оцепление, кинулся ко входу, но дом уже весь пылал.

– Она внутри?! – Он лихорадочно заметался туда-сюда, ища способ проникнуть внутрь.

Но способа не было – все двери стояли объятые огнем.

– ОНА ВНУТРИ?! – Он бросился к Эли Пинчину, заорал ему в лицо, в дюйме от носа.

Тот даже не поморщился.

– Ты сам навлек это на себя, мальчик, – прошелестел он этим своим пронзительным шепотом, и хотя в Шуме у остальных плескался шок – но ведь все равно собрались, встали плечом к плечу, чтоб у нее не было ни шанса спастись! – шок оттого, как высоко горел пожар и во что их втянули, и… но и злость там была тоже, и ненависть к…

…к нему.

К ним.

И не просто обычная злость на Деклана, который спутался со спачкой.

– Вы знали, – пробормотал он. – Вы знали про нападение на дороге в Убежище…

– Твоя мать мертва, мальчик, – сказал Эли. – А твой Шум ярится в защиту той твари, что ее убила.

– Она не тварь! – рявкнул Деклан. – И она ни на кого не нападала. Это были…

Но кулачина Эли не дал ему договорить. Деклан опрокинулся навзничь в грязь пополам с песком, из которой состоял почти что весь Горизонт. Выплюнул окровавленный зуб. Успел подумать, не сломали ли ему челюсть.

– Пора тебе выбрать сторону, мальчик. – Эли нависал над ним, а его Шум, тяжелый, неотступный, безжалостный, бурлил, показывая начало пожара…

И крики Ти, запертой внутри.

Вскоре смолкшие за треском пламени.

Ярость вскинула его на ноги, ярость бросила на Эли с кулаками…

Но его легко, шутя, швырнули обратно – одним движением. Деклан лежал на земле, голову крутило. Огонь позади так полыхал, что он уже чуял, как одежда на нем начинает тлеть.

Ти.

Ти.

И подняться он больше не смог.

Люди отступали, растворялись в ночи.

Дом горел…

Мать мертва…

Ти больше нет…

Меньше чем за день Деклан потерял все.

Он очнулся от пластыря на лице.

Темень стояла непроглядная. Впрочем, огонь еще горел. Спал немного по высоте, но не по жару.

Кто-то оттащил его подальше, чтоб не обгорел.

– Ты все равно не смог бы ее спасти, Деклан, – сказала мистрис Койл.

Она стояла на коленях над ним и стирала кровь со лба.

– У тебя не было ни единого шанса.

Он поднял глаза. Челюсть слишком болела, чтобы выговорить хоть слово, но разум уже чересчур многое понял, а язык не собирался молчать.

– Вы… Вы увели меня туда, наверх…

– Это лучшее, что я могла сделать. – Еще один пластырь лег на лоб. – Выбор был спасти одного или никого. Его пришлось сделать… и я сделала.

– Они знали про нападение на дороге. Вы сказали, что нет. И забрали меня, чтобы они могли спокойно…

Он обернулся к огню.

Ти…

Горе отвесило ему такого пинка в живот, что он скорчился, свернулся в комок.

– Я сказала тебе чистую правду. Твоя мама погибла. У нас война со спаклами. Эли Пинчин узнал первым, я уже ничего не могла с этим сделать, и пошел вешать вас обоих на ближайшем дереве. – Ее лицо было твердым, как камень. – От этого мне удалось его отговорить… но взамен пришлось дать сжечь дом.

– С ней внутри. – Деклан смотрел на нее, глазам своим не веря… насколько слезы еще позволяли ему что-то видеть. – И теперь почему-то думаете, что вы после этого герой.

Мистрис Койл только покачала головой.

– Иногда лидерам приходится делать ужасные вещи, Деклан. Отвратительные, бесчеловечные вещи.

Он сел… Куда медленнее, чем хотелось, но все-таки сел. Потом даже на ноги сумел встать. Мистрис Койл так и осталась внизу.

– Ее больше нет, мистрис.

– Мне очень, очень жаль, Деклан.

– Ее больше нет, – повторил он, сжимая кулаки. – Прощайтесь с жизнью.

Мистрис Койл не двинулась с места.

– Значит, так тому и быть.

И больше всего остального его заставила действовать эта уверенность… эта правота, даже сейчас написанная у нее на лице. Деклан оглянулся, приметил короткую толстую доску от дома, обугленную, но не горящую. Подошел, подобрал.

Подумал, что знает, как с ней обойтись, и от этой идеи его тряхануло… но как-то отдаленно, несильно.

Деклан взвесил доску в руке.

Она была достаточно тяжелая, чтобы нанести большой урон.

Он двинулся с нею к мистрис, глядя на себя будто со стороны, издалека. Все поджигатели уже разошлись по домам, попрятались, ждали утра, чтобы покинуть эти места навсегда.

– Что ты задумал, Деклан? – Голос мистрис Койл был неприятно спокоен. – Теперь выбор будешь делать ты.

– Вы увели меня прочь, чтобы они смогли ее убить. – Он взялся за доску поудобнее. – Мы могли бы убежать. Могли бы сейчас быть вместе…

– Ее народу вы тоже не нужны, Деклан. Война началась…

– Вы убили ее. Все равно что сами дом подожгли.

Она все еще стояла на коленях внизу, на земле… и впервые у нее в глазах промелькнуло беспокойство.

– Деклан…

– Прекратите звать меня по имени, – рявкнул он. – Мы друг друга больше не знаем.

– Деклан, – повторила она… оглянулась на город, увидела парящий над ними Шум, прочла, поняла, что помощь оттуда не придет… и вернулась к нему, ссутулив плечи. – Поступай, как велит твоя воля.

Он замер.

– Как велит моя воля?

Она посмотрела ему в глаза, гордо, несгибаемо.

– Все, что ты говоришь – правда. Я делала чудовищный выбор. Его пришлось сделать. И я заслужила все его последствия.

Он еще раз взвесил доску, глядя на нее сверху вниз. Его Шум бушевал кругом, мешаясь с пламенем: неулегшийся шок от вестей о матери… ужасная, зияющая дыра на том месте, где была Ти.

И она, мистрис, – предлагает себя в искупление всей этой ярости.

Никола Койл встретила его взгляд – без страха.

Он замахнулся доской.

Она чуть-чуть сощурилась, но и только – больше никакой реакции.

Он швырнул доску оземь с такой силой, что женщина отшатнулась.

– Придет день, мистрис Койл, когда вы перестанете быть такой уверенной во всем на свете, – сказал Деклан. – И тогда вы сломаетесь. Это будет день вашей погибели. Надеюсь, я буду там и смогу это увидеть.

Он повернулся спиной к огню, упал на колени и, наконец, разрыдался.

* * *

Когда остатки горожан покидали Горизонт на следующее утро, за ним никто не пришел. Оттуда, где он лежал, свернувшись в комок в покрытой пеплом траве перед руинами дома, Деклан никого не видел – ни Эли Пинчина, ни даже мистрис. Он был готов кричать, донести до них, куда именно им стоит засунуть самих себя и свой переезд в Убежище, – но никто не пришел и не спросил.

Он даже подумал, уж не мистрис ли постаралась.

Вскоре после рассвета на городской площади заурчал делекар, запряженные волами телеги заскрипели к главной дороге, Шум последних горизонтцев собрался, скрутился в клубок, пропитанный страхом перед тем, что может случиться с ними по пути.

Хорошо бы их всех перерезали.

Хорошо бы… но нет. Там были люди, которых он знал, которые во всем этом, может, и не участвовали… или просто дали слабину перед Эли Пинчином… а вот его – да, в этом Деклан себе признался – и правда недурно было бы порешить.

А потом мотор, и телеги, и Шум ушли, растаяли вдалеке, и остался только знакомый – слишком знакомый – грохот валов о берег.

Он не знал, что делать. Не знал, куда ему идти. Остаться здесь и жить дальше, одному? Самому по себе?

Или просто уйти в прибой, раскрыть объятия и с облегчением поздороваться с теми тварями, которые так давно мечтали его съесть…

Тогда все наши беды точно были зря.

Ти обхватила рукой его сгорбленные плечи и завернула его целиком в свой Шум.

* * *

Деклан лежал, все еще оглушенный, на дне ее ужасающе мелкой рыбацкой лодчонки.

Ти вывела ее на воду у самого устья – скорее забирайся внутрь, ложись, пожалуйста, лежи тихо-тихо, не шевелись – и, когда он был готов, решительно толкнула в волны.

Лежа, он вертел в руках старый коммуникатор.

– Господи, мне даже в голову не приходило, что они еще работают.

Сиди внутри и читай, сказала ей мистрис Койл, когда уводила Деклана. Потому что каким-то чудом сумела послать сообщение – предупреждение и возможность побега – на Декланов планшет, чтобы Ти прочла.

Она написала, что времени нет, показала Ти.

Она сидела, упершись ногами в борта суденышка, как делали спаклы-рыбаки, и правила лодку в море единственным длинным веслом – к коралловому рифу, служившему естественным волноломом перед лежащей за ним большой водой.

И добавила, что я должна быть убедительной.

Мистрис Койл оставила Ти два коммуникатора под кирпичом у самой двери: один спрятать в доме, который сейчас придут жечь, а другой – забрать с собой в безопасное место. Когда дом загорелся, Ти должна была что есть мочи орать в свой, чтобы горожане слушали ее вопли через второй и думали, что она там сейчас сгорает заживо.

Она не слишком верила, что это сработает, но считала, что попытаться стоит. Ти посмотрела на Деклана. И оказалась права.

– …а мне сказать все равно не могла, потому что оно маячило бы у меня в Шуме на всеобщее обозрение. Я должен был во все поверить. – Деклан поднял на Ти полные изумления глаза. – Я угрожал ей. Я был готов ее убить. А она была готова скорее умереть, чем рискнуть выдать нас городу, чтобы они вернулись и линчевали нас обоих.

Он снова уставился на коммуникатор.

Они должны были поверить, что я умерла. И ты тоже должен был поверить. Это оказалось очень трудно.

– Да, – тихо ответил Деклан. – Очень. Сильная старая птица.

Да. Хоть и немая, бедняга.

Они перебрались через риф. Крупная рыба принялась кружить у лодки – но осторожно, признав спакла, у которого те еще трюки в рукавах припрятаны.

Мне так жаль, что твоя мама погибла, показала Ти.

Деклан промолчал, но его Шум снова свернулся в клубок от горя.

Не все наши хотят этой войны. Не все хотят той боли, которую она принесет.

Ее собственная деревня стояла за мир. Когда прошел клич вооружаться, они не стали – в надежде, что все пройдет стороной. Но за желание уйти с ним ее все равно прокляли и нарассказывали всякого о бесчинствах, творимых людьми на западе. А когда она сказала, что Деклан – человек, а не люди, к ней с отвращением повернулись спиной.

Он слушал эту боль прощания у нее в Шуме, пока Ти выгребала на глубину.

Мы оба горюем, подумал он.

Да, ответила она на его мысли. Но мы хотя бы горюем вместе.

Они уходили все дальше и дальше от берега. Морское чудище благоразумно держалось на расстоянии, но лодчонка под Декланом оставалась все такой же хлипкой.

– Расскажи мне еще раз, куда мы плывем, – попросил он.

Туда, где сможем быть, показала она, продолжая грести. По другую сторону вод.

– Но это же невозможно далеко!

Далеко, согласилась она. Но не невозможно.

Деклан оглянулся и стал смотреть, как тает вдалеке Горизонт. Такой маленький… Впереди, в сторону другого горизонта, была только вода, целая вечность воды, которую они как-то собирались пересечь в этой малюсенькой лодке, в глубине под которой бродят чудовища.

Но сейчас – вот прямо сейчас – они были вместе, живые, на плаву, и упорно гребли куда-то через широкое, широкое море.

Content

Патрик Несс
Вопрос и ответ

Конец

Часть I Тодд в башне

1 Старый Мэр

2 Ногу на шею

3 Новая жизнь

4 Созидание нового мира

Часть II Дом исцеления

5 Пробуждение Виолы

6 Разные стороны одной истории

7 Мистрис Койл

8 Самая новая ученица

9 Война окончена

10 В божьем доме

11 Спас тебе жизнь

Часть III Война окончена

12 Предательство

13 Щепки

14 Вторая бомба

15 Взаперти

16 Кто ты такой

17 Тяжелый труд

18 Жить – значит сражаться

Часть IV И настала ночь

19 То, чего ты не знаешь

20 Руины

21 В шахте

22 1017

23 Што-то грядет

24 Стены тюрьмы

25 В ту ночь она началась

26 Ответ

Часть V На службе вопроса

27 Как мы будем жить теперь

28 Солдат

29 Ремесло вопроса

30 Браслет

31 Цифры и буквы

32 Последние приготовления

33 Отцы и сыновья

34 Последний шанс

Часть VI Вопрос и ответ

35 Допрос Виолы

36 Поражение

37 Лейтенант

38 На собор

39 Твой собственный злейший враг

40 Ничто не меняется, меняется всё

41 Звездный час Дэйви Прентисса

42 Развязка

Начало

Широкое, широкое море

13 лет назад