Ширли Джексон

Птичье гнездо

Роман

Стэнли Эдгару Хайману

Shirley Jackson

The Bird’s Nest

* * *

Печатается с разрешения литературных агентств A. M. Heath и Andrew Nurnberg.

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Shirley Jackson, 1954

© Foreword Kevin Wilson, 2014

© Перевод. Школа В. Баканова, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Предисловие

Ширли Джексон была и остается одним из авторов, оказавших на меня сильнейшее влияние. Она научила меня принимать мир во всей его причудливости и в то же время оставаться верным своим взглядам, какими бы сложными они ни казались читателю. Лет в десять-двенадцать я впервые прочел «Лотерею», которую до сих пор считаю одной из самых сильных книг в своей жизни, затем были «Вешальщик», «Призрак дома на холме» и более ранние вещи – я следил за каждым словом, написанным Джексон, – и наконец, с большим опозданием, добрался до «Мы всегда жили в замке». Я обращаюсь к Джексон, когда хочу понять тьму, понять, как люди воспринимают зло, или, что еще страшнее, сами творят его. Мир вокруг всегда был для меня чем-то непостижимым, источником постоянного беспокойства, а Джексон показала мне, как можно жить, не рискуя превратиться в параноика. Для меня ее сюжеты были поучительными историями, благодаря которым жизнь становилась простой и понятной. Хотя «Птичье гнездо» Джексон написала в самом начале карьеры, эта книга – наглядный пример того, что так привлекает меня в ее творчестве: Джексон способна создать тихий хаос, который, как бы читатель ни старался, не поддается ни определению, ни пониманию. Мы никогда, понял я из книг Джексон, не сможем объяснить всего, что происходит в мире, и в загадочных, необъяснимых вещах кроется самое интересное.

«Птичье гнездо» начинается описанием музея, давно нуждающегося в ремонте, – здания со «странным наклоном к западу, до того заметным, что становилось не по себе». Когда я перечитывал роман, этот образ сразу напомнил мне две другие выдающиеся работы Джексон, написанные позже, – «Мы всегда жили в замке» и «Призрак дома на холме», где фигурируют зловещие дома, места, в которых обитают странные, завораживающие персонажи. Через несколько страниц появляется главная героиня – Элизабет Ричмонд, тихая, одинокая девушка, оплакивающая недавно умершую мать, и мы узнаем, что, возможно, «Элизабет вывел из равновесия наклон пола в кабинете» – она работает в канцелярии музея. Кабинет Элизабет находится на последнем этаже, и, когда в музее начался ремонт, в стене рядом с ее столом проделали дыру. Эта дыра обнажила «скелет здания» и манит девушку, – та испытывает желание «броситься вниз, в первобытные пески, на которых, по всей видимости, стоял музей».

Любителям творчества Джексон знаком подобный прием, и они готовы к тому, что наклонившееся задние постепенно сведет мисс Ричмонд с ума. Тьма возникает, когда выясняется, что героиня получает письма с угрозами, усугубляющие ее головные боли и боли в спине. Все элементы присутствуют, и вот – доказательство таланта Джексон и причина, по которой «Птичье гнездо» остается одним из моих любимых романов, – повествование делает новый, совершенно неожиданный поворот. Внутри Элизабет Ричмонд живут несколько личностей, и одна из них тайком сбегает из дома навстречу сомнительным приключениям. Письма с угрозами – дело рук самой Элизабет. Она говорит, будто ничего не знает о случившемся, но не уверена в своих словах. Мы видим, что странные, завораживающие персонажи обитают не в музее, а в теле Элизабет. И понимаем, о чем на самом деле пишет Джексон: о загадках, что таит в себе каждый из нас, о губительном, незримом саморазрушении.

Мы покидаем музей и попадаем в необыкновенный внутренний мир Элизабет. Роман превращается в исследование душевной болезни, тьмы внутри нас, которую так трудно понять и обуздать. Подобно Констанс из «Мы всегда жили в замке», Элинор из «Призрака дома на холме» и Натали из «Вешальщика», Элизабет – хрупкая, одинокая девушка, но Джексон экспериментирует, являя нам несколько отдельных личностей, каждая из которых по-своему неполноценна. Некоторые главы романа написаны от лица психиатра Элизабет – доктора Райта, не всегда, однако, охотно помогающего девушке, и тети Морген, у которой тоже есть свои секреты, но мои любимые отрывки посвящены тому, что происходит в сознании Элизабет или личности, в данный момент обитающей в ее теле. Джексон всегда с поразительной точностью пишет о хрупкости человеческой психики, и мне, всю сознательную жизнь страдавшему психическим расстройством, кажется, что мало кому из писателей так хорошо известно, на какие злые шутки способен наш разум. Когда Бетси, самая сложная и противоречивая из всех личностей Элизабет, ускользнув от доктора Райта и тети Морген, сбегает в Нью-Йорк в поисках матери, которую считает живой, повествование становится нервным, напряженным. Мысли Бетси путаются, и читателю трудно понять, что происходит. Мир вокруг теперь представляет для нее опасность, в каждом встречном она видит угрозу, куда бы она ни пришла – перед ней чужое, незнакомое место. Это одни из самых захватывающих и пугающих сцен в прозе Джексон.

Несмотря на то что методы доктора Райта, в первую очередь применение гипноза для лечения расстройства множественной личности, иногда дают результаты, едва ли Джексон хочет сказать, будто ему подвластны бездонные глубины загадочного сознания Элизабет. В поведении доктора есть нечто зловещее, интересным образом контрастирующее с присущей ему самоиронией. Его собственные страхи объясняют ужас, который он испытывает, поняв природу тьмы внутри Элизабет. Доктор – всего лишь укротитель, пытающийся подчинить своей воле человеческую душу, и нетрудно догадаться, что думает Джексон об успехе подобной затеи.

Конец романа сулит главной героине если не счастье, то хотя бы покой, и, тем не менее, это не счастливый конец. Угроза, исходящая от окружающего мира, и, что куда страшнее, опасности, заключенные в нас самих, делают счастье недосягаемым. Что бы ни стало потом с Элизабет, читатель сопереживает девушке; ее желания и поступки, даже самые странные, свойственны человеку. Это ответ – и мы находим его не только в «Птичьем гнезде», но и во всех произведениях Джексон – на вопрос, почему так страшно, заглянув в глубь вещей, увидеть тьму и хаос. Мастерство Джексон заставляет нас сперва отпрянуть при виде опасности, а потом подойти ближе и рассмотреть то, чего мы так испугались.

Кевин Уилсон

1. Элизабет

Хотя музей считался в городе оплотом просвещения, фундамент его начал проседать, отчего у здания появился странный наклон к западу, до того заметный, что становилось не по себе, а у дочерей города, неустанно заимствовавших средства на содержание музея, – чувство бесконечного стыда и привычка винить друг друга. Кроме того, это весьма забавляло служащих музея – работу некоторых из них неумолимый наклон пола затронул самым непосредственным образом. Палеонтолог находил очень смешным то, что, накренившись, величественный скелет динозавра будто принял позу зародыша. Нумизмат, чьи экспонаты со звяканьем скатывались в кучу, отмечал, надоедая всем вокруг, что таким образом достигается классическое сопоставительное расположение. Орнитолог и астроном, в чьих областях и без того редко царило равновесие, заявляли, что перепад высот отразится на них, только если будет уклон, как на дороге, позволяющий свести на нет последствия хождения по неровному полу. Так или иначе, хождение для обоих было нехарактерным способом перемещения: одного манил полет, другого – самодостаточное вращение небесных сфер. Высокоученого профессора археологии, который ходил по музейным коридорам, не замечая наклона, видели с надеждой разглядывающим просевший фундамент. Строитель и архитектор, а также сварливые дочери города пытались списать все на некачественные материалы и непомерную тяжесть некоторых древностей в собрании музея. В местной газете появилась передовица с критикой руководства, допустившего, чтобы обломки метеорита, коллекцию минералов и целый арсенал времен Гражданской войны, обнаруженный неподалеку от города и включавший две пушки, разместили в левом крыле здания. В статье справедливо отмечалось, что, если бы в левом крыле выставляли образцы знаменитых подписей и исторические костюмы, здание не просело бы, по крайней мере при жизни благодетелей музея. Поскольку местную газету, как все современное и недолговечное, не жаловали ниже третьего этажа музея, где располагалась канцелярия, экспозиции оставили на прежних местах. В канцелярии же каждый день читали комиксы и внимательно просматривали гороскоп на первой странице в надежде узнать, как они умрут. На третьем этаже были склонны к раздумьям и верили почти всему, что читали. В этом отношении они, конечно, мало чем отличались от образованных обитателей первого и второго этажей, которые проводили дни в окружении бессмертных предметов из прошлого, иронизируя на тему распада.

Место Элизабет Ричмонд находилось на третьем этаже, в углу кабинета. Эта часть музея располагалась ближе всего к поверхности, если можно так выразиться. Отсюда осуществлялась связь с внешним миром, пресмыкающихся-ученых здесь не жаловали. Сидя за своим столом на верхнем этаже здания, в самом западном углу, Элизабет каждый день отвечала на письма с предложениями принять коллекцию гербариев или старинных морских сундуков, возвращенных в Америку из Китая. Доказательств того, что Элизабет вывел из равновесия наклон пола в кабинете, как и того, что здание начало проседать по вине Элизабет, нет, и все же никто не сомневается, что произошло и то и другое почти одновременно.

Первой мыслью всякого, кто имел отношение к музею, вплоть до палеонтолога, было не построить заново на другом месте, а починить, залатать, вернуть прежний вид. Для этого плотники сочли необходимым проделать в здании сквозную дыру, сломав одну стену на каждом этаже, и начали они с угла Элизабет. На втором этаже дыру скрывал саркофаг, на первом – не без оснований – небольшая дверца с надписью «НЕ ВХОДИТЬ». В канцелярии же закрыть ее оказалось нечем, поэтому, придя в понедельник утром на работу, Элизабет обнаружила, что стену рядом с ее столом, которой она, печатая на машинке, почти касалась левым локтем, снесли, обнажив скелет здания. В тот день Элизабет пришла первая. Аккуратно повесив пальто и шляпку на вешалку у двери, она прошла в свой угол и глянула в дыру – у девушки мгновенно закружилась голова и возникло непреодолимое желание броситься вниз, в первобытные пески, на которых, по всей видимости, стоял музей. Далеко внизу, на первом этаже, она услышала голоса экскурсоводов, слабым эхом разносившиеся по зданию, – сегодня был день открытых дверей, и экскурсоводы слонялись без дела. Со второго этажа, судя по громкости, доносился чей-то недовольный голос – должно быть, археолог, стоя у саркофага, возмущался качеством воздуха. Элизабет, у которой болела голова, болела почти все время, вздохнула и повернулась к столу, где ждало письмо с предложением принять собранный из спичек макет небоскреба. К третьему письму легкое ощущение праздника, вызванное отсутствием в кабинете стены, почти полностью улетучилось. Прочтя письмо, Элизабет встала и снова заглянула в пролом, а затем вернулась на место с единственной мыслью – о больной голове.

«милая лиззи твоей беззаботной жизни конец берегись меня берегись лиззи берегись меня и веди себя хорошо потому что я тебя поймаю и ты пожалеешь и не думай что я не узнаю лиззи потому что я знаю… гадкие мыслишки лиззи гадкая лиззи»

Элизабет Ричмонд было двадцать три года. У нее не было родителей, не было друзей, не было ни одного близкого человека, а устремления ограничивались тем, чтобы прожить без особых мучений отпущенное ей время. С тех пор как четыре года назад умерла ее мать, Элизабет ни разу ни с кем не поговорила по душам, а тетя, у которой девушка жила, много не требовала: лишь бы племянница отдавала ей часть недельного жалованья и вовремя спускалась к ужину. Хотя Элизабет приходила в музей каждый день на протяжении двух лет, за это время здесь ничего не изменилось. Корреспонденция, подписанная «Э. Р. по доверенности», и бесчисленные описи экспонатов, в конце которых стояло «Э. Ричмонд», были едва ли не единственными следами ее присутствия на работе. Полдюжины человек делили с ней кабинет и еще столько же работали в других помещениях на третьем этаже – все они знали Элизабет, здоровались с ней по утрам, а иной раз, когда утро выдавалось особенно солнечным, даже спрашивали, как у нее дела. Однако те, кто из желания помочь или просто по доброте душевной пытались узнать ее поближе, наталкивались на полное безразличие. Элизабет была настолько непримечательна, что даже не заслужила прозвища. Пока все вокруг, погруженные в изучение обломков и запыленных мелочей из мрачного прошлого или пустот в космосе, тщательно оберегали свою индивидуальность, она оставалась безымянным существом. К ней обращались «Элизабет» или «мисс Ричмонд», потому что так она представилась в первый день, и, возможно, упади она в ту дыру, ее бы хватились, только заметив, что рядом с табличкой «Мисс Элизабет Ричмонд, неизвестный даритель, стоимость не установлена» нет экспоната.

Она выбрала работу в музее не потому, что испытывала тягу к знаниям или надеялась однажды возглавить подобное учреждение, – просто она, как обычно плывя по течению, пришла в музей по совету тетиной подруги, и оказалось, что у них есть вакансия. Да и тетя весьма настойчиво предлагала попробовать свои силы: Элизабет нужно где-то работать, она ведь уже взрослая и может сама зарабатывать на жизнь. Тете казалось, что так у Элизабет, ничего из себя не представлявшей, будет хоть какая-то отличительная черта («моя племянница Элизабет, которая работает в музее»), но она предпочла не высказывать эту неприятную мысль. Итак, Элизабет, не строя никаких планов, отправилась в музей, и ее взяли, потому что для работы в канцелярии на третьем этаже не требовались яркие личности, а Элизабет, несмотря на недостатки, обладала разборчивым почерком, довольно быстро печатала на машинке и выполняла все, что бы ей ни поручили, если, конечно, понимала, что надо делать. Если Элизабет чем-то и гордилась, так это тем, как аккуратно она располагала вещи вокруг себя: все на своих местах и все на виду. Ее стол стоял ровно, и письма на нем были разложены словно по линейке. Каждое утро Элизабет садилась на один и тот же автобус, приходила на работу ровно во столько, во сколько ей велели приходить, вешала пальто и шляпку на положенное место. Она всегда носила темные платья с белыми воротничками – тетя считала, что так должны одеваться канцелярские служащие, – а когда наступало время идти домой, Элизабет шла домой.

Ни у кого в музее не возникло вопроса, не навредит ли Элизабет громадная дыра в кабинете, никто не сказал, задумчиво помахивая логарифмической линейкой: «Смотрите-ка, а ведь пролом будет у мисс Ричмонд почти под самым левым локтем. А вдруг мисс Ричмонд расстроится, не обнаружив одной стены?»

В понедельник незадолго до полудня Элизабет вытащила письмо из ящика стола и положила в сумочку, чтобы перечитать его за обедом. Письмо не давало ей покоя все утро: оно, что было очень приятно, предназначалось лично Элизабет и совсем не походило на привычные ей послания. Взяв в кафетерии сэндвич, она перечитала письмо, изучая бумагу, почерк, построение фраз. Больше всего, пожалуй, ее будоражило неотступное чувство, будто она знает отправителя. Это чувство нельзя было назвать беспокойством – Элизабет просто не могла представить, что кто-то подобрал слова, взял ручку и лист бумаги, написал письмо и положил его в конверт с ее адресом. Разве такое мог сделать незнакомый человек? Проведя пальцем по неровным буквам, Элизабет улыбнулась. Она твердо знала, как поступит с письмом: отнесет его домой и уберет в коробку на верхней полке шкафа вместе с другим письмом.

Хотя сотрудники музея сами проводили бóльшую часть времени, постукивая молотками, делая замеры и что-то починяя, все решили, что в рабочие часы каменщикам и плотникам в музее не место, поэтому, когда Элизабет в четыре пополудни, как обычно, выходила с работы, навстречу ей попались плотники. Никто в музее не обратил внимания, да и плотники почти не придали этому значения, но, проходя мимо них в коридоре, Элизабет с улыбкой произнесла: «Привет». Она вышла на улицу, щурясь на солнце из-за головной боли, села в свой автобус и ехала, глядя в окно, а потом, сойдя там же, где всегда, шла полквартала пешком до тетиного дома. Элизабет открыла дверь, посмотрела, нет ли на столике в прихожей записки, заглянула в гостиную и поднялась в свою комнату, где аккуратно повесила в шкаф пальто и шляпку, переобулась из туфель в домашние тапочки и, подставив к шкафу стул, вытащила с верхней полки красную картонную коробку, в которой когда-то, на двенадцатый день рождения, ей подарили конфеты. Элизабет осторожно положила коробку на кровать и, вернув на место стул, устроилась рядом. Прежде чем открыть коробку, она достала из сумочки письмо, еще раз прочла его и убрала в конверт с неряшливой надписью мисс элизабет ричмонд, музей оуэнстауна. Затем извлекла из коробки другое письмо, куда более ветхое. Его семь лет назад написала мать Элизабет.

«Робин, не пиши мне больше. Вчера застукала Бетси – она читала мои письма. Несносная девчонка, и до чего смышленая! Напишу по возможности и, надеюсь, до встречи в сб. Мне пора. Л.»

Элизабет нашла это письмо, так и не отправленное, в столе у матери вскоре после ее смерти. До сих пор она прятала его в шкафу, а сегодня, еще раз внимательно прочтя оба письма, положила их в коробку. Взяв стул, убрала коробку в шкаф, вернула стул на место и пошла в ванную. Элизабет мыла руки, когда снизу раздался тетин голос:

– Элизабет? Ты дома?

– Я здесь.

– Сделать тебе какао? На улице похолодало.

– Хорошо. Я сейчас приду.

Элизабет медленно спустилась по лестнице, поцеловала тетю – она всегда целовала ее, придя домой, – и проследовала на кухню.

– Ну что ж, – решительно начала тетя. Она тяжело опустилась в кресло и сложила ладони, мужественно делая вид, что не замечает отбивных и хлеба с маслом. – Приступим.

Элизабет торопливо села, приготовилась к молитве и равнодушно взглянула на тетю.

– Господи, благослови пищу рабам Твоим, – сказала тетя Морген, едва племянница сложила руки для молитвы, и, добавив «аминь», тут же потянулась за отбивной. – Хорошо провела день?

– Как обычно, – ответила Элизабет.

Еда при любых обстоятельствах оставалась для тети Морген делом чрезвычайной важности, и беседа за столом лишь немного умеряла ее аппетит. Нашлась бы от силы пара тем, способных отвлечь тетю Морген от тарелки, и Элизабет за все время так и не удалось затронуть ни одну из них. Ужин тетя приготовила исключительно по своему вкусу, впрочем, стоило отдать ей должное: отбивных, вареного картофеля, хлеба и пикулей племяннице предназначалось ровно столько, сколько ей самой. Разговор тоже делился поровну.

– А ты – хорошо провела день? – спросила Элизабет тетю Морген.

– Так себе. Дождь.

Хотя про таких, как тетя Морген, обычно говорят «мужеподобная», если бы она на самом деле была мужчиной, то являла бы собой весьма нелепое зрелище: среднего роста, с нескладной фигурой, безвольным подбородком и бегающими глазками. Но так уж вышло, что родилась она женщиной и с юных лет поневоле – о, злая, несправедливая судьба, наделившая красотой ее родную сестру, – вжилась в образ грубой, громогласной особы, про коих говорят «мужеподобная». Она держалась развязно, громко разговаривала, любила поесть, выпить и, как она сама заявляла, провести время в мужском обществе. К племяннице, во всем соблюдавшей умеренность, она относилась с покровительственным радушием, а среди немногих друзей слыла бесстрашной особой, так как предпочитала говорить правду, даже самую неприятную, а еще обладала обширными познаниями в бейсболе. Тетя Морген достигла возраста, в котором пресловутый образ уже не тяготил ее, как, скажем, в двадцать лет, и даже испытывала некоторое самодовольство, видя, что хорошенькие сверстницы превратились в угрюмых, невзрачных старух, краснеющих от ее слов. Она никогда не сожалела о том, что после смерти сестры взяла на себя заботу о серой мышке Элизабет, поскольку та была тихой и незаметной и не имела обыкновения перебивать тетю во время вечерней беседы, которая всегда имела место между ужином и отходом ко сну. По утрам, прежде чем племянница уходила на работу, тетя Морген справлялась о ее здоровье и время от времени советовала обуть галоши. Тихие часы перед ужином, когда тетя Морген готовила, потягивая шерри, а Элизабет, как сегодня, поднималась к себе, не предназначались для общения. Когда приходило время накрывать на стол и садиться ужинать, тете Морген было не до болтовни. А после еды она любила пропустить бокальчик – а порой и не один – бренди, и вот тогда, развалившись в кресле с чашкой кофе и сигаретой, пока Элизабет сидела над остывающим какао, тетя Морген выдавала все, что накопилось за день.

– Научилась бы ты пить кофе, – как обычно, сказала она. – Я бы дала тебе к нему немного бренди.

– Спасибо, я не люблю бренди. Меня от него мутит.

– Это потому, что ты мешаешь его с какао. – Тетя Морген поежилась. – Какао. Какао. Жалкая бурда, ей бы только котят да неумытых мальчишек поить. Разве Шекспир пил какао?

– Не знаю.

– А должна знать, ты ведь работаешь в музее. Это я просиживаю штаны дома и живу на свои кровные денежки. – Она улыбнулась и церемонно кивнула Элизабет. – Вернее, на денежки твоей матери. Мои они по чистой случайности, только благодаря образцовому терпению и блестящему уму. Только потому, – с наслаждением добавила тетя Морген, – что я ее пережила. Кстати, если бы я ее убила, – рассуждала она, размахивая сигаретой, – меня бы поймали. И я бы не получила деньги, потому что сидела бы за убийство. Ты не думай, я не раз прокручивала это в голове – точно поймали бы. В конце концов, не настолько я умна, детка.

Тетя Морген очень часто называла Элизабет деткой после ужина. И она так много говорила о ее матери, что Элизабет в какой-то момент перестала слушать, открыв в себе способность впадать в безмятежно-равнодушное состояние, как будто она щедро угостилась тетиным бренди. Тетя Морген все говорила, а Элизабет безучастно глядела на изменчивый свет, отражавшийся в столовом серебре и зеркале над буфетом, на тень, скользившую по столу, когда тетя поднимала бокал, и на бесконечную череду розовых арок на обоях.

– …сначала заметил меня, – рассказывала тетя Морген, – потом, разумеется, твою мать. Когда он познакомился с моей сестрой Элизабет, то, конечно, выбрал ее, я ничего не могла поделать. Но я тешу себя надеждой, Элизабет-младшая, тешу надеждой, что, увидев, какая я умная и сильная, он понял, что ошибся, выбрав красивую пустышку. Пустышку! – Тетя Морген повторяла это слово почти каждый вечер и все равно всякий раз смаковала его. – Под конец он стал приходить ко мне все чаще – спрашивал совета насчет денег, делился своими бедами. Я знала о других мужчинах, но он, само собой, выбор сделал, хотя тогда она вроде еще не была по уши в грязи. Ладно. – Откинувшись в кресле, тетя Морген из-под полуприкрытых век глядела на бутылку бренди. – Составишь посуду в раковину, детка? Тетя сегодня ляжет пораньше.

– Я ее помою. Миссис Мартин придет завтра убираться, а она не любит грязную посуду.

– Старая дура, – буркнула тетя Морген. – Ты хорошая девочка, Элизабет. Без дури в голове.

Элизабет отнесла тарелки в раковину и включила воду. По головной боли, не проходившей целый день, и подступавшей теперь невыносимой ломоте в спине – такой, что хотелось, как кошка, выгнуться всем телом или потереться о дверной косяк, – она поняла: ей грозит очередной приступ того, что тетя Морген называет мигренью, а сама Элизабет – «нехорошим состоянием». Она двигалась медленно и осторожно, старалась подольше делать какие-нибудь мелкие дела – в «нехорошем состоянии» главное не сидеть на месте. По воспоминаниям Элизабет, приступы начались у нее еще в детстве, однако тетя Морген считала, что до смерти матери девочка страдала только от перепадов настроения и мигрень племянницы – «своего рода реакция на то, что произошло». Так или иначе, в последнее время «нехорошее состояние» наступало все чаще, и, вспомнив, что совсем недавно она на четыре дня брала больничный, Элизабет подумала сквозь боль: если продолжать в том же духе, ее выгонят с работы.

К тому времени, когда она неторопливо вымыла и аккуратно убрала в шкаф посуду, отчистила сковороду, отдраила раковину и протерла стол, спина разболелась не на шутку. Не в силах терпеть, Элизабет заглянула в гостиную, где тетя Морген разгадывала кроссворд из вечерней газеты, и попросила таблетку аспирина.

– Опять мигрень? – Тетя подняла глаза от газеты. – Тебе следует показаться Гарольду Райану, детка.

– Она у меня всю жизнь. Доктор Райан тут бессилен.

– Я принесу тебе грелку для спины, – добродушно предложила тетя Морген, откладывая карандаш, – и одну из тех синих таблеточек. Ты мигом уснешь.

– Я хорошо сплю.

У Элизабет закружилась голова, и она схватилась за дверной косяк.

– Бедняжка. Тебе просто нужно поспать.

– Мне?

– Каждую ночь я слышу, как ты ворочаешься в кровати и что-то бормочешь. – Тетя Морген приобняла Элизабет. – Пойдем, старушка моя.

Тетя помогла ей раздеться. Боль в спине, возникавшая и исчезавшая внезапно, без предупреждения, сейчас была настолько сильной, что Элизабет едва могла пошевелиться.

– Бедняжка, – приговаривала тетя Морген, снимая с Элизабет одежду. – Сколько раз я раздевала твою мать, когда она была беременна тобой. Она стала до того неуклюжей, – тихонько засмеялась тетя, – положишь ее на бок, а перевернуться она уже не может. Вот так, теперь ночнушка. Она только в последние пару месяцев согласилась, чтобы кто-то – из женщин, имеется в виду, – ей помогал, и то подпускала меня одну. Она всегда была скрытной. А у тебя, надо сказать, не ее фигура – отцовская. Другую руку, детка. Она была красавицей, моя сестра Элизабет, но по уши в грязи. А теперь – грелка и чудесная сонная таблеточка.

– Но я уже почти сплю, тетя Морген.

– Не то будешь опять всю ночь ворочаться.

Ступая как можно тише, тетя Морген направилась к двери, но по дороге все-таки задела ночной столик. Наконец она погасила свет и ушла. Оставшись одна в темноте, Элизабет попыталась уснуть. Тетя неплотно прикрыла дверь – не потому, что беспокоилась о племяннице, которая могла позвать ее ночью, а просто по забывчивости, – и Элизабет слышала, как она плавно переместилась из гостиной в кухню и хлопнула дверью холодильника, гордо бормоча себе под нос, что она себя чувствует отменно и уже стольких пережила на этом свете.

Мерзкая старуха, подумала Элизабет и тотчас поразилась самой себе, – тетя Морген всегда была к ней очень добра.

– Мерзкая старуха. – Она поняла, что произнесла это вслух. А если тетя услышит? Элизабет хихикнула. – Мерзкая старуха. – На этот раз вышло и правда громко.

– Ты меня звала, детка?

– Нет, спасибо, тетя Морген.

Лежа тихонько в своей постели, чувствуя, как в темноте боль понемногу отступает, Элизабет почти беззвучно напевала мелодию. Некогда модные, а теперь позабытые мотивы, обрывки музыки из далекого прошлого, детские песенки – все смешалось в этой мелодии, и, напевая ее, Элизабет уснула. Она не слышала, как, все же решив проведать племянницу, тетя Морген подошла к двери и шепотом спросила:

– Все хорошо, детка?

Проспав всю ночь, тетя Морген обычно вставала в дурном расположении духа. Элизабет привыкла видеть ее такой по утрам. Она полежала минут десять, зная, что, уже не заснет, и, легонько пошевелившись, решила, что после сна спина болит гораздо меньше и вполне можно идти на работу. Головная боль все еще пульсировала где-то в затылке, и Элизабет сделала непроизвольное, но давно вошедшее в привычку движение – изо всех сил потерла шею сзади, словно хотела подавить нервные импульсы, заглушить боль. Это было одно из ее навязчивых движений, и голове оно не приносило ни малейшего облегчения. Спустившись вниз, как всегда, опрятно одетая, Элизабет прошла на кухню, где тетя Морген, все еще в халате, с мрачным видом пила кофе.

– Доброе утро, – сказала Элизабет и отправилась к холодильнику за молоком. Сев за стол напротив тети Морген, она повторила: – Доброе утро, тетя.

Ответа не последовало. Элизабет подняла глаза, – тетя смотрела злобно, туманный взгляд, какой обычно бывал у нее по утрам, куда-то исчез.

– Голова уже меньше болит, – робко сообщила Элизабет.

– Оно и видно. – Угрожающе постучав пальцем по чашке, тетя Морген опустила уголки рта и прищурила глаза, отчего лицо ее приобрело язвительное выражение. – Я рада, – сказала она низким голосом, – что тебе стало настолько лучше, – ты даже смогла встать с кровати.

– Я решила пойти на работу. Я…

– Я не о теперешнем твоем состоянии. Я о том, что было около часа ночи. – Дрожащей от ярости рукой тетя Морген зажгла сигарету. – Когда ты решила выйти погулять.

– Но я никуда не выходила, тетя Морген. Я всю ночь спала.

– Ты правда думаешь, я не знаю, что происходит в моем собственном доме? Ты, великовозрастное дитя, правда думаешь, что я куплюсь на твое притворство, буду жалеть тебя, приносить грелки с таблетками, укладывать в постель, заглядывать к тебе, буду сама доброта, а ты за все эти старания будешь надо мной насмехаться? Ты правда думаешь… – тетин голос сделался нестерпимо громким, – я не знаю, что ты вытворяешь?

Элизабет лишилась дара речи. Как в детстве, когда ее ругали, она потупила глаза в стакан с молоком, сцепила пальцы в замок и затихла, только губы ее дрожали.

– Что ты молчишь? – Тетя Морген откинулась в кресле. – А?

– Я не знаю, – пролепетала Элизабет.

– Чего не знаешь? – Тетя было смягчилась, но потом снова повысила голос: – Чего ты не знаешь, дуреха?

– Не знаю, о чем ты говоришь.

– О том, что творится в моем доме, о твоих выходках, о грязных, ужасных, отвратительных делишках – уж не знаю, чем ты там таким занимаешься посреди ночи, что даже родной тетке сказать не можешь и крадешься, как жалкий воришка, с туфлями в руках…

– Я этого не делала.

– Еще как делала. И не смей врать. – Тетя Морген встала, грозно навалившись на стол. – А теперь, прежде чем уйти, ты расскажешь, что ты от меня скрываешь. И чем быстрее, тем лучше.

– Я этого не делала.

– Зря отпираешься. Где ты была?

– Я нигде не была.

– Ты куда-то ходила? Или кто-то тебя ждал?

– Я никуда не ходила.

– Кто? Кто тебя ждал?

– Никто. Я ничего не делала.

– Кто он?

Тетя Морген ударила ладонью по столу, так что молоко Элизабет разлилось и закапало на пол. Элизабет боялась встать за тряпкой, боялась пошевелиться и продолжала сидеть, опустив глаза и сцепив руки под столом.

– Кто? – не унималась тетя.

– Никто.

Раскрыв рот, тетя шумно вдохнула и обеими руками ухватилась за край стола. Потом зажмурилась, закрыла рот и не двигалась, явно пытаясь остыть. Минуту спустя она открыла глаза, села и спокойным тоном сказала:

– Элизабет, я не хотела тебя пугать. Прости, что вышла из себя. Я понимаю, что криком только делаю хуже. Давай я попробую объяснить.

– Хорошо.

Элизабет мельком взглянула на молоко, которое по-прежнему капало на пол.

– Послушай, – убеждающе заговорила тетя Морген, – ты знаешь, что как твой единственный опекун я чувствую огромную ответственность. В конце концов… – Она добродушно ухмыльнулась, – как ни грустно это признавать, я сама когда-то была молодой и помню, как непросто жить под чьим-то постоянным присмотром. Ты вся такая независимая, свободная, ты не обязана ни перед кем отчитываться. Прошу, детка, попытайся понять. По мне, так ты вольна делать все, что душе угодно. Я не цербер и не одна из этих ваших заполошных старых дев, что падают в обморок при одном виде мужчины. Я все та же, твоя безумная тетка, и пусть я старая дева, но держу пари, на свете почти не осталось такого, от чего я могу упасть в обморок. – Тетя Морген запнулась, затем, поборов искушение предаться раздумьям, заговорила с прежней уверенностью: – Все это я к чему – не нужно тайком сбегать по ночам и не нужно бояться, что я узнаю о каких-нибудь постыдных вещах. Если есть парень, с которым ты хочешь гулять, и ты почему-то думаешь, будто я против, не кажется ли тебе, что уж лучше получить нагоняй за ночное свидание – и тут я точно бессильна, – чем за уловки и вранье – а вот тут кое-что в моих силах, уж поверь. И вообще, разве не лучше ни от кого не прятаться? – И она замолчала, переводя дыхание.

– Наверное.

– Так давай, детка, – с нежностью сказала тетя Морген, – ты просто расскажешь тете, в чем дело. Поверь, тебе за это ничего не будет. Делать, что хочешь, – твое право, и помни, я не стану ругаться – я сама всегда делала, что хотела, и прекрасно помню, каково это.

– Но я этого не делала. То есть я ничего не делала.

– Предположим, ты ничего не делала, – рассудила тетя, – это ведь не повод скрывать от меня правду? Вот если бы ты что-то натворила, тогда другое дело, – со смехом добавила она.

– Я правда ничего такого не делала.

– Тогда что же ты делала? Чем, черт возьми, можно заниматься в такой час, если ничего такого ты не делала? – Тетя Морген снова засмеялась и недоуменно покачала головой. – Ну и разговор у нас. Неужели нельзя сказать правду?

– Нет. – Элизабет на секунду задумалась. – То есть я ничего не делала.

– Боже, Отец наш Небесный, Господь Всемогущий, да сколько я буду повторять! Есть вообще слова, – мягко спросила тетя Морген, – способные достучаться до этого крошечного мозга? Я пытаюсь выяснить, что случилось вчера в час ночи и с кем ты была.

– Ничего не случилось, – ответила Элизабет, заламывая руки.

– В этом я теперь не сомневаюсь, – горячилась тетя Морген. – Мне только удивительно, как он вообще мог на что-то рассчитывать. Должно быть, есть такие на свете, но как она их находит? – сказала она будто самой себе, а затем добавила, обращаясь к Элизабет: – И кто этот оптимист?

– Никто.

– Хоть ты тресни, хоть ты лопни, хоть ты разорвись. Вся в мать – по уши в грязи. – Тетя засмеялась на удивление добрым смехом. – И с чего я взяла, что ты холодной ночью выбралась из дома ради свидания? Зная твою мать, ты бы скорее понесла письмо в почтовый ящик, а потом сделала бы из этого великую тайну, надеясь, что кто-нибудь подумает самое гадкое. Или пошла бы искать пять центов, которые потеряла на прошлой неделе. А если тебя все-таки ждал парень… – Тетя Морген насмешливо показала на Элизабет пальцем, – держу пари на деньги твоего бедного отца, он все прекрасно видит. Ты такая же плутовка и лгунья, как твоя мать, вот только меня не проведешь.

– Я этого не делала, – пролепетала Элизабет.

– Ну, разумеется, не делала. Бедняжка.

Тетя Морген встала и вышла из кухни, а Элизабет наконец взяла тряпку, чтобы вытереть молоко.

Дыра в кабинете Элизабет никуда не исчезла – так и зияла целый день под ее левым локтем. Среди утренней почты, помимо запроса полной описи экспонатов из зала насекомых и письма с просьбой сообщить окончательное решение относительно уникальной коллекции чеканного серебра индейцев навахо, Элизабет обнаружила еще одно послание.

«ха ха ха я все про тебя знаю гадкая гадкая лиззи тебе от меня не скрыться я никогда от тебя не отстану и не скажу кто я ха ха ха»

Возвращаясь домой с письмом в сумочке, Элизабет вдруг остановилась на полпути от автобусной остановки к тетиному дому с отчетливой мыслью: кто-то пишет письма ей.

Она положила письмо в красную коробку, в которой ей на двенадцатый день рождения подарили конфеты, а затем перечитала два других.

«я тебя поймаю… Она все, что у меня есть… тебе от меня не скрыться…»

– Ну что? – спросила после ужина тетя Морген. – Надумала сдаться?

– Я ничего не делала.

– Ты ничего не делала. Что ж, хорошо. – Она холодно взглянула на Элизабет. – Опять делаешь вид, что болит спина?

– Да. То есть у меня правда болит спина. И голова тоже болит.

– И это за всю мою доброту, – утомленно проговорила тетя. – Сколько это будет повторяться?

– Ну, как сегодня поживает наша бедная головка? – поинтересовалась тетя Морген за завтраком.

– Немного лучше, спасибо. – И тут Элизабет увидела тетино лицо. – Прости, – вырвалось у нее.

– Хорошо провела время? Бедный паршивец не теряет надежды?

– Я не знаю…

– Не знаешь? – В голосе тети Морген звучала неприкрытая издевка. – Поверь, Элизабет, даже твоя мать…

– Я этого не делала.

– Не делала, значит. – Тетя вернулась к недопитому кофе, однако через некоторое время все-таки нехотя спросила: – Как ты себя чувствуешь?

– Вроде бы так же, тетя Морген. Спина болит, голова тоже.

– Тебе нужно к врачу, – сказала тетя Морген. И вдруг, вскочив, ударила рукой по столу. – Видит бог, детка, тебе нужно к врачу!

«…и я могу делать что угодно и ты мне не указ я ненавижу тебя гадкая лиззи и ты пожалеешь что узнала обо мне потому что теперь мы обе знаем что ты гадкая гадкая гадкая…»

Сидя на кровати, Элизабет пересчитывала письма. Кто-то написал ей столько писем, с радостью думала она, столько писем – целях пять. Она складывала их в красную коробку и каждый день, вернувшись с работы, приносила еще одно и заново их пересчитывала. Ей было важно просто знать, что они есть, – как будто кто-то наконец нашел ее, кто-то близкий и родной, кто-то, кому хотелось наблюдать за ней. Кто-то пишет письма ей, думала Элизабет, с нежностью проводя пальцем по бумаге. Часы на лестнице пробили пять, и она нехотя принялась собирать письма, аккуратно вкладывая их в конверты. Ей не хотелось, чтобы тетя Морген знала о письмах. Элизабет уже убрала коробку в шкаф и поставила стул на место, когда дверь распахнулась и в комнату вошла тетя.

– Элизабет, детка, в чем дело?

– Ни в чем.

Побледневшая тетя Морген стояла, вцепившись в ручку двери.

– Я тебя звала. Стучала в дверь и звала, искала на улице и звала, а ты не отвечала. – Она постояла с минуту, не отпуская ручку, а затем повторила: – Я тебя звала.

– Я была здесь. Собиралась к ужину.

– Я подумала, ты…

Элизабет с беспокойством взглянула на тетю – та уставилась на столик у кровати. Обернувшись, девушка увидела на нем одну из тетиных бутылок бренди.

– Зачем ты принесла это в мою комнату?

Отпустив дверную ручку, тетя Морген шагнула к Элизабет.

– Господь Всемогущий, да от тебя же несет выпивкой.

– Нет. – Элизабет отпрянула, напуганная несправедливым обвинением. – Тетя Морген, прошу тебя, пойдем ужинать.

– Грязь. – Тетя Морген взяла бутылку и посмотрела ее на свет. – Ужинать, – усмехнулась она.

– Пожалуйста, тетя Морген, пойдем вниз.

– Я пойду к себе. – Не спуская глаз с Элизабет, тетя с бутылкой бренди в руках попятилась к двери. – Мне кажется, – она снова взялась за ручку, – ты пьяна. – И она захлопнула дверь.

Оторопев, Элизабет присела на край кровати. Она выпила тетин бренди, промелькнуло у нее в голове, бедная тетя Морген. Элизабет растерянно поглядела на часы, стоявшие на столике у кровати, – они показывали четверть первого.

«…я все знаю я все знаю я все знаю гадкая гадкая лиззи гадкая гадкая лиззи я все знаю…»

На следующий день Элизабет нужно было править пробный экземпляр музейного каталога, а потому она, надежно спрятав в сумочку очередное письмо, ушла с работы только в четверть пятого, когда рабочие уже приступили к своим обязанностям, и опоздала на автобус. Когда она добралась до дома и вошла на кухню, где тетя Морген сидела с бокалом бренди, то сначала заметила нетронутый ужин на столе, и только затем направленный на нее тяжелый взгляд. Не говоря ни слова, Элизабет примирительно протянула тете коробку конфет, которую, к собственному удивлению, держала в руках.

Мистер и миссис Эрроу, в отличие от всех своих знакомых, которые коллекционировали индейские маски, вечерами исполняли по ролям пьесы и играли на каких-нибудь изысканных инструментах, считали себя людьми простыми. Они угощали гостей шерри, играли в бридж, посещали вдвоем лекции и даже слушали радио. Миссис Эрроу осуждала вопиющую привычку тети Морген ходить одной в кино, и они с мужем полагали, что Элизабет предоставлено слишком много свободы. Собственно, миссис Эрроу, не скрывая своего отношения, так и сказала тете Морген, когда Элизабет пошла работать в музей: «Ты слишком много дозволяешь этой девочке, Морген. За такой, как она, присматривать нужно лучше, чем за одной из твоих… одной из тех… в общем, Морген, ты не хуже меня знаешь, что за Элизабет нужно присматривать. Не в том смысле, что с ней что-то не так». Миссис Эрроу подняла глаза к небу и развела руками с самым невинным видом – никто бы в жизни не усмотрел в ее словах и малейшего намека на то, что с Элизабет что-то не так. «Я вовсе не это имела в виду, – принялась объяснять она. – Я хотела сказать, что Элизабет – необычайно чувствительная девушка, и, если она каждый день будет надолго отлучаться из дома, я советую тебе, Морген, настоятельно советую, следить за тем, чтобы ее окружали приличные люди. Конечно, – миссис Эрроу одобрительно закивала, – в музее в основном работают не за деньги. Я всегда думаю, как это мило с их стороны».

Когда-то, в период роста, мистер Эрроу для улучшения осанки брал уроки пения, и до сих пор, стоило только намекнуть, весьма охотно демонстрировал свои способности. Он обычно развлекал гостей песнями вроде «Дайте мужчине лошадь, такую, чтоб мог он скакать» и «Дорога в Мандалай», а миссис Эрроу играла на пианино, яростно давя на педаль и подпевая без слов в несложных местах.

– Только ради бога, – велела тетя Морген племяннице, настойчиво звоня в дверь, – не проси Верджила спеть.

– Хорошо.

– Рут! – воскликнула тетя Морген, когда дверь открылась. – Как я рада тебя видеть!

– Здравствуйте, здравствуйте, – встретила их миссис Эрроу.

Из-за ее спины широко улыбался мистер Эрроу.

– Добрый день! А, вот и Элизабет. Как поживаешь, дорогая?

Эрроу не коллекционировали индейские маски и не пользовались услугами декоратора, поэтому были вынуждены украшать стены обычными картинами, и всякий раз при мысли об их доме Элизабет вспоминала живописные репродукции с деревенскими садами, идиллически пологими холмами и романтичными закатами. У них в прихожей стояла подставка для зонтов, хотя оба шутили по этому поводу, а мистер Эрроу со свойственным ему легким пренебрежением говорил, что лучше места для мокрых зонтов просто не найти. Элизабет аккуратно повесила пальто в шкаф, прошла в гостиную, села в большое кресло, скромно сложив руки на коленях, и почувствовала себя в безопасности. Тетя Морген развалилась в таком же кресле, а мистер и миссис Эрроу примостились вдвоем на диване.

В самой обстановке гостиной было что-то от холмов и закатов с картин: глубокое и мягкое кресло Элизабет, обитое рыжей тканью; ковер под ногами, на котором алый меандр перемежался с коричнево-зеленым цветочным орнаментом; обои, неизбежно привлекавшие внимание, красноречиво говорившие об исключительности комнаты, а заодно и ее обитателей, – сине-зеленая клетка с беспорядочными вкраплениями черного. Все здесь было негармонично, напыщенно, во всем ощущался компромисс, и тем не менее осознание того, что все это принадлежит и всегда будет принадлежать чете Эрроу, что со временем к этому даже можно привыкнуть и что во всем этом есть некая незыблемость, дарило удивительное чувство безопасности. Даже тетя Морген принимала гостиную Эрроу как данность, и, когда кто-нибудь встречал их на лекции, или по дороге в парк воскресным днем, или на ужине у каких-нибудь чудаков, которые всегда приглашали их в гости, мистера и миссис Эрроу сопровождал, распространяясь, как зараза, дух невыцветающих обоев и практичных ковров, непрошибаемой, невыносимой заурядности.

Сидя в кресле, Элизабет видела себя в полированной поверхности рояля, видела блики, скользившие по восковым фруктам в хрустальной вазе, когда в ней отражалось ее лицо, видела, как переливаются на свету, стоит ей пошевелить рукой, позолоченная рама зеркала над мраморным камином, стеклянные шарики на абажуре, запонки мистера Эрроу и расписная пиала, всегда наполненная засахаренным миндалем. Мистер Эрроу пошел за шерри, миссис Эрроу предложила им угоститься конфетами, мистер Эрроу порывался спеть, чтобы немного развеселить гостей, миссис Эрроу поинтересовалась, не сидит ли Элизабет на диете… Отсветы плясали по стеклу картины, на которой в деревенском саду пышно цвели розы и пионы. Элизабет вдруг почувствовала, что у нее опять начинает болеть голова. Она потерлась шеей о спинку кресла и беспокойно зашевелилась. Начав с затылка, боль, страшная, ползучая, спускалась ниже. Элизабет представляла, что боль – живое существо. Выскользнув из ее головы через шею, оно сковывало неподвижностью плечи и спину и в конце концов пробиралось в поясницу, откуда ни за что не желало уходить. Что ни делай – потягивайся, массируй больное место, катайся на спине – ничего не помогало. Потирая шею, Элизабет пыталась преградить боли путь – вдруг, если надавить посильнее, она отступит, повернет, останется в голове…

– …музее? – спросила у Элизабет миссис Эрроу.

– Простите?

– Элизабет? – Миссис Эрроу вглядывалась в ее лицо. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– У меня болит голова.

– Опять? – удивилась тетя Морген.

– Пройдет, – ответила Элизабет, стараясь не шевелиться.

Мистер Эрроу вызвался принести аспирин и сказал, что, пожалуй, не будет петь, пока Элизабет не станет лучше. Обращаясь к тете Морген, он с улыбкой заметил, что звуки головного регистра нередко сильно раздражают чувствительные мозговые оболочки, хотя у многих, наоборот, голова болит меньше, если им петь. Миссис Эрроу сообщила, что у нее есть таблетки от головной боли, куда лучше, чем аспирин, и она с удовольствием даст Элизабет одну. Сама она всегда принимает две, но в первый раз лучше не рисковать. Тетя Морген посоветовала проверить зрение – слишком уж часто у Элизабет стала болеть голова, а мистер Эрроу рассказал, что тоже страдал от головной боли, пока ему не выписали очки. Миссис Эрроу готова была идти за таблеткой. Элизабет соврала, что ей уже лучше. Все смотрели на девушку, и тогда она взяла бокал шерри, который налил ей мистер Эрроу, и стала пить маленькими глотками, ощущая отвратительную горечь во рту и тошнотворное головокружение.

– …вывести Эдмунда, – говорила тете Морген миссис Эрроу. – Путь, конечно, долгий, но мы с Верджилом чувствовали, что оно того стоит.

– С этим нужно быть очень осторожным, – добавил мистер Эрроу.

– Помню, – начала тетя Морген, – когда мне было лет шестнадцать…

– Элизабет, – снова спросила миссис Эрроу, – ты точно хорошо себя чувствуешь?

Все опять посмотрели на Элизабет.

– Все хорошо, правда, – ответила Элизабет, потягивая шерри.

– Не нравится мне ее вид. – Миссис Эрроу встревоженно покачала головой. – Девочка плохо выглядит, Морген.

– Болезненно, – уточнил мистер Эрроу.

– Всегда была здорова как бык. – Тетя Морген пристально поглядела на племянницу. – А теперь эти головные боли и боли в спине, и спит она плохо.

– Растет, – осторожно, как будто еще могло выясниться, что дела обстоят намного хуже, предположила миссис Эрроу. – Или слишком много работает.

– Юные девушки, – глубокомысленно изрек мистер Эрроу.

– Сколько лет Элизабет? – поинтересовалась миссис Эрроу. – Иногда, если молодая девушка слишком много времени проводит одна… – Деликатно заменив слова жестом, она опустила глаза.

– Не стоит беспокоиться, – смущенно проговорила Элизабет.

– Фантазии. – Мистер Эрроу сделал похожий жест. – Заблуждения.

– Я подумала, может, стоит показать ее доктору Райану, – заявила тетя Морген. – Эти бессонницы…

– Нужно всегда идти при первых же симптомах, – с уверенностью ответила миссис Эрроу. – Никогда не знаешь, что еще могут обнаружить.

– Пройти обследование, – подтвердил мистер Эрроу.

– Да, пожалуй, – вздохнула тетя Морген и с улыбкой добавила: – Это огромная ответственность – дочь родной сестры, а из меня мать так себе.

– Да кто бы еще так добросовестно выполнял эти обязанности, – поспешила заверить ее миссис Эрроу. – Морген, не смей, слышишь, не смей себя винить – ты прекрасно справляешься. Правда, Верджил?

– Прекрасно, – согласился мистер Эрроу. – Я часто об этом думал.

– Я всегда старалась воспринимать ее как собственную дочь. – Тетя Морген мельком улыбнулась племяннице, отчего слова ее приобрели почти трогательную искренность.

Послав тете ответную улыбку, Элизабет потерлась шеей о спинку кресла.

– … Эдмунда, – продолжила свой рассказ миссис Эрроу.

– Я не поняла, – переспросила тетя Морген, – масть была коричневая?

– Абрикосовая.

– Поэтому пришлось так далеко ехать, – пояснил мистер Эрроу. – Мы хотели правильный окрас. Потом, конечно, оказалось, что ездили мы зря, – с сожалением добавил он.

– И правда, обидно, – кивнула тетя Морген.

– Естественно, нам ничего не оставалось, как взять черного. – Миссис Эрроу пожала плечами, словно желая показать всю безвыходность их положения.

Мистер Эрроу положил руку жене на плечо.

– Теперь это уже не имеет значения. Как насчет небольшой музыкальной паузы? У Элизабет прошла голова?

– Мне лучше, – отозвалась Элизабет.

– Ну что ж. – Мистер Эрроу устремился к роялю. – Рут? Ты не подыграешь мне? – Когда жена подошла, он спросил у тети Морген: – Какую? «Мандалай»?

– Чудесно, – ответила тетя Морген, поудобнее устроившись в кресле и по-хозяйски придвинув к себе графин с шерри. – Изумительная песня, лучше и быть не может.

Элизабет открыла глаза. Вместо вступления к «Дороге в Мандалай» в комнате воцарилась тишина.

– Я ведь спросил. – Мистер Эрроу закрыл стоявшие на рояле ноты. – Извини, Элизабет. Я спросил, прошла ли у тебя голова. Спросил же, – повторил он, обращаясь к жене.

– Вообще-то да, Элизабет, – подтвердила миссис Эрроу. – Никто не заставляет тебя слушать.

– Простите? – недоуменно переспросила Элизабет. – Но я хочу послушать, как поет мистер Эрроу.

– Если это была шутка, – заметила тетя Морген, – то крайне неудачная, Элизабет.

– Я не понимаю, тетя.

– Не важно, все уже забыли, – примирительно сказал мистер Эрроу. – Без музыки так без музыки.

Элизабет приготовилась слушать, однако снова ничего не услышала. Она открыла глаза – взгляды присутствующих были устремлены на нее.

– Элизабет, – сдавленным голосом проговорила тетя Морген, порываясь встать с кресла. – Элизабет.

– Не надо, Морген. – Миссис Эрроу, поджав губы, с трясущимися руками поднялась из-за рояля. – Вот уж не ожидала.

Мистер Эрроу, стараясь не смотреть на Элизабет, закрыл ноты и осторожно положил их в стопку на рояле. Постояв немного, он окинул взглядом комнату и слабо улыбнулся. – Не будем портить вечер, дамы. Еще шерри, Морген?

– Меня никогда в жизни так не унижали, – оправдывалась тетя Морген. – Ничего не понимаю. Я прошу прощения, Верджил, честное слово. Все, что я могу сказать…

– Ничего страшного. – Миссис Эрроу погладила ее по руке. – Давайте просто забудем.

– Элизабет? – позвала тетя Морген.

– Что?

– …себя чувствуешь?

– Что?

– Ей, наверное, надо прилечь, – предположил мистер Эрроу.

– Я понятия не имела… – поразилась миссис Эрроу.

– По моим подсчетам, она выпила шесть бокалов, – сердито сказала тетя Морген. – Домой в постель – вот что ей надо. Я впервые вижу, чтобы она пила.

– Всего лишь сладкий шерри…

– …показаться врачу, – рассудила миссис Эрроу. – Осторожность не бывает лишней.

– Элизабет, – скомандовала тетя Морген, – положи карты и собирайся. Мы уходим.

– Ты уверена? – спросила миссис Эрроу. – Мне кажется, ей сейчас не стоит идти домой.

Тетя Морген рассмеялась.

– Три роббера – с меня, пожалуй, хватит. А Элизабет завтра рано вставать.

– Что ж, спасибо, что заглянули.

– Приходите еще, – добавил мистер Эрроу.

– Было так хорошо, – поблагодарила их тетя Морген.

– Спасибо, мы чудесно провели время, – сказала Элизабет.

– Были рады повидаться, Элизабет. И, Морген, непременно сходи на ту лекцию. Мы могли бы пойти все вместе…

– Еще раз спасибо, – ответила тетя Морген.

Когда за ними закрылась дверь, и они, вдыхая прохладный вечерний воздух, зашагали по дорожке, тетя Морген взяла Элизабет за руку.

– Послушай, детка, ты меня здорово напугала. Тебе нехорошо?

– У меня болит голова.

– Неудивительно – выпить столько шерри. – Остановившись в свете фонаря, тетя Морген схватила Элизабет за подбородок и повернула к себе ее лицо. – Надо же, ни в одном глазу. Выглядишь, как трезвая, говоришь, как трезвая, ходишь, как трезвая – что-то явно не так. Элизабет, – не отступала она, – что с тобой, детка?

– Голова болит.

– Опять не хочешь говорить. – Тетя Морген взяла Элизабет под руку, и они пошли дальше. – У меня, черт побери, сердце не на месте. Все время, пока играли в бридж, я…

– Играли в бридж?

– Что ж, Морген. – Доктор Райан откинулся в кресле, и оно заскрипело под его огромным весом. Оно всегда скрипело, и, хотя прежде Элизабет об этом не задумывалась, единственным, что она помнила, выходя от доктора Райана, был скрип его кресла. – Что ж, Морген. – Доктор Райан сцепил руки перед собой и, вскинув брови, насмешливо смотрел на тетю Морген. – Вечно ты психуешь по пустякам.

– Как же! Помню я один случай, Гарольд Райан…

Оба рассмеялись, дружно, громко, так, что вокруг глаз у них заплясали морщинки.

– Вот ведь чертовка – никакого уважения!

И они снова рассмеялись.

Элизабет окинула взглядом кабинет доктора Райана. Она бывала здесь с матерью, потом с тетей Морген. Доктор Райан всегда принимал в этом кабинете и, насколько знала Элизабет, почти не покидал его пределы. Он приехал, когда умерла мать Элизабет, обнимал тетю Морген за плечи, говорил своим мужественным голосом всякую ерунду. Однажды приехал посреди ночи к больной Элизабет и с веселым видом маячил в ногах кровати, пока у изголовья толпились порожденные ее горячечным бредом видения. «Небольшая сыпь, а ты устроила настоящий переполох, дитя мое», – невозмутимо сказал он. Все остальное время доктор Райан сидел у себя в кабинете, скрипя креслом. Элизабет были незнакомы названия книг, стоявших в шкафу за доктором, но за много лет она во всех подробностях изучила порванный корешок третьей с конца на второй полке, а сейчас задалась вопросом: интересно, он вообще когда-нибудь в них заглядывает? Пока доктор Райан и тетя Морген смеялись, Элизабет рассматривала серые занавески, книги, стеклянную чернильницу на столе, миниатюрную модель корабля, которую доктор давным-давно, когда пальцы его еще были ловкими, смастерил сам.

– Честное слово, Гарольд, она меня напугала. Бедняга Верджил только раскрыл рот – и тут Элизабет выкрикивает эту похабщину… Признаться, я… – Губы тети Морген дрогнули, она с трудом сдерживала улыбку. – Я хотела сказать, – тетю Морген душил смех, – что и сама об этом подумала, когда Верджил… – Закрыв лицо руками, она стала раскачиваться взад-вперед. – Ты бы видел… «Мандалай»…

Доктор Райан прикрыл глаза рукой.

– Точно, «Мандалай». Я слышал ее в исполнении Верджила.

– Я этого не говорила, – подала голос Элизабет. – То есть я ничего не говорила.

Тетя Морген и доктор Райан повернулись к ней с неподдельным интересом.

– Видишь, – сказала тетя Морген. – Похоже, она и правда не помнит.

Доктор Райан кивнул.

– Конечно, физически, – начал он, пожав плечами, – можно проверить только то, что знаешь. Я скажу, что у нее переутомление, или нервы шалят, или еще какую-нибудь ерунду в этом роде, а потом ты снова придешь с жалобами, которых, на наш с тобой взгляд, быть не может, и мы вернемся к тому, с чего начали. Вот как мы поступим. – Доктор Райан с неожиданной решимостью потянулся за бланком для рецепта. – Есть у меня один давний друг по фамилии Райт, Виктор Райт. Тебе не хуже моего известно, Морген: я знаю Элизабет и ни за что на свете не отправил бы ее к одному из этих психоаналитиков – они ей бог знает чего наговорят. Но Райту, Элизабет, я бы тебя все-таки показал. Он своеобразный, – добавил доктор Райан, обращаясь к тете Морген, – подобные случаи его всегда интересовали. Нет! – Доктор замахал руками. – Никаких кушеток, ничего такого, Морген, ну, ты поняла.

– Старый ты похабник, Гарольд, – миролюбиво заметила тетя Морген.

– И не говори, – довольно ухмыльнулся доктор Райан.

– По-твоему, если с Элизабет что-то не так, он найдет причину?

– Все с ней так. Думаю, ее просто что-то беспокоит. Может быть, сердечные дела. Ты когда-нибудь спрашивала ее об этом?

Тетя Морген покачала головой.

– Из нее слова не вытянешь.

– Ну что ж… – Доктор Райан поднялся с кресла. – Вытягивать слова – это как раз по части доктора Райана.

Тетя Морген встала, повернулась к Элизабет и вдруг взвизгнула.

– Гарольд Райан, двадцать пять лет прошу – брось ты свои штучки!

– Ну кого еще я так ущипну. – И доктор Райан подмигнул Элизабет.

2. Доктор Райт

Я считаю себя порядочным человеком. Не то что ваши нынешние слюнтяи-доктора, которым стыдно смотреть в глаза пациенту, с тысячей названий для всякой чепухи и тысячей лекарств от несуществующих болезней. Нет, я считаю себя порядочным человеком, и нас таких немного осталось. Больше всего меня воротит от юных павлинов, которые только стали врачами, а уже распускают хвосты, разве что неоновых вывесок со своими именами не вешают или лотерей в приемной не устраивают. Во многом поэтому я стараюсь систематизировать свои записи о мисс Р. – возможно, они станут руководством для одного из таких юнцов. Помню, я как-то рассказывал покойной жене шутку про пациента, в которого врач вкладывает душу. Впрочем, и ее ваши мозгоправы с их сновидениями и Фрейдами могут истолковать неверно. А ведь некоторым из них я когда-то помог появиться на свет. Приятно знать, что исключительный случай мисс Р. разгадал и оставил для всех в записях порядочный человек. Мне самому, по крайней мере, приятно. Я не стану извиняться за свои взгляды как врача, а вот стиль их изложения, вероятно, оставляет желать лучшего. Свой отчет я предваряю словами, которые повторяю более сорока лет: порядочный доктор порядочен во всем, и его забота о здоровье пациента не зависит от оплаты счетов. Моя практика сошла на нет, поскольку большинство пациентов уже мертвы (очередная шутка; привыкайте, дорогой читатель, я человек с прихотями, и юмор – одна из них) – от того, разумеется, что встретили старость на моем веку, а я, служитель медицины, их пережил.

У Теккерея в «Эсмонде» (буквально на днях видел) сказано, что тщеславие – сильнейшая из всех человеческих страстей. Я столько раз в своей жизни перечитывал эти строки и могу сказать, что хороший писатель сродни хорошему врачу. Честный, порядочный человек с чувством собственного достоинства, чуждый мимолетных увлечений и слабостей, он стремится сделать лучшее из того, что ему дано, а дана ему человеческая природа – далеко не самый прочный материал. И все же у меня, как и у Теккерея, есть то, чем я горжусь, и то, перед чем не могу устоять, и склонность воображать себя большим писателем занимает в этом списке не последнее место.

Тем не менее, когда я впервые увидел бедную мисс Р., мне было не до шуток. На прием ее записал Райан, и, по правде говоря, сначала она не вызвала у меня расположения, показалась угрюмой. Юные особы, которые якобы умеют определять характер или предсказывать судьбу по одному только внешнему виду, назвали бы ее застенчивой. Бесцветная – это слово пришло мне на ум при взгляде на мисс Р. У нее были темные волосы, гладко зачесанные назад и собранные заколкой или лентой, карие глаза, длинные, изящные кисти, которые она спокойно сложила на коленях, в то время как нервные девицы обычно теребят перчатки или сумочку. Сейчас, увы, так уже не говорят, но я бы сказал, что мисс Р. выглядела как леди. Платье соответствовало ее возрасту и положению: темное, аккуратное, совсем не нарядное и даже – хотя мне оно тогда понравилось – немного чопорное. Она говорила низким, ровным голосом и производила впечатление образованной девушки. Не припомню, чтобы она хоть раз искренне засмеялась, впрочем, когда мы познакомились ближе, я часто видел ее улыбку.

Симптомы мисс Р. – приступы головокружения, периодическая абулия[1], потери памяти, паника, страхи и недомогания, из-за которых она не могла работать, вялость, бессонница – свидетельствовали об остром нервном расстройстве, возможно, истерии. О них мне честно доложил этот обаятельный мерзавец Райан, к которому семья обратилась, когда проявления нервного расстройства девушки стали очевидными. Как и в большинстве семей, в этой, состоявшей, впрочем, из одной только тети средних лет, предпочитали не замечать явных признаков невроза, всячески оправдывая пациента, пока дело не зашло слишком далеко. В одной семье родители сознались, что их обожаемый сын с детства страдает лунатизмом только после того, как парень сбежал, прихватив из отцовского сейфа несколько тысяч долларов. Так или иначе, Райан, пребывавший в растерянности, ибо мисс Р. не помогали его обычные средства (тоник, успокоительные, послеобеденный отдых), и знавший мой интерес к загадкам человеческой души (хотя я не перестаю повторять: я не один из этих ваших психоаналитиков, а обычный терапевт, который считает, что болезни души существуют наравне с болезнями тела и незачем забивать голову такой скромной и порядочной девушки, как мисс Р., вашей психоаналитической чушью), договорился со мной о приеме.

Мисс Хартли, моя медсестра, записала имя пациентки, ее адрес, возраст, другие необходимые данные, и все это было в карте на моем столе, когда пришла мисс Р[2].

Она села и робко улыбнулась. Мой кабинет обставлен таким образом, чтобы стеснительные пациенты чувствовали себя как можно увереннее, – ваши врачи, у которых в кабинетах сплошь хром и кафель, считают это излишним. Полки с книгами (оставшимися еще со школьных лет, мадам, – признаю́сь, опережая ваш упрек), плотные занавески на окнах (пропитанные, дорогая мисс, сигарным дымом и благодаря этому отпугивающие моль), глубокие кресла и диван с подушками (на который, сэр, вы в любое удобное время можете пристроить ваш внушительный зад, чтобы посидеть часок-другой с бокалом хорошего вина и одной из сигар, что так не нравятся мисс), – все это несколько успокоило мисс Р. Она глупо смотрела вокруг, однако не демонстрировала признаков истерического ужаса, который, позволю себе заметить, часто наблюдался у пациентов старины Райана. Сложив длинные кисти на коленях, как хорошо воспитанная девушка, усвоившая, что леди должна сидеть тихо, мисс Р. уставилась на угол стола, нервно провела языком по губам, бессмысленно улыбнулась, после чего открыла и закрыла рот.

– Итак, – громко произнес я, желая показать, что заметил ее присутствие, что разговор наш, если можно так выразиться, начался сам собой и что мое драгоценное время, за которое платит ее тетя, в полном распоряжении мисс Р., – итак, мисс Р., что вас беспокоит?

Я приготовился услышать ответ. Порой удивительным образом вот такая тихая девушка без особых усилий с моей стороны начинает весьма охотно рассказывать о своих самых невероятных фантазиях. Но мисс Р. только опустила глаза на пепельницу и пробормотала:

– Ничего.

– Возможно, – согласился я. – Возможно, так оно и есть. Однако доктор Райан хотел, чтобы мы с вами побеседовали, и, пожалуй…

– Мы только тратим ваше время.

– Допустим. – Я не люблю, когда меня перебивают, но мисс Р. казалась такой уверенной в своей правоте, что меня одолело любопытство. Не скрою, в ту минуту я подумал, что это наша последняя встреча. – Доктор Райан написал, – продолжил я, заглянув в записи Райана, – что вы плохо спите.

– Нет. Со сном у меня все в порядке. Тетя сказала ему, что я плохо сплю, но это не так.

– Ясно. – Я сделал в своих записях небольшую пометку и осторожно спросил: – А головные боли?

– Ну…

Мисс Р. чуть заметно сжала руки на коленях. Не услышав продолжения, я поднял глаза и выжидательно посмотрел на девушку. Она внимательно, словно ничего подобного прежде не видела, изучала мой настольный календарь.

– Так как же головные боли? – резковато повторил я.

Она принялась заламывать руки и впервые посмотрела на меня – пустым, глупым, лишенным всякого интереса взглядом.

– Мисс Р.?

Как будто опомнившись, она вскинула одну руку и, закрыв глаза, стала тереть шею сзади. Когда я в очередной раз задал свой вопрос, она вполне осмысленно взглянула на меня огромными от ужаса глазами и громко произнесла:

– Мне страшно.

– Страшно, мисс Р.?

– У меня не болит голова. Я хорошо себя чувствую.

– Но вам страшно.

Я вдруг заметил, что верчу в руках канцелярский нож. Я убрал его и ровно, одна параллельно другой, положил руки на стол.

Мисс Р. тоже аккуратно сложила руки на коленях и, глупо улыбаясь, вперила взгляд в край занавески.

– Что ж, мисс Р., – сказал я, испытывая огромное желание обернуться и посмотреть на занавеску, – предположим…

– Большое спасибо, доктор Райт. – Мисс Р. встала и направилась к двери. – Уверена, наша встреча пошла мне на пользу. Мне прийти снова?

– Пожалуйста. – Я неловко приподнялся из-за стола. – Мисс Хартли могла бы записать вас на послезавтра.

– Всего доброго.

Когда дверь закрылась, я снова сел за стол и подумал, глядя на занавеску: если мисс Р. и заговорит о своей болезни, то уж точно не по собственной воле, а может, и не в сознательном состоянии.

Так прошло мое первое знакомство с мисс Р. (прежде чем читатель ахнет и язвительно укажет мне на грамматическую ошибку, замечу, что тавтология «первое знакомство» здесь не случайна и даже служит своего рода шуткой, ведь у меня, как вскоре поймет, устыдившись своей поспешности, читатель, было не одно знакомство с этой необычной девушкой). Скажу честно: я увидел человека психически нездорового, неспособного в одиночку справиться с обрушившимися на него трудностями. Я не люблю торопиться с выводами, и в тот день у меня не было готового диагноза, который я мог бы, как клеймо, поставить мисс Р.

Моим коньком вот уже долгие годы является гипноз. Я много практиковался и достиг определенных результатов. Огромная польза гипнотерапии, ее эффективность в случаях, аналогичных случаю мисс Р., успокаивающее воздействие, которое она оказывает на пациента, убедили меня в том, что искусное и осторожное применение сего метода дает неоценимое преимущество перед этими вашими современными врачами, мечтающими поскорее приклеить пациенту какой-нибудь ярлык. Я твердо решил, что гипноз – лучшее и едва ли не единственное средство, с помощью которого мы сможем выявить трудности мисс Р. и облегчить ее состояние, и намеревался к нему прибегнуть.

Когда мисс Р. пришла во второй раз, мы снова изучали занавески, пепельницу, календарь, и я на мгновение задумался: что же ты с ней сделал, старина Райан? Не решаясь сразу вернуться к ее словам о страхе, я начал с тех же вопросов, что в первый раз. И снова она утверждала, что спит хорошо и ее не мучают головные боли. Судя по ответам, визит к врачу представлялся мисс Р. глупой, бессмысленной затеей, но стоило ей взглянуть на меня – и я увидел в глазах девушки мольбу, как у животного (я люблю животных и вовсе не хочу унизить мисс Р. подобным сравнением – я видел множество собак, которые вели себя куда более разумно, чем мисс Р. в нашу вторую встречу), когда оно не понимает, за что с ним так жестоко обошлись, и просит о помощи.

– Вы боитесь меня? – мягко спросил я наконец.

Мисс Р. помотала головой.

– Доктора Райана?

Снова нет.

– Боитесь рассказывать о своей болезни?

И тут мисс Р. кивнула. Она неподвижно смотрела на край ковра, однако я не сомневался, что кивок предназначался мне, и, воодушевленный, продолжал:

– Вам трудно говорить?

Девушка опять кивнула.

– В таком случае вы позволите себя загипнотизировать?

Уставившись на меня широко распахнутыми глазами, она сначала яростно замотала головой, но потом – видимо, будучи из тех пациентов, что больше боятся врача, чем лечения, – согласилась.

Так прошла вторая крайне содержательная беседа мисс Р. с доктором Райтом. И все же я считал, что добился определенного успеха. Конечно, похвастаться тем, что завоевал доверие пациентки, я пока не мог, но по крайней мере я получил ответ на вопрос (держу пари, Райану и этого не удалось).

Когда она уходила, я как бы невзначай сказал, что мы попробуем гипноз в следующий раз. Мой горький, выстраданный опыт подсказывал правильно, и, увидев мисс Р. снова, я почти не удивился тому, что походка у нее стала медленнее, а взгляд не поднимался выше носков ее собственных туфель. Она заговорила с порога – я даже не успел поздороваться.

– Доктор Райт, мне пора. Я не могу остаться.

– Почему же, мисс Р.?

– Потому что.

– Потому что, мисс Р.?

– У меня назначена встреча.

– Разумеется. Со мной.

– Нет, кое с кем другим. Мне нужно вернуться на работу, – приободрившись, добавила она.

Мы встречались через день в половине пятого, поскольку мисс Р. работала до четырех. Хотя мне слабо верилось в то, что ее вызвали на работу, я спокойно спросил:

– Стало быть, мисс Р., вы говорите правду?

Врать она не умела и тотчас залилась краской.

– Нет, – ответила девушка, теребя сумочку. – На самом деле тетя не хочет, чтобы меня подвергали гипнозу.

– Вот как? Что же она раньше мне об это мне сказала? Уверен, доктор Райан…

– Я с ней согласна. Я тоже против гипноза.

Возможно, я бы даже понял такое отношение (учитывая, сколько развелось шарлатанов, предлагающих под видом гипноза бог знает что, удивительно, как люди, не сведущие в этой области, до сих пор верят докторам) – жизненный опыт мисс Р. был совсем невелик, равно как и вероятность того, что у нее есть твердое мнение хоть по какому-нибудь вопросу, – но только глаза мисс Р. смотрели умоляюще, как бы говоря: девушка хочет совсем другого.

– И тем не менее, – сказал я твердо, – я настаиваю, чтобы мы продолжали лечение, как договорились в прошлый раз.

– Но как? – удивилась она. – Если я не хочу?

Мольба в ее глазах придавала мне уверенности.

– Было бы глупо думать, что я стану лечить вас вопреки вашему желанию, да и мне бы этого не хотелось, но против продолжения нашей беседы вы ведь не будете возражать? Мне кажется, мы очень мило общались.

Осторожно, будто опасаясь, что я наброшусь на нее и подвергну ужасным пыткам, мисс Р. подошла к креслу. Ну и облегчение я испытал, когда наконец уговорил ее сесть неподвижно и остановить взгляд на каком-нибудь безобидном предмете.

Вопрос, как начать, меня не беспокоил. Я знал: однажды согласившись на лечение, мисс Р. больше не нуждалась в уговорах – она нуждалась в методе, который был бы ей понятен и мог дать то, что она хотела (а хотела она лечения, и такого, как я предлагал, – в этом я уже убедился), но в завуалированной форме, чтобы сопротивление мисс Р., даже самое неразумное, можно было преодолеть с ее же бессознательной помощью. Впрочем, в случае мисс Р., чьи умственные ресурсы до сих пор расходовались, мягко говоря, весьма экономно, для всего, что оставалось на поверхности, подобно нежеланию лечиться, мне хватило бы самой обыкновенной хитрости.

Я дружелюбно улыбнулся, глядя в стол, и заметил, что мне наше общение весьма приятно. Мисс Р. мельком посмотрела на меня и тут же отвернулась – она уловила мою интонацию, увидела то, что я хотел показать: недовольство и огорчение.

– Простите, – произнесла она, и, сказанные добровольно, эти слова оправдывали любые усилия, которые мне еще предстояло приложить. – Мне жаль, что у вас не получилось меня загипнотизировать.

Я учтиво кивнул, как подобает джентльмену, чьи благородные намерения были встречены вежливым отказом (Виктор Райт, маркиз Стейнский!) и, сдержав улыбку, вкрадчиво добавил:

– Может быть, позже. Мы узнаем друг друга лучше, и вы сможете мне доверять.

– Я вам доверяю, – потупившись, пролепетала мисс Р.

Видя, что обсуждать свое самочувствие мисс Р. не расположена, я попытался перевести разговор на семью и работу, однако обнаружил – без особого, стоит признать, удивления, – что и на эти темы подробного рассказа я не услышу. В какой-то момент, совсем отчаявшись, я уже готов был поверить, будто бедняжка вообще не ориентируется во времени и пространстве и, если сейчас вдруг спросить, как ее зовут, замешкается с ответом. В ходе допроса, которому позавидовала бы сама испанская инквизиция, я выяснил, что мисс Р. выполняет мелкую канцелярскую работу в музее: печатает на машинке (заученное действие, не требующее ни воображения, ни изобретательности, и, скорее всего, мисс Р. прекрасно его освоила), отвечает на шаблонные письма (опять же, никакой самостоятельности) и составляет описи (все, что нужно уметь – аккуратно переписывать названия и цифры).

Эту работу ей приходилось пропускать из-за недомогания, а ведь она кормила мисс Р. (впрочем, я сомневался, что тетя, какой бы бессердечной она ни была, допустит, чтобы племянница голодала; судя по ответам мисс Р., ее тетя являлась обладательницей весьма приличного, даже по нынешним меркам, состояния). Без нее девушка потеряла бы последнюю крупицу независимости и страдала бы еще сильнее. Тетя нашла мисс Р. место в музее, убедила пойти туда работать, потом уговаривала не бросать работу, и я бесцеремонно предположил, что она тоже воспринимала ежедневное отсутствие племянницы как возможность развеяться. В ответ на мои пытливые расспросы мисс Р. призналась: у нее по-прежнему болит голова. Потом и вовсе выяснилось, что головные боли, как и боли в спине, мучают ее почти постоянно. А вот относительно полного равнодушия моей пациентки к окружающему миру у меня вскоре возникли сомнения. Заметив, что я взглянул на часы (хотя мне казалось, она, как обычно, смотрит на угол стола), мисс Р. резко вскочила, сослалась на тетю, которая ждет ее дома, и направилась к двери. Я заверил мисс Р., что посмотрел на часы, так как у меня назначена встреча, но до нее еще два часа. И хотя мои слова не убедили ее остаться, я чувствовал: мы на верном пути.

– Доктор Райт, – вдруг сказала мисс Р., замерев у двери, но не поворачиваясь ко мне, – по-моему, мы зря тратим ваше время. Со мной все хорошо.

Я ласково улыбнулся ей в спину.

– Если бы вы могли сами поставить себе диагноз, мисс Р., вы бы не пошли к врачу. Скажу больше… – Я не стал ждать, когда она возразит, что не приходила сама. – Один-два сеанса гипноза – и мы будем знать наверняка, все ли с вами хорошо.

– До свидания, – бросила мисс Р. и вышла из кабинета.

Я не стану мучить нетерпеливого читателя излишними подробностями. (Или вы все-таки терпеливы, сэр? Значит, мы оба застряли в том неспешном времени, когда никого не утомляли старания автора развлечь читателя и мы с удовольствием читали долгие, наполненные смыслом рассуждения и любили тяжелые книги в кожаных переплетах. Мы с вами позабыты, сэр, и вынуждены предаваться этим радостям тайком, как некоторые принимают опиум или пересчитывают золото.) Итак, я не буду досаждать читателю подробным отчетом о том, каких успехов я достиг, уговаривая мисс Р. попробовать гипноз. В конце концов она согласилась на короткий эксперимент, хотя, уверен, он представлялся ей каким-то непотребством. Мисс Р. настаивала на том, чтобы я не задавал ей «неловких» вопросов и чтобы под гипнозом она находилась не больше минуты – слишком мало для аморальных действий с моей стороны, цинично заметил я (разумеется, про себя, сэр, – я ведь не изверг!). На все ее условия я с легкостью согласился, так как знал: даже короткий эксперимент уменьшит страх мисс Р., а может, и позволит снять острые симптомы ее нервного расстройства. Как я и подозревал, на деле она оказалась весьма покладистой, охотно выполняла все указания, и очень скоро я погрузил девушку в неглубокий гипнотический сон.

Она дышала легко и ровно, лицо и руки были расслаблены, ноги спокойно лежали на небольшой скамеечке. Я поразился миловидности и осмысленному выражению ее лица. Возможно, недуг мисс Р. проявлялся не только в головных болях и бессоннице, но и в этом образе робкой дурочки, заслонявшем ее личность. Помню, я даже подумал, не скрывается ли под маской болезни веселая, жизнерадостная девушка. Не переставая удивляться ее умиротворенному лицу, которое впервые казалось мне красивым, я тихо спросил:

– Как вас зовут?

– Элизабет Р., – тотчас ответила она.

– Где вы живете?

Она назвала адрес.

– Кто я?

– Вы – доктор Райт.

– Вы меня боитесь, мисс Р.?

– Конечно, нет, – она слегка улыбнулась.

Я с радостью наблюдал, как разглаживаются беспокойные черты мисс Р., как становятся мягкими плотно сжатые губы, а из голоса исчезают резкие нотки. Мне больше не нужно было вытягивать из нее слова – она отвечала охотно, без колебаний, хотя прежде всегда запиналась, говорила односложно и неуверенно. Я предвидел то, во что с самого начала не переставал верить: с неоценимой помощью раскрепощенного сознания мисс Р. мы легко и безболезненно избавим ее от нервного расстройства.

Мне не хотелось прерывать счастливый сон мисс Р., однако, помня о данном обещании, я сформировал в ее сознании установку (это называется постгипнотическим внушением – очень мощный прием): сегодня она будет спать крепко и без снов, а наутро проснется отдохнувшая (я решил, что сперва нужно справиться с бессонницей, – это придаст нам сил в борьбе с головными болями и болями в спине, которые, скорее всего, являлись следствием переутомления) – и разбудил. Она немедленно превратилась в прежнюю мисс Р., мрачную и молчаливую.

– Что я говорила? – первым делом спросила она, избегая смотреть мне в глаза.

Я молча протянул ей свои записи. Она скользнула по ним взглядом и сильно удивилась:

– И это все?

– Здесь каждое слово, – заверил я, хотя стоит ли говорить, что слова про крепкий сон я предусмотрительно записывать не стал.

– Почему вы спросили, боюсь ли я вас?

– Потому что врач в первую очередь обязан установить с пациентом доверительные отношения, – не растерялся я.

Вскоре мисс Р. ушла, пораженная невероятным целомудрием, которое я проявил, когда она находилась в моей власти (уверен, воображение рисовало ей страшные картины).

Задуманное мною лечение было весьма простым, так что даже далекий от психологии человек уяснил бы суть. Говоря обычным языком, намерения мои заключались в следующем: с помощью гипноза, под которым мисс Р., как я полагал, будет говорить и действовать куда свободнее, выяснить и устранить причину, побудившую бедняжку добровольно загнать себя в клетку нелюдимости и страха. Я нисколько не сомневался, что в какой-то момент, не сохранившийся в сознательной памяти мисс Р., она поставила на себе крест и надела маску дурочки, в которой прожила много лет. Я могу сравнить такое состояние (да простит мне читатель столь неблагородное сравнение) с засором канализации: мисс Р. ухитрилась засорить сточную трубу у себя в голове (боже милостивый, я угодил в ловушку, которую сам расставил своей метафорой!) каким-то эпизодом из жизни или болезненным опытом – он оказался слишком тяжелым, и сознание не справилось. С тех пор даже малейшая струйка настоящей личности мисс Р. не могла пробиться сквозь засор, и девушка остановилась в развитии. Передо мной стояла задача вернуться к засору и прочистить его. И хотя мне, человеку, который не любит замкнутых пространств, эта фигура речи в высшей степени неприятна, единственный способ устранить засор – самому залезть в трубу (с помощью гипноза, разумеется) и сразиться с ним, вооружившись здравым смыслом и проницательностью. Ну вот, с метафорой, к счастью, покончено, хотя я, если честно, думаю, что Теккерей мог бы мной гордиться – так упорно я ее развивал, – и потом она, увы, и правда наглядно описывает диагноз, который я поставил мисс Р., и то, что мне предстояло сделать. Итак, добрый доктор Райт собирается с духом и мужественно лезет в сточную трубу (интересно, сравнивая разум бедной мисс Р. со сточной трубой, не уподобляюсь ли я вашим психоаналитикам, этим водопроводчикам, для которых все головы – выгребные ямы и все души черны?). Ох, мисс Элизабет Р., до чего вы довели вашего доктора!

Но шутки в сторону. Остается еще одна вещь, которую следует прояснить, чтобы в будущем не возникало вопросов. У меня давно вошло в привычку – как, полагаю, и у многих врачей, использующих в качестве метода лечения гипноз, – разделять бодрствующую личность и личность в состоянии гипнотического транса с помощью цифр. Бодрствующая мисс Р., какой я увидел ее в день знакомства, автоматически получила обозначение Р1, хотя цифра 1 еще не признак того, что я считаю эту личность здоровой или главной по отношению к другой личности. Р1 была первой в моих мыслях и записях. Мисс Р., возникшую во время гипнотического сеанса, я обозначил Р2. На бумаге я легко различал их слова, делая соответствующую пометку, и уже понимал, что ответы Р2 и ее личность в целом занимают меня гораздо больше.

И действительно, когда два дня спустя мисс Р. вошла в кабинет, я как будто увидел в ней черты Р2: походка стала легче, и, хотя на меня девушка по-прежнему не смотрела, кроме обычного хмурого приветствия, она произнесла: «Мне уже лучше» и, кажется, даже на мгновение просветлела.

Я воодушевился, как любой доктор, заметивший у пациента улучшения.

– Превосходно. Вы хорошо спали?

– Очень хорошо.

– Однако не стоит полагать…

– И поэтому гипноза больше не будет.

Мне ужасно захотелось сказать ей колкость, напомнить, что ее хорошее самочувствие без моей помощи может вдруг улетучиться и она снова впадет в глубокое уныние, из которого мы только начали выбираться, но я лишь мягко заметил:

– Ни лечение, ни даже постановка диагноза в вашем случае, дорогая мисс Р., невозможны без достаточных знаний. Едва ли вы добровольно расскажете то, что мне нужно, а в состоянии гипноза будете отвечать честно и непринужденно.

Вспомни я в эту минуту ее требование относительно «неловких» вопросов, то, возможно, не был бы столь прямолинеен. Так или иначе, ничего не ответив, она с угрюмым видом опустилась в кресло. Я тотчас пожалел о своих резких словах и некоторое время молчал, не желая вымещать недовольство собой на мисс Р. Наконец, глубоко вздохнув, я улыбнулся про себя и честно сказал:

– Обычно я не сержусь на пациентов. Пожалуй, моя дорогая мисс Р., общение с вами пойдет мне на пользу.

Я, сам того не зная, нашел верный путь. Мисс Р. взглянула на меня и почти рассмеялась.

– Я больше не буду вас сердить, – пообещала она.

– А я думаю – будете, и, возможно, это даже неплохо для такого педанта, который привык воспринимать пациентов как арифметические задачи, а не как людей. Пожалуйста, только заметите, что я смотрю на вас как на задачу, – я мог бы сказать «засор» (о, проклятая метафора!), – немедленно пресекайте это – сердите меня. Я не поскуплюсь, моя дорогая.

Мы дружелюбно посмотрели друг на друга, словно мисс Р. уже была той, кем могла однажды стать, и я искренне убежден, что мой минутный гнев и последовавшее за ним неловкое извинение сблизили нас. Во всяком случае, когда я повторно задал вопрос о лечении, мисс Р. уже не была так категорична, и надо ли говорить, что мне удалось убедить ее снова подвергнуться гипнозу.

– Только никаких неловких вопросов, хорошо? – попросила она, заливаясь краской, будто стыдилась этой настойчивости и в то же время ничего не могла с ней поделать – так пациент снова и снова просит зубного врача удалить зуб без боли.

Поскольку я не имел ни малейшего представления, какой вопрос столь чувствительная натура может посчитать неловким, мне, как зубному, оставалось только согласиться и пообещать самому себе приложить все усилия, чтобы не нарушить данного слова. В то же время я предполагал, что у нас с мисс Р. могут быть совершенно разные понятия о неловких вопросах. Я бы назвал неловкими вопросы, подводящие нас к засору в трубе, а мисс Р., похоже, имела в виду то, что имела бы в виду любая неискушенная девица: вещи, которые бедняжка стыдилась обсуждать со мной, какие-нибудь секреты, не обязательно те – и даже скорее всего не те, – что я искал. Наверняка любовные письма или что-то в этом духе, подумал я и твердо решил: сердечные дела мисс Р. меня не касаются.

Мисс Р. плавно погружалась в транс, а я ждал встречи с милой девушкой, что беседовала со мной в прошлый раз, и обрадовался, увидев ее лицо, как радуются хорошему знакомому. Я счел уместным и разумным сперва задать несколько вопросов, с которых начинал все гипнотические сеансы, устроить своего рода знакомство, и надеялся, что через некоторое время эти вопросы будут не только успокаивать мисс Р. в первые минуты, но и служить вспомогательным приемом при вводе в транс: если мисс Р. будет слышать привычные слова, то сможет глубже погрузиться в сон.

– Как вас зовут? – начал я.

– Элизабет Р.

Затем она снова назвала свой адрес и заверила, что не боится меня. Когда я спросил, помнит ли она, что говорила в прошлый раз, Р2 улыбнулась – да, помнит, она сказала, что не боится меня, она и сейчас не боится. Я считал совершенно необходимым делать акцент на доверии и старался словами и поведением подчеркнуть, что всецело сопереживаю мисс Р. Я часто ловил себя на мысли, что обращаюсь с ней по-отечески и разговариваю, как любящий родитель с ненаглядным ребенком.

Поскольку во второй раз мисс Р. не ограничила меня во времени, я подробно расспросил ее о болезни, которую она честно признала, и о повседневной жизни. Я, к примеру, намного больше узнал о работе мисс Р. в музее и о том, как они живут с тетей. Также, хотя я вовсе не настаивал, она поведала мне, что внушительное состояние, на которое они с тетей безбедно существовали, на самом деле предназначалось мисс Р. – покойный отец учредил в ее пользу траст, – а пока (не буду скрывать, это уже мои домыслы), ловко и предусмотрительно лавируя между адвокатами и банком, с должной заботой об интересах племянницы им распоряжается тетя. Я не силен в финансовых вопросах, а мисс Р. явно понимала в них еще меньше, но можно только восхищаться столь мудрым решением – оно уберегло мою пациентку от множества опасностей, которые грозят юной девушке, получившей огромное наследство, к тому же такой покорной и бездеятельной, как мисс Р. Не считая вскользь упомянутой детали, которая подтолкнула ее к рассказу о наследстве, я задавал самые обычные вопросы, пытаясь наладить общение с пациенткой и получить необходимые знания. И все шло как по маслу, пока я не спросил:

– Почему вы не сразу согласились на гипноз?

Девушка заломила руки и съежилась в кресле – это было так не похоже на Р2, что я вдруг ясно почувствовал: мы наконец приближаемся к сути. Минуту спустя, все еще заламывая руки, она заявила:

– Я не буду отвечать.

Она говорила резко и как будто через силу – у Р2 подобное наблюдалось впервые. Я улыбнулся про себя, предположив, что задал тот самый «неловкий» вопрос, и послушно сменил тему.

– Значит, вы хорошо спали?

– Очень хорошо. – Она расслабилась, лицо озарила улыбка. – Спасибо, что велели мне крепко спать. Я знаю, это вы придумали.

– Зачем вы так делаете руками?

Она опять сцепила пальцы в замок и все время тянула руки к лицу.

– Я хочу открыть глаза, но не могу.

– Я бы попросил вас этого не делать.

– Но я хочу их открыть, – капризничала Р2.

– Я прошу вас.

– Если я открою глаза, то смогу посмотреть на вас, дорогой доктор Райт.

– Вам незачем на меня смотреть, дорогая мисс Р., – вам достаточно меня слышать.

– Раз я не могу вас увидеть, то и слушать не буду – я так решила.

Больше я не добился ответа ни на один вопрос. Она сидела, поджав губы, нахмурившись и скрестив руки на груди. Убедившись, что продолжать бесполезно, я, как и в прошлый раз, сказал про крепкий сон и добавил, что ей следует лучше питаться, после чего без особого удовольствия разбудил пациентку. И снова мисс Р. хотела знать, что говорила под гипнозом, но на этот раз я не стал давать ей записи, а только сказал, что она разозлилась на меня и отказалась отвечать на вопросы.

– Поверить не могу! Что же вы теперь будете думать! – в неподдельном ужасе воскликнула она, а потом тихонько спросила: – Вы от меня откажетесь?

Я решил, что мисс Р. искренне сожалеет о своем поведении, и объяснил ей, что подобное упрямство не редкость, и даже пошутил – мол, в жизни она куда сговорчивее, чем во сне. Мисс Р. рассмеялась. Мы расстались добрыми друзьями, а когда она пришла на следующий день, то была необыкновенно весела и бодра, держалась непринужденно, как будто, увидев накануне мое раздражение, поняла, что я тоже человек, и прониклась ко мне доверием. Щеки девушки порозовели, она охотно говорила, я бы даже сказал, болтала. Она не только прекрасно спала две ночи подряд, но и стала (как я велел ей под гипнозом) лучше есть, а еще головная боль, которая беспокоила ее в течение нескольких лет, а в последние месяцы почти не прекращалась, вчера прошла и вернулась только сегодня утром, да и то ненадолго. Это во многом подтвердило мои предположения: головные боли и боли в спине – следствие бессонницы, и, как только сильнейшее переутомление мисс Р. пройдет, от них не останется следа. Однако я вовсе не хочу сказать, что трудности мисс Р. имели исключительно физиологическую природу и достаточно было постгипнотического внушения, чтобы девушка полностью выздоровела. Бессонницу с помощью одной-двух таблеток победил бы и Райан. Я же искренне полагал, что физические симптомы – это еще не сама болезнь и что причина, которую мы ищем, гораздо глубже, а лечение требует значительных усилий. Должен признаться, я считал, чем лучше будет физическое состояние мисс Р., тем больше она будет мне доверять и, следовательно, тем проще мне будет ее понять.

В этот раз она охотно согласилась на гипноз и без труда погрузилась в привычную дремоту. Я, как и прежде, начал с вопросов, кто она и где живет, – мисс Р. отвечала быстро, слегка улыбаясь, и мне радостно было видеть ее такой.

– Как вы решили сегодня – будете меня слушать?

– Конечно, – удивленным голосом ответила она.

– А вчера не стали.

– Я? Не может быть.

Я открыл вчерашние записи и прочел ее слова: раз она не может меня увидеть, то и слушать не будет. Пока я читал, она опять подняла руки и принялась тереть лицо.

– Можно мне открыть глаза?

– Нет, я настаиваю. – Немного помолчав, я повторил вопрос: – Вы будете меня слушать с закрытыми глазами?

– Видимо, придется, – огрызнулась она. – Вы ведь не оставите меня в покое.

Я нахмурился, на мгновение сбитый с толку ее словами. То, что случилось потом, я до сих пор считаю самым сильным потрясением в своей жизни.

Я сидел, как обычно, на стуле рядом с креслом мисс Р., придвинув к себе небольшой столик, чтобы можно было делать записи. Мисс Р. лежала в кресле, откинув голову на подушку и положив ноги на скамеечку. Помню, я смотрел на девушку в полумраке комнаты и отчетливо видел бледное лицо на фоне темной обивки и лучик света, что упал на него, пробившись между задернутыми занавесками. Лицо было слегка повернуто ко мне, губы разомкнуты в полуулыбке, глаза, естественно, закрыты. Руки, по-прежнему сплетенные, лежали на груди – прямо Спящая красавица, по-детски залюбовался я, хотя теперь не понимаю, как она вообще могла показаться мне красивой. И вдруг на моих глазах нежная улыбка превратилась в ехидную ухмылку, веки задергались, пальцы судорожно сцепились, и моя пациентка, запрокинув голову, захохотала злобным, грубым хохотом. Когда вместо умиротворенного лица мисс Р. передо мной предстала эта дьявольская маска, я успел подумать только: это не может быть мисс Р., это не она…

Несколько секунд – и все закончилось. Хохот смолк, и девушка робко повернулась ко мне:

– Пожалуйста, можно я открою глаза?

Я тотчас разбудил ее и, потрясенный уродливым зрелищем, смог только попрощаться. Думаю, она чувствовала мое недовольство, – повторюсь, я был потрясен и даже сейчас, когда пишу эти строки, прихожу в ужас. Я увидел чудовищную ухмылку дьявольского отродья, и, да помогут мне небеса, с тех пор я видел ее тысячу раз.

Мне нездоровилось, и два следующих приема пришлось отменить, поэтому снова я увидел мисс Р. только через неделю. Я поприветствовал ее и даже не понял, а почувствовал, как много мы упустили за это время: неуверенная походка, мрачный голос – передо мной опять была прежняя мисс Р. Я говорю «почувствовал», потому что, стоило мне взглянуть на нее, перед глазами тотчас возникла дьявольская ухмылка, и теперь уже я, как прежде мисс Р., смотрел на ножку стола, ковер, какие угодно предметы – лишь бы не видеть ее лица. Она же не находила себе места, призналась, что опять страдает от головной боли. Мне стоило огромных усилий погрузить девушку в транс, возможно, из-за собственного страха вновь услышать издевательский хохот. Встреча получилась короткой: я только сделал ей обычные постгипнотические внушения и тут же разбудил. Я еще не до конца восстановился после болезни и не мог работать в полную силу.

В следующий раз мы добились бóльших успехов. Я наконец избавился от навязчивого беспокойства, которое во мне поселила болезнь, и был готов к встрече с мисс Р., какое бы обличие она ни приняла под гипнозом. Кто растревожил демонов, тому с ними и бороться. Впрочем, все прошло достаточно гладко: мисс Р. почти сразу погрузилась в сон, и мы с Р2 возобновили беседу о ее тете, о доме и о работе в музее. Пару раз она жалобно просила разрешения открыть глаза, но я был непреклонен, и просьбы прекратились. Когда сеанс закончился, несмотря на некоторую напряженность между нами, о причине коей бедняжка, боюсь, даже не подозревала, в ее прощальных словах я уловил прежние дружелюбные нотки. Р2 необыкновенно мила – записал я в тот день. На ней было голубое платье, которого я раньше не видел, слишком светлое для мисс Р.

Однако мы, похоже, не могли сделать шаг вперед без шага назад. Всякий раз, когда я находил повод поздравить себя с наметившимся улучшением, у меня тут же появлялся повод для отчаяния. Стоило мне отметить перемены в поведении Р2, на следующий прием мисс Р. пришла в таком состоянии, что я не услышал от нее ни единого слова, не говоря уже об ответах на вопросы. О гипнозе не могло быть и речи, а отпустить пациентку в слезах я бы себе не позволил. Пришлось дать ей успокоительное. Оставив мисс Р. лежать в кресле, я занялся своими делами. Спустя некоторое время, когда нервное возбуждение спало, я повернулся к ней и ласково спросил:

– Что вас так расстроило, дорогая мисс Р.?

Утирая платком вновь набежавшие слезы, она протянула мне письмо. Я взял его, растерянный не меньше мисс Р.

– Мне прочесть?

Она кивнула.

Я пошел к столу за очками, поднес письмо к свету и начал читать вполголоса:

«Уважаемый мистер Олтроп!

Несмотря на то, что ваша коллекция спичечных коробков представляет большой интерес, Музей искусства и естественных наук Оуэнстауна – некоммерческая организация, которая финансируется за счет пожертвований и имеет право принимать экспонаты только безвозмездно. В этой связи с сожалением вынуждена сообщить, что ты глупая глупая дурочка и пожалеешь когда я тебя поймаю…»

– И правда, – сказал я, – очень странно.

Письмо было напечатано на машинке – до строчки, которая начиналась словами ты глупая глупая. Остальное приписали карандашом, жирно, некрасивым почерком с разбегающимися буквами.

– Очень странно, – повторил я.

– Я напечатала его утром, – заговорила мисс Р. – Оставила на столе, чтобы закончить после обеда, а когда вернулась, увидела это и…

– Тише, мисс Р., прошу вас, успокойтесь.

– Я не хочу, чтобы он получил это письмо. Мистер Олтроп.

– Разумеется. Так вы говорите, что обнаружили письмо, когда вернулись с обеда?

– Оно лежало на том же месте.

– Прошу прощения, дорогая мисс Р., но, возможно, кто-то из коллег хочет вам навредить? Выставить в невыгодном свете перед начальством?

– Не думаю. Я не знаю, кто мог такое сделать. Большинству из них все равно, работаю я или нет.

– Ясно.

Мне очень хотелось поговорить с дружелюбной Р2, чтобы она подтвердила мнение Р1 о ее коллегах, однако для общения с Р2 сейчас явно было неподходящее время, и мне пришлось довольствоваться тем, что могла рассказать Р1. Я подробно расспросил девушку: какой у нее кабинет, заходят ли туда другие сотрудники, во сколько она выходила на обед, даже кто такой мистер Олтроп, которому она писала. О мистере Олтропе она знала только то, что ей поручили ответить на его письмо стандартным отказом, и то, что теперь ответ придется перепечатать. Последнее, даже с учетом любви мисс Р. к порядку, явно не стоило таких переживаний. Она повторяла, что мистер Олтроп не должен получить это письмо, хотела – я никогда не наблюдал у Р1 столько решимости – забрать его с собой и спрятать, ведь если ошибку никто не видел, о ней никто и не вспомнит. Я улыбнулся ее детской логике, хотя согласился, что письмо следует переделать, и предложил вместе подумать, как объяснить задержку начальству.

Когда мисс Р. успокоилась, я отправил ее домой. После происшествия в музее я не мог применять гипноз и решил, что при первой же возможности расспрошу Р2, – может, ее ответы прольют свет на эту странную историю. Возможность представилась уже в следующий раз. Увидев мисс Р. в ее первоначальном состоянии, я рискнул предложить гипноз, и она с мрачным видом согласилась, хотя я – в отличие, полагаю, от мисс Р. – уже знал, что ее согласие не обязательно. Я мог погрузить ее в транс когда хотел, и без веской причины она не могла, как прежде, сопротивляться лечению. Очень скоро передо мной предстала Р2, и я был крайне рад нашей встрече. С поистине торжествующим видом я спросил, как ее зовут и где она живет, и Р2 приветствовала меня, не менее воодушевленная. Когда я общался с Р2, меня всякий раз охватывало сожаление: чудесная девушка, которой мисс Р., могла бы быть все это время, спрятана от мира, забыта. Думаю, во многом из-за нее я так хотел помочь своей пациентке. Наверное, представлял (что совсем на меня не похоже), будто спасаю из заточения прекрасную принцессу.

Так или иначе, меня ждало сильное разочарование: Р2, на которую я так надеялся, не знала об уродливой приписке к письму мисс Р. и ничем не могла мне помочь. Только предположила, что мисс Р. не угодила кому-то из коллег своим безобидным нравом и этот человек решил сделать ей подлость.

– Не каждому повезло, как мне, – сказала Р2 своим нежным голосом. – Ко мне все очень добры, – пояснила она с улыбкой.

Однако версия Р2 показалась мне неправдоподобной. Мысль о том, что у мисс Р. есть враги, не укладывалась в голове, как и мысль о том, что у нее есть друзья. Иных догадок у Р2 не было, и тогда я решился прибегнуть к методу, который прежде считал излишним, – глубокому гипнозу. С его помощью я надеялся обнаружить то, о чем не знали ни я, ни Р2.

Ответы на многие вопросы скрывались где-то глубоко в подсознании мисс Р., и я был убежден, что добраться до них можно только проникнув в это подсознание. Поэтому я погрузил мою милую Р2 в глубокий сон и с ужасом наблюдал, как сквозь мягкие черты проступает жуткая гримаса, которая так прочно отпечаталась в моей памяти и вызывала неподдельный, животный ужас. Сначала девушка принялась заламывать руки, затем лицо ее исказилось – я разрывался между желанием разбудить Р2 и необходимостью выманить наружу овладевшего ей демона, – рот скривился в уже знакомой мне злобной ухмылке, руки потянулись к глазам, которые ей так хотелось открыть.

Стало быть, Асмодей[3], сказал я про себя, а вслух сдержанно добавил:

– Я прошу вас не открывать глаза.

– Что? – почти закричала она (никогда в жизни я не слышал такого грубого голоса). – Ты опять мне указываешь, мерзавец? Знай, скоро я тебя сожру! – И она снова захохотала.

Потрясенный, я попробовал успокоить пациентку с помощью привычных вопросов.

– Как вас зовут? – спросил я самым спокойным тоном, на какой только был способен.

Она мгновенно перестала смеяться и кротко (о, коварная маска на лице Р2!) ответила:

– Я Элизабет Р., дорогой доктор, честное слово. Вы не подумайте, дорогой доктор, я иногда бываю груба, но я вас очень, очень уважаю, честное слово, дорогой доктор, очень уважаю.

Это заверение, в котором слышались отголосок чудовищного хохота и возмутительная насмешка, произнесенное, однако, девушкой с выражением лица и голосом Р2, оборвало меня на полуслове, и, пока я собирался с мыслями, она заговорила опять:

– А Элизабет попросит прощения за грубость, дорогой доктор, правда-правда – я сама ее заставлю.

– Не сомневаюсь, – раздраженно бросил я. – А теперь, мисс Р., давайте вернемся к вопросам. Я бы хотел, чтобы вы подробнее рассказали о неприятном письме, которое…

Она снова захохотала, и, не желая привлекать внимание медсестры в соседней комнате, я попытался утихомирить мисс Р. – понизил голос, чтобы ей нужно было прислушиваться.

– Вы что-нибудь знаете о письме? – спросил я.

– Я знаю все, мой друг.

– Так расскажите.

– Я расскажу, только если… – Она мучительно выдавливала из себя фразу. – … Только если разрешишь открыть глаза, – наконец произнесла она и расхохоталась.

Как бы я ни хотел услышать про письмо, эта грубиянка мне порядком надоела.

– Вы не откроете глаза, – отрезал я. – И если знаете о письме, рассказывайте. Итак, вы его напечатали и…

– Я? Я не умею печатать.

– Письмо однозначно напечатано на машинке.

– Это она напечатала, точно. Ты ведь не думаешь, что я стану делать ее работу?

– Она? – в недоумении переспросил я.

– Элизабет! – выкрикнула моя пациентка – Твоя ненаглядная мисс Р., дурочка Лиззи, простофиля Лиззи. – И она скривилась, изображая мисс Р. с ее отсутствующим взглядом. (И да простит меня читатель, но при всем ужасе, что я испытывал, мне вдруг захотелось рассмеяться. Издевательство над Р2 меня бы задело, а вот Р1 не вызывала у меня ни малейшей симпатии.)

– Тогда кто же вы?

– Я – это я, дорогой доктор, и ты скоро в этом убедишься. А сам ты, по-твоему, кто?

– Я доктор Райт, – сдавленно произнес я.

– А вот и нет! – Она помотала головой и ухмыльнулась сквозь пальцы. – Я думаю, ты самозванец. Ты – доктор Ронг[4]. – Ухмылка перешла в хохот. – И вопросы у тебя и правда ужасно неловкие.

– Если не успокоитесь, – пригрозил я, – я вас разбужу.

Я сказал это наугад и, более того, и правда мечтал поскорее завершить сеанс, однако мои слова неожиданно подействовали: она сразу затихла и откинулась на спинку кресла.

– Можно мне открыть глаза? – робко попросила мисс Р.

– Нет.

– Я должна открыть глаза.

– Нет, не должны.

– Однажды, – прошипела она и принялась тереть глаза, – я сделаю так, что мне больше не придется закрывать глаза. И тогда я сожру вас обоих – тебя и Лиззи. – Она помолчала, о чем-то размышляя, а потом тихо добавила: – Доктор Ронг. И дурочка Лиззи.

– Почему вы хотите навредить Элизабет?

Она долго не отвечала, пока наконец я не услышал полный ненависти голос:

– Ее ведь здесь нет?

Я был совершенно обескуражен этим новым поворотом. Намеченный ранее путь представлялся таким простым, мне казалось, нужны только время и терпение – и лечение принесет плоды, мисс Р. снова будет здорова и полна сил. Теперь же, бормоча что-то бессвязное, гримасничая и сквернословя, дорогу нам преградил злой демон, и пока я не понимал, как нам преодолеть сие препятствие. Любопытная все-таки штука – человеческий разум. Я был скорее зол, чем напуган, как рыцарь (уже немолодой, утомленный выпавшими на его долю испытаниями), который везет домой спасенную принцессу и, столкнувшись у самых стен замка с очередным драконом, уже не чувствует страха, а только неимоверную усталость.

Лечение шло несколько месяцев, и я начал понимать, что нам потребуется больше времени, чем я предполагал. Значительные улучшения в физическом плане, которым так радовалась мисс Р., были, пожалуй, нашим единственным достижением, а вот ответа на главный вопрос мы по-прежнему не находили. Как любому врачу, мне хорошо известно, что диагноз «одержимость дьяволом» в наше время уже не ставят. Само собой, мисс Р. и ее тетя – еще один дракон, с которым мне предстояло встретиться лицом к лицу, – пребывали в неведении относительно открывшихся мне подробностей. Они знали только об улучшениях, которые могли заметить, и, видимо, думали, что несравненный доктор Райт являет им чудеса исцеления. Я же считал неразумным сообщать мисс Р. о каких-либо подвижках или их отсутствии, боясь ее растревожить и свести на нет достигнутый результат. Мисс Р. не подозревала о случившемся, так как бóльшую часть нашего общения находилась в состоянии транса, а тете просто никто ничего не говорил. Райану я звонил один раз – коротко изложил свои умозаключения о случае мисс Р. и описал метод лечения, – и, поскольку он человек занятой (так часто бывает с вашими веселыми, общительными врачами, независимо от их профессиональных успехов), решил, что на этом моя совесть перед ним чиста.

Итак, я с сожалением добавил к своим обозначениям еще одно – Р3 – для злобной, враждебно настроенной личности. Возможно, я был сбит с толку цифрами, возможно, слишком уверовал в то, что мы избавимся от оков прошлого и вернем к жизни Р2, возможно, редкость случая и кошмарные проявления болезни притупили мою обычную проницательность – так или иначе, прошло немало времени, прежде чем в один прекрасный вечер, уютно устроившись у камина и уже начиная дремать над книгой, я вдруг осознал то, что должен был увидеть сразу, и наконец поставил мисс Р. верный диагноз.

Пожалуй, одержимость дьяволом лучше всего подходит для того, чтобы описать болезнь мисс Р. человеку непосвященному, и в глубине души я подозреваю, что эти состояния схожи. В моей памяти отпечатались слова Теккерея, которые я, должно быть, читал в тот вечер перед тем, как задремать: «И поскольку все присутствующие, я уверен, более чем серьезно относятся к своему прошлому и настоящему…»[5]. Я очнулся и вспомнил дьявольское лицо мисс Р.

Но позвольте мне обратиться к авторитету в данной области, чьи объяснения куда внятнее моих и вселяют надежду, что есть метод лечения более научный (и более действенный), нежели экзорцизм. «Подобные случаи известны как двойственная или множественная личность (в зависимости от числа личностей), хотя более точный термин – расщепление личности, поскольку новые личности являются частями одного целого. Ни одна из новых личностей не проживает полноценную жизнь индивида. Изначально целостное сознание как бы разбивается, лишаясь части воспоминаний, переживаний, навыков, особенностей поведения. Оставшиеся аспекты сознания, соединяясь между собой, образуют новую личность, способную существовать самостоятельно. Эта новая личность может периодически сменять изначальную, нерасщепленную личность. Изначальная личность в различные моменты может расщепляться по-разному, образуя несколько новых личностей, которые также могут сменять друг друга» (Мортон Принс. Диссоциация личности. 1905).

Я уже познакомился с тремя личностями мисс Р. Р1 – нервная, страдавшая от постоянной боли, охваченная страхом и стыдом, стеснительная, нелюдимая и до того зажатая, что иной раз даже слова давались ей с трудом. Р2 – предположительно, та, кем когда-то была мисс Р., открытая, честная, рассудительная, с приятной внешностью, лишенной беспокойных черт, которые делали непривлекательным лицо Р1. Р2 не страдала от боли и могла только сопереживать несчастной Р1. Р3 – мстительный антипод Р2. Р2 – спокойная, Р3 – взбалмошная; Р2 – искренняя, Р3 – наглая; Р2 – миловидная и обходительная, Р3 – вульгарная и крикливая. К тому же каждую из трех я легко узнавал по внешнему виду: робкая, неуверенная в себе, угловатая и оттого некрасивая – Р1; дружелюбная и обаятельная – Р2; с грубыми, искаженными чертами – Р3. Р1 улыбалась застенчиво, чуть заметно, Р2 – открыто и радостно, Р3 же хитро ухмылялась или хохотала. Я не питал особой приязни к моей новой знакомой Р3, и на то, как читатель мог заметить, у меня были веские причины: когда моя милая Р2 начала заламывать руки и тереть глаза, когда ее голос стал громче, а черты лица – подвижнее, когда она насмешливо вскинула брови и скривила рот, мне поневоле пришлось иметь дело с созданием, которое не чувствовало и не выказывало по отношению ко мне ни малейшего уважения и старалось свести на нет мои усилия, которому доставляло удовольствие дразнить всех вокруг, которое не ведало ни нравственных чувств, ни каких-либо ограничений (кроме обусловленных плохим зрением) и периодически обзывало меня старым дураком!

Мне казалось, что ближе всего мы подобрались к Р3, когда обсуждали испорченное письмо, и, возможно, именно эта мысль, подкрепленная моими случайными соображениями, навела нас на ее след. Глядя на письмо, которое дала мне мисс Р., я подумал с раздражением: у меня с закрытыми глазами и то получилось бы лучше – и, как позже выяснилось, нащупал верный путь. Во время разговора о письме с Р2, казавшегося мне бессмысленной затеей, я положил девушке под руку бумагу и карандаш и попросил написать под диктовку несколько слов, чтобы посмотреть на ее почерк. Вскинув руки к лицу, она закричала: «Я не могу, не могу, я должна открыть глаза!» и проснулась, хотя никогда прежде не делала этого по собственной воле. Возможно, она заставила себя проснуться из-за того, что Р3 просилась наружу. Мисс Р., когда я в следующий раз спросил о письме, расплакалась и отказалась говорить, сославшись на головную боль.

Набравшись духу, я решил вызвать на разговор Р3. Разговор этот был мне заведомо неприятен, однако я чувствовал, что он может многое прояснить. После нашей прошлой встречи я почти не видел Р3, не считая какого-нибудь движения или ухмылки, мелькавших в разговоре с Р2, отголосков издевательского смеха в ее радостном голосе и, конечно, заламывания рук с просьбами позволить ей открыть глаза. Для появления Р3, как я теперь знал, достаточно было погрузить мисс Р. в глубокий гипнотический сон – в лице и голосе Р2 тут же начинали проступать характерные черты.

– Ну, вот мы и встретились снова, доктор Ронг, – начала Р3 тоном, вполне оправдывавшим сравнение с дьяволом. – А я думала, на сколько же тебя хватит.

– Я полагаю, мисс Р., вы можете рассказать мне кое-что важное.

– Ты ничего не получишь, – отрезала она, – если будешь называть меня этим мерзким именем. Я такая же мисс Р., как ты. Я просто живу внутри нее.

Она бросила на меня отвратительный, полный ехидства взгляд и сказала еще кое-что, до того гадкое, что я не просто опустил эти слова в своих записях, но и изо всех сил постарался стереть их из памяти, как и все подобные комментарии Р3. Повисла пауза. Р3 обладала неприятной способностью сбивать меня с толку в самый неподходящий момент, и, пока я собирался с мыслями, она творила, что хотела.

Вот и сейчас я сидел, ошеломленный ее выходкой, а Р3 продолжала:

– Элизабет, Бет, Бетси и Бесс за птичьим гнездом отправились в лес… Может быть, симпатяга доктор, ты дашь нам новые имена? Мы ведь не первые, кому ты помог появиться на свет.

И она разразилась своим диким хохотом. Мисс Хартли, моя медсестра, уже привыкла к громким звукам, то и дело доносившимся из моего кабинета, и все же я не хотел, чтобы она решила, будто надо мной насмехается (хохот Р3 не был похож на истерический) собственная пациентка. Зная, что успокоить ее можно только чем-то заинтересовав или напугав, я тихо сказал:

– Если не угомонитесь, мисс Р., я вас разбужу.

Она тотчас притихла и только пробормотала со злостью:

– Однажды ты не сможешь от меня избавиться, доктор Ронг. Однажды ты разбудишь ее, думая, что перед тобой эта противная мисс Р., а окажется, что это по-прежнему я. А потом… – Ее голос сделался громче, руки потянулись к лицу, – а потом, а потом, а потом!

От ее слов мне стало жутковато, однако я нашел в себе силы сказать:

– Что ж, если, кого бы ни искал, я всегда буду находить вас, тогда мне придется вас полюбить.

Я усмехнулся про себя (разве можно полюбить такое чудовище?), и, похоже, она почувствовала фальшь.

– А у меня, доктор Ронг, получится тебя полюбить? Ты ведь желаешь мне зла.

– Я никому не желаю зла, мисс Р.

– А ты не только дурак, но еще и лгун.

Я записал ее оскорбления – для полноты картины. Я знаю, что я не лгун (да и не дурак, надеюсь), – Р3 просто хотела меня разозлить. И хотя ее грубость меня задела, я старался – вроде бы успешно – не подавать виду.

– Я хорошо знаю людей, – самонадеянно заявила она, – и, когда глаза у меня будут открыты, с любым найду общий язык. И никто никогда не догадается, как долго я была в заточении.

Слово за слово Р3 раскрывалась передо мной, и я слушал, затаив дыхание. С ее хвастливой болтовней необходимость в вопросах отпала, да и я бы ни за что на свете не стал ее прерывать.

– Сейчас… – она словно пыталась объяснить мне затруднительность своего положения, – я могу выбраться, только когда она смотрит в другую сторону, и то совсем ненадолго, пока она не вернется и не запрет меня снова, но очень скоро она узнает, что, когда она придет и попытается… – Р3 вдруг замолчала и фыркнула: – Подслушиваешь, доктор Ронг? А любопытство есть в твоем списке грехов?

– Я пытаюсь помочь моим друзьям, мисс Р.

– Пожалуйста, не называй меня так! – вспылила она. – Говорю же, я не мисс Р. и я ненавижу ее имя. Она плакса, пустоголовая дурочка, а я не такая.

– Как же мне вас называть?

– А как ты называешь меня в своих записях? В тех, что ты однажды ей показал?

Я был поражен тем, что она знает про записи, но вслух только произнес:

– У меня нет для вас другого имени. В записях я называю вас Р3.

Она показала мне язык и передернула плечами.

– Ну уж нет, Р3 я быть отказываюсь. Можешь называть меня Розалитой, или Чармиан, или Лилит.

Я снова усмехнулся: подумать только, это жуткое создание примеряет на себя имена сказочных принцесс.

– Элизабет вас тоже не устраивает?

– Это ее имя.

– Постойте, – воскликнул я, осененный внезапной догадкой, – вы же сами предложили: Элизабет, Бет, Бетси и Бесс…

Она грубо засмеялась.

– Элизабет – простофиля, Бет – любимица доктора, что ж, тогда я буду Бетси.

– Почему вы смеетесь?

– Интересно, а как же Бесс?

Этим же вопросом задавался и я, дорогой читатель.

Итак, с того дня я называл ее Бетси. Когда я познакомился с тремя девушками поближе, а с одной из них и вовсе подружился, мне стало проще и приятнее вместо сухих, безличных Р1, Р2, Р3 использовать имена, которые для них выбрала Бетси. Любезная Р2 с улыбкой согласилась, чтобы я называл ее Бет, и, по-моему, это имя ей очень шло. Не знаю, заметила ли Элизабет, что деловое «мисс Р.», к которому я иногда добавлял «моя дорогая», сменилось именем. Мне кажется, она настолько привыкла к постоянному надзору со стороны тети, что оставила без внимания тот момент, когда и я начал обращаться к ней по-домашнему. Р3 стала Бетси, и никак иначе, хотя порой в качестве развлечения она добавляла себе какой-нибудь благородный титул или фамилию. Увидев в конце записки «Королева Елизавета», я без труда мог определить, кто ее написал.

Первым делом, думал я, следует установить момент, когда бедная мисс Р. разделилась, если можно так выразиться, и позволила Бетси стать самостоятельной личностью. Если вернуться к моей иронической метафоре, теперь я искал в сточной трубе ответвление! (Я был бы рад взять для сравнения что-нибудь более возвышенное – раскидистый дуб, к примеру, – однако сточная труба показалась мне самым ярким, самым наглядным образом. И боюсь, я должен его придерживаться, иначе буду вынужден исправлять не только рукопись, но и мои записи – сточная труба присутствовала даже в них.) Лишь тяжелейшее эмоциональное потрясение могло заставить мисс Р. отдать бóльшую часть своего «я» личностям, никак себя не проявлявшим (до тех пор, пока с моей легкой руки они не выбрались наружу), и я почти не сомневался, что их обособленное существование (хотя, по словам Бетси, она всегда была самостоятельной, в мыслях во всяком случае) началось с события, которое оставило самый глубокий след в психике мисс Р., – смерти матери. Чтобы читатель представлял, с чем я имел дело, позвольте привести описание этого события, полученное сперва от Р1, или Элизабет, затем от Р2, милой и покладистой Бет, и, наконец, от Бетси, отрицательного персонажа нашей истории.

Прием 12 мая, разговор с Элизабет

Райт: Мы можем поговорить о вашей матери, моя дорогая?

Элизабет: Думаю, да.

Р: Когда она умерла?

Э: Больше четырех лет назад. В среду.

Р: Вы были дома?

Э (смущенно): Я была наверху.

Р: Вы тогда жили с тетей?

Э: С тетей Морген?

Р: У вас есть другие тети?

Э: Нет.

Р: Значит, когда умерла ваша мать, вы жили с тетей?

Э: Да, с тетей Морген.

Р: Вы не могли бы подробнее рассказать о смерти матери?

Ей явно не хотелось говорить, и мне казалось, бедняжка вот-вот заплачет. Необходимые сведения я мог получить от других личностей и не собирался мучить ее расспросами, однако для сравнения хотел бы знать как можно больше.

Э: Больше я ничего не знаю. То есть пришла тетя Морген и сказала, что мама умерла.

Р: Пришла и сказала? Вы разве не были с матерью, когда она умерла?

Э: Нет, я была наверху.

Р: То есть не с матерью?

Э: Наверху.

Р: Значит, ваша мать находилась внизу?

Э: С ней была тетя Морген. Я не знаю.

Р: Пожалуйста, постарайтесь взять себя в руки. Это произошло очень давно, и я считаю, вам будет лучше, если мы поговорим о случившемся. Знаю, воспоминания причиняют боль, но поверьте, я бы не стал спрашивать без необходимости.

Э: Понимаю. Но я не знаю, что сказать.

Р: Ваша мать была больна?

Э: Мне казалось, она здорова.

Р: Значит, по-вашему, она умерла внезапно?

Э: У нее… (Глубоко задумавшись.) … Случился сердечный приступ.

Р: Но вас рядом не было?

Э: Я была наверху.

Р: Вы ее видели?

Э: Нет, я была наверху.

Р: Что вы делали наверху?

Э: Я не помню. Кажется, спала. Читала.

Р: В своей комнате?

Э: Я не помню. Наверху.

Р: Прошу, мисс Р., соберитесь. Не нужно так волноваться.

Э: У меня болит голова. (Потирает шею.)

Больше я ничего не добился от Элизабет. К тому времени я уже знал, что, как только начиналась головная боль, все, включая меня и мои вопросы, меркло для мисс Р. Поэтому я с удовольствием перешел к Бет. Мне хотелось, чтобы мы беседовали долго, по-дружески, хотелось, чтобы она открыла глаза и мы на время перестали быть доктором и пациенткой, но вечный страх перед Бетси взял верх. Сдерживать ее я мог только одним способом – не позволяя открыть глаза – и потому не осмелился освободить Бет. Как горько было знать, что она существует только в пределах моего кабинета и никто больше не знаком с этой чудесной девушкой. Убежденный (пока, правда, безосновательно), что именно такой была когда-то мисс Р., я искренне желал вернуть Бет ее место в жизни, место, которое, как подсказывало мое далекое от науки сердце, принадлежало ей по праву. Так или иначе, появление Бет, ее ласковое приветствие неизменно доставляли мне радость. Ниже приведены записи, сделанные во время той беседы.

Прием 12 мая, разговор с Бет (Р2)

Райт (после вступительных вопросов): Моя дорогая, я хотел бы поговорить о вашей матери.

Б (задумчиво улыбаясь): Она была чудесной женщиной.

Р: Как вы?

Б: Да. Очень красивая, очень добрая, очень жизнерадостная.

Р: Вы помните, как она умерла?

Б (неохотно): Не очень хорошо. Она умерла в тот день.

Р: Где вы были, когда она умерла?

Б: Думала о ней.

Р: Где именно?

Б: Внутри. Меня спрятали.

Р: Как прячут всегда?

Б: Кроме того времени, что я провожу с вами.

Р: Я надеюсь, мы сможем это изменить. Только вы должны мне помочь.

Б: Я сделаю все, что попросите.

Р: Замечательно. А теперь мне необходимо как можно больше узнать о смерти вашей матери.

Б: Она была очень добра ко всем, даже к тете Морген.

Р: Вы тогда жили с тетей?

Б: Да-да, я давно с ней живу, с тех пор, как умер мой отец.

Р: А когда это случилось?

Б: Мне было около двух лет. Я плохо его помню.

Р: Вы были рядом с матерью, когда она умерла?

Б: Я? Меня к ней не подпускали. Меня всегда прячут.

Р: Бет, милая, успокойтесь. Если это вас расстраивает, мы можем поговорить о чем-то другом.

Б: Нет, я помогу вам чем только смогу. Не хочу, чтобы вы плохо обо мне думали.

Р: Ну что вы, ни в коем случае. Тогда не могли бы вы рассказать, что именно вы делали после смерти матери?

Б (в недоумении): Мы сели обедать. И тетя Морген сказала, чтобы я не волновалась.

Р: Не волновалась? Вы, наверное, хотели сказать, не убивалась?

Б: Не волновалась. Мы обедали, и тетя Морген сказала, чтобы я не волновалась. Тетя Морген сказала, что слезами горю не поможешь. Тетя Морген плакала. Это было ужасно.

Р (удивленно): По-вашему, тетя напрасно горевала?

Б: Так ведь слезами горю не поможешь.

Р (со смехом): А вы циничны, Бет.

Б: Вовсе нет. Я ни о ком не думаю дурно.

После разговора с Бет, пусть и безрезультатного, я не спешил иметь дело с Бетси. И все же мне стало очевидно: того, что я не смог получить от Элизабет и Бет, нужно добиться от Бетси – поэтому, лишив себя удовольствия любоваться миловидным лицом Бет, я нехотя перешел к Бетси. Я знал, что она меня не видит, однако постарался сохранить самообладание и ровный тон, когда лицо Бет скривилось в мерзкой ухмылке.

Прием 12 мая, разговор с Бетси (Р3)

Р: Приветствую вас, Бетси. Надеюсь, вы в добром здравии.

Б-и (насмешливо): От других толку нет, поэтому ты пришел ко мне.

Р: Я надеялся, вы расскажете мне…

Б-и: Знаю-знаю, слышала (с презрением). И что, ты думал, они расскажут?

Р: …о вашей матери.

Б-и: О моей матери? Думаешь, я считаю эту несчастную своей матерью? Может быть (с вызовом), у меня своя мать, вопросозадаватель.

И если это так, подумал я, она дьявольское отродье, обреченное на вечные муки.

Р: В таком случае о матери мисс Р.

Б-и: А ты, что ли, отец? (Пронзительный смех.)

Р: О матери мисс Р., которая умерла несколько лет назад. Матери Элизабет.

Б-и: Я знаю, о чьей матери ты спрашиваешь, старик. О той, которую она… Бетси сжала губы и, загадочно улыбнувшись, поднесла ко рту указательный палец, как делают дети. Болтаешь о Лиззи у нее за спиной, дорогой доктор! Как не стыдно!

Р: Я хочу, чтобы вы доверяли мне, Бетси. Я готов сделать все, что в моих силах, лишь бы вы, Элизабет и Бет жили вместе в мире и согласии. Неужели вы не хотите снова стать одним человеком?

Б-и: Мы с ней никогда не были одним человеком, я всегда была ее пленницей. И потом, вы не станете мне помогать. Вы хотите помочь Бет, возможно, даже Лиззи, но для меня в вашем славном мирке нет места.

Р: Мне искренне жаль видеть подобное отчаяние – человек отказывается от помощи, когда она ему так необходима.

Б-и: Я сто раз говорила: ты поможешь мне, если разрешишь открыть глаза. (Заламывает руки и тянет их к глазам.) Можно? (Вкрадчиво.) Можно открыть глаза, дорогой доктор Райт? И тогда я расскажу тебе все, что угодно, – о Лиззи, о ее матери, о старой тете – и даже замолвлю за тебя словечко перед Бет, только позволь открыть глаза.

Ее слова прозвучали с такой издевкой, что я не на шутку встревожился. Мне вдруг показалось, что Бетси меня дразнит и, если захочет, прямо сейчас откроет глаза, и в душе моей зашевелился неподдельный ужас.

Р: Я запрещаю вам открывать глаза. Если не будете мне помогать, я вас прогоню, навсегда – вам ясно, юная леди?

И я бы с радостью исполнил свою угрозу. Думаю, тогда это еще было возможно.

Б-и (настороженно): Не прогонишь.

Р: Отчего же. Появились-то вы благодаря мне.

Б-и: Я могу появляться сама.

Р (предпочитая не развивать эту тему): Посмотрим. (Непринужденно): Может, вы любите сладкое? Я думал, чем ее приманить, и меня осенило: раз она ведет себя, как ребенок, то и приманку нужно выбрать соответствующую. Запасными вариантами были кукла и какое-нибудь яркое украшение. Хотите конфету?

Б-и (воодушевленно): У тебя тут есть конфеты?

Р (кладет в протянутую руку конфету, которую Б-и с жадностью съедает): Ну вот видите, не такой уж я злодей. Разве недоброжелатель стал бы предлагать вам конфету?

Б-и (с довольным видом): Если ты меня отравил, Лиззи и Бет тоже умрут.

Р: Я не собираюсь вас травить. Я хочу стать вашим другом.

Б-и: Я буду с тобой дружить, старый доброжелатель. Но только если дашь еще конфету и разрешишь открыть глаза.

Р: Глаза я вам открыть не позволю, так и знайте. Разве мы не можем поговорить, как друзья, Бетси?

Б-и (хитро): Ты не дал мне конфету.

Р (не растерявшись): Сначала расскажите о вашей матери.

Б-и (неожиданно кротко): О матери Элизабет? Она была хорошей. Однажды купила новое платье и танцевала в нем на кухне. Говорила тете Морген «чепуха». Завивала волосы. Мне нравилось за ней наблюдать.

Р: А где вы были?

Б-и: Я была пленницей, сидела внутри вместе с Бет, и никто обо мне не знал.

Р: Вы когда-нибудь выходили на свободу? Наружу?

Б-и (мечтательно кивает): Когда Лиззи засыпает или на минуту отворачивается, я могу выбраться, но совсем ненадолго – потом она опять меня запирает. (Опомнившись): Только я тебе не расскажу, ты меня не любишь.

Р: Какой вздор, вы же знаете – мы друзья. Вы были внутри, когда умерла мать Элизабет?

Б-и: Конечно, это я заставила Элизабет кричать и колотить в дверь.

Р: Зачем она колотила в дверь?

Б-и: Как зачем? Чтобы выбраться, доктор Ронг.

Р: Выбраться откуда?

Б-и: Из своей комнаты, доктор Ронг.

Р: Но что, скажите, ради бога, Элизабет делала в своей комнате, когда у нее умирала мать?

Б-и: Послушай-ка, доктор Ронг, я не сказала, что ее мать умирала, хотя она, конечно, умирала, а то, что я сказала, было не ради бога. (Дикий хохот.) Что Лиззи делала в своей комнате? Лиззи колотила в дверь.

Р: Вы не могли бы пояснить свои слова?

Б-и: Только не сейчас, доктор Ронг. Мы за птичьим гнездом отправились в лес. А помнишь про мудреца, который прыгнул в ежевичный куст и выколол глаза… Теперь можно открыть глаза?

Р: Нет.

Б-и: …в тыкву ее упрятать решила и с той поры жила не тужила. Так вот, мать Элизабет умерла, и это было только к лучшему. Она бы не смогла позаботиться о нашей Лиззи.

Р: Элизабет изменилась после смерти матери?

Б-и (с издевкой): Я просто хотела тебя подразнить, глазозакрыватель. У меня есть чудесные истории про твою любимицу. Спроси у Лиззи про коробку с письмами, которую она хранит в шкафу. А у Бет – про тетю Морген. (Снова дикий хохот.) А у тети Морген – про мать Элизабет.

Р: Довольно. Я сейчас вас прогоню.

Б-и (резко перестав кривляться): Пожалуйста, можно мне побыть еще немного? Я решила, что расскажу тебе, почему тетя Морген заперла Лиззи в ее комнате.

Р: Очень хорошо. Но учтите, никаких глупостей.

Б-и: Для начала – ты обещал мне конфету.

Р: Только одну. Мы же не хотим, чтобы Элизабет стало плохо.

Б-и (махнув рукой): Ей и так все время плохо. Хотя про желудок я как-то не задумывалась.

Р: Это из-за вас у нее болит голова?

Б-и: Так я тебе и рассказала! (С вызовом.) Если я расскажу тебе все, что знаю, ты будешь такой же умный, как я.

Р: Расскажите, почему Элизабет оказалась запертой в комнате.

Б-и (многозначительно): Потому что напугала свою мать, а тетя Морген сказала, что они за птичьим гнездом отправились в лес.

Р: Простите?

Б-и: Теперь можно открыть глаза?

Р: Как она напугала свою мать?

Б-и: В тыкву ее упрятать решила. Глупая-глупая-глупая-глупая…

Я разбудил ее. Не передать, до чего меня растревожили ее странные, загадочные слова, хотя я скорее был готов считать Бетси злобным, своенравным существом с тягой к вредительству и темной душой, рождавшей страшные, неведомые замыслы, чем поверить в то, что она говорит правду. Проснувшись и увидев меня в смятении, Элизабет забеспокоилась, не наговорила ли она во сне глупостей, а я попросил ее уйти, сославшись на плохое самочувствие (что лишь отчасти было ложью).

На следующий день, во вторник, войдя утром в кабинет, я обнаружил на столе записку от мисс Хартли: тетя мисс Р. просила передать, что у ее племянницы грипп и она не сможет ходить ко мне по крайней мере до конца этой недели, а возможно, и дольше. Я пометил в журнале для записи пациентов, что в ближайшие пару дней нужно заглянуть к мисс Р. – сделаю вид, что пришел справиться ее о здоровье, а сам посмотрю, не могу ли я ускорить выздоровление. Разумеется, я знал, что на случай гриппа у них есть доктор Райан, и не сомневался, что смогу провести хотя бы полчаса наедине с моей пациенткой.

Как я уже, кажется, говорил, в последнее время я редко веду прием, поэтому болезнь мисс Р. избавила меня от моей главной заботы. Судьба ко мне благосклонна: на считая вдовства, обстоятельства моей жизни сложились весьма удачно, и в самом расцвете сил мне повезло не участвовать в безумной гонке, в которую ввязываются многие врачи, пытаясь заработать на жизнь в области, где следование правилам важнее гениальности (сколько раз я вздыхал над циничной поговоркой про то, что хороший доктор хоронит свои ошибки!) и посредственностей хоть отбавляй, а вот незаурядных людей, увы, недостает. Любой дурак, по словам Теккерея, может нарисовать горбуна и подписать, что это Поуп[6]. Клевета, знаю я, рождается из непонимания тех, кто полон самых благих намерений. Никому из просивших моей помощи я не отказывал, но многим из нуждавшихся в ней отсоветовали ко мне обращаться. Будь я поборником морали, в моей приемной с утра до вечера толпились бы люди, однако я никогда не искал ссор и всегда старался сглаживать острые углы. Я никуда не рвался и, прекрасно зная себе цену, не стремился к тому, чтобы ее узнали другие. И это, смиренно соглашусь, не скромность – добродетель, которой я одарен не слишком щедро (а вы, сэр?), – это здравый смысл.

Таким образом, Теккерей в ближайшие пару дней занимал мои мысли ничуть не меньше мисс Р. Мы с этим джентльменом провели не один приятный час, закрыв дверь кабинета и оставив мисс Хартли в уверенности, будто я работаю над какой-нибудь трудной задачей или (мисс Хартли – шутница каких поискать) дремлю.

В среду утром я позвонил домой мисс Р. и разговаривал с женщиной, которая назвалась ее тетей, мисс Джонс. Разговор получился быстрый и деловой: я представился и спросил, как себя чувствует мисс Р., мисс Джонс ответила, что ее племянница больна – у нее высокая температура, и ночью она металась в бреду. Обеспокоенный, я уточнил, какое лечение прописал доктор Райан, так как опасался, что тот не воспринял болезнь мисс Р. всерьез, однако мисс Джонс заверила меня в обратном: Райан бывает у мисс Р. дважды в день и прочее и прочее. Мне ничего не оставалось как выразить надежду на скорейшее выздоровление моей пациентки и повесить трубку. Я не видел смысла навещать мисс Р. в ее нынешнем состоянии, тем более что о гипнозе, способном только сильнее пошатнуть ее душевное здоровье, не могло идти и речи. Интересно, усмехнулся я про себя, неужели горячечный бред мисс Р. может быть страшнее того, что я наблюдал во время наших сеансов? Надеясь в следующий раз услышать хорошие новости, я смирился с тем, что в ближайшие дни ничего не буду знать о мисс Р., и со спокойной душой вернулся к Теккерею.

Гром грянул в четверг. Проведя тихий вечер дома, я лег и уже спал, когда на прикроватном столике зазвонил телефон. Отвыкший за последние годы от звонков посреди ночи, я сперва сильно удивился, а затем, услышав в трубке голос мисс Джонс, который, как она ни старалась, выдавал волнение, испугался и рассердился. Мисс Джонс просила приехать как можно скорее.

– Моя племянница… – В голосе мисс Джонс чувствовалось напряжение, зачастую свидетельствующее о борьбе железной воли со страхом. – … требует вас. Она уже целый час выкрикивает ваше имя.

– А как же доктор Райан? – спросил я, не намеренный покидать теплую постель.

– Элизабет его не пускает. – От волнения мисс Джонс все говорила и говорила, и я не мог ее успокоить. – Заперлась в своей комнате, – пояснила она, почти срываясь на крик.

Я вздохнул и нехотя сказал, что скоро подъеду. Мисс Джонс, тем не менее, как часто бывает с перепуганными родственниками, не отпускала меня и продолжала настаивать, чтобы я поторопился!

– Мы долго не могли понять, о ком речь, – она называла вас доктором Ронгом.

Я повесил трубку, хотя мисс Джонс еще не закончила, и оделся так быстро, как еще никогда в жизни не одевался. Роды, операции, аварии – все это терпит десять секунд, пока сонный врач плеснет себе в лицо холодной водой, однако сейчас на подобную роскошь не было времени. Только один человек в мире называл меня доктором Ронгом.

И этот человек ждал меня в запертой спальне мисс Р. Я услышал ее крики, когда мисс Джонс открыла дверь. Пробормотав приветствие, я протиснулся мимо хозяйки и, как был, в пальто и шляпе, взбежал по лестнице, перескакивая через ступеньки, – нагрузка немалая и совершенно лишняя для человека моего возраста. Из-за закрытой двери слышался голос Бетси – та громко распевала песню. Поразительно, подумал я, как она ухитрилась запомнить слова, учитывая скудный опыт мисс Р. в этой области.

– Бетси, – позвал я, постучав в дверь, – Бетси, сейчас же откройте, это доктор Райт.

Приложив ухо к двери, я слушал голос Бетси и одновременно слышал собственное тяжелое дыхание. Стоило мне позвать ее, пение прекратилось, и теперь она тихонько разговаривала сама с собой.

– Неужели это старый дурак? – Разумеется, она имела в виду меня. – Мне кажется, это опять Райан, пришел меня подразнить.

У меня за спиной по лестнице поднималась мисс Джонс, и я очень хотел поскорее попасть в комнату и закрыть за собой дверь, лишив тетю возможности к нам присоединиться.

– Бетси, – повторил я, – немедленно впустите меня, я требую!

– Кто там?

– Доктор Райт, – ответил я, теряя терпение. – Открывайте!

– Никакой ты не доктор Райт – ты доктор Райан.

– Я – доктор Виктор Райт! – в бешенстве крикнул я – И я приказываю вам открыть дверь!

– Приказываешь? – насмешливо протянула она. – Мне, доктор Ронг?

– Бетси, – сказал я со всей твердостью, на какую только был способен.

Мисс Джонс тем временем достигла пролета.

– Сначала скажи, кто ты.

– Я доктор Райт.

– А вот и нет! – засмеялась Бетси.

Я сделал глубокий вдох и на мгновение с удовольствием представил, как мог бы наказать Бетси.

– Я доктор Ронг, – чуть слышно произнес я.

– Кто?

– Доктор Ронг.

– Кто-кто? – смеялась она.

– Доктор Ронг.

– Ой, ну конечно! – Ключ в замке повернулся. – Если бы ты сразу назвался, дорогой доктор, я бы тебе открыла. – Злодейка впустила меня и захлопнула дверь прямо перед тетиным носом. – Бедный! – воскликнула она. – Тетя Морген на тебя напала?

– Мисс Р., это никуда не годится. Я не потерплю подобного обращения.

– А я – тем более. И вообще, я думала, ты пришел навестить меня как добрый друг, а это, оказывается, визит врача.

Она обратила на меня томный взгляд, и я впервые встретился с Бетси лицом к лицу. Мы были на равных, ее не ограничивали ни пределы моего кабинета, ни гипноз, ни закрытые глаза, и я видел, что Бетси тоже прекрасно это понимает.

– Ну? – весело спросила девушка.

Я сделал еще один глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, и как можно спокойнее сказал:

– Вижу, у вас открыты глаза.

Она кивнула, обхватила себя руками, засмеялась, ухмыльнулась, округлила глаза и радостно закружилась.

– А я говорила, говорила, говорила, – пропела Бетси и, подойдя ближе, с хитрым видом заглянула мне в лицо. – И что ты сделаешь, глазозакрыватель?

Я предположил, что за ее вызывающим поведением и напускной смелостью скрывается ужас передо мной, и решил – больше мне ничего не оставалось – руководствоваться данным предположением в своих действиях. Я присел на край кровати и вытащил из кармана трубку.

– Как я понял, вы заболели, – непринужденно начал я.

– Заболела она. Я никогда не болею.

– В таком случае, – с иронией заметил я, – хорошему врачу, коим я себя считаю, следовало бы позволить вам остаться, пока болезнь мисс Р. не пройдет.

Она засмеялась и сказала, весьма довольная собой:

– Думаю, мое появление пошло ей на пользу. Не будь она больной и слабой, я бы не смогла выбраться, а если бы я не выбралась, она бы так и осталась больной и слабой. – Бетси развела руками, как человек, приводящий разумный довод. – Видишь, я хорошая. – Она села на стул рядом с кроватью и посмотрела на меня совершенно ясным взглядом. – Доктор Райт… – Я никогда прежде не видела Бетси такой смирной. – … тебе не кажется, что теперь, когда я на свободе, ты должен разрешить мне остаться? – Должно быть, она приняла мое молчание за сомнение и продолжала наступать: – Ты же видишь, я здоровее и счастливее, чем она, и я так долго терпела – я заслужила шанс. А то, что я говорила… – Я открыл было рот, но она не дала мне сказать, – … будто хочу вам с ней навредить, – так это я устала сидеть взаперти и просто хотела выбраться, быть счастливой, быть свободной…

– Бетси, – ласково спросил я, – разве я могу позволить вам остаться? Подумайте об Элизабет, подумайте о Бет.

– С какой стати мне о них думать? Только потому, что тебе до них больше дела, чем до меня? И я должна сдаться только потому, что ты предпочел их?

Она так бурно возмущалась этой несправедливостью, что я едва сдержал улыбку. Пришлось напомнить себе, что Бетси, в сущности, не многим отличается от ребенка.

– Ну хорошо, Бетси, – снисходительно сказал я, – предположим, я заключу с вами сделку. Предположим, я позволю вам сегодня остаться.

– Дай мне неделю. Неделю и чтобы никто меня не трогал.

– Но мисс Р. больна.

– Она поправится, – решительно заявила Бетси и сделала невинное лицо. – По крайней мере, перестанет бредить.

– Ну, конечно, – догадался я. – Это ваших рук дело.

– Я здорово повеселилась. Бедная тетя Морген – вся тряслась, билась в истерике под дверью.

Я не мог обвинить Бетси в бессердечности и не мог донести до ее детского сознания мысль о том, что она не получит мисс Р. в свое полное распоряжение. Единственное, что было в моих силах, – оставив за собой право решать, что лучше для всех нас, – притвориться, как с трудным ребенком, будто я одобряю ее намерения. Поэтому я вкрадчивым голосом продолжал уговоры.

– Так, значит, мы договорились, моя милая Бетси? Если я разрешу вам остаться на день-другой, вы поможете мне вылечить мисс Р.?

– Помогу, – с серьезным видом ответила девушка, и я верю, что она говорила искренне. – Я сделаю все возможное, только дайте мне немного пожить свободной жизнью, побыть счастливой.

– Вполне разумное желание, – согласился я. – А теперь возвращайтесь в постель и постарайтесь уснуть.

– Я никогда не сплю. Я лежу там внутри без сна.

И снова ее слова позабавили меня. Как часто дети заявляют, что никогда не спят, что не знают, как это – заснуть. Однако вслух я сказал только:

– В таком случае не могли бы вы ненадолго уступить место Элизабет, чтобы я ее загипнотизировал и внушил, что она должна поправиться?

Положив подбородок на руки, Бетси размышляла над моей просьбой.

– Пусть вы не спите, – увещевал я, – но Элизабет нужен отдых, а для этого я должен ей кое-что сказать. Все равно вам пока будет нечем заняться, если только вы не хотите, чтобы бедная тетя опять билась в истерике под дверью. Я отпущу вас лишь при условии, что вы поможете мисс Р. встать на ноги.

– Больная она мне ни к чему, – согласилась Бетси. – Даже если я буду хорошо себя чувствовать, ее тетя Морген никуда не отпустит.

– Вот видите. – Я поблагодарил небеса за дракона, что ждал меня внизу. – И обещайте, что не будете пытаться навредить мисс Р. Не станете, к примеру, пичкать ее конфетами или позорить перед друзьями.

– Или заставлять гулять по рельсам, – с ухмылкой добавила Бетси. – Ты, небось, считаешь меня чокнутой.

Я встал и попытался разгладить смятую простыню.

– А теперь будьте умницей, живо в кровать! – скомандовал я, нехотя изображая доброго доктора.

Когда она забиралась в постель, я похлопал ее по плечу и подумал: до чего все-таки Бетси не похожа на Элизабет и Бет. Я чувствовал себя дядей, который укладывает спать расшалившуюся племянницу, и даже то, что передо мной была взрослая девушка, не умаляло этого чувства. Я укрыл ее одеялом до самого подбородка и присел рядом.

– А теперь покажите, как вы вернете назад мисс Р.

Она посмотрела на меня пустым взглядом – Бетси незаметно исчезла, уступив место мисс Р., и теперь та удивленно таращила глаза, как делала бы любая на ее месте, очнувшись от глубокого сна и обнаружив, что у ее постели как ни в чем не бывало, явно продолжая начатый ранее разговор, сидит мужчина (пусть даже этот мужчина – ее доктор).

– Доктор Райт! – Узнав меня, она попыталась сесть, но я осторожно ее удержал.

– Лежите, лежите, – сказал я ласково. – Вы заболели, и ваша тетя послала за мной.

Она легла обратно, все еще встревоженная, и я рассказал ей, что она звала меня во сне, что тетя попросила моей помощи и вот я приехал и хотел бы на пару минут, не больше, погрузить ее в сон. Болезнь оставила в облике мисс Р. заметные следы: всего за несколько дней, что прошли с нашей последней встречи, лицо сильно осунулось, побледнело, и девушка была так слаба, что не стала сопротивляться гипнозу. Я без труда ввел ее в неглубокий транс. Опасаясь, что мисс Джонс может подслушивать, я говорил быстро и тихо.

– Бет… Бет, это вы? – позвал я.

Она встрепенулась и с улыбкой ответила:

– Мой дорогой друг, как же я хотела услышать ваш голос.

Бедную Бет болезнь тоже не пощадила. Досадно было видеть ее милое лицо таким изможденным и слышать усталость в ее нежном голосе.

– Дорогая Бет, – сказал я, взяв ее руку, – мне очень жаль, что вам нездоровилось, но мы скоро поставим вас на ноги.

– Мне уже лучше – от того, что вы здесь.

– Бет, вы должны кое-что для меня сделать, кое-что очень важное. Это поможет мне и ускорит ваше выздоровление.

– Я сделаю все, что скажете.

Я на мгновение задумался, как втолковать ей мою мысль, а потом торопливо заговорил:

– Вот что вы должны сделать. Все время, так твердо, как только можете, настаивайте на том, что выздоровели, будьте сильной и никому не позволяйте собой помыкать, внимательно следите – вдруг появятся слабость и рассеянность. Постарайтесь как можно чаще находиться рядом с тетей. И главное – сопротивляйтесь любым действиям, которые вам не свойственны. Будьте начеку. Если вам вдруг захочется похулиганить в присутствии друзей, или наесться конфет, или броситься под поезд, или совершить еще что-нибудь немыслимое, сдержите этот порыв. Обещаете?

– Обещаю, – прошептала Бет.

– Я сделаю все, что в моих силах, буду рядом. Сейчас я не могу объяснить, почему нужно делать именно так, но однажды вы все узнаете.

– Раз вы просите, я сделаю.

– Моя дорогая Бет. – Я с благодарностью сжал ее руку.

Бет открыла глаза.

– Держу пари, ты и представить не мог, что я так здорово изображаю Бет, – ухмыльнулась Бетси.

Не помня себя от ужаса, я сбежал по лестнице. «Ей лучше, доктор?» – кажется, спросила вдогонку мисс Джонс, но я только помотал головой и, добежав до двери, бросился прочь из этого дома.

Генерал, отступающий, когда его армия сильна и может сражаться, – трус, но кто посмеет обвинить в трусости воина, который оставляет поле боя лишенный оружия, покинутый союзниками, бессильный против торжества неприятеля?

Той ночью, вернувшись домой, я не лег спать, а стал писать письмо мисс Джонс, в котором отказывался лечить ее племянницу. Я написал, что стар и болен, объяснил, что случай мисс Р. дается мне слишком тяжело, рассказал о многочисленных трудностях частной практики, посоветовал вернуться к Райану и предложил (о, простите меня, милая Бет) всерьез подумать о каком-нибудь частном учреждении. Исписав четыре страницы, покорный слуга мисс Джонс рассказал все, кроме правды: я был страшно напуган и не хотел рисковать своим здоровьем ради коварной обманщицы. Мои надежды на Бет не оправдались, и, хотя я едва ли мог винить в этом ее, беззащитную пешку в чужой игре, доверие к ней было подорвано. Как я уже сказал, письмо это я написал ночью и написал очень хорошо (я сохранил его, и сейчас оно лежит передо мной), а ведь мог лечь спать и не тратить понапрасну столько слов.

Утром, когда я, измученный, встал из-за письменного стола, снова раздался звонок. Сдерживаясь изо всех сил, как человек, который не хочет делать поспешных и несправедливых выводов, мисс Джонс сообщила мне, что ее племянница исчезла. Похватала кое-какие вещи, тайком от тети сложила чемодан и была такова. Враг обвел нас вокруг пальца. Бетси забрала с собой Элизабет и Бет, когда и куда – мы не знали.

3. Бетси

Все будет очень-очень-очень хорошо, подумала Бетси, надо только не забывать про второй ботинок и не выскакивать на дорогу, а еще ни за что не говорить им, куда она направляется. Она вспомнила, что умеет свистеть, и решила ничего не бояться.

Автобус отправлялся в двенадцать. Она так тщательно все продумала – им и не снилось. Тихонько, передвигаясь на цыпочках между шкафом и кроватью, выбирая из одежды лишь самое необходимое, сложила чемодан; взяла из сумочки тети Морген кругленькую сумму; одурачила доктора. Они обнаружат, что Бетси исчезла, но, прежде чем узнают про чемодан, деньги и автобус, пройдет еще много времени – уж больно хорошо она замела следы.

Насвистывая, она остановилась на углу дома. Им бы никогда не пришло в голову, что Бетси может самостоятельно воспользоваться такси.

– На автобусную станцию, пожалуйста, – сказала она водителю такси.

Это были ее первые слова на свободе, однако водитель лишь кивнул и отвез ее по указанному адресу. Она достала из сумочки долларовую купюру, водитель дал ей сдачу.

– Спасибо. Доброй ночи, – попрощалась она и захлопнула дверцу машины.

Никто не оборачивался, не кричал, не показывал на нее пальцем. Все будет очень-очень-очень хорошо, подумала Бетси.

У нее в сумочке лежало одиннадцать долларовых купюр, остальное – около ста долларов, которые она взяла у тети Морген, – было надежно спрятано в чемодане, чтобы никто, не дай бог, не подумал, будто она безответственная или глупая. Потеряй она деньги, все вокруг посчитали бы ее рассеянной, а кроме того, пришлось бы просить о помощи незнакомых людей. Бетси твердо решила, что как только сойдет с автобуса, отправится в отель и там, в своем номере, откроет чемодан без посторонних глаз и достанет столько денег, сколько захочет.

Располагая деньгами и временем, она взяла чашку кофе в кафетерии и купила журнал – не ради чтения, а из-за яркой обложки. К тому же она заметила, что почти все люди на станции держали в руках журналы или книги, а ей никак нельзя выделяться. В чемодане у Бетси лежал большой словарь – на случай, если она не будет знать, как что-то сказать или написать. Впоследствии она хотела избавиться от всего, что взяла с собой, а словарь, большой, хорошо изданный, при необходимости можно продать (только не забыть зачеркнуть надпись «Лиззи» на первой странице). А пока он вместе с долларами спокойно ехал в чемодане, и едва ли стоило вынимать его ради того, чтобы притвориться читающей в автобусе. Допив кофе, она поставила пустую чашку обратно на блюдце, как делали все вокруг, взяла сумочку с чемоданом и направилась к кассе.

– Один билет до Нью-Йорка, пожалуйста, – сказала кассиру женщина, стоявшая в очереди перед Бетси.

Кассир не взглянул на женщину и не засмеялся – значит, так обычно покупают билеты, заключила Бетси и почувствовала безмерную благодарность к женщине в очереди, кассиру, продавцу в кафетерии, водителю такси и всему этому странному миру.

– Один билет до Нью-Йорка, пожалуйста, – сказала она, стараясь повторить интонацию женщины.

Кассир не поднял глаз, не улыбнулся, а только устало протянул ей сдачу.

– Когда отходит автобус? – осмелев, спросила Бетси.

Ничуть не удивившись вопросу, кассир посмотрел на часы и ответил:

– Осталось двенадцать минут, посадка через боковую дверь.

Раздумывая, чем заняться в эти двенадцать минут (если выпить еще одну чашку кофе, все непременно обратят внимание), она заметила стойку с открытками, и у нее родилась мысль о прощальном послании. Они, конечно, поймут, что Бетси сбежала, но разве можно отказать себе в удовольствии сообщить им, что это их вина? Она выбрала две открытки, с сожалением отметив, что у них нет ни одной с музеем. Открытку с памятником она адресовала тете Морген, написав ручкой, которую Лиззи всегда носила в сумочке: «Ты никогда меня больше не увидишь. Я направляюсь в далекие края. Надеюсь, ты пожалеешь». Слова показались ей слишком сухими, все же тетя Морген никогда не делала ей ничего плохого, поэтому она добавила в конце: «С любовью, Э. Р.»

Вторая открытка предназначалась доктору Райту – ее, как самое приятное, Бетси оставила напоследок. С минуту она думала, как на небольшом пространстве, имеющемся в ее распоряжении, четко и ярко выразить все, что ей хотелось сказать доктору. Но тут она вспомнила про автобус и впопыхах написала только: «Дорогой доктор Ронг, не пытайся меня найти. Я никогда не вернусь. Я отправляюсь туда, где люди будут добры ко мне – не то, что ты. Искренне твоя, Бетси». Она осталась не слишком довольна написанным, но переделывать было некогда – уже объявили посадку.

– Автобус до Нью-Йорка, посадка через боковую дверь, отправление через три минуты. Автобус до Нью-Йорка, посадка через боковую дверь, отправление через три минуты. Автобус до Нью-Йорка, посадка через боковую дверь…

Бетси поспешила за женщиной из очереди и поднялась в автобус, поразившись тому, какой он большой и удобный по сравнению с маленькими автобусами, на которых Лиззи каждый день ездила в музей. Немного замешкавшись на входе, она села рядом с женщиной из очереди. Затем встала, чтобы положить чемодан на полку над сиденьем, как делали другие пассажиры, а Бетси, разумеется, ничем не должна от них отличаться – если все убирали чемоданы на полку, она не могла оставить свой на полу. Сев обратно, она положила на колени сумочку и журнал, откинулась на спинку кресла, вздохнула и, слегка повернув голову, заметила внимательный взгляд соседки. Что-то не так сделала? Чересчур долго возилась с чемоданом? Слишком быстро откинулась на сиденье?

– Сколько нам ехать? – поспешила спросить Бетси.

– А куда вы едете? – Женщина вскинула брови.

– Туда же, куда и вы – в Нью-Йорк.

Женщина нахмурилась, затем бросила взгляд на водителя и поинтересовалась:

– Откуда вы знаете, что я еду в Нью-Йорк?

– Я слышала, как вы покупали билет, и купила такой же.

– Неужели? – Женщина снова подняла брови и посмотрела куда-то вбок.

Ни на кого нельзя полагаться, с грустью подумала Бетси, ни на кого. Женщина была пожилой, примерно как тетя Морген, и выглядела усталой – вероятно, ей куда больше хотелось спать сейчас в своей постели, чем всю ночь ехать в Нью-Йорк. Бетси казалось несправедливым то, что даже пожилая и усталая женщина не заслуживает доверия. А соседка, похоже, очень хотела, чтобы Бетси ей доверяла, даже больше, чем снова стать молодой и полной сил. Она широко улыбнулась и переспросила:

– Так значит, вы едете в Нью-Йорк?

Женщина развернулась к Бетси всем телом, словно собиралась приютить и защитить ее. Неужели, удивилась Бетси, она решила, будто я поверю, что она вновь помолодела?

– Думаю, да. То есть билет у меня до Нью-Йорка, но я могу передумать и поехать еще куда-нибудь. В Нью-Йорке интересно?

– Не очень. – Женщина опять посмотрела на водителя и склонилась к Бетси. – Мало где интересно, если у тебя там нет близких. Для меня в Нью-Йорке нет ничего… совсем ничего. Мои родные живут далеко оттуда.

Бетси поглядела на темное окно за спиной женщины и вдруг подумала: что, если они все-таки гонятся за ней? Что, если вон та женщина у автобуса, пытающаяся разглядеть кого-то среди пассажиров, – это тетя Морген, а мужчина у дверей, призывно машущий кому-то рукой, – доктор?

– Когда мы поедем? – спросила она.

Женщина положила руку в черной перчатке на руку Бетси.

– Так хочется к ним, дорогая. Тоска по близким – почти физическая боль, вот здесь. – Она подняла руку и приложила ее к груди, а потом снова положила на руку Бетси.

Пусть, рассуждала Бетси, они уже знают про чемодан, деньги и автобус (не тетя ли бежит к автобусу, крича и размахивая платком?), но им никогда не придет в голову, что это Бетси разговаривает с печальной женщиной в черных перчатках, накрывшей ее руку своей. Она снова откинулась на сиденье и повернулась к женщине, не желая показаться грубой. Они просто беседуют, обычное дело. И вот мотор завелся, заворчал, водитель кивнул кому-то на станции, двери закрылись, громадина автобуса выкатилась на улицу (не доктор ли выходит из такси, потрясая зонтом?) и, набрав скорость, устремилась к окраине города.

– Ну вот, поехали, – обрадовалась Бетси.

– …очень повезло, – говорила женщина. – Меня, видите ли, никто не ждет в Нью-Йорке. Вам, такой юной, не понять…

Прощай, прощай, думала Бетси, глядя на удаляющийся город. Прощай.

– Если бы только я могла до них добраться.

– А почему вы не можете до них добраться? – Бетси с любопытством посмотрела на женщину, чья рука по-прежнему лежала на ее руке; другой она платком вытирала глаза. – Где они?

– В Чикаго. К сожалению, у меня есть средства только на то, чтобы доехать до Нью-Йорка. Вам, наивной, счастливой и свободной… вам, живущей на полном содержании…

– Меня никто не содержит, – хихикнула Бетси. – Все, что у меня есть, – деньги тети Морген.

– Можно взять немного в долг…

– Спасибо, у меня достаточно денег. Они в чемодане.

Женщина мельком взглянула на полку и сжала руку Бетси.

– Милое дитя. Как вас зовут, дорогая?

– Бетси.

– Просто Бетси?

Внезапно – может, потому, что Бетси слушала соседку и одновременно смотрела на огни за окном, а может, просто новые впечатления притупили ее бдительность – на свободу выбралась Лиззи. И пока застигнутая врасплох Бетси пыталась с ней совладать, она мрачно смотрела на женщину.

– Простите? – Лиззи удивленно озиралась по сторонам.

– Я только спросила, как вас зовут. – Женщина отшатнулась.

– Элизабет Ричмонд, мэм. Как поживаете?

– Спасибо, хорошо, – устало проговорила соседка.

Бетси, дождавшись глубокого вдоха, спрятала Лиззи и сказала как можно вежливее:

– Спасибо, я больше не хочу разговаривать. Вы очень добры, но сейчас я бы хотела помолчать.

Надеясь, что ее слова прозвучали не слишком грубо, Бетси пересела на свободное место в конце автобуса. Она не стала снимать с полки чемодан – автобус ехал слишком быстро. Гораздо важнее сейчас было уединиться и ни с кем не разговаривать, а за чемоданом она спокойно могла присматривать и отсюда. Женщина, от которой Бетси отсела, обернулась и посмотрела на нее, потом, качая головой, взглянула на оставленный чемодан, после чего открыла книгу и стала читать. Вот и славно, подумала Бетси. Может быть, она даже не заметила появления Лиззи. А может, у нее есть своя Лиззи.

Бетси, сколько она себя помнила, никогда не прерывалась на сон, Элизабет же нуждалась в отдыхе. С тех пор как Бетси оказалась взаперти, пока Элизабет спала, она наблюдала. Лежа, точно на дне колодца, где-то в глубине сознания, беспомощная, лишенная возможности действовать, она сквозь дурманящую пелену смотрела на мир снов Элизабет. Видела смутные образы из ее жизни, когда глаза у той были открыты, и жуткие призраки из ее кошмаров, когда они были закрыты. Бетси кричала, но не издавала ни звука, пыталась шевелить руками и ногами, однако тело не слушалось. Страстно желая двигаться, видеть, разговаривать, она оставалась парализованной, погруженной в мучительную тишину. Теперь же, выбравшись из колодца, Бетси снисходительно позволяла Элизабет видеть сны и с наслаждением представляла, как она лежит там внизу, тихая, беспомощная, и ждет спасения. Кроме Элизабет, где-то глубоко, безучастная ко всему, затерянная среди беззвучных теней, дремала Бет. Бетси чувствовала: один яркий образ или резкий звук – и они проснутся, как проснулась она сама. А пока Элизабет спала, слегка наморщив лоб, ворочаясь в мягком кресле и покачиваясь в такт движению автобуса. Бетси, уютно укрытая ее снами, стала размышлять, чем займется на свободе.

Она сойдет с автобуса в Нью-Йорке и вместе со всеми выйдет с автобусной станции на улицу – такую же, как в ее родном городе, предполагала Бетси. (Нельзя позволять страху неизвестности создавать препятствия на ее пути. Она должна быть стойкой перед трудностями, которые приготовил ей этот мир.) Затем возьмет такси, как по пути на автобусную станцию, только теперь уже день, а значит, найти такси будет проще и она сможет смотреть в окно. Она поедет в отель. Тетя Морген однажды жила в Нью-Йорке в отеле под названием «Дрю». Зная от тети, что это приличное место, подходящее для девушки, которая путешествует одна (впрочем, она не уверена, что тетя Морген была одна), Бетси решила начать с него. Потом, когда она разберет вещи и немного освоится в городе, нужно будет переехать в другой отель, название которого тетя Морген не знает. Она не помнила, говорил ли доктор Ронг, что знает какие-нибудь отели в Нью-Йорке, однако могла с уверенностью предположить, что отели для девушек, которые путешествуют одни, ему не известны. Ее воспитали в строгости, и она должна вести себя очень хорошо, с удовлетворением подумала Бетси. Она написала тете Морген и доктору Ронгу, что они ее не найдут, и значит, искать в Нью-Йорке (где ее как раз таки можно найти) они, скорее всего, не додумаются. Ей вдруг пришла в голову мысль (Бетси захихикала, а Элизабет заворочалась во сне): наверное, Лиззи и Бет тоже стоило отправить прощальные открытки. При первой же возможности, решила Бетси, каждой по открытке из отеля – и хватит с них. Элизабет опять зашевелилась и тихо застонала – Бетси притихла, не желая ее будить.

Автобус плавно двигался сквозь тьму, легонько покачивая спящую Элизабет. Чтобы не выделяться среди дремавших пассажиров, Бетси прикрыла глаза и вдруг удивилась самой себе: она одна, посреди ночи, едет в Нью-Йорк. Она впервые доверилась чужим людям, которым не было до нее дела. Села в автобус в надежде, что водитель отвезет ее куда нужно, назвала свое имя женщине, дремавшей впереди. Всю оставшуюся жизнь она проживет в чужой комнате, будет есть за чужим столом, гулять по незнакомым улицам под солнцем, которого она никогда не видела наяву. Скоро никто не узнает Бетси в лицо, доктор Ронг забудет о ней, а тетя Морген будет искать Элизабет. Отныне все, кто смотрят на нее, видят ее впервые. Она – незнакомка среди незнакомцев, и те, от кого она сбежала, для нее теперь тоже незнакомцы.

– Кто я? – прошептала Бетси, так тихо, что даже Элизабет не услышала. – Куда я направляюсь?

Она знала: очень важно быть кем-то, быть кем-то с самого рождения. В этом новом для нее мире все без исключения были кем-то.

– Меня зовут Бетси Ричмонд, – тихонько твердила она. – Я родилась в Нью-Йорке. Мою маму зовут Элизабет Ричмонд, Элизабет Джонс до замужества. Она родилась в Оуэнстауне, а я – уже в Нью-Йорке. Сестру моей мамы зовут Морген, но я мало с ней знакома. – Невидимая в темноте, Бетси ухмыльнулась. – Меня зовут Бетси Ричмонд, и я еду в Нью-Йорк одна, ведь я уже достаточно взрослая, чтобы путешествовать самостоятельно. Я еду на автобусе, а в Нью-Йорке возьму такси, и оно отвезет меня в отель. Меня зовут Бетси Ричмонд, и я родилась в Нью-Йорке. Мама любит меня больше всех на свете. Мою маму зовут Элизабет Ричмонд, а меня – Бетси. Мама всегда звала меня Бетси, меня так назвали в честь мамы. Бетси Ричмонд, – в который раз прошептала она, и слова растворились в шуме автобуса. – Бетси Ричмонд. – Элизабет застонала и прижала руки к груди – ей снился сон. Бетси продолжала приговаривать: – Мама злилась на свою Бетси, а теперь я одна, и я еду на автобусе в Нью-Йорк. Я уже достаточно взрослая, чтобы путешествовать самостоятельно, меня зовут Бетси Ричмонд, Элизабет Джонс до замужества. «Бетси – мое золотце», – говорила мама, а я говорила: «Элизабет – мое золотце». А еще я говорила: «Больше всех Элизабет любит Робина».

Бетси выпрямилась в кресле, так резко, что полусонная Элизабет открыла глаза и спросила:

– Доктор?

– Нет, нет, – успокоила ее Бетси.

Она испуганно огляделась по сторонам – не слишком ли громко получилось, не забылась ли она. Это все Робин, Робин чуть не разбудил Лиззи. Бетси немного подождала, всматриваясь в темноту. Водитель продолжал спокойно вести автобус, кто-то впереди пошевелился и громко вздохнул. Бетси с облегчением откинулась на спинку кресла. Ничего страшного, другие тоже двигаются и издают звуки, и никому нет дела. А ведь она даже не знает, где теперь этот Робин, подумала Бетси, глядя в окно. Да он и не вспомнит ее, если встретит, для него она будет всего лишь незнакомой девушкой. Узнай мама, что он сделал, он бы пожалел. Нет, больше всех мама любит Бетси, она просто дразнилась тогда. Потянула ее за волосы и сказала: «Больше всех Элизабет любит Робина». Больше всех мама любит Бетси. Ее зовут Бетси Ричмонд, а ее маму – Элизабет Ричмонд. Мама зовет ее Бетси. Робин плохой.

Бетси хотела встать и походить по автобусу, но не решилась. Не стоило будить Элизабет, и потом, если она, скажем, подойдет к водителю и спросит, с какой скоростью они едут, или долго ли еще до Нью-Йорка, или не зовут ли его случайно Робин, все обратят внимание, потому что обычно никто не спрашивает у водителя, с какой скоростью едет автобус. При мысли о Робине Бетси всегда приходила в сильное возбуждение, которое сейчас было совсем некстати. Она заломила руки, принялась тереть глаза и покусывать губу. Что она будет делать, если вдруг встретит Робина в Нью-Йорке?

Автобус занесло на повороте, и Бетси завалилась набок. Это показалось ей забавным, и она захихикала. Затем, внезапно обрадовавшись тому, что ей все-таки удалось сбежать и никто теперь ее не найдет (как тогда она может встретить Робина?), Бетси села ровно, сложила руки на груди и начала строгий разговор с самой собой.

Если она хочет жить в этом мире, хочет быть как все люди, Робин должен остаться в ее памяти, нельзя просто выкинуть его из головы. Все, у кого есть память, помнят не только хорошее, но и плохое, и было бы очень странно, если бы у нее остались только хорошие воспоминания. Должны быть и плохие, не то все заподозрят неладное. Нужно оставить Робина, плохого, гадкого Робина. Они втроем ходили на пикник – Робин, мама и Бетси. Нет, помотала головой Бетси, если уж вспоминать, то все, с самого начала, как следует. Начать с утра и восстановить в памяти все события того дня. Никто не вспоминает только плохое – вспоминают вместе с тем, что было до и после. И, наверняка, успокаивала она себя, одного плохого воспоминания достаточно, поэтому, если спросят, что было дурного в ее жизни, она расскажет про Робина, и этого хватит.

Итак, Бетси проснулась утром, светило солнце, на кровати лежало синее покрывало. На спинке кровати висело зеленое платье, и Бетси подумала о том, что синее с зеленым смотрится на удивление неплохо. Снизу доносился мамин голос: «Чудесный день для пикника с моей Бетси, чудесный-расчудесный день!» Потом мама пошла наверх и, поднимаясь по лестнице, все повторяла про чудесный день – чтобы Бетси скорее проснулась. Когда мама вошла в комнату, солнце ярко светило ей в лицо, поэтому Бетси не запомнила, как она выглядела в тот день. «Чудесный день для моей Бетси, – сказала мама, – чудесный-расчудесный день для пикника, поедем на залив». Она подошла и пощекотала Бетси, та скатилась с кровати, и мама ударила ее подушкой, а Бетси засмеялась. Мама крикнула: «Арахисовое масло!» – и выбежала из комнаты, а Бетси крикнула ей вдогонку: «Джем!» Бетси надела зеленое платье и спустилась вниз. На завтрак она ела апельсины и тост, потому что было жарко. Мама делала сэндвичи с арахисовым маслом и сэндвичи с джемом, и, пока Бетси завтракала, она поглядывала на нее и говорила: «Арахисовое масло!» – а Бетси отвечала: «Джем!» Мама хотела арахисовое масло, а Бетси – джем, и было забавно, что у двоих людей с одинаковым именем, которые души друг в друге не чают, такие разные вкусы. Мама сварила вкрутую яйца, налила в бутылку лимонад, взяла печенье и, сложив все в корзинку для пикника, сказала: «Бетси, девочка моя, давай возьмем с собой бедного Робина. Бедному Робину одиноко, а Элизабет его так любит». Бетси ответила: «Джем!» Мама скорчила ей рожу и сказала: «Арахисовое масло! Но Робина мы все-таки возьмем».

Бетси сделала вид, будто швыряет в маму вареное яйцо, но та все равно позвонила Робину и сказала, чтобы он немедленно приезжал. Они взяли купальные костюмы. Потом все трое – Робин, мама и Бетси – на трамвае поехали к заливу. Они переоделись. Вода была теплая, и каждый раз, когда Бетси брызгала в маму, Робин брызгал в Бетси и приговаривал: «Бетси – вредина». Солнце светило ярко, и вокруг – ни души. Робин, мама и Бетси ели вареные яйца и сэндвичи с арахисовым маслом. Бетси сказала: «Джем!» – и мама ответила: «Бетси, сколько можно дразниться?» Когда все разлеглись на солнце, мама попросила: «Бетси-надоеда, иди прогуляйся по пляжу и собери семьдесят три самых красивых ракушки – мы с тобой будем сиренами и сделаем корону для Робина». Бетси шла по пляжу и собирала ракушки. Она была совсем одна, вокруг – только море, песок и камни. Бетси напевала: «Хочу кофе, хочу чаю, в Бетси я души не чаю» – и искала похожие ракушки, представляя, что она дочь морского царя и собирает глаза утонувших матросов, чтобы вызволить из темницы своего возлюбленного. Найденный стакан из-под попкорна служил ей ларцом, куда она складывала свои сокровища, а два камня – троном, и когда она пела, волны мчались на ее зов. Или так: она потерпела кораблекрушение и жила одна на острове, а потом, найдя в выброшенном на берег стакане из-под попкорна зернышко и молоток, посадила кукурузу и построила дом. Она делала тарелки и горшки из песка и обжигала их на солнце, а из морских водорослей смастерила крышу для дома. На камнях она разводила огонь, чтобы посылать сигналы проходящим мимо кораблям. Однажды приплыли пираты и взяли ее в плен, и камни стали каютой пиратского корабля, где хранилось золото. Пираты потопили торговое судно и сбросили все ракушки в море, а стакан из-под попкорна наполнили изумрудами и жемчугом. Бетси встала, внезапно почувствовав холод. Ракушки попадали на песок, камни снова стали камнями, тарелки и кукуруза превратились в бесформенные песчаные кучи, а утонувшие матросы бесследно исчезли. «Пора возвращаться», – подумала Бетси, собрала ракушки в стакан из-под попкорна и быстро зашагала назад. Вернувшись, она услышала, как Робин сказал маме: «В следующий раз оставь эту чертову девчонку с Морген».

– Нет! – громко произнесла Бетси, и несколько человек оглянулись.

Ей приснился кошмар, твердила она про себя, просто приснился кошмар. Бетси напряженно ждала. Оглянувшиеся на ее голос пассажиры повернулись обратно и уснули, никто даже не понял, что Бетси не спит.

– Меня зовут Бетси Ричмонд, – снова зашептала она, – а мою маму – Элизабет Ричмонд, Элизабет Джонс до замужества…

Наконец автобус остановился. Пассажиры начали просыпаться и открывать глаза, мужчина впереди, поднявшись с места, стал надевать пальто, Бетси обрадовалась, что не нужно больше разглядывать надоевший салон автобуса и смотреть в окна, из которых любые виды казались одинаковыми. Она одной из первых встала и, протиснувшись мимо мужчины в пальто, поспешила к своему чемодану как раз в ту минуту, когда женщина в черных перчатках сняла его с полки.

– Доброе утро, – улыбнулась женщина. – Вам удалось поспать? Я возьму ваш чемодан, дорогая.

– Я хочу забрать свой чемодан. – Бетси знала, что обычно никто не ругается из-за чемоданов в автобусе и не стоит сейчас выходить из себя, поэтому тронула женщину за руку и повторила: – Пожалуйста, я хочу забрать свой чемодан.

– Я вам помогу, – сказала женщина, озаряя улыбкой весь автобус. – Дорогая, – добавила она, улыбаясь, как прежде, только Бетси.

Это было ошибкой, очень досадной ошибкой.

– Я хочу забрать свой чемодан, – повторила Бетси.

Она не знала, что еще говорить, не понимала, насколько далеко может зайти, если даст волю гневу. Она оказалась застигнутой врасплох. Как сильно можно разозлиться, если тебе не отдают чемодан? Считать ли предосудительным поведение этой женщины с ее притворной улыбкой и неестественной веселостью, этой глупой, вульгарной лицемерки? Ударить ее? Отпихнуть? Может, позвать на помощь? Бетси обернулась в надежде, что кто-нибудь подскажет, как ей быть, и встретилась глазами с водителем.

– Я хочу забрать свой чемодан, – сказала ему Бетси через весь автобус.

Поскольку большинство пассажиров уже вышли, водитель встал со своего места и направился к ней.

– Что-то случилось, леди? – спросил водитель у женщины.

Та, не отпуская чемодана, свободной рукой в черной перчатке коснулась его руки и с облегчением вздохнула.

– Девочка совершенно не умеет себя вести. – И она сделала движение рукой, как бы исключавшее Бетси из мира взрослых, воспитанных людей, к которому, разумеется, принадлежали сама женщина и водитель. – Одна, в большом городе, – театрально произнесла она.

Похоже, водитель знал, каким недружелюбным может быть большой город. Он кивнул и с грустью посмотрел на Бетси.

– Если люди хотят помочь, наверное, стоит вести себя повежливее.

Расходовать на это эмоции – слишком большая роскошь, решила Бетси, почти преступление.

– Старая чемоданопохитительница. Все потому, что я рассказала вам про деньги.

– Ну, конечно. – Женщина вскинула голову. – Я хотела помочь девочке, – объяснила она водителю. – Ее деньги… – Она дала понять, что из всех источников ее фальшивой радости деньги были самым сомнительным. – Одна в чужом городе, человек предлагает вам помощь, а вы тут же обвиняете его в воровстве. – Женщина сняла черные перчатки и по очереди наградила Бетси и водителя долгим сочувственным взглядом. – Я таких людей вижу за версту, – заявила она Бетси.

– Леди, – с грустью сказал водитель, – если девочка не хочет помощи, вы ее не заставите. Как знать, – добавил он без тени иронии, – может, ей нравится самой носить свои деньги.

– Естественно.

Повернувшись спиной к водителю и Бетси, женщина взяла свои вещи и вышла из автобуса гордой походкой человека, которому не нужно чужого.

– Будьте осторожны, не то попадете в настоящую беду, – посоветовал Бетси водитель. – Никому нельзя доверять.

– Я знаю. Я буду осторожна.

– У вас здесь есть кто-нибудь? – Водитель впервые оторвал взгляд от чемодана и посмотрел на Бетси. – В смысле, вам есть куда пойти?

– Конечно, – ответила Бетси, только сейчас до конца осознавшая, куда приехала. – Я еду к маме.

Отель «Дрю» – гласили вывеска над входом и золотые надписи на фуражках, карманах жилетов и спичечных коробках. Бетси никогда прежде не ходила по ковру, на котором не слышно шагов, и даже в музее не видела, чтобы медь полировали до такого блеска. Ее поразила заботливость персонала: кто-то распорядился установить кровать в самом удобном месте, посчитал вешалки в шкафу и предусмотрел в номере помещение (ни атласная ткань, ни краска, ни ореховый шпон не скрыли от взора Бетси дверь в стене), где можно делать не предназначенные для посторонних глаз дела, не ограничивая себя во времени и порядке действий, ведь за проживание платила она. Заперев дверь на ключ (тетя Морген и доктор Ронг точно не додумаются искать ее в номере с голубым атласным покрывалом, но она обещала водителю быть осторожной, а запертая дверь казалась ей весьма надежной мерой), Бетси первым делом подошла к окну и выглянула наружу. Номер располагался на одном из верхних этажей, и невдалеке между зданиями ей было видно реку. Даже здесь, в отеле, Бетси как будто чувствовала ритмичное движение ее волн. Едва различимые, откуда-то доносились звуки музыки.

Бетси захлестнуло ощущение огромности этого мира. Вокруг жили люди, они пели, танцевали, смеялись. Ее одновременно удивляло и радовало то, что в Нью-Йорке тысячи мест, где она могла бы поселиться и жить счастливо, в окружении друзей, найденных среди огромного множества населяющих этот город людей. О, они будут танцевать в тесных коморках, петь хором, вести долгие ночные беседы под сенью деревьев, гордо прогуливаться, взявшись за руки. Будут свадьбы, и музыка, и весна!.. Возможно, кто-то из них уже искал Бетси в толпе и с нетерпением ждал встречи.

И подобно тому, как она почувствовала течение реки, она услышала далекий смех и радостно впилась пальцами в подоконник. Как же они все счастливы, подумала Бетси, и как здорово, что она наконец здесь!

Далеко внизу она заметила человека, медленно шедшего по узкому карнизу стоявшего у реки здания. Бетси не видела ни его лица, ни цели, к которой он двигался, но с удовольствием наблюдала, уверенная, что этот смельчак дойдет до конца. Один раз он едва не упал и, глянув через плечо назад, улыбнулся – мол, еще бы чуть-чуть и… – а потом задрал голову, как будто хотел убедиться, что Бетси смотрит. Она затаила дыхание от восторга. Человек, прежде державшийся обеими руками, убрал одну и, опасно покачиваясь, помахал кому-то (не ей, конечно, – Бетси знала) и что-то весело прокричал. После чего прошел дальше по карнизу и исчез. Бетси неподвижно смотрела на реку, пораженная увиденным. Она представляла, что человек благополучно добрался до своей цели, и вот он уже занят чем-то иным, его окружают друзья, и он направляется в какое-нибудь хорошее место, где ему рады… Возможно, однажды он станет ее другом, подумала Бетси, и ей тоже будут рады в этом месте.

Теперь, когда она знала, что приехала в Нью-Йорк на поиски мамы, город начал приобретать в ее сознании отчетливые очертания: где-то в центре – одинокая фигура мамы, а вокруг – знаки и подсказки, которые приведут Бетси к заветной цели. Что угодно, думала она, вглядываясь в окна напротив, что угодно может быть такой подсказкой.

После некоторых раздумий Бетси пришла к выводу, что мама, должно быть, всегда ждала ее приезда, однако точно знать, когда Бетси сбежит, она не могла, и получается, что до тех пор, пока кто-нибудь (может, человек с карниза?) не сообщит маме, что Бетси наконец приехала и разыскивает ее, рассчитывать, что она найдется сама, не приходилось. Они могли бы встретиться случайно, но, учитывая количество людей в Нью-Йорке, надеяться на это глупо. Следует, рассудила Бетси, вспомнить как можно больше из маминых рассказов о Нью-Йорке, ведь уже тогда, много лет назад, мама оставляла ей подсказки – чтобы Бетси нашла ее, и они зажили вдвоем счастливой и свободной жизнью.

Они с мамой уехали из Нью-Йорка, когда Бетси было два года, а значит, она вряд ли что-то помнила, хотя ей казалось, что в любую минуту, повернув за угол, она может увидеть хорошо знакомую картину, куда более реальную, чем воспоминания из сознательного возраста. Не считая того, что она наблюдала из окна такси, отеля «Дрю» и ее знакомого с карниза – ну, может, еще женщины в черных перчатках и водителя автобуса, растворившихся среди местных жителей, – знания Бетси о Нью-Йорке ограничивались десятком незначительных подробностей, которые мама когда-то упоминала в разговоре. И по этим крупицам она пыталась восстановить в памяти мамины подсказки.

«…Из того магазинчика с платьями, о котором я тебе говорила, Морген, помнишь? „У Эбигейл“». Бетси отчетливо вспомнила эти слова, а также негромкий, раздраженный голос, каким мама обычно разговаривала с тетей. Странно, Бетси не помнила самого платья и не могла представить, как мама и тетя Морген его обсуждают, – в память врезалась единственная фраза, и в ней наверняка крылась подсказка.

А еще Бетси помнилось, как мама с грустью рассказывала о месте, где они жили вдвоем. «…Я танцевала с моей малышкой и пела песни, а утром мы встречали рассвет – как в Париже». Может, стоило отправиться на поиски мамы в Париж? Нет, решила Бетси, сперва она попробует найти ее здесь. В Париж не так просто попасть, а она уже приехала в Нью-Йорк. И потом, в отличие от Элизабет, которая немного знала французский, Бетси так и не выучила ни слова, а обращаться за помощью к Лиззи было бы ужасно неловко. Нет, в Париж она не поедет. Они танцевали, и пели, и жили где-то высоко, потому что в доме имелось много лестниц. «…И моя Бетси спускалась, и спускалась, и спускалась по лестницам, а я сидела внизу и ждала, и ждала, и ждала…» Бетси громко рассмеялась, перегнувшись через подоконник.

Бетси решила провести первое утро в номере, потому что здесь она могла хотя бы ненадолго ослабить надзор за Элизабет, а еще потому, что боялась показаться странной, выйдя так скоро после приезда. Должно быть, не распаковала чемодан и даже не умылась, подумает персонал. И кстати, ей больше нельзя ходить в унылых вещах Элизабет. Если тетя Морген и доктор Ронг все-таки отправятся на поиски, они будут описывать ее: Элизабет Ричмонд, двадцать четыре года, рост пять футов и шесть дюймов, вес сто двадцать фунтов, каштановые волосы, голубые глаза; одета в темно-синий костюм, белую блузку, черные туфли на низком каблуке, черную шляпку, последний раз видели со светло-коричневым чемоданом. По всей вероятности, похищена девушкой по имени Бетси Ричмонд: около шестнадцати лет, рост пять футов и шесть дюймов, вес сто двадцать фунтов, каштановые волосы, голубые глаза; одета в темно-синий костюм… Нет, ей определенно нужна новая одежда. Бетси усмехнулась про себя – если что-то и способно заставить Элизабет отвоевать свои позиции, так это собственный вид в ярко-красных туфлях и расшитом блестками платье – и нехотя решила пойти на компромисс: красная шляпа и какие-нибудь недорогие украшения.

Распаковав чемодан, она убрала белье и сменную пару чулок Элизабет в ящик комода, а скромное пальто и блузку повесила в шкаф. Затем разделась и приняла ванну. Выйдя из ванной, она неожиданно встретилась с собственным отражением в большом зеркале и застыла от удивления. Где же тут Элизабет? Упругая кожа, изящный позвоночник, строгая симметрия ребер, аккуратные пальчики на руках и ногах, подвижные линии шеи и головы… Разве здесь есть место для кого-то еще? Не видно ли в этих ясных глазах Лиззи, которая осторожно подкралась, чтобы посмотреть на себя? Или она уже пробралась дальше, к горлу или сердцу, и готова вцепиться смертельной хваткой? Может, она спряталась в волосах или нашла приют под коленом? Где же Лиззи?

На мгновение Бетси нестерпимо захотелось разорвать себя на части и отдать половину Лиззи, чтобы никогда ее больше не видеть. Захотелось крикнуть: «Возьми это, и это, и это, и вот это тоже тебе, а теперь пошла вон с глаз моих, пошла вон из моего тела, оставь меня в покое!» Она могла отдать Лиззи самое бесполезное – грудь и бедра, – а также то, что причиняло ей боль. Пусть забирает спину, чтобы ее всегда ломило, и желудок, чтобы его сводило спазмами. Пусть забирает все внутренности и проваливает, а Бетси наконец останется одна.

– Лиззи, – со злостью сказала она, – Лиззи, выходи.

И Элизабет выглянула на секунду. Увидев себя голую перед большим зеркалом в незнакомой комнате, она съежилась от страха, заплакала, принялась хватать себя и испуганно оглядываться по сторонам.

– Где?.. – прошептала она. – Кто?.. – Лиззи вращала глазами в надежде отыскать злодея, который схватил ее, ни о чем не подозревавшую, и притащил сюда, чтобы утолить свои плотские желания. – Кто здесь? – пропищала она наконец.

Бетси рассмеялась и затолкала ее обратно.

– Ты, дурочка, – ответила она, снова глядя на тело, которое так напугало Элизабет, – ты здесь.

И ощущая на щеках слезы Элизабет, Бетси подумала: «Вот бы у меня была настоящая сестра».

Она слышала мамин голос так отчетливо, как если бы мама находилась с ней в одной комнате. «Нет, она поедет со мной. Я не брошу мою Бетси».

Бетси обернулась. Это мама, вспомнила она, мама говорила, мама хотела взять ее с собой. Но ведь она говорила не сейчас. А когда? Когда Бетси слышала эти слова? «Нет, она поедет со мной…»

«Избавься от несносной девчонки. Оставь ее с Морген. На что она нам?» А это был голос Робина. «Ненавижу эту девчонку, – сказал он когда-то маме. – Ненавижу». А мама ответила: «Но ведь она моя Бетси, я ее люблю». Мама действительно так сказала? Бетси уверена?

– Бедняжке холодно, – проговорила Бетси и, забравшись в кровать, завернулась в одеяло.

Она лежала и думала. Согревшись, Лиззи заворочалась, и Бетси пришлось петь ей колыбельную:

Спи, сестричка-невеличка,

Мама купит певчую птичку,

А если птичка петь не станет,

Мама кольцо с бриллиантом достанет.

Было бы у нее кольцо с бриллиантом, подумала Бетси, когда Лиззи угомонилась, она бы сказала им, что обручена. И они не смогли бы ее увезти – муж бы им не позволил. Он мог бы жениться на маме, они бы спрятались втроем и жили счастливо. Ее зовут Бетси Ричмонд. Ее маму зовут Элизабет Ричмонд, Элизабет Джонс до замужества Бетси. Пусть он зовет ее Лисбет, как маму, потому что Бетси – ее золотце…

«Глупышка», – сказала ей мама. «Но я хочу, чтобы Робин и меня звал Лисбет. Пусть зовет нас одинаково». «Бетси, – засмеялся Робин. – Бетси, Бетси, Бетси».

Пока Элизабет летала и падала во сне, Бетси думала насчет одежды: может, она купит новую уже сегодня, если получится сразу найти магазин «У Эбигейл». А вдруг магазин каким-то образом приведет ее к маме. А вдруг – Бетси тихонько засмеялась и заерзала под одеялом, – вдруг она откроет дверь, а мама уже там, стоит перед зеркалом, любуясь платьем в блестках и украшениями. «Бетси, Бетси! – воскликнет мама, распахнув объятья. – Где же ты пропадала? Я все ждала, и ждала, и ждала».

Бетси помечтала о новых вещах, постояла немного у окна (правда, человек с карниза больше не появлялся), оделась и вдруг поняла, что проголодалась. Она ведь еще не завтракала сегодня, вспомнила Бетси. С тетей Морген они в это время уже обедали: суп, или макароны, или вафли, или сэндвичи с салатом и майонезом, молоко, горячий какао, кексы, печенье, пудинг, ананасы и пикули…

Бетси остановилась в дверях и оглянулась. Все было аккуратно убрано, никаких следов ее пребывания здесь, и если они вдруг будут ее искать, то не узнают ни где она, ни куда собирается. Она осторожно заперла дверь и положила ключ в сумочку Элизабет (другой у нее было). В сумочке лежали помада, которой Элизабет слегка подкрашивала губы, неизменный носовой платок, записная книжка, карандаш и жестяная коробочка с аспирином. Бетси ухмыльнулась: интересно, как этот ключ от непонятного номера в отеле объяснит благопристойному носовому платку свое появление в сумочке Элизабет? И она зашагала к лифту, радуясь тому, что наконец-то выбралась из номера.

Самое важное, что Бетси усвоила – не так уж и мало спустя всего полдня в Нью-Йорке: вовсе не обязательно постоянно притворяться, будто все знаешь и умеешь или чувствуешь себя как дома в непривычной обстановке. Другие люди, как выяснилось, часто испытывали неловкость, сомневались, терялись сами или теряли деньги, нервничали, имея дело с незнакомцами, и настороженно относились к тем, кто был наделен какой-либо властью. Жизнь сразу стала значительно проще. Бетси могла подойти к служащей отеля и, не боясь показаться странной, спросить, как пройти в ресторан. Она очень надеялась, что с едой это тоже сработает, – главное не заказывать ничего с французскими названиями и внимательно наблюдать за окружающими: как они садятся, как передвигают тарелки, как подзывают официанта. После атласного покрывала в номере огромный ресторан с белоснежными скатертями уже не внушал ей трепета, а все столы казались одинаково непривычными по сравнению со столом на тетиной кухне. Бетси села, и ей в голову пришла забавная мысль: если бы она сейчас наступила официанту на ногу, или выронила сумочку, или промахнулась мимо стула, можно было бы тихонько улизнуть, свалив все на Лиззи. Она развернула салфетку, посмотрела по сторонам и, в чудесном расположении духа, откинулась на мягкую спинку стула. Этот мир нравился ей все больше.

С огромным удовольствием, как будто желая поиздеваться над тетей Морген, Бетси заказала бокал шерри. Она не заметила мелькнувшего в глазах официанта сомнения: ей столько, на сколько она выглядит, и значит, он должен принести шерри, или же столько, на сколько себя ведет, и тогда нужно отказать? Философски заключив, что внешность женщины говорит о ее возрасте лучше, чем поведение, официант все-таки выполнил заказ, и Бетси принялась элегантно – не хуже самой тети Морген, которой в этом деле не было равных, – потягивать шерри. А раз в этом чудесном мире никто не сочтет ее поведение неправильным или странным… Бетси подняла глаза на первого же проходившего мимо мужчину и сказала:

– Добрый день.

– Добрый день, – удивленно ответил мужчина и в нерешительности остановился.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – вежливо предложила Бетси.

Мужчина сделал круглые глаза, поглядел на свободный стол, за который хотел присесть, и рассмеялся.

– Ну, раз вы приглашаете.

– Мне не по себе одной, – пояснила Бетси. – Не с кем поговорить, да и вообще. Дома всегда была тетя Морген. Даже когда она молчала, я, во всяком случае, могла на кого-то посмотреть. На кого-то знакомого, я имею в виду.

– Конечно, – сказал мужчина, присаживаясь. – Вы давно здесь? – Он взял со стола салфетку.

– Я только утром приехала, и водитель автобуса велел мне быть осторожной, не доверять незнакомцам – я и не доверяю, но подумала, что с вами заговорить можно.

Мужчина выглядел весьма прилично – не такой старый, как доктор Ронг, но старше, чем Робин, – и не испытывал ни малейшей неловкости, разговаривая с Бетси, которую видел впервые в жизни.

– Это не вас я сегодня видела из окна? – спросила вдруг Бетси. – На карнизе?

Мужчина изумленно помотал головой.

– Я недостаточно ловкий для того, чтобы лазить по карнизам.

– А вот я могла бы. У Лиззи кружится голова, у меня – никогда.

– Кто такая Лиззи?

– Лиззи Ричмонд. Я привезла ее с собой, она хочет выбраться, но не может. – Бетси замолчала и недоверчиво посмотрела на мужчину. – Я не собиралась никому рассказывать про Лиззи.

– Ничего, я вас не выдам.

– Мама все равно бросит Лиззи, Лиззи нам не нужна. Мы с таким трудом избавились от Робина и всех остальных.

– Вы будете обедать? – Мужчина взял у официанта меню и улыбнулся Бетси.

– Я впервые в ресторане, – радостно хихикнула Бетси. – И страшно голодна.

– Тогда это должен быть особенный обед. Мне выбрать за вас? – Он протянул Бетси меню. – Или хотите заказать сами?

Бетси взяла меню, бегло просмотрела его и отдала обратно.

– Лиззи знает французский, а я так и не выучила, поэтому выбирайте лучше вы. Только побольше, пожалуйста. И чтобы все интересное. – Она замялась. – Никаких там… макарон, сэндвичей, пикулей. Того, что обычно готовит тетя Морген.

– Что ж, посмотрим. – Мужчина принялся с серьезным видом изучать меню. – Никаких пикулей, никаких сэндвичей…

Официант стоял рядом, и они оба одобрительно кивали. Мужчина без труда выбрал за Бетси, как будто каждый день кормил обедами юных девушек, которым хотелось интересного и не хотелось пикулей. Бетси слушала красивые названия блюд, до того диковинные, что она даже не знала, в каком порядке их будут подавать, слушала музыку, доносящуюся из дальнего угла ресторана, слушала мелодичный перезвон ножей и вилок, которому вторило постукивание чашек о блюдца, – и говорила себе, что теперь так будет всегда.

– Ну вот, – сказал наконец мужчина, отдавая меню официанту. – Надеюсь, вам все понравится. А теперь, расскажите-ка… я даже не знаю, как вас зовут.

– Бетси. Бетси Ричмонд. А мою маму – Элизабет Ричмонд, Элизабет Джонс до замужества. Я родилась в Нью-Йорке.

– И сколько вам лет?

– Не помню, – уклонилась от ответа Бетси. – Это мне? – Официант поставил перед ней тарелку с фруктами, Бетси двумя пальцами вытащила оттуда вишню и положила в рот. – Мама оставила меня с тетей Морген, – проговорила она с набитым ртом, – но с Робином не уехала.

– С тем, от которого вы с таким трудом избавились?

Бетси энергично кивнула и, проглотив, пояснила:

– Но я решила, пока ехала в автобусе, что это мне помнить не обязательно. Одного плохого воспоминания о Робине будет достаточно, как думаете?

– Думаю, да. Тем более что вы от него избавились.

Она хихикнула и потянулась за вилкой.

– А еще я избавилась от тети Морген и от доктора Ронга, и от Лиззи тоже избавлюсь. Я – пряничный человечек.

– Тетя Морген, наверное, будет волноваться? – осторожно предположил мужчина.

Бетси помотала головой.

– Я отправила ей открытку, написала, что не вернусь, и потом, они все равно будут искать не меня, а Лиззи. Можно мне еще фруктов?

– Сейчас вам принесут кое-что еще.

– Я могу заплатить, у меня полно денег. – Заметив, что мужчина улыбается, Бетси спросила (сперва про себя, а затем вслух): – Так не говорят, да? Почему так не говорят?

– Я пригласил вас на обед. Это значит, что плачу́ я, а вы не говорите о деньгах. Вы ждете, когда я заплачу́, и любезно благодарите.

– Любезно – это «я вам та-ак благодарна»? Тетя Морген так говорит.

– Именно. А где сейчас ваша мама?

– Точно не знаю. Я пытаюсь отыскать это место. Как того человека с карниза. Им придется мне сказать, потому что я буду спрашивать и искать, искать и спрашивать, спрашивать и искать, искать и… – Она резко замолчала, и за столом наступила тишина. Бетси подняла глаза – мужчина спокойно доедал фрукты. – Иногда, – осторожно продолжила она, – у меня путаются мысли. Вы уж извините.

– Конечно, – ответил он, ничуть не удивившись.

– Вы меня понимаете.

И Бетси, крайне обрадованная, уставилась в тарелку с бульоном, на дне которой шевелились и таращили глаза маленькие причудливые фигурки.

– Кто вы? – равнодушно спросила Элизабет.

– Приятно познакомиться. Я ваш новый друг.

Бетси ахнула и, отпрянув от стола, сердито посмотрела на мужчину.

– Не слушайте ее! Она врет.

– Как скажете, – ответил тот, помешивая ложкой суп.

– Не хочу суп, – обиженно заявила Бетси.

– Как скажете. А вообще зря. Я люблю суп.

– Тетя Морген любит суп. Всегда его ест.

– И пикули?

Бетси, несмотря на обиду, хихикнула.

– Тетя Пикуль, – пошутила она.

– Доктор Пикуль.

– Бетси Пикуль.

– Элизабет Джонс, верно?

– Что? – переспросила Бетси.

– Элизабет Пикуль до замужества.

– Сейчас же прекратите! – возмутилась Бетси. – Не смейте так говорить. Я пожалуюсь маме.

– Простите, это была шутка.

– Мама не любит шутки. Злые шутки. Когда Робин зло шутил, она просила его прекратить. Вы сейчас похожи на Робина.

– И вы от меня избавитесь?

Бетси засмеялась.

– Как же ловко я избавилась от Робина, – сказала она и вдруг замерла от восторга. – Вот это да! – Официант вез мимо них тележку с пирожными. – Можно мне одно?

– Сначала обед. Доешьте суп.

– Я хочу пирожное.

– Ваша мама была бы против.

Бетси сразу притихла.

– Откуда вы знаете? Откуда вы знаете, что она была бы против?

– Не могла же она допустить, чтобы вам стало плохо от сладкого. Весьма глупо с ее стороны.

– Верно, – обрадовалась Бетси. – Бетси не может быть плохо, Бетси – мамино золотце и не должна плакать. А тетя Морген сказала – избалуешь ребенка.

– По-моему, – медленно произнес мужчина, – нам с вами не нравится тетя Морген, я прав? Не думаю, что к ней стоит прислушиваться.

– Тетя Морген говорит, нехорошо, что девочка постоянно ластится к Робину. Тетя Морген говорит, девочка слишком взрослая, чтобы так вести себя с Робином. Тетя Морген говорит, девочка знает то, чего ей знать не следует.

– Тетя Пикуль.

– Хочу пирожное, – повторила Бетси.

Мужчина, рассмеявшись, подозвал официанта с тележкой.

– Только одно, а потом доедите обед, который я вам заказал. Мы ведь не хотим, чтобы вам стало плохо, помните?

– Мне плохо не будет. – Бетси с нежностью склонилась над пирожными, и глаза ее заблестели. Взбитые сливки, шоколадная глазурь, клубника… – Плохо обычно Лиззи. – Банан, толченый орех, вишня… Бетси вздохнула.

– Вы сказали, они будут искать Лиззи?

– Пожалуй, маленькое квадратное. Для начала. Я возьму маленькое квадратное, – сообщила она официанту. – Потом я могу попробовать другие, а когда перепробую все, приду снова и закажу самые вкусные. Я живу в этом отеле, – все говорила и говорила Бетси, – и могу прийти еще много-много раз. Итак, я возьму…

Она осеклась. К их столу подошел метрдотель.

– Вас к телефону, доктор.

– Доктор? – Бетси вскочила из-за стола. – Доктор? – Она схватила сумочку. – Вы такой же, как доктор Ронг, вы пытались меня обмануть…

– Постойте, прошу вас.

Мужчина попытался ее остановить, но Бетси, дрожа от возмущения, протиснулась мимо него.

– Вы поступили подло. Я скажу маме, что вы притворились другом. И я осталась без пирожного. – Она направилась к выходу и вдруг вспомнила: – Я вам та-ак благодарна. – И она склонила голову, изображая благодарность, после чего почти бегом вышла в вестибюль, а оттуда – на улицу.

Автобус, подумала Бетси, хочешь сбежать – садись в автобус. Она повернула направо и торопливо зашагала по улице. К остановке на углу подъезжал автобус. Бетси перешла на бег, заскочила внутрь и с облегчением опустилась на сиденье рядом с женщиной в зеленом шелковом платье. Женщина мельком взглянула на Бетси.

Отдышавшись, Бетси перегнулась через соседку, чтобы посмотреть в окно.

– Интересно, куда идет этот автобус? – спросила она.

– На юг, разумеется, – сухо отозвалась женщина, как будто своим вопросом Бетси поставила под сомнение порядочность водителя или, что еще хуже, здравомыслие самой женщины, – этот автобус идет на юг.

– Спасибо. Надеюсь, я найду то место. Конечно, маловероятно, что мне сразу повезет, но я хотя бы попробую.

– Некоторые, – задумчиво произнесла женщина, – считают, что на юге найти что-либо сложнее. Лично мне куда сложнее на севере. Вы далеко едете?

– Точно не знаю. Я просто ищу дом. Там много лестниц. И розовые стены, – вспомнила Бетси, – а еще из окна видно реку.

– Тогда это на западе – там у всех лестницы. – Женщина вздохнула. – Сама я живу на востоке, но осенью мы переедем.

– На западе от чего?

– От автобуса, конечно. Как сойдете – направо.

– Значит, я поворачиваю направо и дальше – любой дом?

– Любой дом? – слегка повысив голос, переспросила женщина и демонстративно отвернулась к окну.

Люди вечно путаются, с досадой подумала Бетси.

– Я ищу маму и не знаю точно, где она живет, потому что очень давно там не была, – пояснила она.

– Неужели? – Женщина продолжала глядеть в окно.

Бетси робко тронула ее за руку.

– Пожалуйста, можно задать вам вопрос?

Женщина повернулась к Бетси. В ее взгляде читалось сомнение, словно она уже знала, что Бетси задаст какой-нибудь неуместный вопрос вроде: всегда ли она жила на востоке или есть ли в ее доме лифт. Коротко кивнув, она сказала:

– Вы же понимаете, я не могу ответить на все вопросы.

– Мне нужно только направление, в котором искать. Подсказка. Я уверена, что сразу узнаю это место, вот только сомневаюсь насчет дома. Окна выходят на реку, стены выкрашены в розовый цвет…

– В розовый?

– А еще, – торжествующе добавила Бетси, – на стене висела одна хорошая картина.

Она как будто издалека услышала мамин голос: «Поверь, если у тебя есть хотя бы одна хорошая картина, можно обойтись без…» Без чего? Без цветов? Без кроватей? Без Бетси?

Женщина глубоко задумалась.

– Вы помните улицу? – спросила она наконец с надеждой.

– Где-то в центре, я уверена. Там ведь лестницы.

– Что ж, кое у кого – не у друзей, конечно, нет, я их не знала, с такими людьми я не… – Женщина сделала пренебрежительный жест рукой.

– Да, я знаю много таких людей, – охотно подтвердила Бетси.

– У них была квартира на… дайте вспомнить… на Десятой, потому что мы сразу пошли… нет-нет, вру. На Шестнадцатой, да, точно. В середине квартала.

– В середине квартала, – повторила Бетси. – А реку было видно?

– Вы сказали про картину, и теперь я понимаю, почему запомнила то место. Я никогда туда не возвращалась, толком не знала хозяев, но у них висела картина, которой они очень гордились. Мужчина был художником.

– Ой, нет, моя мама не художница.

– Не профессиональным художником, разумеется. Не из богемы. Я бы ни за что не отправила вас туда, куда вам ходить не следует. Как вам только в голову такое пришло. – И, сложив руки на груди, женщина опять отвернулась к окну.

– Простите, я совсем другое имела в виду. Просто мне показалось, что это не то место, которое я ищу.

– Ну, вы же упомянули про картину.

– Понимаете, я ищу маму. Она ждет меня после долгой разлуки.

– Ваша остановка, – отрезала женщина.

– Спасибо. – Бетси встала. – И спасибо, что подсказали направление.

– Можете не ссылаться на меня. Они, наверное, даже не помнят моего имени.

Глазам Бетси предстала довольно унылая картина. В надежде, что вид остался прежним, она посмотрела вдаль – туда, где улица заканчивалась, упираясь, вероятно, в реку. Однако и тут ее ждало разочарование. Она не нашла на тротуаре написанных когда-то по незастывшему бетону слов ЭЛИЗАБЕТ ЛЮБИТ БЕТСИ, не увидела на грязном заборе знакомых царапин, а нарисованная мелом стрелка с корявой надписью вам сюда указывала на невысокие ворота, над которыми кто-то неуверенно вывел: клуп. Нет, подумала Бетси, мамы здесь точно нет, это место можно вычеркивать. Середина квартала, сказала женщина, середина квартала, вид на реку… Явно не те, что с вывесками СДАЮТСЯ КОМНАТЫ, Портной, Продаются канарейки, Медиум. На другой стороне улицы многоэтажный дом из белого камня теснил своих соседей со съемными комнатами, и Бетси направилась к нему. Таблички на доме крупными буквами сообщали его номер и размеры апартаментов, однако умалчивали о лестницах, и Бетси в надежде, что вот-вот узнает это место, шагнула под козырек над входом. К двери вела невысокая ступенька – видимо, декоративная, потому что сразу за дверью обнаружилась точно такая же. Бетси прошла в небольшой вестибюль, на стене которого были нарисованы оранжевые рыбы в черном море. Возможно, их нарисовали живыми, но теперь они умерли. Жалкие, с поникшими плавниками, рыбы выглядывали из нарисованной воды. Наверное, их можно было спасти, когда они впервые поднялись на поверхность за глотком воздуха и уставились своими вытаращенными, умоляющими глазами на случайного гостя. Немного свежей воды или ласковый взгляд – и они бы радостно приветствовали входящих в полумраке вестибюля. Рыбы, однако, умерли, а гостей, сидя за столом, встречала тучная женщина в клетчатом платье с замашками благородной дамы.

– Полагаю, вам нужны апартаменты? – Она подалась вперед, накрыв собой лежавший на столе журнал. Когда ее внушительный бюст коснулся поверхности стола, женщина опомнилась и села обратно. – Могу я узнать, кого вы ищете?

– Мою маму.

– Она здесь? – Женщина еще раз подалась вперед и села обратно. – Имя, пожалуйста.

– Меня зовут Бетси, а у вас я ищу маму. Ее здесь нет?

– Я не знаю, милая. Какие вам нужны апартаменты?

– Точно не могу сказать. Там розовые стены и вид на реку, а еще одна хорошая картина, потому что если у вас есть одна хорошая картина, можно обойтись без…

Женщина с безучастным видом разглядывала объявление в журнале, обещавшее за полтора месяца обучить ее инженерному делу.

– Розовые стены? – переспросила она.

– И вид на реку.

Женщина посмотрела наверх, затем вбок и наконец вниз.

– И вы думаете, ваша мама здесь? Даже если здесь и живет чья-то мама, мне про это ничего не известно.

– Но она сказала…

– Розовые стены, – с раздражением произнесла женщина, как будто не хотела жить в мире, где стены красят в розовый цвет, а ей приходится дни напролет смотреть на оранжевых рыб в черном море. – Наверняка один из этих маляров, – неодобрительно добавила она.

– Значит, мамы здесь нет? – приуныв, спросила Бетси.

– Нет, ее здесь нет. Бедная – потеряли мамочку, да? – Женщина быстро перелистывала страницы журнала, словно искала что-то для Бетси. – Убирайтесь, слышите?

Бетси послушно направилась к выходу мимо мертвых рыб, и, подойдя к ступеньке, такой же, как снаружи, услышала, как женщина с отвращением бросила ей вслед:

– Вечно вам подавай что-нибудь эдакое. Розовые стены!

Бетси зашагала по улице. Подходящих домов она больше не видела, а заглядывать во все подряд казалось ей бесполезной затеей. Навстречу, с трудом различимый в тени домов, двигался человек, и Бетси решила: если она задаст вопрос, никакой беды не случится, зато потом, возможно, этот человек расскажет маме, что Бетси старалась изо всех сил.

– Простите, – сказала Бетси, коснувшись руки прохожего, – вы случайно не видели мою маму? Миссис Ричмонд?

– Привет.

– Робин? – ужаснулась она. – Робин?

Бетси бросилась прочь и слышала, как он смеется у нее за спиной, точно охотник, который знает, что добыча его, и потому никуда не торопится. Наконец она выбежала на свет и ощутила себя в безопасности.

– Доктора Райта, пожалуйста. Мне нужно с ним поговорить, скорее, прошу вас.

– Кого?

– Пожалуйста, я звоню из автомата, у меня мало времени. Прошу вас, позовите доктора Райта. Скажите, что это Бет.

– Кто-кто вам нужен?

– Доктор, доктор Райт.

– Вы ошиблись номером, леди.

– Конечно, ошиблась, дурак безмозглый. Думаешь, я чокнутая?

В отель Бетси вернулась перепуганная и злая, однако дать волю страху и гневу она не могла – ей бы просто не хватило самообладания, чтобы их побороть. Она злилась на Бет, которая хитростью пробралась к телефону и чуть не погубила их всех. Она боялась человека, который оказался Робином и все же дал ей уйти. Но главное, ее пугал и злил этот доктор из отеля, который караулил попавших в беду людей, кормил их обедом, а потом обводил вокруг пальца. Никому, с горечью подумала Бетси, никому нельзя доверять.

Заперев дверь изнутри и спрятав ключ в сумочку, она тяжело опустилась за письменный стол и стала думать. Дела шли совсем не так хорошо, как в начале. Очевидно, где-то она совершила ошибку – скорее всего, заговорив в ресторане с доктором. Но тот ведь представился другом, когда Лиззи вырвалась на минуту. Выходит, он врал? Зато вечерняя встреча с Робином вовремя подсказала Бетси: в этом районе можно не искать. Таким образом, несмотря на тоску по маме, положение отнюдь не безнадежное. Просто нужно быть аккуратнее со следующей подсказкой и постараться не угодить в лапы к Робину, решила Бетси.

– Милый Робин, – проговорила она, – зови меня Лисбет.

Бетси вдруг заметила, что замерзла и дрожит. Что-то не так, сообразила она, что-то случилось.

Первая мысль – ее поймали, – однако в номере, кроме Бетси, никого не было. Над крышами домов напротив уже занимался рассвет. Она метнулась к двери и начала яростно дергать ручку, а когда убедилась, что дверь заперта, едва не вскрикнула от радости. Значит, она не сбежала, подумала Бетси. И тут же спросила себя: кто не сбежал?

В номере было слишком темно. Дрожащей рукой Бетси с трудом попала по маленькому выключателю у двери. Включив свет, она увидела на полу посреди комнаты раскрытый чемодан Лиззи.

– Она нашла чемодан, – вслух заключила Бетси. – Лиззи! Ты где? – цепенея от холода, позвала она, – ответа не последовало.

По ее щекам текли слезы – слезы Лиззи, – и Бетси с раздражением их смахнула. Грязнуля, неряха, злилась она, опять полезла в ее вещи. Чемодан был наполовину пуст, одежда валялась в нем вперемешку, будто Лиззи, отчаявшись, бросила сборы. Остальное она раскидала по комнате, что-то порвала. Ее нарядная белая блузка свешивалась с кровати, воротник был оторван, пуговицы болтались на нитках. Бетси обвела взглядом номер и пришла в бешенство: стянутые с кровати и искромсанные маникюрными ножницами простыни, вспоротая подушка, сметенные с письменного стола листы бумаги, сдернутые шторы, сорванные с петель ставни, заломленный край ковра…

– Не бойся, – прошептала Бетси. – Бетси – мое золотце, мое сокровище. – Она привалилась к стене, чувствуя, что по-прежнему не владеет собой. Бетси знала: минутная слабость – и Лиззи вернется, а значит, медлить нельзя. – Меня зовут Бетси Ричмонд, а мою маму – Элизабет Ричмонд…

Понемногу Бетси успокоилась. Солнце, поднимаясь над крышами домов, светило все ярче. Она вспомнила человека с карниза и приободрилась. Глубоко вздохнув, как ребенок, который наконец перестал плакать, отодвинулась от стены и медленно прошлась по номеру. Неужели нельзя поаккуратнее с чужими вещами? Бетси подобрала с пола чулок, разрезанный на полоски, завязанные узлами, и вдруг рассмеялась. Да ведь Лиззи научилась у нее, сама она никогда такой не была. А это – месть за испорченное письмо. Зато теперь у Лиззи насыщенная жизнь, не то что раньше, подумала Бетси. Она взяла с кровати изуродованную белую блузку и представила, как Элизабет яростно рвет ее своими немощными ручонками. Картина показалась Бетси до того уморительной, что она упала на кровать и залилась безудержным смехом. Бедная дурочка так старалась испортить ее вещи, бедная разбуянившаяся Лиззи… Лицо и волосы Бетси покрывали перья из выпотрошенной подушки, и когда приступ смеха прошел, она обнаружила, что, если подуть на падающее перышко, оно снова взлетит, и можно делать так много-много раз. К счастью, вскоре ее лица коснулся солнечный луч – к счастью, потому что нужно было отправляться на поиски мамы, а не полеживать на кровати, играя с перьями. Бетси встала и недовольно оглядела свое отражение в зеркале. Одежда вся измята и покрыта перьями. Интересно, почему ее Лиззи пощадила? Ах да, она ведь хотела сбежать – не в рваных же вещах. Ну хорошо, а погром она устроила, потому что не смогла найти ключ от номера? Или она сперва разнесла комнату, чтобы отомстить Бетси, а затем собралась бежать, но уже не хватило сил?

– Бедная дурочка, – вслух повторила Бетси и, насвистывая, принялась искать хотя бы обломок расчески, чтобы привести в порядок волосы.

Она перебирала вещи в чемодане и вдруг почувствовала леденящий, тошнотворный ужас – никогда еще Бетси не было так страшно. Большой словарь, который она взяла с собой, чтобы проверять, как пишутся и употребляются слова, лежал в чемодане с порванной обложкой, выдранными и помятыми страницами, и миллионы слов, которые могли бы ей пригодиться, были уничтожены навсегда.

– Лиззи… – ахнула Бетси, отпрянув назад. – Странно, Лиззи никогда не испортила бы свою книгу, только не свою драгоценную книгу…

Схватив словарь, она вскочила и со всей силы швырнула его в зеркало.

– Получай! – крикнула Бетси сквозь звон стекла. – Я все равно хуже, кто бы ты ни была!

Она лежала на кровати, играя с перышком, и постепенно приходила в себя. Это значит только одно, заключила Бетси: времени меньше, чем она рассчитывала. Она должна отыскать маму как можно скорее.

Был почти полдень. Бетси не помнила, как ужинала накануне и ужинала ли вообще. Она твердо решила не замечать неприятных мелочей, указывающих на большой пробел в ее воспоминаниях о вчерашнем дне. Как вышло, к примеру, что, когда она ушла из ресторана, был день, а когда вернулась в отель после встречи с Робином – уже ночь? Похоже, Бетси все-таки не ужинала, поскольку чудовищно проголодалась. Голод, рассуждала она, чувство вполне естественное и вовсе не опасное, не считая того, что ей придется выйти из номера. Наконец она пришла к разумному выводу: если доктор поджидает ее внизу, рано или поздно он прервется на обед или ужин, оставив кого-то другого поджидать Бетси, и кого бы он ни оставил, тот другой тоже пойдет обедать или ужинать, а значит, во время обеда или ужина ее никто не увидит и можно прийти и уйти, когда захочется. Мечтая о миниатюрных пирожных, она подскочила к разбитому зеркалу и поправила волосы. Затем взяла сумочку – к счастью, Бетси, по примеру тети Морген, убрала ее в шкаф и она не пострадала в погроме, – отперла и снова заперла дверь, бросила распутный ключ в благопристойную сумочку Элизабет и пошла к лифту. С гордым видом войдя в ресторан, она задержалась в дверях, выбирая столик, затем непринужденно села и заказала бокал шерри.

– Тогда почему же Робин сбежал? – спросил он.

– Я пригрозила, что все расскажу маме. – Бетси подняла глаза и застыла с вилкой в руке. – Нет… – прошептала она, в ужасе глядя на собеседника, – нет… Зачем? – Она вдруг заговорила как Элизабет, и взгляд ее метался между мужчиной напротив, тарелкой на столе, вилкой в руке и пирожными на тележке. – Зачем вы со мной разговариваете?

– Прошу вас, – он приподнялся со стула, – прошу вас, не надо, Бесс…

– Бесс? – переспросила она. – Бесс?!

Теперь Бетси точно знала: времени у нее совсем мало. Она потратила столько драгоценных минут, глядя в окно и любуясь пирожными, пока ее преследователи подбирались все ближе – доктор в ресторане, тетя Морген и, возможно, даже коварный водитель автобуса, – а она по-прежнему не знала, как найти маму в этом огромном городе. А может, подумала Бетси, остановившись в полумраке неподалеку от входа в отель, может, просто стоять здесь, и мама придет сама? И, глядя на прохожих, она принялась мысленно звать маму, просить, чтобы та нашла ее, потерявшуюся, напуганную, уставшую…

– Милая моя, – бесшумно подойдя сзади, сказал мужчина из ресторана, – вернитесь внутрь. Обещаю, я только…

– Робин!

Бетси снова бросилась бежать. Она петляла среди прохожих, не думая, как выглядит со стороны, прислушиваясь лишь затем, чтобы услышать шаги преследователя у себя за спиной. Повернув за угол, она влетела в бескрайний, сверкающий огнями магазин.

– Мы уже закрыты, – сообщила ей девушка на входе.

Не говоря ни слова, Бетси выскочила через другую дверь на другую улицу и бежала, пока не увидела впереди толпу. Он там, в толпе – вздрогнула она и кинулась в обратную сторону.

Повернув за угол, Бетси остановилась и впервые задумалась: а как он ее найдет? Он ведь даже не знает ее имени. Она прислонилась к стене дома, пытаясь отдышаться. Здесь было темно и меньше прохожих, и все они шли в одном направлении – к свету. Бетси немного постояла, глядя, как сменяют друг друга красный и зеленый сигналы светофора, а потом решила, что впустую тратит время – никто и никогда не найдет ее в таком месте. Забавно, усмехнулась она про себя, каким-то чудом сумочка не потерялась – ремешок крепко держался на руке.

– Где автобус? – обратилась Бетси к проходившему мимо мужчине.

Тот на секунду задумался и спросил:

– Автобус куда?

– Мне все равно.

– Что ж, тогда зачем вообще ехать на автобусе? Почему бы не прогуляться?

– Не знаю. А вы куда идете?

– На юг, примерно три квартала. Хочу купить жене подарок на день рождения – ожерелье.

– Можно пойти с вами? Моя мама любит ожерелья и всякие такие вещицы.

– Пойдемте. Поможете мне выбрать. Она любит, – рассказывал мужчина идущей рядом Бетси, – любит украшения, но не всякие. Не те, что можно найти на каждом шагу. Необычные украшения.

– Необычные – лучше всего, – согласилась Бетси. – Впрочем, любая вещь кажется необычной, если у тебя такой раньше не было.

– Вот и я о том же. Есть один магазинчик, жена о нем не знает. Это будет сюрприз.

– Уверена, ей понравится. Ведь подарок от вас.

– Надеюсь. Я почти всегда угадываю с подарками, потому что стараюсь найти что-нибудь необычное.

– Я тоже. Сейчас, к примеру, я ищу мою маму. Для меня тут все в новинку, и я не знаю, что обычно, а что нет. А вот мама знает, она живет где-то здесь.

– Нью-Йорк – город неплохой, – задумчиво произнес мужчина. – Конечно, нужно в нем жить, чтобы это оценить.

– Я буду жить с мамой, когда найду ее.

– Она живет в Бруклине?

– Возможно, – неуверенно ответила Бетси.

– Тогда как же вы ее найдете?

– Ну, вот вы что-то ищете, а я ищу маму. Пойду с вами – и, может быть, найду ее.

– А вот мою искать не нужно, она теперь всегда на месте.

– Послушайте, я приехала в Нью-Йорк к маме, просто еще не нашла ее. Но я буду искать и найду. Ваша жена живет в Бруклине?

– Нет, – удивился мужчина. – Она живет со мной.

– А где вы живете?

– На севере. – Мужчина остановился и внимательно посмотрел на Бетси. – Вы здоровы, дитя мое?

– Конечно. Почему вы спрашиваете?

– Решить, что я из Бруклина… – Мужчина зашагал дальше. – В это время суток.

– А ваша жена, – спросила Бетси, стараясь поспеть за ним, – знает, что вы пошли ей за подарком?

– Разумеется. Только не знает, куда.

– А торт? У нее должен быть торт с табличкой «С днем рождения!» и свечами.

– Боже правый! – Мужчина снова остановился. – Давайте-ка прикинем. Сколько, по-вашему, стоит торт, а? Центов шестьдесят, так?

– Думаю, около того.

– А еще свечи. Что у нас получается? Свечи стоят центов десять, правильно? Торт – шестьдесят? Потом табличка «С днем рождения!» – где-то двадцать девять центов. Это если повезет и будет открыт магазин, где подешевле. Итого – еще один доллар. А ожерелье стоит…

– Я знаю, что делать. Я куплю торт и все для торта. А вы купите ожерелье. Так будет правильно. От меня – торт, от вас – ожерелье.

– Договорились. От вас – торт, от меня – ожерелье. А какой торт? Шоколадный? Или кофейный?

– Я люблю шоколадный. И еще купите красивую открытку, скажите – от меня. – Остановившись под фонарем, Бетси достала из сумочки горсть мелочи и протянула мужчине. – Если вы направляетесь на север или в Бруклин, нам не по пути, потому что моей мамы там нет. Но все равно большое спасибо.

– Хорошо. От вас – торт, – с беспокойством повторил мужчина, – от меня – ожерелье. Постойте, а что мне сказать? От кого открытка и все остальное?

– Скажите, от Бетси, с любовью.

– Ясно, – сказал мужчина, а когда Бетси уже торопливо шагала в обратную сторону, крикнул ей вдогонку: – Эй! Спасибо!

– Мои поздравления! – крикнула она в ответ и продолжила путь.

Конечно, Бетси не надеялась найти маму так скоро, но все равно была рада, что вспомнила про торт. Они всегда покупали торт на день рождения. Мама бы расстроилась, забудь Бетси про торт. Ее зовут Бетси Ричмонд, повторила она про себя, ее маму зовут… Бетси вдруг встала как вкопанная и громко рассмеялась. Жизнь наконец-то налаживалась.

– Прошу прощения. – Бетси попыталась выбраться из потока людей. – Прошу прощения. – Она взяла за руку проходившую мимо женщину.

– Что ж, – добродушно сказала женщина, – если вы не полицейский, вот вам мое прощение, и можете идти дальше. Вы что-то хотели?

– Вы случайно не знаете женщину по имени Элизабет Ричмонд? Не знаете, где она живет?

– Ричмонд? Нет. А что такое? – спросила женщина, разглядывая Бетси. – Вы ее ищете?

– Это моя мама. Мы должны увидеться, но я забыла, где она живет.

– Почему бы вам не посмотреть в телефонном справочнике? На букву «Р», к примеру?

– Об этом я не подумала, – растерянно проговорила Бетси.

– Ох уж эти дети, – засмеялась женщина и двинулась дальше.

Так просто – Бетси даже испугалась. Она дошла до магазина на углу и, зайдя внутрь, направилась прямиком к полке с телефонными справочниками. Должно быть, это ловушка, слишком уж просто. Но как она посмотрит маме в глаза, как скажет, что испугалась ловушки и потому так долго не приходила? Можно ли вообще бояться, когда ищешь маму? Да и зачем маме устраивать ловушки для своей Бетси?

РИЧМОНД ЭЛИЗАБЕТ – бросилось ей в глаза. Ниже тоже значилось РИЧМОНД ЭЛИЗАБЕТ, и еще одна РИЧМОНД ЭЛИЗАБЕТ, и еще… Которая, не понимала Бетси, которая из них? Ее маму зовут…

Она было собралась уйти, но потом строго сказала себе, что никакая это не ловушка, и стала водить пальцем по строчкам. Вот глупенькая, подумала она, людей с одинаковыми именами ведь очень много. У нее самой такое же имя. И потом, ей нужен адрес, имя-то она знает. Надо найти адрес где-то в районе Шестнадцатой. Сколько людей празднуют сегодня день рождения? К западу от автобуса и вид на реку, и не стоит никому сообщать, куда она направляется, – кругом ловушки.

Адреса 18-я Западная и 12-я Западная Бетси сочла подходящими. В остальных улицы были восточными либо располагались слишком далеко от центра. Итого – только два адреса, ликовала Бетси. Все шло очень-очень хорошо: она получила лучшую из всех возможных подсказок, и могла поехать туда и даже успеть к торту со свечами.

Выйдя из магазина на темную улицу, Бетси поняла, что уже довольно поздно и, поскольку времени было в обрез, не стала искать автобусную остановку, а взяла такси, назвав водителю адрес: 18-я Западная улица. Времени оставалось все меньше, она почти физически ощущала, как летели минуты, а когда посмотрела в окно, городские огни обрушились на нее тошнотворным потоком. Чтобы не рябило в глазах, Бетси зажмурилась и, если бы могла, перестала бы и дышать. Еще немного, еще чуть-чуть, Бетси – золотце…

Таксист высадил ее на углу 5-й и 18-й и показал, куда идти. Она быстро зашагала по безлюдной улице. Бетси захотела – Бетси сделала. Бетси захотела – Бетси сделала. Мама ждет ее, а все остальные умрут.

Она не помнила номер дома по первому адресу – 12, или 112, или 12 в квадрате, или 121… В доме номер 12, по всей видимости, помещался магазин. Названия на стекле было не разобрать, но, заглянув в темную витрину, Бетси сразу поняла, что перед ней «У Эбигейл» и, значит, она наконец на верном пути. Вот и она, она идет, ее зовут Бетси…

Наверное, все-таки 112 или 121. Здания стояли одно напротив другого, и, посмотрев на освещенные окна дома номер 112, Бетси решила: здесь.

Войдя, она отметила, что на стенах нет рыб. И почему это вдруг так важно – чтобы на стенах не было рыб?

– Простите, – сказала она, склонившись к зарешеченному окошку (как только мама через него пролезла?), – я ищу миссис Ричмонд, Элизабет Ричмонд.

– Здесь таких нет.

– Но я уверена, что адрес правильный. У вас есть апартаменты с видом на реку?

– Разумеется, мисс. Все наши апартаменты…

– Возможно, она живет под другой фамилией. Посмотрите Джонс.

– Таких тоже нет.

– Но я уверена…

– Спросите через дорогу.

Ну конечно, у них все-таки есть рыбы. И, небось, только говорят, что реку видно отовсюду. Бетси перешла через дорогу, оставив позади бесполезный дом номер 112, и вскоре уже стояла в вестибюле дома напротив. Никаких рыб, обрадовалась она.

– Я ищу маму. – Бетси подошла вплотную к столу, за которым сидела женщина в розовом платье (очень хороший знак!). – Мою маму.

– Как ее зовут?

– Ричмонд. Элизабет Ричмонд. Или Элизабет Джонс.

– Так Ричмонд или Джонс?

– Она, должно быть, у себя, готовится. Мы будем праздновать ее день рождения.

– Никакого шума после десяти вечера. И никаких праздников.

– Только по случаю дня рождения. Только я и мама. Я подарю ей ожерелье.

– Никаких праздников. Найдите другое место.

– Но моя мама…

– Спросите через дорогу.

С оскорбленным видом Бетси вышла из дома номер 121. Ей пришлось рассказать про маму незнакомым людям, назвать ее имя. Что бы подумал человек с карниза, узнав, что Бетси разбалтывает всем подряд, где живет ее мама? Мама была так близко, а Бетси рассказала рыбам и, возможно, все испортила.

– Прошу прощения. – Она снова остановила проходившую мимо женщину, – вы ведь не моя мама, верно?

– Вернее не бывает. – Женщина рассмеялась. – Вы ошиблись. Пустите.

– Ричмонд. Элизабет Ричмонд.

Женщина обернулась и сердито нахмурила брови.

– Она еще называет себя Лили? Так?

– Может быть.

Бетси хотела отойти, однако теперь женщина крепко схватила ее за руку.

– Если она – ваша мама, юная леди, – возможно, так и есть, вам виднее, в конце концов, – если она действительно ваша мама, я бы на вашем месте постыдилась об этом говорить. Так и знайте.

– Ричмонд, – повторила Бетси.

Женщина не отпускала ее руку.

– Точно, – закивала она. – Я бы постыдилась, вот только мне стыдиться нечего, я старалась как могла, а он все это время увивался за ней, понимаете? Приходил ко мне, глядел честными глазами, а я, видите ли, ни о чем не догадывалась. Человек, не привыкший всех подозревать, о таком даже не думает.

– Робин. Я знаю про Робина.

– Еще одна, да? Рано или поздно они догадаются. Что-то, видите ли, должно случиться, нельзя же вечно быть такими дурами. И вот он приходит ко мне и говорит, как обычно, привет, а я не подаю виду, понимаете? Привет, отвечаю. Он спрашивает, в чем дело, – я молчу. Он опять спрашивает. И тут, знаете ли, я ему все выложила. Думаешь, я дура, говорю, думаешь, я буду вечно это терпеть, буду ждать, и ждать, и ждать, пока ты будешь за ней увиваться? Дело не в деньгах, говорю, не в деньгах…

– Это был Робин! – крикнула Бетси, пытаясь высвободиться. – Робин и никто другой, точно!

– Наверное, вы тоже знаете, – злобно прошипела женщина, делая шаг назад, чтобы лучше рассмотреть Бетси, – вероятно, вы все знаете. И я не удивлюсь, хотя сама узнала последней. Он спрашивает, о чем это ты, невинно так спрашивает, понимаете? А я ему: сколько я, по-твоему, буду ждать? Люди уже говорят всякое, а я обо всем узнаю́ последней. Думаешь, я чокнутая? Так и спросила. И что вы думаете – этот наглец признался. Я так злилась, даже плакать не могла – а я всегда плачу, когда злюсь, ничего не могу с собой поделать, – понимаете? Она хорошая, говорит. Что значит «хорошая», спрашиваю я. Хорошая, говоришь? Зачем хорошей девушке такой, как ты? Так и спросила.

– Не Робин… – В голосе Бетси слышалось отчаяние. – Я ведь хорошая, правда? Вы теперь запретите мне проводить время с Робином? – задыхаясь от волнения, спросила она.

– Плотские, – удовлетворенно заявила женщина, – плотские желания, и это вы называете «хорошая»! Такие вещи, знаете ли, вечно терпеть не будешь. Вот и я не стала, сказала ему, выбирай: «я или она, – решай сейчас, я жду, – я или она». Я не собиралась устраивать сцен. Хочешь быть с ней – пожалуйста, хочешь остаться со мной – просто докажи это. Я все ему высказала, не люблю ходить вокруг да около. Мне не хотелось тешить его самолюбие, понимаете? Не хотелось, чтобы он потом говорил, будто я пыталась его удержать. Хочешь потакать своим плотским желаниям – ради бога. Больше так продолжаться не могло, понимаете? Он должен был выбрать: я или она.

– Где она?

– Полквартала отсюда. Видите свет – вон там? Скорее всего, – добавила женщина, которая теперь казалась Бетси тетей Морген, – вы найдете их вместе.

Широко шагая по улице, Бетси злилась на маму: та пряталась где-то с Робином и не желала, чтобы Бетси его нашла. А ведь она просто хотела быть счастливой. Хорошо хоть тетя Морген ей все рассказала, иначе эти двое так и морочили бы ей голову, а еще притворялись бы, что у нее день рождения. Рыб нет, отметила Бетси, поднявшись на невысокую ступеньку перед дверью и тут же спустившись с такой же ступеньки внутри, – им повезло.

– Я ищу мою маму, – сообщила она мужчине за столом. – Они, скорее всего, спрячутся от меня.

– Вы ищете маму?

– Возможно, они очень давно здесь не появлялись. Хотели спрятаться от всех. Но мне нужна моя мама.

Мужчина улыбнулся и многозначительно спросил:

– Розовый номер?

– Да, именно.

– Мисс Уильямс, – он откинулся на стуле, обращаясь к девушке за коммутатором, – в 372-м кто-то есть?

– Сейчас проверю, мистер Арден. Это ведь розовый номер?

– Да. Тут юная леди спрашивает.

– Линия занята, мистер Арден. Значит, там кто-то есть. В розовом номере, мистер Арден.

– Розовый номер, – с нежностью повторил мужчина. – Мисс Уильямс, туда отнесли шампанское?

– Секунду, мистер Арден. Шампанское и букетик роз. Подарки и поздравления. Отнесли утром, мистер Арден.

– Чудесно, мисс Уильямс. А теперь юная леди спрашивает. – Мистер Арден с улыбкой повернулся к Бетси. – Небольшое торжество, – пояснил он. – Подарки от заведения. – Каждый постоялец… каждый постоялец особенный. – И его лицо залилось краской.

– Можно мне пойти туда? – спросила Бетси.

– А вас ожидают? – удивился мистер Арден.

– Конечно.

– Что ж, – он сделал красноречивый жест рукой. – Вы уверены?

– Уверена. Я уже опаздываю.

Мистер Арден кивнул.

– Мисс Уильямс, проводите юную леди в розовый номер.

– Как скажете, мистер Арден. Пройдемте со мной, мисс.

На стенах лифта Бетси также не увидела рыб. Очень хороший знак, решила она. Стены наверху были выкрашены в бледно-зеленый цвет, совсем не похожий на цвет морской воды, хотя и навевавший мысли о глубине, погружении, потере, угасании, бессилии…

– Розовый номер пользуется большим спросом, – заметила мисс Уильямс, когда они вышли из лифта. – Туда всегда приносят шампанское и букетик роз – для невесты. За счет отеля, разумеется. Такая чудесная традиция.

– Они, скорее всего, спрячутся.

– Нам сюда. Последняя комната слева. Чтобы никто не мешал. – Мисс Уильямс тихонько хихикнула.

– Сюда?

– Нет-нет. Позвольте, я постучу. – Она снова хихикнула. – В розовый номер мы всегда стучим дважды.

– Там сказали «войдите».

– Добрый вечер, – произнесла мисс Уильямс, открыв дверь. – Вот юная леди, которую вы ждали, мистер Харрис.

– Добрый вечер, Бетси. – Из другого конца комнаты ей мерзко ухмылялся Робин.

– Нет, нет… – Бетси попятилась на мисс Уильямс, – только не он, только не Робин.

– Прошу прощения? – Мисс Уильямс уставилась на Бетси. – Прошу прощения?

– Я тебе не позволю, никогда в жизни, – бросила Бетси Робину, – и мама не позволит.

Оттолкнув мисс Уильямс, она кинулась прочь из номера.

– Простите ради бога, мистер Харрис, – пробормотала мисс Уильямс, – в розовом номере… кто бы мог подумать…

– Ничего страшного. Видимо, какая-то ошибка.

Бетси слышала, как он бежит за ней по коридору, потом по лестнице. Не споткнуться бы, думала она, только не Робин, так не честно, она столько преодолела, так старалась, только не Робин, так не честно, она никому больше не позволит, скорее, прочь, пока он не догнал, прочь…

– Робин, – повторяла Бетси, – Робин, милый, зови меня Лисбет, Лисбет.

Он бежит за ней? Скрыться в тени, стать невидимой, забежать за угол и исчезнуть, оторваться от него… Он внизу? В дверях? Ухмыляется, раскинув руки ей навстречу? Она может бежать быстрее?

Наконец лестница кончилась. Бетси подскочила к двери, которая вела в вестибюль, и навалилась на нее. За дверью ждал он, ждал ее, как всегда.

– Нет, не надо, пожалуйста, – взмолилась Бетси.

Она увернулась от его руки и, зарыдав, бросилась к двери на улицу.

– Воровка! – громко крикнул чей-то голос.

– На помощь! – крикнул другой.

Он смеялся ей вслед. Бетси на бегу закрыла лицо руками и чуть не упала, споткнувшись о невысокую ступеньку перед дверью. На улице сияли огни, она приоткрыла глаза, но не смела взглянуть назад, потому что слышала его шаги.

– Робин, – твердила Бетси, – Робин, зови меня Лисбет, Лисбет, зови меня Лисбет, милый Робин, зови меня Лисбет.

Она падала, и падала, и падала, и никто не мог ее поймать.

В номере отеля она пыталась собрать в чемодан те вещи, которые еще могли пригодиться. В порыве гнева она искромсала и порвала одежду, шторы, подушки, но теперь у нее в руках сумочка с ключом и нужно торопиться. Бетси – а именно ее стоило опасаться больше всего – могла вернуться в любую минуту. На столе среди сломанных карандашей и разлитых чернил она нашла очень важную записку. Записку следовало спрятать в чемодан, а потом отдать, кому – она пока не знала. Недоумевая, как что-то важное может быть написано на крохотном клочке бумаги, она тем не менее прекрасно понимала: оно не должно попасть в руки Бетси. Ей на миг показалось, будто ценность записки преувеличена, как ценность наперстка или носового платка в детской игре: пока идет игра, к нему приковано всеобщее внимание, как только игра заканчивается, никому нет до него дела. К тому же она не могла прочесть записку. Люди ежедневно держат в руках сотни таких клочков бумаги: реклама сухой чистки занавесок, которую прачечные кладут в пакеты с бельем; ярлыки, подтверждающие чистоту пасхальных яиц; вкладыши в театральные программки, сообщающие, что на двенадцатой странице допущена непреднамеренная ошибка и вместо «мисс такая-то» следует читать «мисс такая-то». Как бы то ни было, прочесть записку она не могла.

Она понятия не имела, кто и зачем написал ее, кому, когда и как ее следовало вручить, однако на всякий случай спрятала клочок бумаги в сумочку. Нужно сделать все возможное, чтобы передать его по назначению, хотя бы потому, что тогда он не достанется Бетси. Она потратила драгоценные минуты, ломая голову над написанным, однако ничего толком не разобрала. Там были какие-то цифры, а еще слова, которые издали казались четкими, но стоило поднести клочок поближе к глазам, превращались в бессмысленные закорючки. Уверенная в особой важности записки, она решила положить ее между купюр в кошельке. Она знала, что, прежде чем расплатиться за конфеты, или журнал, или такси, тщательно проверит деньги, а значит, точно не потеряет заветный клочок.

Пригодных вещей оказалось совсем мало. Все из-за Бетси, с досадой подумала она, если бы та повела себя благоразумно и просто отдала ключ, ничего бы не случилось, и ее одежда, которая, кстати, стоила денег, осталась бы цела, но Бетси коварная и, ко всему прочему, расточительная. Взять хотя бы этот номер в отеле – совершенно лишняя трата, притом чужих денег. Ей хотелось поскорее рассчитаться и покинуть отель, прежде чем персонал обнаружит разгромленный номер. В конце концов, разгромила его Бетси, а отвечать, в том числе за разбитое зеркало, придется ей.

Собрав все, что можно было починить, залатать или хоть как-то использовать, она захлопнула чемодан и огляделась вокруг – ничего не забыла? Затем торопливо надела пальто, подхватила чемодан, сумочку и… замерла на месте. Бетси возвращалась.

Она бросила чемодан, кое-как отыскала в сумочке ключ и метнулась к двери. Не успела она вставить ключ в замочную скважину, Бетси подлетела и с яростным криком вцепилась зубами ей в руку – ключ выпал, и Бетси тотчас его подобрала. Если она позволит Бетси завладеть ключом, то никогда не выберется из номера. Она схватила Бетси за волосы и, дернув изо всех сил, оттащила от ключа. Тяжело дыша, они отпустили друг друга и несколько секунд ждали, словно две дерущиеся кошки. С невероятной скоростью ее соперница снова рванулась к цели, но едва Бетси коснулась ключа, она с разбегу наступила ей на руку.

Она знала: ничто не причинит Бетси боль, ничто не способно ранить эту темную душу. Можно только попытаться ее пересилить. Осторожно, почти с нежностью она одной рукой обхватила горло Бетси и медленным, уверенным движением сжала пальцы. Она не проронила ни звука – берегла дыхание, – а вот жертва заверещала, отчаянно хватая ртом воздух, и впилась в душившую ее руку ногтями. Потом стала брыкаться и рухнула на пол, зацепив ногой провод от ночника. Ночник со звоном разбился – кто-нибудь прибежит на шум, подумала она. Бетси принялась царапать ее лицо, но вдруг вскрикнула: «Мама!» – и обмякла.

Она разжала пальцы и, судорожно дыша, перекатилась по полу туда, где лежал ключ. Затем медленно, морщась от боли, встала, подошла к двери и открыла ее.

– Наконец-то, – радостно заговорила медсестра, – долго же вы спали. Ну как, чувствуете себя бодрой и свежей?

Есть множество комнат с белыми стенами и множество кроватей с белыми простынями, но только в больницах белые стены, и белые простыни, и столик у кровати, на котором стоит стакан воды с соломинкой, и медсестры, которые вот так радостно с вами разговаривают.

– Где? – спросила она и тотчас почувствовала невыносимую резь в горле.

– Не болтаем, – шутливо погрозила пальцем медсестра. – У нас болит горлышко, да? Но мы не будем расстраиваться. Мы хорошенько вымоемся, а потом придет доктор и нас посмотрит. И мы не будем болтать, не будем волноваться, а главное – не будем вспоминать, что случилось. Зачем вспоминать такие ужасы, правда? Давайте-ка чуть повернем головку, чтобы я не задевала царапины на щеке. Вот так. – Отступив на шаг, медсестра простодушно улыбнулась. – Скоро будете хорошенькой, как прежде, – весело добавила она.

– Где?

– Где – что? Спрашиваете всякие глупости. – Медсестра засмеялась и снова погрозила пальцем. – Доктор будет ругаться, если увидит, что мы разговариваем. И не похвалит нас за то, какие мы сегодня красивые, не то что вчера, совсем другое дело! Как же все-таки мы хорошо придумали – взять с собой ту записку, – очень хорошо придумали. – Она повернулась к двери и разве что не сделала реверанс. Ее веселое лицо мгновенно стало серьезным. – Доброе утро, доктор.

– Доброе утро. Доброе утро, мисс Ричмонд. Как сегодня ваше горло?

– Болит.

– Надо думать. – Доктор колебался. – Я не хочу, чтобы вы лишний раз напрягали горло, но, возможно, вы помните, что произошло? Вы знаете, кто пытался вас задушить?

– Никто.

– Мисс Ричмонд, кто-то схватил вас за горло и оставил заметные следы. И вы хотите сказать, что не знаете, кто это был?

– Она меня поцарапала.

– Кто?

– Доктор, – немного взволнованная, сообщила медсестра, – пришел врач мисс Ричмонд, он ждет за дверью.

– Разумеется, пригласите его. Благодаря записке, лежавшей у вас в сумочке, нам удалось разыскать вашу тетю и врача, который вас лечил, и они быстро приехали.

Доктор встал и вышел из палаты. Она услышала тихий разговор.

– С прошлого вечера, – сказал доктор, потом заговорил его собеседник, потом снова доктор. – …за ней в отеле.

Медсестра подошла и взглянула на нее с безграничной добротой.

– Вы – счастливица, – загадочно проговорила она.

– …нанесла сама, но так, чтобы… – послышалось из коридора.

– Тетя Морген? – спросила она медсестру.

– Она внизу. Пришла, чтобы забрать свою девочку домой.

Дверь распахнулась, и доктор вернулся в палату. За ним мелкими шажками вошел мужчина пониже, бледный и встревоженный.

– Записка с моим именем и адресом. – Мужчина, видимо, подтвердил слова доктора, и тот кивнул.

Они встали по обе стороны кровати, медсестра поспешила отойти.

– Жаль, что она так мало говорит, – сказал доктор. – Похоже, мы не узнаем, кто это сделал.

– Я знаю, кто это сделал, – отстраненно произнес невысокий мужчина. Он мрачно смотрел на нее, а потом протянул руку и коснулся царапин на щеке. – Бедное дитя. Мы так волновались.

Она подняла на него полный недоумения взгляд.

– Вы вообще кто такой?

4. Доктор Райт

Поскольку меня не прельщает перспектива превратить работу над случаем Элизабет Р. в дело всей своей жизни (впрочем, я знаю тех, кто потратил целую жизнь на вещи куда менее значительные), я считаю излишним посвящать читателя во все подробности второго, заключительного, этапа лечения. С одной стороны, я убежден, что, хотя человеку непосвященному все равно до конца не понять ценности использованных мной методов, слишком глубокое исследование подобного случая может в некоторой степени снизить эффективность аналогичных методов для других пациентов: больной хорошо знает каждый последующий шаг и готов к нему. С другой стороны, я сам испытываю по поводу мисс Р. смешанные чувства, и меньше всего мне хочется перегружать мой рассказ лишними деталями. Кроме того, подозреваю, что сегодняшние читатели (Вы еще здесь, друг мой? Нас не стало больше с тех пор, как мы виделись последний раз. Литература – я настаиваю, сэр – исчезающий вид искусства.) не захотят покорно изучать описание чьей-то кропотливой работы – им не терпится поговорить о своих достижениях, чужие их не интересуют.

Так или иначе, я сокращу мое повествование и как можно скорее перейду к выводам. Полагаю, у моих читателей сложилось впечатление, что я не слишком уравновешенный человек – как и большинство из нас, честно говоря. Я был ужасно раздосадован, узнав, что Бетси похитила мисс Р., а когда спустя три дня мне пришлось срочно мчаться в Нью-Йорк (город, к которому я питаю особое отвращение), к тому же на самолете (хуже может быть только поездка на верблюде), обрадовался и того меньше. Я поехал вместе с мисс Джонс, многоуважаемой тетей мисс Р., чья компания не сильно скрасила мое путешествие. Мисс Джонс то потешалась над моей боязнью летать на самолете, то упрекала меня в том, что я «позволил бедной девочке сбежать». Последнее – учитывая, что я единственный, кому удавалось хоть как-то сдерживать Бетси, – было с ее стороны неблагодарностью и нахальством. В общем, мой путь до Нью-Йорка оказался на редкость утомительным.

Отпуск, который устроила себе наша юная леди, отнюдь не пошел ей на пользу. Никто до сих пор точно не знает, что произошло, и даже мое умение задавать правильные вопросы не открыло нам всей правды. Нам позвонили и сказали, что она в больнице, что ее нашли без сознания в коридоре отеля, что кто-то избил, исцарапал и чуть не задушил бедняжку, а еще что у нее, по убеждению нью-йоркских врачей, частичная амнезия. Лично я вошел к ней в палату не без опаски, справедливо сомневаясь в том, что Бетси будет мне рада. Передо мной лежала девушка, которую я бы, не раздумывая, назвал самозванкой, не стань я ранее свидетелем того, как меняется Элизабет, превращаясь в Бет, а затем в Бетси. Она выглядела на удивление моложе Элизабет и Бет (возраст Бетси по внешности определить было невозможно) и, в отличие от них, казалась болезненно хрупкой. Даже c поправкой на тяжелое испытание, коим, судя по всему, обернулась для нее поездка в Нью-Йорк, крепким здоровьем девушка, похоже, не отличалась. Она напоминала Элизабет, только лицо было у́же, изящнее, и в глазах ее я заметил лукавство.

Как бы то ни было, прежде мы не встречались. Она разговаривала вежливо, однако удивилась, что я проделал такой путь ради встречи с ней, и, решив, что мной руководило уважение к ее тете, любезно поблагодарила меня. Она сообщила, что ее лечит доктор Райан и, если мне по-прежнему будет интересно, я могу заглянуть к нему по возвращении в Оуэнстаун и он с радостью снабдит меня необходимыми сведениями о ее здоровье. Из-за боли в горле она разговаривала с трудом, однако всем присутствовавшим – местному врачу, медсестре и мне – было совершенно ясно: в услугах доктора Райта мисс Р. в ее нынешнем состоянии не нуждается.

Призна́юсь, я на секунду подумал, что, кто бы ни пытался ее задушить, мои симпатии на его стороне. Я же молча склонил голову и, собрав все свое достоинство, покинул поле боя. Надо было видеть разочарование нью-йоркского доктора, который спешно вызвал меня из Оуэнстауна, обнаружив в сумочке мисс Р. клочок бумаги с моим именем и адресом. Я заверил мисс Джонс, что ее племянница в надежных руках, с удовольствием препоручил мисс Р. заботам тети и пожелал им обеим хорошей дороги. Сам я поехал поездом, что заняло больше времени, но сберегло мои нервы. Я вернулся в свой уют с больной головой и сильным желанием больше никогда в жизни не слышать ни о мисс Р., ни о ее тете. Скажу прямо, я решил, что девушка, которую мы увидели в Нью-Йорке, скорее всего не доставит мисс Джонс никаких хлопот, а вот моя мисс Р. исчезла, и, возможно, навсегда. Я столько времени гонялся за несбыточным, и все ради того, чтобы, рискуя жизнью, лететь в самолете вместе с теткой-пугалом, а потом терпеть издевательства какой-то наглой девицы. Мисс Р. и ее семья больше не вызывали у меня ничего, кроме сильнейшего раздражения.

Я знал то, о чем остальные даже не догадывались. Первое: записку с моим именем и адресом в сумочку мисс Р. положила Бет. И второе: синяки на шее мисс Р. оставила Бетси. Озвучь я это в Нью-Йорке, на меня бы посмотрели как на умалишенного. Поэтому я молча предавался своему раздражению.

Тем не менее, я нисколько не удивился, когда спустя два дня после возвращения домой мисс Р. появилась на пороге моего кабинета. Мисс Хартли, само собой, объявила ее как мисс Р., я же был искренне рад приветствовать Элизабет. Робкая и нерешительная, она села в кресло, словно ей было назначено, и действительно, задав несколько вопросов, я понял: она думает, что пришла на прием. Бедняжка ничего не знала о случившемся и наивно полагала, будто мы продолжаем лечение. Я был тронут и, пожалуй, немного устыдился своего раздражения, а потому охотно притворился, что ничего такого с нашей последней встречи не произошло.

– Вы уже оправились от болезни, моя дорогая Элизабет? – спросил я. – Вид у вас вполне здоровый.

На шее у нее еще виднелись следы, которые она попыталась прикрыть шелковым платком, а на лице – царапины, но выглядела она, вне всякого сомнения, лучше, чем когда я видел ее в последний – да и в предпоследний, если уж на то пошло, – раз.

– Я чувствую себя лучше. Кажется, я долго болела.

– Вы заставили тетю поволноваться. – Весьма довольный собой, я извлек из ящика стола записную книжку и улыбнулся, заметив, как помрачнело при этом лицо мисс Р. – Когда мы в последний раз беседовали?

– Неделю назад? – неуверенно предположила она.

– Во всяком случае, перерыв пошел вам на пользу. А теперь приступим. У вас болела голова?

– Всего один раз и не сильно, когда я проснулась от дурного сна.

– Раз вы проснулись, значит, до этого спали, из чего я делаю вывод, что от бессонницы вы больше не страдаете, верно?

– Я сплю очень хорошо, только… – Она колебалась. – Только… мне снятся кошмары.

– Кошмары? Можете вспомнить один из ваших кошмаров?

– Я стояла, – неохотно начала она, – и смотрела на себя. Там было большое зеркало, до самого верха. Я ни о ком не хочу говорить плохо, но мне кажется, это жестоко со стороны тети Морген – запирать на ночь мою комнату. Я ведь уже не ребенок.

Я смотрел в записи, но слышал, как изменился ее голос.

– Это вы написали мое имя и адрес на клочке бумаги? – спросил я, не поднимая глаз.

– Значит, вы все-таки увидели? – обрадовалась она. – Мне было так страшно, я пыталась вам позвонить – я знала, что вы не бросите меня в беде, но тот человек все не звал вас к телефону, и я ужасно испугалась.

Я посмотрел на нее. Передо мной, без сомнения, была Бет. Она пришла по собственной воле, без гипноза, бледная, измученная, с лицом, обезображенным царапинами, и все же – моя милая Бет.

– Не напиши вы ту записку, мы бы не пришли вам на помощь.

– На помощь?

– Придет время – я вам все объясню. А пока скажу только одно: оставив записку, вы поступили очень мудро. Мне о многом хотелось бы с вами поговорить, но боюсь, вы еще недостаточно окрепли и нуждаетесь в отдыхе.

До этой минуты я не встречался с Бет лицом к лицу, а теперь (так же, как с Бетси, когда я впервые увидел ее с открытыми глазами и обнаружил, что это отдельный, совершенно самостоятельный человек, а не просто злая маска, которую мисс Р. надевает исключительно в моем кабинете) я наблюдал, как, глядя по сторонам и понемногу привыкая к увиденному, она будто бы заново создает себя. Пусть читатель, сбитый с толку моими путаными объяснениями, на пару минут закроет глаза и поймет, каково это: когда восприятие вдруг перестает быть целостным, когда сознание питают только звуки и прикосновения. Только с открытыми глазами мир вокруг становится полноценным, зрение – ядро, без которого все распадается на части. Я видел, как Бет все отчетливее осознает себя. Когда-то были только голос и внешность, но теперь появилась личность, и она все больше отделялась от остальных. И я больше не мог, глядя на Бет, думать, что она и Элизабет, которая сидела передо мной каких-то десять минут назад, – один человек. Кроме одежды и царапин на лице (впрочем, даже лица у них едва заметно отличались), это были две совершенно разные девушки. И рядом с Бет я вдруг начал испытывать неловкость. Я могу только повторить: между призрачной тенью, которую я знал, и настоящей девушкой, которую видел теперь, была целая пропасть. Я запинался, привычные фразы давались мне с трудом, а рука вывела в записной книжке (клянусь):

«Элизабет Бет чудедев».

– Знаете, доктор, я ведь никогда прежде вас не видела, – немного жеманно сказала Бет.

И я вдруг подумал: что, если у меня во время наших сеансов был глупый вид – я-то привык к слепоте Бет. Я спросил, как она себя чувствует и можем ли мы немного поговорить. Она изъявила готовность продолжить нашу беседу и добавила, что тетя Морген все время злится. Если честно, я не особенно удивился и спросил, что ее тетя думает по поводу возобновления визитов ко мне.

– Она сказала, я могу посещать вас. Когда я ухожу, она хочет знать, куда я направляюсь и во сколько вернусь, как будто я еще ребенок.

Я не ожидал такого от тети Морген. Мне казалось, после Нью-Йорка она привяжет беглянку к кровати, но, видимо, держать племянницу под постоянным присмотром она могла лишь упрятав ее в соответствующее учреждение. Тетя знала только больничный диагноз – амнезия – и, похоже, считала, что Элизабет забыла о побеге и предшествовавших ему событиях, а значит, новых попыток можно не бояться. Я вздохнул, и Бет тут же сказала:

– Вот кто действительно устал. Я вас утомила.

– Нет-нет, что вы, я просто растерян.

– Знаю. Вы обо мне беспокоитесь, справляетесь о моем здоровье, надеетесь, что мне станет лучше. – Она задумалась. – Вы меня усыпите?

Я решительно не хотел применять гипноз. На самом деле я бы отправил Бет домой, поскольку был не вполне готов к работе с ней. Но разве я мог отказать моей милой Бет, так беззаветно мне доверявшей?

– Да, – ровным голосом ответил я. – Если вы хотите, мы возобновим наши сеансы.

Возможно, она была тогда слишком взволнована, но мне никак не удавалось погрузить ее в транс. Лежа в кресле с закрытыми глазами, она гораздо больше напоминала прежнюю Бет, девушку, которая когда-то существовала для меня только как Р2. Раньше, погружая Бет в глубокий сон, я всегда сталкивался с Бетси, и, пожалуй, страх встречи с ней мешал нам ничуть не меньше волнения Бет. Снова и снова она открывала глаза и улыбалась, а я, улыбаясь в ответ, терпеливо начинал с начала. Наконец ее глаза закрылись, дыхание стало ровным.

– Как вас зовут? – опасаясь говорить в полный голос, прошептал я.

Распахнув глаза, она сердито зыркнула на меня.

– Чудовище! – Царапины на ее щеке побагровели. – Злодей!

– Добрый день, Бетси. Надеюсь, вы отдохнули после утомительного путешествия?

Она обиженно отвернулась, а я едва не возликовал, увидев ее такой смирной. Ни дикого хохота, ни издевок – передо мной было злобное существо, загнанное в ловушку, лишенное возможности сопротивляться.

– Бетси, – позвал я, оставив свою обычную иронию, – мне правда вас очень жаль. Вы были ко мне несправедливы, и все же мне горько видеть вас такой несчастной. Я по-прежнему желаю вам помочь.

– Тогда отпусти меня, – сказала она, глядя в стену.

– Куда?

– Не скажу, – буркнула она. – Ты не имеешь права знать.

– Тогда, может быть, вы расскажете, куда отправились, когда сбежали? Мы ведь нашли вас в Нью-Йорке – вы поехали туда прямо из Оуэнстауна?

Не говоря ни слова, она помотала головой.

– Почему вы сбежали, Бетси? – осторожно спросил я.

– Потому что вы не давали мне быть свободной и счастливой. А в Нью-Йорке я все время была счастлива, обедала в ресторане, ездила на автобусе, и все, кого я встречала, были хорошими, не то что ты, или она, или тетя Морген.

Не скрою, в глубине души я понимал плутовку Бетси: пожить день-другой счастливой жизнью, стать на несколько часов свободным человеком, узнать, что такое роскошь, – любой бы не устоял. Однако я строго сказал себе, что далеко не любой при этом подверг бы опасности жизни Бет и Элизабет.

– А ваше поведение в больнице?

– Да меня там даже не было! – в исступлении крикнула она. – Не было!

– Вы имеете в виду, что были внутри?

Она помотала головой.

– Я ушла. Я даже не знала про больницу, хотя я всегда знаю, что делают Лиззи и Бет, знаю, что они говорят и думают, о чем мечтают. А про больницу мне известно только потому, что я слышала ее разговор с Морген. Меня там не было…

– Ее разговор?

– Ее, – с ненавистью повторила Бетси.

– Выходит, – как можно дружелюбнее сказал я, – это не вы меня прогнали.

Бетси ухмыльнулась.

– Я про это слышала. Она сказала, что ты…

– Не будем о всякой ерунде. У нас с вами есть темы поважнее, и в первую очередь – та, что мы затронули перед самой болезнью Элизабет. Я имею в виду смерть вашей… смерть матери Элизабет.

– Я не буду с тобой говорить. – В ее голосе снова звучала обида. – Я тебе не нравлюсь.

– Не нравитесь, – с готовностью подтвердил я. – Вы были ко мне несправедливы. Но вы будете нравиться мне намного больше, если будете как следует отвечать на мои вопросы.

– Я не буду с тобой говорить, – повторила Бетси.

И что бы я ни спрашивал, в ответ неизменно получал эти слова, пока она вовсе не замолчала.

По поведению Бетси я понял: она знает, что проиграла. Воодушевленный укрощением нашей злодейки, я перестал задавать ей вопросы и уже хотел развеять свои гипнотические чары, но это оказалось так же трудно, как ввести в транс Бет. Раз за разом Бетси устремляла на меня полный ненависти взгляд, и я начал подозревать, что обстановка внутри мисс Р., если можно так выразиться, накалилась. Вместо того, чтобы сменять друг друга под воздействием гипноза, разные личности, в достаточной мере осознав себя, не желали исчезать по команде, и каждая изо всех сил старалась задержаться в реальном мире в надежде когда-нибудь стать главной. Логично было бы предположить, что залог силы личности – в сознательном существовании, и чем дольше ей удается подавлять остальных, не допуская их до столь желанного сознательного состояния, тем она сильнее. Я уже понял, что в случае мисс Р. сила однозначно заключалась в знании и доминировала та личность, которой в большей степени открыт разум мисс Р. Элизабет пропустила немалую часть своей сознательной жизни и понятия не имела о том, что происходило в ее отсутствие. Не сильно преуспела по этой части и моя бедная Бет. А вот Бетси, знавшая все об Элизабет и Бет, похоже, была главной, но как же мне не хотелось это признавать! Правда, туманные намеки Бетси на некую особу, чьи помыслы ей были неизвестны, вселяли в меня надежду на то, что мисс Р. вновь станет собой, хотя девушке, которую я видел в больнице, на мой взгляд, не помешало бы немного кротости Бет.

Я наконец избавился от Бетси и разбудил, как мне казалось, мою дорогую Бет. Открыв глаза, она огляделась, вздохнула и села в кресле.

– Опять? – спросила она будто у самой себя, но затем ее взгляд остановился на мне. Она долго смотрела на меня, после чего медленно проговорила: – Я, кажется, просила оставить меня в покое. Будете меня преследовать – я пожалуюсь тете.

Нетрудно представить, что подобное заявление возмутило меня до глубины души. Мне нестерпимо захотелось указать ей на дверь, но я только сказал:

– Меня зовут Виктор Райт, и вы, мисс, уже почти два года моя пациентка.

– Я? Вздор.

– Благодарю вас, – сквозь зубы процедил я. – Не такой уж и вздор. Вообще-то в нашем городе есть те, кто, спроси вы их мнение, назовут меня человеком ученым и весьма порядочным. Впрочем, пока, сударыня, больше вопросов вызывает ваша персона. Могу я узнать, кто вы такая?

Она метнула в меня неприязненный взгляд и с вызовом произнесла:

– Раз уж я ваша давняя пациентка, то вам должно быть известно мое имя. – И она противно хихикнула, напомнив мне тетю Морген.

– Ваше имя, – резко сказал я, – Элизабет Р., однако впредь – можете удивляться – я намерен называть вас Бесс.

– Бесс? – переспросила она, скорее уязвленная, чем удивленная. – Почему Бесс?

– Я так решил, – отрезал я, подражая Бетси.

Если бы она не напомнила мне тетю (которая теперь всегда будет напоминать мне о полете в Нью-Йорк), я бы воздержался от грубости. Следовало говорить с ней ласково и терпеливо, чтобы она ко мне привыкла, но даже человеку ученому порой трудно оставаться беспристрастным, рассудительным и невозмутимым, а эта девушка уже успела настроить меня против себя.

Будучи неглупой, она, видимо, сообразила, какую пользу я могу принести ей в будущем, потому как сменила тон на более вежливый.

– Простите, что нагрубила вам. С тех пор как умерла моя мать, я сама не своя – все время на взводе и могу наговорить лишнего, хотя вовсе так не думаю. Я была совершенно потрясена ее смертью.

Решив, что придумала достойное оправдание, она подалась ко мне с притворной улыбкой – мол, она не со зла.

Она казалась мне вульгарной и неестественной, несмотря на все ее попытки строить из себя тонкую натуру. Почему, недоумевал я, Элизабет и Бет разговаривают, как приличные, образованные девушки, а эта лепечет, как ребенок? Потом я понял: она невежественна, хотя и сообразительна от природы, и, чтобы получить гармоничную личность, ее необходимо соединить с Элизабет и Бет. Эта мысль придала мне уверенности, и я спокойно сказал:

– Разумеется, в том, что вы горевали после смерти матери, нет ничего удивительного, это вполне естественно. Однако теперь, когда прошло столько времени… – Она поднесла к глазам носовой платок. – В конце концов, – продолжил я, убедившись, что она слишком «потрясена» и не в силах говорить, – ваша тетя тоже была к ней привязана, и тем не менее она оправилась после потери.

– Тете Морген неведомы возвышенные чувства.

Я был о тете Морген очень похожего мнения, однако промолчал.

– К тому же тетя Морген старая, толстая и глупая, а я молодая, привлекательная и богатая. – Она снова притворно улыбнулась. – Жаль, конечно, что горе…

– Омрачает столь прекрасную картину? – иронично предположил я.

Она в очередной раз смерила меня недобрым взглядом.

– Мне часто говорят, что я очень похожа на мать в молодости, только цвет волос у меня лучше и щиколотки тоньше.

Она удовлетворенно оглядела свои щиколотки, и я не удержался:

– Тогда будем надеяться, эти царапины у вас на лице не оставят шрамов.

Она подняла на меня глаза – я никогда прежде не видел такого испуга – и сказала, все так же лживо улыбаясь:

– Не останется, спасибо за беспокойство. Я спрашивала у доктора Райана.

– А вы рассказали ему, откуда они взялись?

– Я упала, – быстро проговорила она, по-прежнему испуганная. – Не понимаю, что вы к ним привязались. Это невежливо, да и какая вообще разница.

– И Бетси тут ни при чем?

Она встала, дрожа от злости.

– Нет никакой Бетси, и вы это знаете. Вы просто опять хотите меня напугать – не выйдет! – Она перевела дыхание и заговорила спокойнее. – Я же сказала, я сама не своя после смерти матери. Иногда я… придумываю то, чего не самом деле нет. Я очень неуравновешенный человек.

– Я вижу. Сколько, вы говорите, прошло со смерти вашей матери?

Она снова поднесла к глазам платок.

– Три недели.

– Понимаю. Ужасное горе. Однако ваша тетя уже пришла в себя?

– По правде сказать, – она села обратно, испытав явное облегчение от того, что мы закрыли тему царапин на ее лице, – мы с тетей Морген не очень ладим. Я намерена от нее съехать.

Я не завидовал тете Морген и хотел поступить по-человечески, отправив домой Элизабет, а не эту девицу, однако слабо представлял, как предложить ей гипноз, поэтому просто сказал:

– Надеюсь, к нашей следующей встрече ваше беспокойство пройдет, мисс Бесс Р.

– Следующей встрече? – ошарашенно переспросила она. – Дорогой мой, вы правда думаете, что я приду сюда снова?

– Разве нет?

Она расхохоталась, а потом заговорила своим прежним надменным тоном:

– Столько людей так хорошо о вас отзываются – едва ли вам нужно уговаривать пациентов прийти на прием. Вы знаете, что я была у доктора Райана, меня лечит он, поэтому скажу вам прямо, раз и навсегда: я не хочу и не буду у вас лечиться. Ничего личного, я уже извинилась за грубость, но это вовсе не значит, что можно послать мне счет и я заплачу вам за нашу короткую беседу. Я, может, и богата, но чтобы меня обманывал каждый…

Не выдержав, я указал ей на дверь.

Я нехотя добавил в свои записи обозначение Р4 и надеялся, что оно станет последним. Каждая новая личность мисс Р. нравилась мне меньше предыдущей – кроме, само собой, Бет, которая, несмотря на слабость и беспомощность, все же располагала к себе. В ту ночь, лежа без сна (даже у тех, чья совесть чиста, наступает возраст, когда сон больше не спешит на помощь утомленному разуму, и пусть я еще не старый, но часто подолгу не могу уснуть), я снова и снова, будто пытаясь разгадать шараду, перебирал в уме четырех девушек: Элизабет – апатичная, глупая, бессловесная, но почему-то самая стойкая из четырех; Бет – добрая и чуткая; Бетси – дикая и своенравная; Бесс – вульгарная и мелочная. Я понимал, что никто из них не может претендовать на роль настоящей, полноценной (все они были неполноценны по определению!) мисс Р. и одновременно не может считаться самозванкой. Мисс Р. вобрала в себя черты всех личностей, хотя, признаться, при мысли, что глупость Элизабет, слабость Бет, злоба Бетси и высокомерие Бесс соединятся в одном человеке, мне захотелось спрятаться под одеялом!

Я представлял себя (надеюсь, читателя не смутит такое сравнение) Франкенштейном со всеми материалами наготове, и мне снилось, будто я крою и сшиваю куски, пытаясь кое-как вырезать злобу Бетси и оставить то немногое, что в ней есть хорошего, пока три другие личности стоят рядом, ожидая своей очереди, и насмехаются надо мной.

На следующее утро, когда я сел за стол и разложил по порядку свои записи, из приемной послышался удивленный голос мисс Хартли, затем дверь распахнулась, и в кабинет, точно фурия, ворвалась Бетси, бледная и дрожащая.

– В чем дело, старый дурак? – крикнула она, даже не прикрыв дверь. – Выходит, ты выбрал эту мерзкую, надменную, холодную стерву[7], чтобы она нами командовала? Думаешь, я тебе позволю? Считаешь…

– Закройте, пожалуйста, дверь, – спокойно сказал я, – и следите за выражениями. Пусть вы не леди, но перед вами джентльмен.

Бетси засмеялась. То, что, разозлив меня, она навредила самой себе, нисколько ее не заботило. Клянусь, мне даже показалось, будто она хочет меня ударить. Она подошла к столу и, перегнувшись через край (какое счастье, подумал я, что стол массивный и она не может до меня добраться), заорала мне прямо в лицо:

– Псих! Что ты с нами делаешь?

– Моя дорогая Бетси, – умоляюще сказал я, – прошу, возьмите себя в руки. Мы не сможем ничего обсудить, пока вы в таком возбуждении.

Она немного успокоилась, хотя по-прежнему стояла вплотную к столу, с трясущимися руками и сверкающими глазами. Все еще опасаясь, что она бросится на меня, я медленно подался назад, к стене, и, стараясь не повышать голос, попросил Бетси сесть.

– Так у нас ничего не получится, – добавил я. – Давайте не будем вести себя, как два диких зверя, а спокойно, по-человечески сядем и поговорим.

Увидев, что я не боюсь, она сникла, покорно уселась в кресло напротив меня и, все еще сжимая кулаки, отвернулась в другую сторону. Впервые после появления Бетси я немного расслабился. Осторожно пройдя мимо нее, закрыл дверь и снова сел за стол.

– А теперь, моя дорогая, расскажите, что вас так сильно расстроило.

– Видишь ли, – начала она, как будто собираясь поведать мне о великой несправедливости, – мы с Лиззи и Бет – твои старые друзья, и, пусть даже я тебе не нравлюсь, нечестно делать главной бог знает кого.

– Я никого не делаю, как вы выражаетесь, главной. Бесс просто еще одна личность, такая же, как вы, как Бет, как Элизабет.

– Она не такая, как я. Она ужасная.

Я улыбнулся – кто бы говорил.

– Моя цель не выбрать одну из вас, а уговорить вас всех снова стать одним человеком. С чего вы взяли, что я отдаю предпочтение Бесс?

– Она так сказала, – обиженно пробормотала Бетси.

Дело приобретало интересный оборот. Слова Бетси навели меня на мысль: возможно, мне удастся определить границы сознательного существования каждой из личностей. А когда я заставлю их общаться между собой, до заветной цели останется совсем немного.

– Но как? – воскликнул я, и Бетси удивленно повернулась. – Как вы и Бесс разговариваете? – уже спокойнее переспросил я.

– Выходит, есть на свете то, чего старик не знает? – развеселилась вдруг Бетси. – А почему, собственно, я должна тебе рассказывать? – Она откинулась в кресле. – Может, я вообще при ней ничего говорить не стану, а? Как тебе такое? – Бетси встала и взглянула на меня сверху вниз. – Ты не можешь одновременно быть другом и мне, и ей, – заявила она и направилась к двери.

– Бетси! – Я поспешил ее остановить, но, когда она обернулась, увидел полный снисходительного презрения взгляд. Сердце мое, призна́юсь вам, сжалось от отчаяния – я понял, что упустил Бетси, и она ушла с обидой, а со мной осталась Бесс.

– Что вам от меня нужно? – спросила она, глядя на меня без злобы и в то же время без малейшей симпатии.

– Очень жаль, – холодно ответил я, – что вы попали сюда помимо моей воли. Моя пациентка…

– Мне нет дела до ваших пациентов. Я от волнения наговорила лишнего – надеюсь, вы меня простите. Про то, что одни командуют другими.

– Вы знаете обо всем, что говорилось в этом кабинете после вашего прихода?

– А как же, – удивилась она. – Иногда я волнуюсь и говорю ужасные вещи. Смерть матери…

– Я знаю, – оборвал ее я. – Вы не могли бы вернуться и присесть? Мне очень нужна ваша помощь.

Она колебалась.

– Если вам нужна помощь, я задержусь на минуту, но раз я не пациентка…

– Я не стану присылать вам счет за услуги, – заверил я, и Бесс вернулась. Как только она села в кресло, я спросил: – Скажите, почему вы отрицаете возможность существования внутри вас другой личности?

Она облизнула губы, беспокойно осмотрелась – вдруг ей достанется от Бетси за излишнюю болтливость – и наконец сбивчиво заговорила:

– Мне было очень плохо после смерти матери, и я только начала приходить в себя. Если я стану думать, будто кто-то говорит мне, что делать, меня точно сочтут безумной и, возможно, упекут куда-нибудь, а тетя Морген заберет все деньги.

– Ясно. А если я скажу, что не считаю вас безумной и что вместе мы можем справиться с вашей болезнью, вы согласитесь мне помочь?

– Если и правда есть кто-то еще, – медленно произнесла она, – я все равно сильнее. Тогда в Нью-Йорке я ее прогнала. Так зачем мне тратиться на ваши услуги, если я могу избавиться от нее сама?

Мне показалось, что я тоже начинаю сходить с ума.

– Мисс Р., я взялся за ваш случай по доброте души, а еще потому, что доктор Райан – мой друг. С тех пор, не преследуя никакого интереса, кроме научного, ставя целью исключительно ваше благополучие, не желая иной награды, кроме как однажды увидеть мисс Элизабет Р. здоровой и счастливой, я постоянно натыкался на грубость и сопротивление. Только Бет пыталась хоть как-то мне помочь, но она слишком слаба, чтобы стоять на своем. Будь моя воля… – я все-таки не удержался и повысил голос, – …будь моя воля, мисс, я бы вас хорошенько выпорол и научил хорошим манерам. А так вы не оставляете мне выбора – я отказываюсь продолжать лечение. Отныне, мисс Р., нас с вами ничто не связывает.

– О, доктор Райт, – в слезах воскликнула она, – чем я вас так рассердила?

Это было выше моих сил. Не говоря ни слова, я поднялся из-за стола и вышел из кабинета, оставив поле битвы врагам, победоносно хохотавшим мне вслед.

Думаю, даже самый наивный из моих читателей догадывается, что на этой громкой ноте история моих взаимоотношений с мисс Р. не закончилась. Я был готов без раздумий расстаться с ней, имея для того предостаточно оснований, вот только мисс Р. не хотела расставаться со мной. Я мог с равным успехом произнести свою пламенную речь в пустом кабинете – для бедняжки Бет мои слова звучали будто на иностранном языке, и я просто сотрясал воздух. Уже на следующий день Элизабет пришла снова. Села напротив меня и сказала, что у нее болит голова.

Бетси в ту пору очень полюбила одну злую шутку, которую чаще всего проделывала со своим главным врагом – Бесс (было забавно наблюдать, как переменилась Бетси к ненавистным Элизабет и Бет с появлением четвертой личности), – но иной раз не гнушалась и глупенькой Элизабет или простодушной Бет. Однажды мисс Р. сильно опаздывала на прием, и я уже решил, что она не придет, как вдруг позвонила Бет. Она не могла выбраться из дома, потому что тетя ушла, заперев заднюю дверь, а к передней кто-то (я-то знал, кто, а вот Бет, конечно, было невдомек) придвинул тяжелый стол, и Бет оказалась в заточении. Слишком слабая, чтобы отодвинуть стол, и слишком стеснительная, чтобы вылезти через окно на глазах у соседей и прохожих, она ждала, пока вернется тетя. Когда я отчитал Бетси за ее выходку, плутовка с невинным видом ответила, что хотела подшутить над Бесс, которая собиралась за покупками. Если Бесс останется дома, решила Бетси, другие личности смогут спокойно пойти ко мне.

Бетси нравилось делать остальным мелкие пакости. Несколько раз Элизабет приходила ко мне, совершенно выбившись из сил, потому что Бетси украла и спрятала все ее деньги. Бедняжка Элизабет шла пешком, лишь бы не оставаться дома. Видимо, во время таких прогулок несчастное создание, которым вечно помыкали другие личности, могло хотя бы ненадолго почувствовать себя свободным.

Бесс очень щепетильно относилась к деньгам и ужасно не любила тратить их на других. Она злилась на тетю за каждый пенни, израсходованный на домашние нужды, а сама спускала огромные суммы на одежду и украшения. Излюбленной шуткой Бетси, неизменно доводившей Бесс до бешенства, было, овладев мисс Р., раздавать богатства Бесс первым встречным. Бетси подарила дорогое пальто старушке, которая приходила к ним убираться, щедро подавала милостыню нищим на улице (мне кажется, когда поблизости возникал кто-то, нуждавшийся в деньгах, у Бетси было больше шансов выбраться наружу, поскольку Бесс при мысли, что она лишится драгоценных пенни, приходила в волнение, а волнение делало ее уязвимой; впрочем, возможно, во мне говорит неприязнь к Бесс) и каждый раз издевалась над Бесс, уступая ей место ровно в ту минуту, когда обрадованные люди принимались от всей души благодарить щедрую девушку. Бесс подолгу ходила за покупками и часто думала (как выяснилось, она знала далеко не обо всем, что делала Бетси), будто вернулась из магазина, хотя на самом деле остальные в это время были у меня на приеме. У нас сложилось своего рода тайное общество, и Бетси стояла настороже. В течение нескольких месяцев после моего разговора с Бесс она с радостью охраняла нас, пока я беседовал с Элизабет или Бет. Едва почуяв приближение Бесс, Бетси поспешно выводила мисс Р. на улицу и к приходу Бесс уже стояла, разглядывая какую-нибудь витрину. Кстати, больше всего Бетси любила спортивный магазин в доме напротив. Ее веселило недоумение Бесс: та никак не могла понять, чем ее привлекает спортивный магазин, только знала, что несколько раз ноги сами приводили ее туда и она как завороженная рассматривала теннисные ракетки, удочки и клюшки для гольфа.

Подробно расспрашивая мою пациентку, я с радостью обнаружил, что Бетси, которая без зазрения совести строила каверзы остальным, а потом рассказывала мне о своих проделках, испытывала благоговейный страх перед тетей и иной раз, боясь, что та узнает о ее существовании, держала себя в руках. Похоже, все девушки вели себя хорошо в присутствии тети Морген, и я уверен, что тетя, пусть и понимавшая, что с племянницей творится неладное, понятия не имела о реальном положении дел.

Отношение Бетси ко мне сильно изменилось. Мы по-прежнему не могли полностью доверять друг другу, однако она знала о нашей вражде с Бесс и чувствовала, что, если мне придется выбирать, я выберу добро, а под добром Бетси понимала исключительно себя. Я был очень ей благодарен – сколько раз она помогала мне добиться чего-то от Элизабет или Бет. Я твердо знал: полноценной может стать только та личность мисс Р., которой известны все подробности ее жизни, – и хотел любой ценой сделать сильнее Бет, постепенно подвести ее к полному осознанию себя. Бет уже знала об Элизабет, и я рассказал им обеим о Бетси и Бесс, долго и терпеливо объясняя, что к чему. Проникнуть в мысли Бетси и Бесс они по-прежнему не могли, да и сами Бетси и Бесс время от времени полностью вытесняли друг друга, так что Бетси ничего не знала о Бесс, а Бесс – о Бетси. Чем ярче становились черты каждой из четырех личностей, тем больше они отдалялись друг от друга, и там, где раньше была трещина, теперь зияла пропасть.

Я постепенно привык к нашей небольшой компании, нам было весело вместе. Элизабет и Бет поражались тому, что Бетси все о них знает, и, думаю, Бетси по-своему к ним привязалась. Бет она всегда недолюбливала, а вот Элизабет взяла под опеку и несколько раз выручала в беде, хотя та даже не просила. Неутомимая Бетси то и дело развивала какую-нибудь бурную деятельность. Дважды очень усердно, но не очень аккуратно постирала и погладила все вещи Элизабет. А один раз Бесс надела блузку, которую Бетси только что погладила, и Бетси, разозлившись, вылила ей на голову чернила. Конечно, несмотря на заботу Бетси, Элизабет по-прежнему была объектом ее шуток, только теперь, когда Элизабет попадалась в расставленную ловушку, мы знали: Бетси будет искренне просить прощения и уверять, что ловушка предназначалась для Бесс.

В моих записях неоднократно упоминаются проделки неуемной Бетси. Она постоянно что-то разливала, рвала или прятала. Уходила подальше от дома, заведя Бет или Элизабет в незнакомый район, и бедняжкам ничего не оставалось, как плестись домой, еле передвигая уставшие от быстрого шага Бетси ноги. Однажды ночью запустила Бесс под одеяло пауков, так что та верещала на весь дом. Бетси дарила мне всякие мелочи, украденные со стола Бесс, а как-то принесла красную коробку из-под конфет с собственными письмами, которую взяла у Элизабет. Я показал коробку Элизабет – она была потрясена, однако призналась, что начала получать письма еще во время работы в музее. Как ни странно, когда выяснилось, что письма писала Бетси, их с Элизабет взаимная привязанность стала только крепче. Бетси теперь редко – только будучи в дурном настроении – мучила Элизабет болями и вымещала всю злость на Бесс, а узнав, что я не одобряю такое поведение (жалости к Бесс я, впрочем, тоже не испытывал), перестала делиться со мной подробностями своих шуток, и в течение нескольких недель я почти ничего не знал о Бесс. Бетси не хотела рассказывать, а Бет и Элизабет не могли.

Это время, которое я позволю себе назвать золотой порой мисс Р., внезапно закончилось, когда в один прекрасный день вместо Элизабет, Бет или Бетси мисс Хартли, к моему удивлению и ужасу, ввела в кабинет Бесс. Я почти забыл ее острое лицо с колючим взглядом, неприятный голос, грубые манеры, и мне не доставляло никакой радости видеть их снова. Я хотел как следует подготовиться к этой встрече, но не успел. Бесс метнулась к креслу, села и снисходительно улыбнулась.

– Должно быть, не ожидали меня увидеть, – сказала она и, когда я коротко согласился, добавила: – Надеюсь, вы не держите на меня зла.

– Нет, – соврал я.

– Видите ли, после недавней смерти матери я сама не своя.

– Мне жаль, – сухо ответил я, – что вы еще не оправились после потери.

Она взглянула на меня с подозрением и, устроившись поудобнее, пояснила:

– Поэтому я пришла. Восстановление идет не так быстро, как должно, и меня беспокоит мое здоровье.

– Напомните, когда это случилось? Как давно умерла ваша мать?

– Три недели назад.

– По-прежнему три недели? – удивился я. – Я точно помню, вы сказали…

– Наверное, я знаю, когда умерла моя собственная мать, – оборвала меня Бесс.

– Разумеется. Так в чем причина вашего беспокойства?

– В смысле – почему я считаю себе беспокойной? Я всегда такой была, с детства.

– Я хотел сказать, что именно вас беспокоит? Головные боли, к примеру, или бессонница?

– Я… – Бесс замялась, а потом быстро произнесла: – Мне все время страшно. Кто-то пытается меня убить.

– В самом деле? – переспросил я, а сам подумал о трех людях, которые с удовольствием убили бы ее, если бы только могли. – С чего вы взяли?

– Знаю – и все тут. Им нужны мои деньги.

– Ясно. Зачем им вас убивать?

– Она меня ненавидит. Позавчера, когда я спускалась по лестнице, она схватила меня за ногу, и я чуть не упала. А сегодня я резала помидоры для сэндвичей, так она перевернула нож и порезала меня.

Мне показалось, Бесс вот-вот заплачет. Она продемонстрировала мне левую руку, кое-как обмотанную носовым платком. Я встал из-за стола, подошел к ней и, размотав платок, осмотрел рану. Она была неглубокая, но, видимо, кровь – на радость Бетси – долго не останавливалась.

– Едва ли она хотела вас убить. Бетси не…

– Бетси? – крикнула она. – Кто сказал, что это Бетси? Нет никакой Бетси.

– Тогда кто же, по-вашему, пытается вам навредить? Ваша тетя?

Притворяться, что подозревает тетю, Бесс не стала. Опустив глаза, она медленно обмотала руку платком.

– Я левша. Ничего не смогу теперь делать.

Эти слова привлекли мое внимание. Элизабет, Бет и Бетси были правшами.

– Мне кажется, – осторожно сказал я, – страх пройдет, если вы перестанете отрицать существование Бетси. Так вы хотя бы не будете думать, что ваша жизнь в опасности. Бетси не может навредить вам, не навредив себе.

– Нет никакой Бетси.

– Хорошо. Значит, это вы принесли пауков в собственную постель?

Бесс удивленно уставилась на меня.

– Кто вам сказал?

– Бетси.

Она понурилась и отвела взгляд. Во мне проснулась жалость. Бесс отчаянно не хотела признавать, что внутри мисс Р. может существовать другая личность, и тем самым ей, видимо, удалось вытеснить Элизабет и Бет. Однако Бетси была куда сильнее и загнала бедняжку Бесс в угол: или она смиряется с существованием Бетси, или находит другое объяснение тому, как в ее постели оказались пауки, как она порезала руку и как едва не упала с лестницы.

– Послушайте, – заговорила она наконец, подавшись вперед, как будто боялась, что нас могут услышать, – деньги – мои, я никому их не отдам. Даже тетя Морген это признае́т. И я не позволю ни какой-то там Бетси, ни кому-то еще притвориться мной и забрать деньги.

– Но дело ведь не в деньгах, подумайте…

– Конечно, в деньгах, в чем же еще, – резко перебила она. – Вы, идеалисты, верите, будто можно изобрести что-то получше денег, вот только когда приходит время платить…

– Юная леди, – теперь уже я не дал ей закончить, – я не позволю оскорблять себя человеку, который толком не понимает, что говорит. Меня не интересует, чьи это деньги или что там думает тетя Морген. Меня интересует только…

– Я так и знала, – холодно сказала Бесс. – Но учтите: если вы сговорились с тетей Морген насчет этой вашей Бетси и хотите избавиться от меня и забрать деньги… так вот, имейте в виду: что бы тетя Морген, или эта Бетси, или кто-то еще вам ни обещали, деньги – мои, и я предложу вам более выгодную сделку. Это не пустые слова.

– Боже правый, – только и смог выговорить я, – боже правый, моя дорогая мисс Р.! Какое ужасное… то есть это возмутительно!

Я буквально лишился дара речи. Хватал ртом воздух, не в силах подобрать слова, и наверняка раскраснелся. Она, по-видимому, поняла, что мое потрясение не наигранное, и даже немного замешкалась, прежде чем сказать:

– Если я не права, то немедленно перед вами извинюсь, доктор. Но я считаю, вы должны знать: у меня одной есть что вам предложить. Поймите, если кто-то посулил вам деньги и вы поверили, я только сделаю вам одолжение, убедив, что вас обманули. Потому что деньги…

Если бы я не знал, что за ее словами кроется страх, со мной бы, наверное, случился удар. Несмотря на охватившее меня немое бешенство, под маской наглой самоуверенности я заметил дрожащие губы, а среди надменных жестов – беспокойные движения правой руки: она то и дело касалась повязки на левой, теребила платок, перебирала пальцами воздух, сжималась в кулак, словно в ней был… Позабыв про свой гнев, едва слушая бесконечный монолог Бесс о деньгах, я как бы ненароком подтолкнул в ее сторону блокнот, и он заскользил по полированной поверхности стола. За блокнотом последовал карандаш – правая рука Бесс схватила его и, пока бедняжка продолжала рассуждать об обязательствах, сопряженных с богатством, и роскоши, которой она лишена из-за тетиной расточительности, принялась царапать что-то в блокноте. С глубоким вздохом откинувшись в кресле, я улыбался и кивал, точно величественный идол, наблюдающий, как на его алтаре жарят целого ягненка. (Я человек, не чуждый религии, хотя и сомневающийся, но здесь сравнение напрашивается само собой. Мое удовлетворение было совершенно земным, сродни злорадству, а поскольку Всевышний, я уверен, не знает таких низменных чувств, я выбрал языческого идола.) Так или иначе, я следил за карандашом (незаметно для Бесс, разумеется) гораздо внимательнее, чем за рассказом о грандиозных, хотя и несколько иллюзорных планах Бесс, которая собиралась содержать больницы и создавать благотворительные учреждения для бедных.

«Конечно», – время от времени кивал я. «Непременно». «Вовсе нет». Понятия не имею, с чем я тогда соглашался, но думаю, она все равно меня не замечала, как не замечала движений собственной руки, усердно выводившей что-то в блокноте. Увидев, что первая страница полностью исписана, я снова как бы невзначай протянул руку к блокноту (мне кажется, выхвати я его у Бесс, она бы и тогда не прекратила своих излияний) и оторвал лист. Рука замерла над столом, как будто готовилась писать дальше.

– Ну разве я не права, дорогой доктор? – спросила Бесс.

Я поднял на нее глаза и, задумчиво покачав головой, сказал, что вопрос очень сложный. Она вздохнула – юной девушке так тяжело справляться с этим в одиночку, – и монолог продолжился, а я впился взглядом в блокнотный лист.

«доктор ронг адвокаты тети м не получит денег бедная бесс спросите ее спросите где моя мама что говорит тетя м спросите ее спросите она не говорит правду спросите ее я здесь я здесь а она нет не получит денег бедная бесс бетси смешно»

Карандаш все писал и писал. Я прикрыл рукой лежавший передо мной лист, посмотрел на Бесс и, дождавшись, когда она замолчит, чтобы перевести дыхание, спросил:

– Моя дорогая мисс Р., что вы сделали со своей матерью?

Наступила мертвая тишина, затем раздался хнычущий голос:

– Вы снова сердитесь, доктор Райт. Что я сделала не так?

– Ничего, ничего, – сказал я, словно успокаивая капризного ребенка, – ничего, Бет.

– Вы теперь редко меня зовете. Мне кажется, я вам больше не нравлюсь, вы предпочитаете разговаривать с Бесс. Вот уж не думала, что вы променяете меня, свою милую Бет, на нее, но раз вы…

– О, Бет, – со вздохом ответил я. – Я только хотел, чтобы она рассказала мне о смерти вашей матери.

– Если я вам мешаю, просто не зовите меня больше. Можете все время проводить с Бесс – я не буду знать. А я-то думала, что нравлюсь вам.

– О нет, – устало проговорил я, – лучше уж Бетси.

– Прекрасно, – ухмыльнулась она. – Никогда бы не подумала, дорогой доктор Ронг, дорогой-предорогой доктор Ронг, что ты будешь молить о Бетси, как молят самого…

– Хватит, – оборвал ее я, – не надо богохульства. Мало того, что я вконец измучился со всеми вами, так я еще и виноват?

Она злобно хихикнула.

– А с карандашом ты ловко придумал. Я не могла выбраться, пока ты ее не отвлек. – Посерьезнев, она добавила: – Она пришла из-за тети Морген.

– Мне показалось, у нее что-то произошло. Бесс ни за что не пошла бы на прием, за который потом придется платить, не будь у нее на то серьезной причины.

– Ну, – задумчиво сказала Бетси, – во-первых, ей было страшно. Ты же знаешь, она порезалась. – Плутовка сделала смиренное лицо. – Но тетя Морген решила написать адвокатам, и поэтому Бесс пошла к тебе – я все это написала.

– Я не совсем понимаю. Речь идет о ее драгоценных деньгах?

– Именно. Тетя намеревается сказать адвокатам, что ее племянница не может распоряжаться деньгами, потому что… – Бетси замялась. С ее лица не сходило наивно-печальное выражение. – …потому что после смерти матери она стала очень беспокойной. – И тут Бетси спросила прямо: – Ты согласишься за деньги сказать адвокатам, что она здорова?

– Само собой, я не стану заниматься такой ерундой. Мне не нужны деньги, по крайней мере от нее, и я не намерен обсуждать ее здоровье ни с адвокатами, ни с кем бы то ни было еще. Кроме того, я больше не хочу слушать эти безумные разговоры о деньгах. Я не счетовод, не банковский служащий – меня интересуют живые люди, а не бухгалтерские книги…

– Тра-та-та, тра-та-та, вышла пчелка за крота.

– А еще, – заявил я, – мне хотелось бы знать, какую роль во всем этом безобразии сыграли вы, мисс Бетси?

– Я? Тра-та-та.

– Возможно, тете показалось, что вы не владеете собой, когда речь заходит о деньгах… могли вы как-то неразумно повести себя при ней?

– Тра-та-та. – Бетси с невинным видом подняла глаза кверху.

– Не удивлюсь, если вы, например, порвали или спалили у тети на глазах какую-нибудь крупную купюру…

– Например, зажгла сигарету от десятидолларовой банкноты? Тра-та-та.

– Понятно.

– Я кое в чем убедила Бет, – созналась Бетси. – Сказала, что в последнее время ты говоришь только с Бесс. Я подумала, если ты узнаешь, как Бет обидно, то станешь лучше обращаться со всеми нами.

– Жестоко.

– Скажи об этом Бет, – ухмыльнулась Бетси, и через секунду на меня уже глядела заплаканная Бет. – Я не хочу с вами разговаривать, – сказала она.

– Бет, – с раздражением начал я, – уверяю вас, до сегодняшнего дня я несколько недель не видел Бесс. Она пришла сама, я ее не звал, и, поверьте, она мне крайне неприятна. Вам совершенно не из-за чего расстраиваться. Я врач, и, чтобы добиться успеха в вашем лечении…

– Если она вам не нравится, тогда почему вы все время разговариваете с ней, а не со мной? – обиженно спросила Бет.

– Бетси, Бетси, что же вы наделали! – в отчаянии воскликнул я.

– Она просто ревнует, – пояснила Бетси. – Потом перестанет. Тра-та-та, – хихикнув, добавила она.

– Вы меня совсем не слушаетесь, – устало пожаловался я.

– А ты знаешь, – она вдруг превратилась в прежнюю, капризную Бетси, – знаешь, что, оставь вы меня в покое, я бы сейчас была свободна? Я бы… – Она резко замолчала, а когда я вопросительно посмотрел на нее, отвернулась.

– Продолжайте, Бетси.

– Нет. И потом, если я расскажу про Робина, ты разозлишься и возненавидишь меня еще больше, ведь это было кое-что очень нехорошее. Остальное тоже рассказывать не буду – чтобы ты не узнал про Робина.

– А если я пообещаю, что не буду злиться?

Она рассмеялась.

– Тра-та-та. Промолвил крот: «Пчела, пчела, ты мне так мила, ты будешь моей, дорогая пчела?» Ты умеешь петь, доктор Ронг?

– Довольно плохо. Бетси, я уверен, во всем этом, даже в вашей бессмыслице, есть какая-то логика, и я во что бы то ни стало хочу ее понять. В решающие минуты жизни мисс Р. возникает кто-нибудь из вас и сбивает меня с толку. Вы болтаете всякую чепуху, когда я требую факты, бормочете бог знает что, когда я задаю важные вопросы, насмехаетесь надо мной.

– Тра-та-та. По мне, так я веду себя очень хорошо.

– И я заметил, что стоит мне в разговоре с вами или Бесс копнуть поглубже, вы исчезаете, подсылая ко мне Бет, нежное создание с глазами на мокром месте, и мои вопросы остаются без ответа. Полагаю, вы вдвоем можете рассказать то, что я пытаюсь выяснить, – я на вас рассчитываю. Поэтому…

– Бет все равно не придет, – хихикнула Бетси. – Бет злится – Бетси веселится. Я знаю, как ее порадовать: бутылка вина – и сияет она, доктор Ронг – и…

– Бетси, ради всего святого!

– И кто теперь богохульствует? – весело спросила она.

Меня вдруг осенило.

– Я хочу, чтобы вы передали тете записку. Я скажу вам, что в ней будет, вы ведь все равно прочтете. Я попрошу мисс Джонс заглянуть ко мне в любое удобное для нее время, чтобы мы могли обсудить лечение ее племянницы.

Хотя я сомневался, стоит ли давать подобное поручение Бетси, по большому счету, выбора у меня не было. Я не хотел отправлять сообщение почтой и не мог доверить его ни Элизабет, которой дома скорее всего не позволят долго находиться в сознательном состоянии; ни Бет, такой же бесправной и к тому же затаившей на меня обиду; ни Бесс, которая, без сомнения, увидит в нем угрозу своему благополучию. Конечно, я мог бы позвонить мисс Джонс, но мне, если честно, хотелось побеседовать на моей территории – в моем кабинете, в окружении книг, за крепким столом. Я боялся, что она поднимет меня на смех, а ведь у меня к ней было весьма деликатное дело.

Все эти мысли пронеслись у меня в голове, пока я писал записку, в которой всего лишь просил мисс Джонс зайти ко мне, чтобы поговорить о здоровье ее племянницы. Бетси, сидя в кресле, напевала что-то себе под нос. Я протянул ей сложенный лист бумаги и для верности добавил:

– И ничего не говорите Бесс.

– Хорошо, – ответила она, а потом медленно добавила: – если получится. – И, подгоняемая, судя по всему, страхом, в котором она прежде не признавалась, Бетси выпалила: – Мне кажется, она с каждым разом все сильнее.

Я взглянул на ее испуганное лицо и спокойно сказал:

– Я верю, мы ее одолеем. Не надо бояться.

– Мамина Бетси не должна плакать.

И она торопливо вышла из кабинета.

Итак, я отправил записку и получил ответ, который меня ужасно раздосадовал. Два дня спустя пришло письмо, и каково же было мое изумление (хотя, поверьте, мой читатель, я сразу заподозрил неладное), когда я прочел:

«Мой дорогой доктор Райт, полагаю, то, что вы написали, было не всерьез, а если я ошибаюсь, по вам плачут розги. Я бедная одинокая женщина, а вы старый проказник. Искренне ваша, Морген Джонс».

Стиль этого тщательно написанного причудливого послания показался мне очень знакомым, и пусть оно меня изрядно повеселило, я прекрасно понимал, что сделал большую глупость, решив, будто могу довериться Бетси с ее притворным дружелюбием. Меня подкупили ее живость и готовность помочь. Когда же я представил, что получила мисс Джонс якобы от меня, то готов был ругать себя последними словами. Правда, эта невиданная прежде наглость Бетси окончательно укрепила меня в мысли, что дело не терпит отлагательства. Выбранная мной тактика терпеливого наблюдения оказалась недальновидной: Бетси становилась все распущеннее, а Бесс – все настойчивее. Сила в знании, сказал я себе и решил, что попробую получить это знание у мисс Джонс, а затем, вооружившись им, коварно атакую ее племянницу с фланга.

Кроме того, меня пугали гадкие уловки, на которые Бетси могла пойти, чтобы не допустить моей встречи с мисс Джонс. Я никак не мог понять, почему Бетси так боится тетю. В том, что препятствия мне чинит Бетси, я нисколько не сомневался, а вопрос об авторстве полученного письма отпал сам собой. В тот же день на пороге моего кабинета возникла несчастная, безропотная Элизабет, вскоре уступившая место Бет, которая в течение десяти минут плакала и осыпала меня упреками. Однако никакие ухищрения не помогли мне выманить Бетси. Я просил по-хорошему, звал, ругался, умолял, но появилась только Бесс, и мне пришлось выслушивать жалобы на тетю, задумавшую какие-то махинации с ее банковским счетом.

Никогда еще общество Бесс не было таким утомительным. Я делал многочисленные попытки ее прогнать, но она, точно незваный гость, не желала уходить. На мои вопросы она отвечала либо пустым взглядом, либо какой-нибудь глупостью, сводя все к успевшим мне порядком надоесть деньгам. Снова и снова я пытался обрисовать Бесс положение вещей, пытался объяснить, что она всего лишь четверть полноценного человека и есть другие личности, которые живут в том же теле и наравне с ней претендуют на сознание мисс Р., однако всякий раз, когда я хотел подвести черту, уверенный, что теперь она точно поняла, Бесс отворачивалась и меняла тему разговора на свою излюбленную. Мне в самом деле казалось, что она охотно променяла бы три четверти своей сознательной жизни на три четверти положенных ей денег. Я положил ей под руку карандаш, но обиженная Бетси отказывалась писать, и в конце концов я не выдержал:

– Мисс Р., так не может больше продолжаться. На сегодня все, продолжим в другой раз, после того, как я побеседую с вашей тетей.

– О чем это вы хотите побеседовать с моей тетей? – с подозрением спросила Бесс.

– Я должен рассказать ей о вашем состоянии, – не подумав, ответил я.

– Что вы ей скажете? – Бесс становилась все настойчивее, и я забеспокоился. Она подалась вперед и повторила вопрос: – Что вы ей скажете?

– Просто поделюсь своим мнением относительно вашего душевного здоровья.

Рука начала писать, и все мое внимание теперь было приковано к ней. Бесс заметила это и тоже опустила глаза.

– Я делала так раньше, – прошептала она, с ужасом глядя на пишущую руку. – Она движется сама по себе.

Зрелище внушало Бесс страх и отвращение и одновременно завораживало ее – она не пыталась убрать руку, а, напротив, склонилась к блокноту. Затем последовало некое подобие беседы: Бесс приглушенным, как будто простуженным голосом разговаривала с собственной рукой. Рука написала в блокноте: «глупая глупая глупая не дай ему уйти он тебя не любит»

Бесс: Кто? Кто меня не любит?

Рука (я буду называть ее Бетси, так как писала явно она): робин тебя или кофе или чай на меня ты не серчай

Бесс: Чего ты хочешь? Зачем ты пишешь? (Обращаясь ко мне): Я ее даже не чувствую, она двигается, а я ничего не могу сделать.

Доктор Райт (обращаясь к Бетси): В самом деле, нехорошие вещи происходят в последнее время.

Бетси: тра-та-та

Бесс: Так вот, как я порезалась.

Бетси: в следующий раз отрежу тебе голову ха ха бе бе бесс

Доктор Райт: Бетси, я, пожалуй, прощу вам все эти наглые выходки, но будет ли ваша тетя столь же великодушна?

Бетси: тетя злится бетси веселится

Бесс: Ее тетя? Она имеет в виду тетю Морген?

Бетси: выйди замуж за крота замарашка бесс

Доктор Райт (в некотором замешательстве): Вот уж не ожидал такой чести. Бесс, это Бетси. Я думал, вы знакомы.

Бесс: Вы, наверное, шутите, доктор, или хотите меня напугать, только знайте, это не делает вам чести. Вы думаете, достаточно сказать «Бетси» – и я прибегу. Как же вы не понимаете – со мной так нельзя. Я готова быть умницей, готова помогать, но я не позволю делать из меня дуру.

Бетси: мерзкая гадкая дрянь

Бесс: Не подумайте, доктор, я не такая. Уверяю вас…

Доктор Райт: Я давно знаю Бетси.

Бетси: старик хорошо знает я не послушная бесс поймет однажды бесс дорогая прочь уходи прочь живи в другом месте не возвращайся найди кого побогаче

Бесс: Я знала, что рано или поздно речь зайдет о деньгах. Все думают, раз я стану богатой, меня можно обманывать.

Бетси: бедная бесс нет больше денег не дай ему уйти

Бесс: Кому?

Бетси: старый доктор деньгозабиратель скажи тете м

Доктор Райт: Бетси, запомните, я не потерплю больше выходок.

Бетси: лучше припрячь копилку отправились в лес

Бесс (резким движением оторвав руку от стола): Это выше моих сил! Мои собственные пальцы схватили карандаш и говорят мне всякие гадости, вы обманом пытаетесь выманить у меня деньги, тетя Морген злится, а я всего лишь хочу, чтобы меня оставили в покое, – мне больше ничего не нужно!

Доктор Райт: Похоже, вы не верите в то, что мной движут самые добрые намерения. Я умываю руки.

Бесс (снова начиная писать): Опять не слушается… Вы можете ее остановить доктор?

Бетси: за копилкой отправились в лес элизабет бет бетси и бесс

Доктор Райт: Бетси, а если вы не пойдете, то пошлете вместо себя Элизабет?

Бетси: тра-та-та

– Кажется, мне пора, доктор Райт. – Элизабет встала и надела на правую руку перчатку. – Тетя удивится, если я опоздаю.

– Она будет волноваться? – спросил я, поднимаясь из-за стола.

– Нет-нет, она ведь знает, где я. Просто она не любит ждать, когда дело касается ужина.

– В таком случае до свидания, увидимся послезавтра.

Она остановилась в дверях и посмотрела на меня через плечо.

– Тра-та-та.

Дверь за ней закрылась.

У меня есть свидетельства той беседы между Бетси и Бесс. Написанное Бетси я сохранил в первоначальном виде, а слова Бесс записал. Насколько я знаю, они повторили этот странный спектакль всего один раз по настоянию Бесс – во время следующего визита мисс Р. Бетси опять не желала появляться, и я не замечал никаких признаков ее присутствия. Мы быстро поговорили с Элизабет и еще быстрее – с Бет, которая все еще сердилась на меня. Резко замолчав, она уступила место Бесс – той не терпелось со мной поговорить, и, пренебрегая элементарными приличиями, она перебила Бет на полуслове. Она подумала, с серьезным видом сообщила Бесс, и пришла к выводу, что несправедливо обвинила меня в обмане (не забыв упомянуть, что ее мать умерла три недели назад и с тех пор она сама не своя). Ей очень понравилось, как ловко я заставил ее руку писать саму, и хотелось, чтобы я сделал это снова. Я ведь смогу, правда? Пожалуйста?

Движения руки, пишущей в блокноте, пугали и одновременно зачаровывали Бесс. Это чувство сродни трепету, который ощущаешь, когда тебе передают твои собственные слова, сказанные во сне, или волнению, которое охватывает, когда гадалка предсказывает тебе судьбу. Полагаю, есть нечто особенное в том, что кто-то вдруг становится причастным к твоим тайнам. Я и сам испытывал подобное. Так или иначе, мисс Бесс, глубоко впечатленная разговором с собственной правой рукой, мечтала его повторить. Судя по охватившему ее волнению, бедняжка надеялась уличить меня и Бетси в сговоре, торжественно обвинить нас в посягательстве на ее жизнь и состояние и победоносно вырваться из сплетенной нами паутины. Что касается последнего, боюсь, ее ждало разочарование.

Итак, мы заняли свои места: Бесс – с блокнотом и карандашом в правой руке (я обратил внимание на то, как неестественно, в отличие от Бетси, держит его левша Бесс), я – с записной книжкой, спрятанной на полке под столом, чтобы Бесс не заподозрила меня в чем-то вроде письменного чревовещания. Прошло несколько минут. Бесс пожирала взглядом руку, я с изумлением наблюдал за Бесс, а Бетси, похоже, витала где-то в облаках. Наконец Бесс, подавшись вперед, заговорила с рукой:

– Ну же! Дома ты ничего не писала, потому что боялась. А я не боюсь – я пришла сюда и жду тебя, и если в тебе есть хоть капля смелости, покажись, не то я до колик буду смеяться над твоей глупостью.

По опыту я знал, что так она ничего не добьется – на Бетси не действовала грубость, – и потому тихо сказал:

– Если смените тон и будете называть ее по имени, возможно, она придет.

– Много чести, – с презрением ответила Бесс. – Я только хочу доказать, что ее не существует и мне не о чем беспокоиться. Это всего лишь, – она насмешливо перевернула правую руку ладонью вверх, – всего лишь мое воображение. А вы, значит, верите, доктор?

– Бетси, – полушутливо позвал я, – теперь ваша очередь меня защищать.

Встрепенувшись, рука потянулась к блокноту, и я со злорадством отметил про себя, что Бетси отозвалась только на мою просьбу о помощи.

Сначала рука вывела только: «доктор доктор»

Бесс (ехидно): Похоже, ей больше нравитесь вы, доктор Райт. Может, вы будете держать карандаш?

Бетси: доктор открой мне глаза

Бесс: Бетси, дорогая, надеюсь, ты не обиделась на мои слова?

Бетси: мерзавка

Бесс: Как грубо, а я тут любезничаю. Я даже не верю в то, что ты существуешь, но из вежливости не могу такое сказать. Называю тебя по имени, чтобы тебе и доктору было приятно.

Бетси: бе бе бесс

Бесс: Не очень-то вежливо с твоей стороны. Думаю, вам с доктором стоит знать: со мной лучше вести себя вежливо.

Бетси: вежливо со свиньей

Бесс: Так гораздо лучше. По крайней мере, ты понимаешь, что я говорю. А теперь послушай: мне не нравится, как ты себя ведешь, и я хочу раз и навсегда от тебя избавиться. От тебя и (обращаясь ко мне) от твоего доктора.

Доктор Райт (беззлобно): Кажется, вы уже делали попытки.

Бесс: Теперь у меня получится – малышка Бетси знает. Бедняжке здорово достанется, если она снова будет мне докучать.

Бетси: отрежу тебе голову

Бесс: А сил-то у тебя хватит? Ты опять напала на меня с ножом, но я тебя опередила. Я была начеку. Ну, что ты на это скажешь?

Бетси: спи

Бесс: Нет, правда, ты же совсем слабая. Даже пишешь еле-еле.

Бетси: тра-та-та

Бесс: Думаю, я сделала тебе больно тогда в отеле, и с тех пор ты меня боишься, потому что я сильнее и смогла вернуть тебя домой после авантюры с Нью-Йорком. Бетси, золотце, мне рассказать доктору Райту, куда ты направлялась и что искала?

Бетси (резко присмирев): никто не знает

Бесс: Я знаю, золотце. Помнишь того любезного доктора, угостившего тебя обедом? Хочешь знать, что он мне рассказал?

Бетси: нет

Бесс (с издевкой): Похоже, ты была с ним очень откровенна, милая Бетси.

Бетси: если расскажешь я тоже расскажу

Бесс: И ты знаешь, как все – доктор Райт, тетя Морген, тот славный доктор из Нью-Йорка – будут смеяться на тобой, когда узнают, что ты бродила по городу и плакалась всем подряд, разыскивая свою…

Бетси: тогда я расскажу что сделали вы с тетей морген когда она вошла ты подошла к ней и спросила тетя морген говорит правду она посмотрела на тебя и слегка улыбнулась она была пьяна и тогда ты своими руками…

Бесс левой рукой выбила из правой карандаш с такой жестокостью, что я опешил и уже хотел вмешаться.

– Это ужасно! – Голос Бесс дрожал от злости. – Я вынуждена сидеть здесь и читать бредни какой-то сумасшедшей…

– Выходит, вы все-таки признаете, что Бетси существует? – с иронией спросил я.

– Нет, конечно. Это… – Она задумалась. – Это гипноз.

– Занятно. Вы сделали из меня искусного иллюзиониста.

Бесс медленно нагнулась за карандашом и снова вложила его в правую руку. Затем с ненавистью, подчеркивая каждое слово, проговорила:

– Прощай, милая Бетси. Попрощайся, как хорошая девочка, и я тебя не трону.

Рука с усилием вывела в блокноте: «доктор открой глаза»

– Бетси, – резко произнес я, – вы можете открыть глаза.

Она сделала глубокий вдох и с облегчением сказала:

– Порой мне кажется, будто я хочу сожрать ее изнутри, оставив одну только оболочку. Я выброшу эту оболочку прочь, а потом…

– С ней не очень-то приятно иметь дело, – вздохнул я. – Что вы хотели написать, когда она выбила у вас карандаш?

– Ничего. – Бетси говорила спокойнее, чем обычно, – бесконечное противостояние ее измучило. Подавленная и обессилевшая, она пострадала больше, чем Элизабет и Бет. Заметив мой взгляд и, видимо, прочтя в нем сочувствие, она пояснила: – Мне теперь сложнее выбраться, почти как в самом начале.

Уж не намерена ли Бетси сдаться, подумал я, а вслух сказал:

– Элизабет и Бет не могут ей противостоять.

Бетси слабо улыбнулась.

– А я говорила, что лучше дружить со мной. Говорила, что она хуже.

– Сказать по правде, – признался я, – она во сто крат хуже.

– Я все знала, – задумчиво произнесла она. – Знала, что Лиззи делает и говорит, о чем думает, что видит во сне. А теперь я выхожу совсем ненадолго, когда эта разрешает, и с каждым разом удержаться все сложнее – она настырная. Забавно – после стольких усилий опять оказаться в тени.

– Ни одна из вас не будет «в тени». Когда Элизабет Р. снова станет собой, вы все будете частью целого.

– Как изюминки в кексе.

– Может быть, объясните, почему вы не даете мне увидеться с вашей тетей?

– Не могу точно сказать, – ответила Бетси (и, думаю, она говорила правду). – Я знаю, что-то случится, и я боюсь тетю Морген – наверное, поэтому.

– Что же может случиться? – осторожно поинтересовался я, но вместо ответа Бетси потянулась и состроила гримасу.

– Тра-та-та. Пусть она идет домой – мне лень.

Бесс вдруг поняла, что уже надевает перчатки, и поднялась с кресла.

– Кажется, доктор, – сказала она как ни в чем не бывало, – я больше не хочу играть в вашу игру. Мне все ясно: это что-то вроде гипноза или спиритического сеанса.

Она расчетливо ударила по самому больному, однако я сдержал ярость.

– Я тоже не горю желанием продолжать наш разговор, мисс Р.

– Что ж, тогда всего доброго.

По ее голосу и поведению я сразу понял: она ничего не знает о коротком визите Бетси, а значит, Бетси может по-прежнему появляться без ведома Бесс – при этой мысли я испытал огромное облегчение. Воодушевленный, я попрощался с Бесс и поднял телефонную трубку, чтобы позвонить мисс Джонс. У меня было минут двадцать – пока ее племянница шла домой, – и я решил, что без помощи всезнающей тети мне не справиться с четырьмя мисс Р. А если для этого придется поступиться собственным достоинством – так это издержки моей профессии, строго сказал я себе. Сохраняя предельно деловой тон, я спросил мисс Джонс, не будет ли она так любезна встретиться со мной и «обсудить болезнь ее племянницы». И добавил, что хотел бы, по возможности, сохранить нашу беседу в тайне от мисс Р., поскольку намеревался сообщить мисс Джонс подробности, которые моей пациентке пока лучше не знать. Мисс Джонс таким же деловым тоном охотно согласилась встретиться со мной следующим вечером, единственное, она бы предпочла принять меня у себя дома, пока ее племянница будет на концерте с друзьями.

Должен отметить, что мисс Р. в то время стала намного спокойнее (в борьбе между Бесс и Бетси установилось некое подобие равновесия, и обе понимали, что любая попытка его нарушить может обернуться против обидчицы), что не ускользнуло от внимания мисс Джонс и стало веским аргументом, когда Элизабет спросила меня, можно ли ей в сопровождении кого-то из близких появляться на людях. Как я уже говорил, по большому счету, управлять действиями мисс Р. можно было только физически ограничив ее свободу, и наедине с собой она была вольна делать, что хотела. На мероприятия вроде концертов, где мисс Р. встречались люди, знавшие ее с детства, и где малейшая странность в поведении тотчас привлекла бы внимание, она ходила только с тетей или надежными друзьями. Помимо визитов ко мне, мисс Р. редко отлучалась из дома, и если она выходила одна, то всегда днем и не больше чем на час. Я был уверен, что пресловутое равновесие между Бетси и Бесс, до того хрупкое, что ни одна из них не осмеливалась нанести удар, до сих пор заставляло мисс Р. следить за каждым своим шагом, однако всегда старался выведать у Бетси, где бывает мисс Р. во время своих прогулок. Теперь, с появлением у Бетси соперницы, я больше не боялся нового побега, а когда стало ясно, что для борьбы с Бесс понадобятся все силы, какие есть у Бетси, и, значит, придется прекратить шутки над Элизабет и Бет, перестал опасаться и любимой выходки Бетси – увести их подальше от дома и бросить. Бо́льшую часть времени мисс Р. просто бродила по улицам. Когда главной становилась Бесс, обходила банки, внимательно рассматривая здания, как будто хотела выбрать самое надежное. Иногда – обычно по желанию Бетси – заходила в кафе, где щедро угощалась сладкой газировкой. Однажды, как обычный посетитель, пришла в музей и, переходя из зала в зал, с большим интересом изучала экспонаты, словно видела их впервые. В местах вроде театра мисс Р. не бывала – думаю, из подсознательного страха, что представление может нарушить ее душевное равновесие. Как-то раз она доехала на автобусе до залива и несколько часов любовалась морем. Однако в основном Бесс водила ее по магазинам. Мисс Р. трогала ткани, нюхала духи и тратила деньги на бесчисленные приятные мелочи.

Поэтому мисс Джонс так легко пообещала мне, что племянницы не будет дома во время нашего разговора. А мой холодный тон и заверения в исключительно деловом характере предстоящей беседы, похоже, убедили ее в том, что она может не беспокоиться, принимая меня одна в вечерний час, – ее чести и репутации (о, если бы я только знал, что написала от моего имени Бетси в той записке!) ничего не угрожает. Положив телефонную трубку, я решил, что половина неприятного дела уже сделана.

Неугомонная Бетси предприняла еще одну попытку помешать моей встрече с ее тетей, хотя я сомневаюсь, что плутовка знала о нашей договоренности. Я ожидал увидеть ее на следующий день после телефонного разговора с мисс Джонс, однако, придя на работу позже обычного – меня задержал крайне мучительный поход к зубному, – обнаружил записку, написанную неуверенным детским почерком. Записка была от Бет.

«Милый, дорогой доктор, мне казалось, несмотря ни на что, я вам нравлюсь, и я никогда бы не подумала, что вы захотите от меня избавиться, но, если это так, бедная Бет бессильна. Кроме вас, никому нет до меня дела. И теперь мне всегда будет грустно и одиноко. Искренне ваша, Бет».

Опечаленный и озадаченный этим посланием, я не знал, как разуверить бедняжку. И тут в поисках ручки я заглянул в корзину для бумаг и обнаружил там еще несколько записок. Первую я обычно оставлял для Бетси, когда знал, что задержусь. Под моими словами изящным почерком Бесс было приписано:

«Дорогой доктор, заходила поздороваться. Жаль, не застала вас. Элизабет Р.»

Вторая записка была написана не карандашом, которым обычно пользовалась мисс Р., а моей ручкой. Судя по корявым буквам, ее оставила Бетси.

«я не уйду я останусь ты не можешь меня заставить помни я могу рассказать»

«я буду писать что захочу ты не можешь сделать мне больно я расскажу ему что ты сделал»

Автор третьей записки пытался копировать мой почерк, пытался, надо сказать, не слишком удачно – разве что самая наивная из личностей мисс Р. могла бы поверить, будто записка написана мной, – и тем не менее, с горькой усмешкой подумал я, похоже, именно этот почерк ввел в заблуждение мисс Джонс.

«Мисс Р., я долгое время был с вами терпелив и закрывал глаза на всевозможные глупости, однако больше терпеть ваше отвратительное поведение я не намерен. Сообщаю вам, что я окончательно и бесповоротно решил прекратить ваше лечение. Будьте так добры, не приходите больше на прием. И предупредите вашу тетю. Искренне ваш, Виктор Дж. Райт».

Несмотря на дурной стиль этого послания, оно показалось мне одной из самых изобретательных выходок Бетси, и я попытался представить, как развивались события. Предположим, Бесс зачем-то (возможно, дело, как всегда, было в деньгах) зашла ко мне и увидела на столе записку для Бетси. Мисс Хартли в этот день не работала, и Бесс решила написать пару строк, чтобы я знал о ее приходе. Само собой, Бетси тоже захотелось приложить ручку (простите – я стараюсь избегать двусмысленности, и до сих пор мне это удавалось, но здесь искушение оказалось слишком велико!), и между ними завязался разговор, ядовитый, мучительный, подтолкнувший Бесс к черте, за которой она легко уступила Бетси, и той на некоторое время удалось отвоевать прежние позиции. Затем, злобно хихикая, Бетси со всей тщательностью сочинила записку, в которой я так легко отрекаюсь от мисс Р., и с довольным видом уступила место Бет. Та прочла записку и, по наивности решив, что она от меня, написала жалобный ответ.

Как выяснилось впоследствии, мои предположения были верными, не считая того, что Бетси оказалась еще более изощренной в своей жестокости: она сперва дала прочесть записку Элизабет, а уже потом – Бет, убив тем самым, с позволения сказать, двух зайцев сразу. Ошеломленная и расстроенная, Элизабет не смогла ничего сделать и просто молча удалилась, а Бетси вернулась и с радостью выбросила все, кроме предназначенных мне прощальных слов Бет.

Я должен предостеречь читателя от попыток повторить эту шутку. Она предполагает быструю, обескураживающую смену шутником нескольких обличий, но, если удастся (как в моем случае), оставит неизгладимое впечатление. Вам потребуется недюжинная ловкость, а лучше всего – четыре враждующие между собой личности.

Неожиданно получив отставку, я пообедал в свое удовольствие, надел темный галстук, дополнил его мрачным выражением лица, c каким должен ходить врач, и, забыв обуть галоши, отправился к мисс Джонс. Я шел медленно, прокручивая в голове слова, с помощью которых собирался донести до мисс Джонс всю опасность состояния ее племянницы. Стараясь держаться как можно спокойнее, я не мог отделаться от чувства, что все мы, как в детских играх, выбираем команду, и мисс Джонс – очень сильный игрок, без чьей поддержки мне не обойтись.

Я не беру на себя смелость в подробностях описывать мисс Джонс и жилище, в котором она обитала со своей племянницей. Боюсь, мое отношение к мисс Джонс слишком предвзято, чтобы я мог представить читателю ее точный портрет, дом же я нашел чудовищным. Скажу одно: глядя на мисс Джонс, я видел на редкость непривлекательную крупную женщину, властную, с громким смехом и отсутствием вкуса, полную противоположность миловидной племяннице (хотя с Бетси у них, надо признать, было явное фамильное сходство). Дом, расположенный в самом престижном районе нашего города, строил, по всей видимости, предок мисс Джонс – большой оригинал, чьи представления о прекрасном лучше всего выражал эклектичный стиль, распространенный во времена наших бабушек и дедушек, когда признаком хорошего вкуса и благополучия считалось обилие декоративных элементов. Дом мисс Джонс был не просто некрасивым – он был безобразным. Снаружи его украшали многочисленные детали – тяжелое зрелище для тех, кто предпочитает классический стиль. Облепленный деревянными наличниками и причудливыми башенками, он как будто (да, я злой) был создан той же грубой рукой, что и его хозяйка.

Мисс Джонс, должно быть, разделяла эстетические взгляды создателя дома, поскольку во всем чувствовался тот же дух, которым веяло от башенок на крыше, а с нынешней модой у мисс Джонс было куда больше возможностей изуродовать свое жилище, чем сто лет назад. (И прежде чем мадам, сверкая глазами, поднесет мне образец ярко-красной ткани, поспешу признаться: я, миролюбивый человек, провожу часы досуга в комнате, обставленной по женскому вкусу – к счастью, мечты моей покойной супруги о роскошных интерьерах были ограничены ее средствами. Зато у меня есть мое потертое кожаное кресло, а у вас, сэр?) Если первая хозяйка дома занавесила узкие окна парчой, то сейчас на них красовалось нечто чудовищное – дань последней моде. Мисс Джонс попыталась уравновесить башенки снаружи нагромождением декора (она называла это искусством) внутри. В прихожей, где приземленный человек моего поколения ожидает увидеть напольную вазу, или вешалку, или даже зеркало (я убежден, что при миссис Джонс там стоял инкрустированный столик с расписанной вручную и украшенной бисером подставкой для визитных карточек), мисс Джонс поместила огромную, в натуральную (как я полагал) величину обнаженную статую из черного дерева, столь же некрасивую, как она сама. (Я изо всех сил стараюсь отделаться от навязчивой мысли, что статуя изображала мисс Джонс, и в таком случае по размеру она недотягивала до оригинала. Впрочем, это всего лишь мои предположения, которые я твердо решил не развивать, хотя бы потому, что у скульптуры, в отличие от мисс Джонс, не было волос.) Из прихожей на второй этаж вела лестница, некогда красивая и широкая, а теперь опошленная висевшими вдоль нее картинами, авторство которых мне не хочется приписывать мисс Джонс. Я с содроганием вспоминал эти картины и думал о многих мисс Джонс, которые в день свадьбы, смущенно улыбаясь из-под вуали и сверкая фамильными жемчугами, подаренными отцом по случаю торжества, бросали с этой лестницы букет невесты. А затем представлял, как современная невеста, возможно, даже наша Бетси, стоя под этими картинами, не имеющими ничего общего с образом юного невинного создания, с дерзкой ухмылкой швыряет букет в прихожую, где его хватает черная деревянная рука.

Ну да бог с ним. Я повел читателя окольным путем, но пороки молодости остались в прошлом, и я не желаю видеть их на картинах в чьем-то доме. Довольно. Итак, ноги (без галош!) медленно привели меня из моего уютного дома с камином в прихожую мисс Джонс, и, пока я с опаской разглядывал черную деревянную статую, хозяйка, любезно взяв у меня шляпу и пальто, с неподражаемым видом бросила их на перила лестницы. Совершенно обескураженный, я проследовал за мисс Джонс в гостиную – помещение, непригодное для проживания человеческого существа. Величие форм и буйство цветов, громадная мебель (громадная, впрочем, только для меня и мисс Р., мисс Джонс она приходилась в самый раз), вычурная отделка (модный декор на шторах был далеко не самым ярким примером), причудливые узоры – удивительно, что душевная болезнь мисс Р. до сих пор не приобрела более тяжелую форму. Я робко присел на кресло, обитое оранжевой тканью с рисунком из павлиньих перьев, и обнаружил рядом с собой хрупкую конструкцию из проволоки и блестящих металлических пластинок. От моего дыхания конструкция пришла в движение и стала раскачиваться, как маятник, а я замер, не дыша, боясь испортить ценную вещь. У меня промелькнула мысль, что где-то внутри конструкции предусмотрено место для трубки, но нет – пепельницей служила фарфоровая рука, которая жадно тянулась ко мне, словно хотела схватить мою трубку, а заодно отобрать кисет и спички. Все в этом доме как будто пытается напасть на человека, в который раз подумал я и убрал трубку. Это очень хорошая трубка, и я бы не хотел ее лишиться, а потому был вынужден угоститься сигаретой мисс Джонс. Не чуждая некоторых человеческих чувств, она старалась поддерживать беседу, спрашивая, как у меня дела, нравится ли мне погода, как я нахожу свое кресло и не налить ли мне бренди.

Окончательно застряв в паутине, раскинутой этим странным домом, я согласился на бренди, и мисс Джонс щедро наполнила кубок, который (я дал волю воображению) дед того самого Джонса привез домой среди прочей пиратской добычи. Я поставил кубок на столик рядом с креслом, отчего воздушная конструкция заходила из стороны в сторону. Мисс Джонс, налив себе бренди и прихватив бутылку, устроилась на диване с зелено-розовой обивкой, которая так не шла хозяйке дома.

– Ну, – спросила она прямо, – что вы там собирались мне рассказать?

– Мадам, – (я решил называть ее так, едва услышал ее шаги, опасаясь, как бы фамильярное «мисс Джонс» не расстроило мои планы намеком на то, что я воспринимаю ее исключительно как тетю мисс Р.) – полагаю, вам известно, в каком тяжелом состоянии находится ваша племянница. (Завуалированным упреком в отсутствии интереса к собственной племяннице я надеялся пробудить в ней уважение, ведь меня самого никто бы не посмел обвинить в подобном!)

Она дала понять, что уступает первое очко мне, и я осторожно начал свою заготовленную речь.

– Мне было крайне необходимо обсудить с вами положение дел, поскольку болезнь мисс Р. близится к кульминации, и мы должны без промедлений этим воспользоваться. Если позволите, я бы хотел изложить вам все с самого начала, – (меня словно бес попутал: я твердо решил сказать что-то вроде «нарисую полную картину, чтобы у вас было исчерпывающее представление» и таким образом все же донести мысль о ее равнодушии, а еще намекнуть на то, что племянница, возможно, не всегда была с ней честна, однако я сказал иначе и продолжал – довольно складно – излагать мисс Джонс суть дела) – рассказать о различных проявлениях болезни мисс Р. в течение того времени, что она наблюдается у меня, узнать, согласны ли вы с лечением, которое я намерен предложить, – (по сути, я хотел понять, стоит ли нам всем сплотиться против Бесс, однако предпочел поставить вопрос иначе) – и, конечно, заручиться вашей поддержкой, чтобы вместе мы смогли добиться полного и окончательного выздоровления вашей племянницы.

Что ж, подумал я, в изяществе слога мне не откажешь. Уверен, мисс Джонс давно не доводилось слышать такие красивые и, что уж там (вы думали, читатель, я не понимаю?), такие бессмысленные речи.

Некоторое время мисс Джонс молчала, обдумывая мои слова. Она потягивала бренди, трогала свое ожерелье, смотрела на пол, медленно кивала и наконец, взглянув мне прямо в глаза, мрачно сказала:

– Мой дорогой доктор, за последние несколько лет я не раз думала – и даже высказывала эту мысль, – что моей племяннице нужна квалифицированная помощь. Поверьте, я бы не стала предлагать столь радикальный шаг (знаю, вы простите мне, человеку непосвященному, подобное отношение), если бы не чувствовала, что от специалиста будет гораздо больше толку, нежели от человека, который, подобно мне, никогда прежде не имел дела с душевнобольными. Не считая, конечно, – задумчиво произнесла мисс Джонс, – моей сестры, черт бы ее побрал. Но, разумеется, ваше авторитетное мнение для меня превыше всего, и я готова поддержать любые меры, которые вы сочтете нужными.

Очко в пользу мисс Джонс, отметил я про себя, настоящая тигрица. Я бы, конечно, не вкладывал столько иронии в слово «непосвященному», но это, само собой, дело вкуса. У каждого из нас свои пристрастия – мне ли не знать. Улыбнувшись, я ответил:

– В таком случае вы не будете против, если я расскажу вам о том, что, по понятным причинам, считаю своим достижением, – о лечении мисс Р.?

– Нисколько. Еще бренди?

Она снова наполнила кубок, и я, достав записи, которые предусмотрительно взял с собой, приступил к подробному описанию болезни мисс Р., опуская лишь то, что могло огорчить ее тетю: некоторые шутки Бетси, выходившие за рамки приличий, бо́льшую часть ее выпадов в мой адрес, всевозможные колкости на тетин счет и, конечно, все, что касалось несчастной покойницы, приходившейся мисс Р. матерью, а мисс Джонс – сестрой. Я говорил, и говорил хорошо – благодаря подготовке и принесенным с собой записям, – а мисс Джонс слушала, внимая каждому моему слову. В какой-то момент она перебила меня, задав вопрос: могла ли Бетси как-то проявлять себя ранее, до того, как я узнал о ней? Мисс Джонс рассказала мне о случае в гостях у друзей, после которого она всерьез задумалась об обращении к врачу. Я терпеливо слушал – разумеется, любая деталь имеет значение, – а сам очень боялся потерять нить своего повествования, которое до сих пор шло так гладко, и в конце концов был вынужден прервать мисс Джонс и продолжить. Она снова задала вопрос: не мог бы я более подробно и менее научно, чем доктор Принс, описать феномен множественной личности? И я был вынужден сделать еще одно отступление. Мне казалось, мы зря тратим время – я и так знал, о чем говорю, а мисс Джонс знать больше было вовсе не обязательно. К тому же мне не давала покоя мысль о скором возвращении мисс Р.

– Итак, мисс Джонс, – сказал я наконец, – вы согласны, что мы должны попытаться объединить несколько личностей в одну?

– Ваше авторитетное мнение… – пробормотала она. – Еще бренди?

Мисс Джонс так усердно потчевала меня бренди, тешила мое самолюбие и поддакивала с умным видом, что у меня слегка закружилась голова. Тем не менее, от очередной порции бренди я отказываться не стал.

– Моя дорогая… – начал я и тут же осекся, почувствовав, как лицо заливается краской. – Простите, – запинаясь, произнес я, – боюсь, я невольно заговорил с вами, как обычно говорю с вашей племянницей. Прошу вас меня простить.

Женщина добродушно расхохоталась.

– Нечасто мне случается слышать такое обращение. Однако я вовсе не против, если вы будете называть меня «моя дорогая».

Я рассмеялся в ответ, и неловкость сразу прошла. Мы начинаем понимать друг друга, решил я и с грустью добавил:

– В наше время, мадам, таким мелочам придавали больше значения…

– Мне казалось иначе. Когда я вспоминаю свою молодость…

– Но давайте вернемся к вашей племяннице. Я так хочу увидеть ее веселой и счастливой, избавить ее от боли и тревог. Освободить мисс Р. – в наших силах, моя дорогая мисс Джонс.

– Объединить усилия и дать жизнь новому человеку? – без интонации спросила мисс Джонс.

– М-м… да, верно. Можно и так выразиться.

– Пусть хотя бы перестанет натыкаться на мебель, когда ходит по дому. Сначала я не могла вывести ее на разговор – она сидела, раскрыв рот и свесив руки, будто лапки, – потом ее словно подменили – она смеялась, кричала, была такая веселая и довольная, – а потом сбежала и, когда я вернула ее домой… – Мисс Джонс театрально вздрогнула. – Послушайте, постарайтесь войти в мое положение. – Она обезоруживающе улыбнулась. – Вы знаете, я ничего не смыслю в подобных делах и к тому же, боюсь, не особо сентиментальна. Я всегда была здорова в этом отношении и, как большинство людей, считала сума… душевную болезнь позором. – Она жестом попросила меня не перебивать. – Да-да, я прекрасно понимаю, как глупо звучат мои слова. Но, прошу вас, не забывайте: Элизабет росла, у нее был трудный переходный возраст, затем началась эта ерунда, а ведь окружающие ничего не замечали – благодаря мне, которая о ней заботилась. Я не только содержала в порядке дом, чтобы девочке здесь было хорошо, было чем гордиться, но и присматривала за этой безнравственной, порочной, вечно пьяной скотиной. За ее матерью.

Мисс Джонс резко замолчала и прикрыла глаза рукой, пытаясь совладать с нахлынувшими чувствами. Я сидел в растерянности, избегая смотреть на нее. Наконец, глубоко вздохнув, она подняла голову.

– Простите. Вы, должно быть, привыкли к подобным откровениям, доктор, но мне очень больно говорить такое о родной сестре. Пожалуй, налью нам еще бренди.

Несколько минут мы молча потягивали бренди, и я размышлял о печальных подробностях, которые только что узнал о матери мисс Р. Нарушила молчание мисс Джонс. Еще раз вздохнув, она сказала с усмешкой:

– Что ж, я открыла вам нашу тайну, и, кажется, мне стало легче. Я так долго пыталась забыть, какой была моя сестра, так долго не хотела верить, что это могло отразиться на Элизабет… – Она умолкла, а я лишь сочувственно кивнул.

Собравшись с духом, я поставил на столик свой кубок, тоже вздохнул и сказал:

– Я понимаю, вы понесли тяжелую утрату. Но зачем вы заперли Элизабет в комнате, когда умирала ее мать?

– Черт побери! Вы все-таки вытянули это из бедняжки. – Она рассмеялась, как будто я сказал что-то очень смешное, а когда заговорила снова, ее голос уже не был таким печальным. – Что ж, ладно, но имейте в виду: лучше бы вы этого не делали. Увидев мать Элизабет в то утро, я решила, что девочке рядом с ней делать нечего. Я всерьез испугалась, что состояние матери – я имею в виду то, что она умирала, а не душевное состояние – может плохо сказаться на Элизабет с ее чувствительной психикой. У нее был такой тяжелый подростковый возраст, и я подумала… – Мисс Джонс подняла глаза и, увидев мою улыбку, пожала плечами. – Вообще-то, – добавила она, как будто хотела оправдаться, – лет в пятнадцать мы и правда пережили настоящий ад.

– Уверен, вы сделали для нее все, что могли, – неопределенно отозвался я.

– А я уверена, что сделала даже больше того. Знаете, доктор, вы мне все больше нравитесь, и я, пожалуй, расскажу вам правду. Полагаю, вы этого добиваетесь.

– Если чувствуете в себе силы.

Она ухмыльнулась, снова напомнив мне Бетси.

– Что ж, – начала мисс Джонс, глядя в бокал, – думаю, вам стоит знать, какой была моя сестра. – Она с любопытством посмотрела на меня. – Знаете, бывают люди, которые как бы нечаянно наступают на тебя, потом возвращаются, просят прощения и тут же снова втаптывают тебя в грязь? Такой была моя сестра, красивая, хрупкая, нежная девушка – не то, что я. – Мисс Джонс замолчала, и мне даже показалось, будто она забыла, о чем рассказывала. Когда она продолжила, голос ее звучал холодно, почти бесстрастно. – Все, что ни делала, она делала в ущерб другим. Покупая новое платье, она обязательно выбирала то, что уже кому-то приглянулось. Она портила все, к чему прикасалась, порой даже не подозревая об этом. Каждый ее поход на танцы, или в гости, или на пикник расстраивал чьи-то планы: кому-то приходилось остаться дома, потому что она заняла его место в фургоне, или она появлялась ровно в ту минуту, когда парень хотел пригласить на танец другую девушку… Помню, однажды, – мисс Джонс странно улыбнулась, – из-за нее кому-то не хватило сэндвича. В общем, любое дело, включая выбор мужа, она ухитрялась делать не вовремя и не так. Не то чтобы я ненавидела сестру, нет, – сказала она, глядя мне в глаза. – Да и как можно было ее ненавидеть.

– Она была старше вас?

Мисс Джонс удивилась моему вопросу.

– Да, но всего на год. – Она молча поднялась и подлила бренди сперва мне, потом себе. – Когда… когда умер муж, с которым она жила в Нью-Йорке, сестра вместе с Элизабет вернулась сюда и поселилась у меня. Элизабет тогда было всего два года. Разумеется, сестра назвала дочь своим именем. Кому придет в голову назвать девочку Морген? – Она задумалась и с минуту молчала. – Единственное, что у нее не получилось прибрать к рукам, – деньги Эрнеста. Даже Эрнест, – медленно проговорила мисс Джонс, – видел, с кем имеет дело. Он понял то, что рано или поздно понимали все: если у тебя нелады с хорошенькой сестрой Морген, обратись к Морген – она выручит. Если бы вы были богаты и хотели, чтобы часть средств наверняка досталась вашей дочери, когда та вырастет, Элизабет Джонс – последняя, кому бы вы доверили свои деньги. Думаю, он хотел показать, что всегда хорошо ко мне относился, но адвокаты заставили его изменить решение.

– Так значит, ваша племянница унаследует его состояние?

– Через два месяца, когда ей исполнится двадцать пять. И когда она получит свои деньги, – мрачно добавила мисс Джонс, – то увидит, что ни пенни не было потрачено впустую, если, конечно, не считать пустой тратой ее образование. Что бы она там ни говорила.

Мисс Джонс грозно нахмурилась, и я поспешил ее заверить:

– Мисс Р. упоминала о наследстве. Уверен, став прежней, она будет благодарна за ваши труды.

– Если бы Эрнест считал, что мне нужны его деньги, – с горечью сказала она, – он бы отдал их мне.

– И правда, досадно, – согласился я, – что нам, помимо прочего, пришлось столкнуться с денежным вопросом. Случай и так довольно запутанный, и деньги здесь ничего не решают, разве что ощущение собственного благополучия успокаивает вашу племянницу.

– Моя сестра имела наглость заявлять, что будет тратить столько, сколько пожелает, накупит всего, что душе угодно, и ей все равно, кто будет платить. Разве я не разрешала ей делать все, что хочется? Хоть бы раз она меня поблагодарила. Я ничего себе не покупала, никуда не ходила – Морген ведь такая добрая, может и дома посидеть. По крайней мере, – злорадно сказала мисс Джонс, – я ее пережила.

– Но как все-таки она умерла? – осторожно спросил я.

– Ужасно. Другого я и не ожидала. Хныкала, говорила, что не виновата, что ей жаль, что все могло бы быть иначе. – Мисс Джонс с ухмылкой посмотрела на меня, но было похоже, что она не помнит, с кем разговаривает, а может, ее слова и вовсе никому не предназначались. – Она была вся в грязи. Я говорила, мне тоже жаль, что она умирает, и плакала по ней – что еще я могла сделать. И, разумеется, я считала, что Элизабет должна горевать по матери.

– Вполне естественно.

– Да, конечно. Что бы подумали люди? Элизабет довольно долго нездоровилось – у подростков бывает, говорили все вокруг. Я называю это нервной лихорадкой.

Не желая обсуждать эти сомнительные попытки ступить на мою территорию, я сказал:

– Должно быть, смерть матери стала очень тяжелым испытанием для вашей племянницы.

– Очень тяжелым, – со скорбным видом подтвердила мисс Джонс. – По правде говоря, моя племянница никогда не вела себя так хорошо, как после смерти матери.

– Это случилось… кажется, утром, вы сказали?

– Около одиннадцати, наверное. Я никак не могла объяснить Элизабет, почему мамы нет дома. Бедняжка все твердила про праздник – возможно, даже день рождения сестры, не помню точно. Вообще, у них вечно были какие-то свои дела. Так вот, я не знала, что еще сочинить про сестру, которая со вчерашнего дня не появлялась дома. Наверняка где-то шлялась, но попробуйте объяснить это ребенку. Элизабет уже достаточно видела и задавала много вопросов. И вдруг входная дверь тихонько открылась – видимо, сестра хотела проскользнуть незамеченной. Она стояла на пороге и…

– Улыбалась, – негромко закончил я.

– Улыбалась, испуганно и как бы вопросительно – надеялась, что ей опять все сойдет с рук. Она держалась за дверь, чтобы не упасть. А я как раз говорила Элизабет… – Мисс Джонс покачала головой и потянулась к бокалу.

– Что было потом?

– Элизабет, само собой, расстроилась, когда поняла, что с мамой что-то не так. Я отвела ее наверх, велела прилечь и сказала, что позабочусь о маме. Разумеется, я позвонила Гарольду Райану, и он приехал. За подробностями вам лучше обратиться к нему. Когда Элизабет узнала, то, конечно же, была потрясена. У нее случился очередной приступ нервной лихорадки.

– Какое несчастье, – осторожно вставил я. – На вас свалилось столько хлопот.

– Приятных хлопот. Конечно, мне было жаль Элизабет – вот так вдруг лишиться матери, – и все же наша жизнь стала лучше. Ребенок не может расти в такой атмосфере. Не то чтобы я осуждаю покойницу, просто ей стоило сразу отдать мне девочку. Он хотел, чтобы Элизабет воспитывала я. Она была мне как родная.

Я вдруг всерьез испугался, что мисс Джонс сейчас заплачет. И даже то, что она встала с дивана и на удивление уверенными движениями подлила нам бренди, меня не успокоило. Сев обратно, она задумчиво поглядела на меня, глубоко вздохнула и сказала с улыбкой:

– Давайте сменим тему. От этой у Морген болит душа. Расскажите лучше о вашей жене.

– О моей жене, мадам?

Она продолжала улыбаться.

– Да, расскажите о ней.

– Она умерла, мадам.

– Я знаю. – Мисс Джонс подняла от бокала удивленный взгляд. – Но какой она была при жизни?

– Она была хорошей женщиной, – ответил я и тотчас подумал, что получилось слишком кратко, даже для того, кто не хотел бы говорить о покойной супруге. – Умной, доброй, смелой, – смягчившись, добавил я. – Она была мне верной спутницей. Ее смерть – огромная потеря.

– Вот как, – обрадовалась мисс Джонс. – Потеря для кого?

– Для меня.

– Вот как. Невосполнимой потерей, я полагаю?

– Совершенно верно, мадам.

– Я порой задумываюсь: каково это – потерять любимого человека? Боль со временем стихает?

– Трудно сказать, мадам. В моем случае… все-таки сестра, мадам. Да, конечно. Женщина, каких немного…

– С чего вы взяли, что немного? – расхохоталась Мисс Джонс. – Я знала нескольких – близко бы к таким не подошла.

Она опять погрузилась в свои мысли, а я, откинувшись в кресле и время от времени ощущая легкие касания причудливой конструкции, лишенный радости курить трубку и накачанный дешевым бренди, пытался развеять туман в голове и решить, могу ли я уже откланяться. Мисс Джонс, похоже, больше ничего не собиралась мне рассказывать, однако с тем, что мне удалось узнать, я мог продумывать следующий шаг в отношении мисс Р. Уставившись на картину, изображавшую – в зависимости от того, на чем сосредотачивался мой невидящий взгляд, – то ли черные горошины, разбросанные на красном фоне, то ли красное полотно, изрешеченное черными отверстиями, я старательно сводил в уме полученные данные: Элизабет, застывшая в оцепенении между распутной матерью и злой на язык тетей; Бесс, оплакивающая мать, которая умерла всего три недели назад; Бетси, чья мать вовсе не умирала, – смогу ли я соединить их, чтобы они могли взглянуть на мать, увидеть наконец, какой она была?

Я знаю себя и в ту минуту как никогда отчетливо слышал свой внутренний голос. Искушение сдаться, как ничто другое, способно поколебать мою решимость. Мысль о том, что доблестный рыцарь, перебив множество драконов и благополучно вернув принцессу домой, снова отдаст ее злому волшебнику, казалась мне невыносимой. Будь у меня время, я бы осторожно повел Бесс узкой тропой воспоминаний, и день за днем, год за годом мы бы пришли к настоящему. Однако времени не было…

– И тогда, клянусь богом, я ей сказала. – Мисс Джонс резко повернулась ко мне, как будто все это время говорила вслух. – И пусть хоть кто-то посмеет обвинить меня в том, что я поступила дурно.

– Моя дорогая мадам, я…

– Я никогда не признавалась в том, что поступила дурно, – ни разу в своей вшивой, паршивой, клятой, треклятой, распроклятой жизни, – поступила дурно, причинила зло, согрешила, изменила.

– Вы же не обвиняете меня…

– А теперь слушайте. – И мисс Джонс с громким криком встала посреди огромной гостиной. Голос ее гремел с такой силой, что хрупкие предметы декора, вроде того, что стоял около меня, задрожали. – Когда я хочу, чтобы меня слушали, полчища демонов из преисподней не заставят меня замолчать, все ветры земли не заглушат мой голос, ибо в моих словах – добро и правда. И не вздумайте поднять на меня руку, сударь, – я раздавлю вас, как змею, как трусливую тварь, что рыскает по моей земле. Я приказываю не смотреть на меня.

– Как скажете, мадам… – Мне оставалось только надеяться, что она провалится под пол или, размахивая руками, обрушит на себя стену. – Как скажете…

– Слушайте, подлец, и бойтесь, потому что вам не одолеть меня ни уговорами, ни силой. Когда я говорю, трепещите от страха.

Боже правый, думал я, в самом деле дрожа от страха, может быть, ее хватит удар? Учитывая количество выпитого бренди…

– Вы натравили на меня своих демонов и ждете, когда я паду и свершится ваша ужасная месть. Вы, ползучая тварь, мечтаете напиться моей крови, обвить мое тело, царапать и рвать его когтями, вгрызаться в мои кости – не выйдет! Мне не страшны ни вы, ни ваши полчища, сразитесь со мной, если осмелитесь. Я бросаю вам вызов, здесь, на этом самом месте. Посмеете ли вы коснуться меня? Оскверните ли меня? Неужели я умру в дорожной пыли, среди детского лепета и бормотания сумасшедших, истерзанная кровопийцами и душегубами? Неужели я, беззащитное создание, должна жалобно скулить, когда вы мучаете меня, со слезами подчиняться вашей жестокой воле и радоваться собственному ничтожеству? Конечно, вы напрасно задаете вопросы мне. Есть те, кто будет радостно соглашаться с вами, терпеть ваши пытливые взгляды, ваши уловки и говорить, говорить, говорить. Подумайте хорошенько, сударь, прежде чем подойти ко мне! Ведь это сделала я, и я признаю́сь в этом, я говорю вам своим собственным голосом, что…

– Спокойной ночи, мисс Джонс.

Оскорбленный (да и кто бы не оскорбился – словесный поток мисс Джонс сводился к тому, как ей ненавистны мои вопросы), я собрался уходить.

– Жалкое подобие мужчины, клоун, вы недостойны находиться рядом со мной!

– Мадам, – довольно учтиво сказал я, – будь вы хотя бы жалким подобием женщины, могли бы увести у сестры мужа.

Я решил, что на этом бой окончен и я могу спасаться бегством, но она продолжала кричать мне вслед:

– Я забрала у нее ребенка – разве нет? Украла ребенка сестры…

– Морген, дорогая, – раздался вдруг холодный, бесстрастный голос.

Я обернулся, ожидая увидеть незнакомку. Должен признаться, я слишком усердно налегал на бренди и не сразу разобрал, что за надменная особа стоит на пороге.

– Доктор Райт будет о нас очень плохого мнения, – сказала она, входя в прихожую, где после тирады мисс Джонс воцарилась поразительная тишина.

– Вовсе нет, – ответил я, застигнутый врасплох.

– Надеюсь, вы не слушали тетю Морген, доктор. Она за меня тревожится, лишилась сна, подслушивает, стоя у меня под дверью ночи напролет.

– Оставь нас, – приказала мисс Джонс.

– Вообще-то доктор Райт пришел ко мне. Он – мой доктор. И, кажется, будет счастлив, если ты пойдешь в постель.

– Разумеется, – слишком поспешно отозвался я, – но боюсь, мне тоже…

– Я останусь и скажу то, что должна сказать. Мне не страшны полчища… – начала мисс Джонс, но уже гораздо скромнее.

– Прошу вас. – Бесс ласково протянула нам руки. – Я знаю, как вы оба беспокоитесь о моем здоровье, у меня самой, признаться, были некоторые опасения. Однако теперь вам не о чем волноваться. Вы – два дорогих мне человека, я очень вас люблю. И я счастлива, что могу пообещать вам: больше никаких хлопот. Я прекрасно себя чувствую.

– Боже мой, вся в мать, – сказала мне мисс Джонс. – Все эти годы я пыталась раскрыть ей глаза, а она стала такой же.

– Моя мать была твоей сестрой, – с упреком ответила ей племянница, – и не смей больше так говорить, она умерла всего три недели назад. Морген, ты не могла бы нас оставить?

– Вот видите, – пожаловалась мне мисс Джонс. – Помогите мне.

– Увы. – Я решил быть честным до конца и ни за что на свете не стал бы ей помогать. Не в силах биться с очередным драконом, я впервые задумался о поражении. – В самом деле, сударыня, нам лучше оставить ее одну.

– Мне не страшны…

– Морген, это я.

– Бетси! – обрадовался я. – Бетси!

– Пожалуйста, не надо. – Она говорила тихим, сдержанным голосом. Даже трезвый я бы его не узнал. Я, человек, который так сильно боится неудач, и тот не узнал бы ее голос. – С меня хватит. Я хотела как лучше, а тетя Морген кричит и обзывается. Я ведь всегда была к ней добра, слова поперек не сказала. А вы, доктор? Призна́юсь, я была о вас лучшего мнения, но вы опять взялись за старое. Говорю вам двоим раз и навсегда: мне от вас ничего не нужно. Я, – ее голос сделался ледяным, – прекрасно проживу без вас.

Я взглянул на мисс Джонс. Пока та гремела, заполонив собой гостиную, я был лишен права голоса, а теперь она ждала, что я отвечу. А я знал: если заговорю, битва будет проиграна. Во мне кипела настоящая, искренняя злость: меня оскорбили как врача и как мужчину, и я не собирался покорно сносить дерзости этой девчонки. Да, я понимал, что промолчать было бы куда разумнее, но что с того? Даже если бы мое молчание могло излечить всех мисс Р. на земле, думаю, я все равно не сдержал бы гнева.

– Моя дорогая юная леди, – сказал я голосом не менее ровным, чем у нее, – уверяю вас, эти ребяческие выходки не доведут до добра. Извинитесь, иначе я больше не желаю вас слышать. Не забывайте, вы существуете только потому, что я оказался излишне терпелив. Вы думаете, будто обрели силу, стали главной – это ненадолго. Вспомните, сколько усилий я потратил на то, чтобы вы увидели свет, чтобы с вами ничего не случилось, когда вы не могли за себя постоять, чтобы вы живой и невредимой дожили до этого дня. И вы считаете, что можете безнаказанно бросаться оскорблениями? Если я от вас откажусь – а поверьте, я это сделаю, мисс Бесс, мое терпение исчерпано, – сколько вы продержитесь одна, без защитника, без друга, без помощи? Вы, юная леди, не более чем слабое, несчастное, неполноценное создание, и, что бы вы там ни говорили, долго вы не протянете. Я уверен, без меня ваши друзья очень скоро перестанут мириться с вашим высокомерием. Вот увидите, вы исчезнете как личность, исчезнете окончательно и бесповоротно, без права на обжалование, исчезнете раз и навсегда!

Оглядываясь назад, я понимаю, что для врача, который предпочитает действовать тихо и незаметно, это была, вне всякого сомнения, очень складная, очень убедительная речь. Не стану лукавить, я немного приукрасил ее на бумаге (когда выпадает возможность написать шикарный текст, кто устоит перед искушением добавить пару знаков препинания?), на самом же деле я был взбешен, как никогда в жизни, и уже не отдавал себе отчета в происходящем. Я бросился прочь из дома мисс Джонс (впрочем, когда я уходил оттуда спокойно?), и, когда я поравнялся с черной статуей, она схватила меня за рукав пальто.

Вдохнув прохладный вечерний воздух, я было испугался, что вскоре пожалею о своих словах. Выйдя за ворота, я зашагал по улице, и меня посетила первая за долгое время связная мысль. Я ясно услышал имя злого волшебника, ради которого убил столько драконов: Виктор Райт. Эта мысль спасла меня от мучительного чувства вины перед бедной Бесс, блуждавшей по чужой жизни без карты. Я мог остаться, не обращать внимания на ее колкости, уговорить ее уступить место Бетси, но вместо помощи Бесс получила только мое равнодушие, разве что слегка смягченное бренди.

Поверьте, мой читатель (если, конечно, вы еще не ушли, смущенный моим поведением), мне тоже крайне неприятно. Тихий человек, который даже не решается достать в гостях трубку, и вдруг устроил такую безобразную сцену. Мне до сих пор неловко вспоминать, как я стоял, сверкая глазами, в угрожающей позе перед двумя женщинами, одну из которых я на дух не переносил, а другую столько раз подчинял своей воле. Не могу поверить, что изливал на них свою злость, что опустился до такого. Я бы не хотел, чтобы вы видели, как, поддавшись гневу, я потерял самообладание и отрекся от собственной пациентки.

Все люди, хорошие и плохие, познаются по злу, которое они причиняют другим. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что делаю (до чего же все-таки больно признавать свои ошибки), я сотворил чудовище и отпустил его бродить по миру. Элизабет Р. исчезла, я безнадежно погубил ее, и в холодном взгляде, который теперь безраздельно принадлежал Бесс, я видел собственные тщеславие и самонадеянность. Я наконец снимаю маску: я – злодей, давший жизнь из прихоти, и подлец, отнявший ее без жалости. Мне нет оправдания.

5. Тетя Морген

Завтрак, и без того не самый любимый прием пищи Морген Джонс, никогда не удручал ее так сильно, как наутро после разговора с доктором Райтом, который Морген при свете холодного весеннего дня восстановила в памяти только обрывками, яркими и довольно неприятными. Морген, к примеру вспомнила, что доктор ушел разъяренный, едва не уронив древнюю нигерийскую статую в прихожей, кто-то сильно шумел, а ее племянница опять вела себя вызывающе. На завтрак Морген намеревалась побаловать себя теплыми сдобными булочками с маслом. Они будоражили ее воображение, навевая мечты о красивой жизни, скажем, на тропическом острове, где она бы ела нагретые солнцем фрукты или, лежа на подушках под навесом, лениво принимала из рук слуги-евнуха засахаренные орехи. Не день, а сплошное разочарование, подумала она и отложила булочки, так и не разогрев. По всему выходило, что разговор не задался, и еще до того, как доктор вдруг рассвирепел, в воздухе висело неприятное напряжение. Морген много говорила о своей сестре Элизабет, хотя считала, что из всех тем для беседы ее сестра – самая неинтересная. При мысли о том, сколько всего они могли обсудить, Морген вздохнула и посмотрела на часы – она ждала, когда пройдет достаточно времени, чтобы принять еще три таблетки аспирина. На кухню, нарушив ее планы позавтракать в одиночестве, вошла Элизабет. Морген злым, холодным взглядом проследила за тем, как племянница налила себе кофе и села за стол. Она молчала и старалась не смотреть на тетю, и в конце концов Морген, знавшая, что рано или поздно аспирин вернет ей хорошее настроение, сказала, мрачно уставившись в чашку с кофе:

– Думала поставить четыре чашки – по одной для каждой из вас.

Племянница поглядела на нее с любопытством.

– Он наслаждается собственной болтовней. Вот уж не думала, что ты на это купишься.

– Сделай милость, – попросила Морген. – Я никому не скажу, обещаю, просто для подсчетов у меня сейчас слишком болит голова. Скажи, сколько вас на самом деле.

– Только я, твоя племянница Элизабет.

– Ну уж нет, тут я тебе не верю. – Морген поставила чашку на стол и кивнула, о чем тотчас пожалела. – Одно я знаю точно, – сказала она, стараясь не двигать больной головой, – ты не Элизабет.

– Не говори глупостей, тетя Морген. Только потому, что когда-то я…

– Когда-то ты была воспитанной девушкой, леди. Могла, конечно, вытворить какую-нибудь глупость, но все равно помнила о приличиях. А теперь, прелестное дитя, ты похожа на свою мать.

– Я не стану обсуждать с тобой мою мать. Мое горе еще слишком…

– Да замолчи ты. Меня воротит от твоей болтовни про горе. Доктор сказал, ты всего лишь обломок целой личности, который он зовет Бесс.

– А еще… – Бесс явно была уязвлена, – он называл тебя мадам, и ты…

– Элементарная вежливость неведома твоему незрелому сознанию, – высокопарно заявила Морген, – как… как… а, черт с ним. В конце концов, – добавила она, повеселев, – может, я и правда мадам, откуда тебе знать. У меня тут полный дом хорошеньких девушек. – И она, несмотря на головную боль, рассмеялась.

– Как ты можешь такое говорить, – разозлилась Бесс, – когда твоя сестра умерла всего три недели назад, в доме траур, а я осталась сиротой?

– Я буду говорить все, что захочу, так и знай. Это мой дом, и нет в нем никакого траура – ни по твоей матери, ни по кому-то другому. И раз уж мне представился такой удачный случай, скажу еще кое-что: последние шесть лет я кормлю тебя, одеваю и разве что не вытираю тебе нос, и вдруг ты заявляешь, что я не знаю, какой на дворе год, и что ты, оказывается, сирота. Сирота!

– Теперь послушай ты, – сказала племянница, направив на тетю нож для масла. – Можешь рассказывать, как ты кормила и одевала меня, а еще тратила мои деньги, только очень скоро тебе придется объяснять адвокату, что произошло с моим наследством после смерти отца. Я найду адвоката и верну все, что ты украла.

Морген фыркнула.

– Тебе нужна хорошая взбучка, а не адвокат. И не балуйся с моим столовым серебром.

– Здесь нет ничего твоего. И если ты не покажешь мне отчет…

– Знаешь… – Морген с довольным видом откинулась в кресле, – если ты не перестанешь нести эту чушь, тетя не на шутку разозлится и устроит тебе такую взбучку. И хватит уже размахивать ножом, не то моя голова заболит еще сильнее, и тогда я отберу нож и один за другим отрежу тебе пальцы.

Племянница захихикала.

– Ты ее пугаешь. Она ужасно боится, когда кто-то говорит, что сделает ей больно.

– Здравствуй, – ласково сказала Морген. – А ты, значит, еще одна, верно?

– Бетси, твоя любимица.

– Что ж, тогда сиди тихо, любимица. У тети чертовски болит голова.

– Вот незадача. У меня никогда ничего не болит. Я даже не знаю, каково это.

– Потрясающе, – искренне изумилась Морген. – Вот бы нам поменяться местами.

– Бедная Морген.

– Этот чертов доктор, зачем он полез куда не следует?

Наступила тишина.

– Ты имеешь в виду доктора Ронга? – наконец испуганно спросила Бетси. – Он был здесь?

– Вчера. У нас с ним состоялся вечер откровений. Боже… – Морген прикрыла глаза рукой, но Бетси так долго молчала, что она в конце концов убрала руку, чтобы посмотреть, на месте ли племянница. – Что такое, детка? Тебе он тоже не нравится?

– Он не любит, когда людям весело. – Подавшись вперед, Бетси с жаром добавила: – Имей в виду, Морген, он и тебе будет читать свои проповеди. Не говори с ним больше.

– Да я и не смогу, – вспомнила Морген. – Он больше не придет. Мы все не очень-то ему нравимся.

– Тебе не все равно? Не придет – и скатертью дорожка.

– По мне, лучше бы он вообще здесь не появлялся. Мне после этого грустно. – Закрыв глаза, Морген положила голову на спинку кресла.

– Знаю, – радостно отозвалась Бетси. – Сейчас придет кое-кто, кому еще хуже. – Она опустила глаза, потом робко подняла их и, перестав улыбаться, настороженно смотрела на тетю. – Здравствуй, тетя Морген.

Открыв глаза, Морген тотчас закрыла их снова.

– Нет. Уходи, милая. Тетя тебя любит, но у нее и так достаточно хлопот. Просто уходи.

– Мне очень жаль, – запинаясь, проговорила Элизабет.

– Господь Всемогущий, да уйдешь ты или нет! Когда я вижу твою кислую мину, на весь этот чертов мир как будто опускается большое, страшное, черное, грязное облако. Прочь, прочь, прочь, про…

– Ну ладно-ладно, – засмеялась Бетси. – Теперь видишь, какая Бетси умница?

– Побудь немного, – взмолилась Морген, – не оставляй меня с этой амебой.

– Веди себя хорошо, не то придет Бет. Это она зовет тебя «дорогая тетя», говорит, что, кроме тебя, у нее никого нет, а потом спрашивает, по-прежнему ли ты ее любишь.

Морген застонала.

– Так вот, про доктора, – непринужденно продолжила Бетси. – Он хотел, чтобы Бесс притворилась мной, и тогда они смогли бы поделить между собой все деньги.

– Я пожертвую эти деньги приюту для кошек, ей-богу!

– Мне они не нужны.

– Эта бледнолицая тощая дрянь, – пожаловалась Морген с видом глубоко оскорбленного достоинства, – не дает тете даже бокальчик бренди пропустить после еды. Требует отчета за каждый пенни! – Она сердито сверкнула глазами. – От меня!

– Я так делать не стану. Мне деньги ни к чему.

– Понимаешь, – рассудительно заговорила Морген, – я женщина простая. Мне всего-то надо – поспать, поесть, попить да поболтать с кем-нибудь – так, как я привыкла это делать, как мне нравится. Долгое время меня все устраивало. Я жила с племянницей, та росла довольно нелюдимой, но я хорошо к ней относилась и думала, что это взаимно. Мы с ней разговаривали, она слушала мои разглагольствования, и пусть я не особенно нежничала, мне казалось, мы неплохо ладим. Нам хорошо вместе, думала я, а если кому-то кажется, будто девочке чего-то не хватает, – ничего страшного, главное – следить, чтобы она не пошла по стопам матери. Одно я знала наверняка, – вздохнула Морген, – в этом отношении за ней нужен глаз да глаз. Мне бы, глупой, раньше сообразить, что дело в другом, а я спохватилась, когда было уже поздно. И вот теперь у меня есть ты. Я не жалуюсь, сама виновата, и потом, ты сообразительнее, чем она… то есть чем ты… прежняя ты. И все же я столько времени прожила с ней. Я тебе вот что скажу: кто бы что ни говорил – доктор, ты, старые толстосумы – каждая из вас все равно моя племянница, и я несу за вас ответственность. Но я не люблю, когда дразнятся, дерзят, клянчат и ноют, требую тишины, когда у меня болит голова, и терпеть не могу, когда на меня перекладывают чужие заботы. И еще кое-что о прежней Элизабет, с которой я прожила столько лет: кроме того, о чем я могла не знать, с ней не было никаких хлопот, разве что, садясь на стул, она всякий раз промахивалась мимо сиденья.

– Вообще-то, – слегка смутилась Бетси, – многое подстраивала я. Если бы не мои шутки, ты бы не считала ее такой растяпой.

– Ничего не хочу знать. Разбирайтесь друг с другом сами. Пусть вас будет хоть двадцать – для меня вы все равно моя племянница Элизабет. Можете играть в какие угодно игры, только не впутывайте в них меня.

– А если бы я умерла? – ласковым голосом спросила племянница.

Морген на секунду подняла на нее глаза.

– Если бы ты умерла, я смогла бы спокойно допить свой кофе. Раз уж тебе интересно.

– Не интересно. И не думай, насчет адвоката я не шучу. Если я не получу отчет…

– И зачем я только родилась на свет? – риторически спросила Морген и вышла из-за стола. – Пойду обратно в постель, – бросила она через плечо, выходя их кухни. – Глаза бы мои на тебя не глядели.

Оставшись одна, Бесс налила себе еще кофе и снова села за стол. Через минуту она встала, отыскала в углу кухни блокнот с карандашом и, вернувшись за стол, принялась считать. Начав с примерной суммы отцовского состояния, она попыталась вспомнить все, что знала о капитале и процентах, а также прикинуть, во сколько обходятся Морген содержание дома, еда и одежда и сколько она потратила из собственных денег, а сколько взяла из наследства Бесс. Бесс толком не знала условий, на которых должна была вступить в наследство, а попытки выяснить у тети не увенчались успехом. Она знала только, что ей предназначена внушительная сумма и что Морген, скорее всего, не стеснялась ее расходовать – якобы на одежду и еду для племянницы. Напрасно Бесс надеялась заранее получить часть средств – после Нью-Йорка тетя проявляла необъяснимое упрямство в денежных вопросах, и единственное, чего смогла добиться Бесс, – дозволения покупать все, что ей заблагорассудится, оплачивая покупки с тетиных счетов. Правда, в последнее время стали случаться всякие недоразумения. Однажды, к примеру, Морген, придя домой, увидела, что Бесс берет деньги из ее сумочки, хотя, разумеется, Бесс не собиралась воровать и даже не знала, что была в тетиной комнате. Морген закрыла все счета и спрятала наличные деньги, которые хранила дома. Теперь даже для того, чтобы купить какую-нибудь мелочь или прокатиться на трамвае, Бесс приходилось выпрашивать у тети деньги. Разве можно так обращаться с девятнадцатилетней девушкой, которая в один прекрасный день унаследует огромное состояние? Бесс посмотрела на исписанный цифрами лист бумаги. Все эти значки доллара и запятые сулили ей богатство, оставалось только найти хорошего адвоката. И вдруг Бесс, охваченная любопытством, взяла карандаш в правую руку и занесла ее над блокнотом.

– Ну же, глупышка, – прошептала она, – о чем задумалась?

Рука с карандашом была неподвижна, и Бесс, глядя на нее, представила кольца, которые купит себе, получив деньги. Бриллианты ее не привлекали, к тому же в большинстве колец, встречавшихся ей в ювелирных магазинах, они были такими маленькими, что Бесс едва могла их разглядеть, не говоря уже о том, чтобы понять, настоящие они или нет. Рубин – другое дело, подумала Бесс, но только непременно большой. На смену Бесс пришла Бетси. С задумчивым видом взяв карандаш, она жирно зачеркнула подсчеты Бесс, отхлебнула ее кофе, а затем щедро насыпала в него сахара и налила сливок. Несколько минут Бетси забавлялась с карандашом и бумагой. Нарисовала три рожицы и подписала их доктор Ронг, тетя Морген и Бесс. Когда рисование ей наскучило, она зевнула и исчезла, уступив место Элизабет. Та легонько потерла шею сзади и с отвращением взглянула на кофе. Затем встала, отнесла чашку с блюдцем в раковину, тщательно вымыла их и вернулась к столу, чтобы убрать кофейник и тарелки, оставшиеся после тети Морген. Когда с посудой было покончено, Элизабет пошла к холодильнику за молоком, и в этот момент вернулась Бесс. Она направилась в прихожую, с минуту постояла, прислушиваясь к звукам в тетиной комнате, после чего, надев пальто и шляпку, тихо вышла из дома.

Спустившись вниз днем, Морген чувствовала себя совершенно здоровой – горсть аспирина при умелом обращении способна творить чудеса. Голова больше не болела, мир вокруг снова был прекрасен, и она будто шагала по облаку. Вместе с болью ушли унизительное чувство, которое оставил после себя вчерашний вечер, а также привычное ощущение пола под ногами. Когда Морген с блаженной улыбкой потянулась к холодильнику, собственная рука показалась ей отдельным от нее разумным существом. Надо бы перекусить, подумала Морген. Может быть, яйца всмятку? Для выздоравливающей больной что-нибудь мягкое с маслом…

Холодильник оказался весь в грязи. Морген уставилась в него, решительно не понимая, почему вместо сверкающих белых полок с яйцами, сыром и маслом она видит это липкое месиво. Дверь была густо заляпана, из лотков для льда сочилась коричневая жижа, а внизу, где охлаждалось мясо, копошился червяк. Почти замерзший, он, тем не менее, еще шевелился и тянул к свету слепую морду. Морген отпрянула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, и, не закрыв дверь, бросилась прочь. Не в состоянии ни вымыться, ни переодеться, она легла в постель. Когда она смотрела на свои руки, ей казалось, что между пальцев, извиваясь, ползают склизкие и холодные черви. Морген спрятала руки под подушку, зажмурила глаза, сжала губы, чтобы черви не проникли внутрь, и беззвучно закричала. Она совсем одна, она старая и умрет, так и не узнав, что такое любовь, думала Морген, зарывшись лицом в подушку, пока наконец не провалилась в сон.

Проснулась она в прекрасном самочувствии, и на сей раз аспирин был ни при чем. Уверенно встала, поправила одежду, волосы, и, внимательно осмотрев руки, сказала себе, что она старая дура, трижды старая дура. Затем Морген спустилась вниз. На кухне царил безупречный порядок: холодильник стоял идеально чистый, неодобрительно поглядывая на хозяйку, тарелки были разложены по полкам, кофейник начищен до блеска и убран на место. Постояв немного (старая дура, твердила себе Морген), она взялась за ручку холодильника и открыла дверь – внутри сверкали чистотой белые скорлупки яиц и желтая стеклянная масленка. Впрочем, есть Морген совсем не хотелось. Выпить – другое дело, подумала она, не решаясь даже пальцем дотронуться до лотка со льдом, бокальчик бренди придаст ей сил. И достав из шкафа бутылку, она твердой рукой наполнила бокал и выпила за свое здоровье.

Морген Джонс из оуэнстаунских Джонсов никак нельзя было назвать дурой. Ее отличали осмотрительность, суровый нрав и невероятная скрытность. Мало что в этом мире привлекало ее настолько, чтобы сближаться с людьми. Получив хорошее образование – в те времена хорошее образование еще считалось лучшим из возможных занятий для незамужней девушки, уж точно более достойным, чем гувернерство или курсы росписи фарфора, – она старалась всегда рассуждать логически, ко всему подходить осмысленно и читала то, что хотела, а не то, что было принято. В рецепте под названием «Морген Джонс» имелось много юмора, немного терпимости, огромное количество нерастраченной нежности и напрочь отсутствовала способность удивляться. Морген привыкла к тому, что самое необычное из всех явлений этого мира – она сама, а потому возможных конкурентов либо воспринимала с недоверием, либо не воспринимала вообще.

Морген считала болезнь племянницы не более чем нервным расстройством, какими страдают изнеженные девицы, и не видела поводов для беспокойства ни в поведении Элизабет, ни в словах доктора Райта. Сидя с доктором в гостиной, Морген смотрела и кивала, а ее мозг тем временем делил целое на части, анализировал, отсекал лишнее, пытаясь добраться до сути, и в конце концов свел все увиденное и услышанное к удобоваримому сочетанию нервного расстройства племянницы и любви доктора к витиеватым фразам. Морген не сомневалась, что с ее трезвым взглядом на вещи она в скором времени разрушит этот союз, и племянница с доктором, совершенно здоровые и пристыженные, оставят свои романтические бредни и заживут обычной жизнью. Принципы лечения (если вообще можно лечить то, что не считаешь за болезнь) прагматичная Морген сформулировала так: «Делайте вид, что не замечаете их», «они просто пытаются привлечь внимание» или (в крайних случаях) «сделайте им приятное».

Уже много лет – больше, чем Морген предпочитала держать в памяти, – в ее жизни ничего не менялось. Прическа, манера одеваться и говорить, досуг – все это оставалось неизменным с тех пор, как Морген, которая была тогда намного моложе, поняла: до конца ее дней никому, по всей видимости, не будет ни малейшего интереса до того, как она выглядит и что делает. Ее легкую тоску по человеческому обществу с лихвой компенсировала радость избавления от множества утомительных обязанностей. Поначалу ей приходилось напоминать себе: люди все время чего-то требуют, ищут внимания, ждут ответов на вопросы, страдают, если ты не отвечаешь взаимностью на их чувства, дарят подарки, приглашают в гости, желают тебе что-то хорошее, а потом обижаются, если ты не делаешь то же самое. Однако с появлением в ее жизни Элизабет Морген наконец поняла: у других нет ничего, чему стоит завидовать. Среди небольшого числа смертных, с которыми Морген поддерживала общение, Элизабет сразу заняла особое место, и все считали, что Элизабет питает к тете такую же глубокую привязанность.

В жизни Морген так давно ничего не менялось, что ей стало казаться, будто мир за окном постоянно пребывает в лихорадочном движении. И все-таки у нее имелись некоторые слабости – она любила, к примеру, поменять что-нибудь в обстановке дома и при всем многообразии стилей неизменно выбирала самые уродливые вещи, – и Морген предпочитала, чтобы другие относились к ним с уважением. У нее в прихожей стояла древняя нигерийская статуя, и Морген была крайне возмущена, когда разгневанный доктор чуть не уронил ее на бегу. Морген доставляло большое удовольствие слушать собственный голос и не нравилось, когда ее перебивали. Она заранее невзлюбила доктора Райта, так как чувствовала, что он – виновник перемены, которая произошла с Элизабет и нарушила привычный для Морген порядок вещей. К тому же доктор не проявил должного внимания к персоне Морген – весьма неучтиво со стороны человека, заинтересованного в ее племяннице, – и в конечном итоге показал, что ему чужды смирение и кротость – качества, восхищавшие Морген в людях, с которыми ей доводилось близко общаться.

Узнав, что доктор Райт и Элизабет придумали, будто у нее теперь четыре племянницы – Элизабет, Бет, Бетси и Бесс, – Морген была потрясена и одновременно зачарована этой личностью-хамелеоном, так как видела в ней более красочную версию собственной фантазии. Посмеиваясь над собой, Морген вспоминала времена, когда ей казалось, что под воздействием бренди она к вечеру из Морген-умницы превращается в Морген-циника, а наутро просыпается Морген-ворчуньей, и вполне допускала, что подобное может происходить и с племянницей. Когда она будет злиться на Элизабет, подумала Морген, она вспомнит Морген-ворчунью и сразу смягчится, а когда Элизабет будет хныкать, или грубить, или ухмыляться – скажет себе, что девочка много лет прожила с разными Морген и, возможно, теперь настал ее черед. Рассуждая таким образом, довольная широтой собственных взглядов и на удивление богатым воображением племянницы, Морген спустилась вниз в надежде прогнать не желавшее уходить похмелье и, открыв холодильник, обнаружила, что он весь в грязи.

Она ничего не имела против актеров, играющих несколько ролей, не отказывала в праве на существование безумным докторам и злодеям-ученым, мужественно терпела племянниц, бормочущих об украденном наследстве, однако портить холодильник, где хранилась значительная часть ее еды, – нет, этого Морген не позволит никому! Отмыв холодильник перед тем, как Морген в прошлый раз пришла на кухню, злоумышленница явно пыталась затуманить ее разум, а ведь именно там происходила значительная часть того, что составляло жизнь Морген. Конечно, она скорее отказалась бы от способности мыслить, чем от еды, но сама постановка вопроса – или одно или другое – ее возмущала. Она без труда убедила себя в том, что, какой бы Морген она сейчас ни была, она в своем уме и с ней просто сыграли дурную шутку, а значит, есть разница между осмысленными, подчиняющимися определенной логике проявлениями человека разумного, то есть Морген, и безрассудными, беспорядочными проявлениями человека неразумного, то есть Элизабет.

Первой ее мыслью было оторвать Элизабет голову, но Морген быстро передумала и решила просто подождать. Она великолепно умела мстить. Если Морген обвинит племянницу в том, что она перепачкала грязью холодильник и та не сознается, отомстить открыто, скорее всего, уже не удастся и месть будет не такой сладкой, поэтому лучше она пока не будет упоминать о холодильнике, а дождется подходящего случая. Размышляя о мести и попивая бренди, Морген сидела в гостиной, уютно устроившись среди любимых вещей. Впервые в жизни она чувствовала, что должна во что бы то ни стало защитить их от посягательств племянницы.

Когда во входной двери повернулся ключ и в прихожей послышались шаги, Морген некоторое время сидела молча и прислушивалась. Племянница тихонько закрыла дверь и положила сумочку на столик в прихожей. Затем, судя по звукам, открыла шкаф и убрала пальто со шляпкой. Аккуратность говорила о том, что пришла либо Элизабет, вечно смущенная и потому все делавшая осторожно, либо Бесс, трепетно относившаяся к своим вещам. Отсутствие шума и легкость движений позволяли исключить Элизабет.

– Бесс? – позвала Морген.

– Да?

– Ты не могла бы подойти на минуту?

Бесс вошла в гостиную, щуря глаза, чтобы лучше видеть в полумраке.

– Что с тобой? – В голосе племянницы не было грубости, но и заботы Морген в нем не почувствовала.

– Легкое недомогание, – спокойно ответила Морген. – Трепет живого существа при виде смерти, отречение от земных забот перед лицом святости. Я решила, что сегодня ты приготовишь ужин.

– Сходи в ресторан. Я уже поужинала.

– С кем это?

– Не твое дело.

– Кто-то ведь заплатил за ужин. – Морген приподнялась в кресле. – Ты опять лазила ко мне в сумочку?

– Конечно, нет. – Немного помолчав, Бесс нехотя добавила: – Раз уж тебе непременно надо знать, я нашла старую копилку.

Морген рассмеялась и, включив лампу на столике рядом с креслом, сказала:

– Бедняжка. Можешь ужинать где угодно. В следующий раз скажи – я дам тебе пару долларов.

– Ты даже не представляешь, как я однажды с тобой поквитаюсь, – медленно проговорила Бесс, с ненавистью глядя на Морген. – Не представляешь, что я вытворяю с тобой в мыслях. Когда я получу свои деньги и мне больше не придется жить здесь, я буду делать с тобой ужасные вещи.

– Валяй, – ответила Морген, не впечатленная угрозами. – По-моему, дорогуша, ты неплохо поупражнялась на холодильнике.

– На каком холодильнике? – невинно переспросила Бесс.

– Знаешь, что мне следовало бы сделать? – Морген откинулась в кресле, чтобы лучше видеть племянницу. – Ткнуть тебя носом в этот холодильник. Или всыпать тебе по первое число.

– Ты не посмеешь, – заявила Бесс, делая шаг назад.

– Еще как посмею, – искренне удивившись, заверила ее Морген. В этой жизни было очень мало такого, чего Морген не посмела бы сделать, не считая, конечно, обстоятельств, в которых она, по счастью, не оказывалась. – Я буду поступать так, как захочу, с тобой или с другими.

– Мне все равно, как ты будешь поступать с другими. Когда я найду адвоката…

Морген снова рассмеялась, так искренне и безудержно, что на глаза навернулись слезы и ей пришлось отхлебнуть бренди, чтобы промочить горло.

– То-то будет весело, – проговорила она сквозь смех, – ты ведь даже не знаешь, какой сейчас год. – И Морген жеманным голосом передразнила Бесс: – Дело в том, сэр, что я получу все эти деньги, когда мне исполнится двадцать пять, то есть через несколько месяцев, но я считаю, что мне все еще девятнадцать, и никто не даст мне… Боже правый. – Морген тихо вздохнула. Бесс сверлила ее злобным взглядом. – Так или иначе, – посерьезнев, добавила Морген, – дай мне знать, когда найдешь адвоката, детка, я оплачу его счета.

– Вот бы моя мать была жива и видела, как ты со мной обращаешься.

Морген сердито посмотрела на племянницу.

– Ты, должно быть, забыла, как с тобой обращалась твоя мать. Не смей так говорить, не то я… – Морген не договорила.

Бесс резко превратилась в Элизабет, и теперь та испуганно таращилась на тетю.

– Чего уставилась? – Морген была раздосадована на саму себя за то, что, как всегда, сказала лишнее.

– Ничего. То есть мне, кажется, нехорошо.

– Ну так иди в постель, ради всего святого. – Морген с раздражением отвернулась.

– Можно, я что-нибудь поем?

– Ты ведь поужинала.

Несчастная Элизабет помотала головой.

– Если можно, я сделаю себе сэндвич.

– Пожалуйста. И мне тоже сделай.

Элизабет обрадовалась.

– Я приготовлю тебе что-нибудь вкусное. Думаю, мне нехорошо, потому что я ничего не ела.

Утомленная разговором, Морген взяла журнал, который читала накануне, перед тем, как пришел доктор.

– Смотри не переусердствуй, – бросила она Элизабет и, устыдившись своей грубости, добавила: – Кричи, если понадобится помощь.

– Я справлюсь.

Элизабет деловито удалилась на кухню. Морген хотела было налить себе еще бренди, но передумала. Несколько минут она сидела, вполуха слушая доносившиеся с кухни звуки, а потом, встрепенувшись, сказала себе, что Элизабет уже давно справляется сама и, если Морген не слышит грохота или криков, беспокоиться не о чем. Через некоторое время, различив шаги, она отложила журнал и с предвкушением повернулась в сторону двери.

– Что у тебя там? – спросила Морген, когда племянница вошла с подносом.

Бетси хихикнула, опасно наклонив поднос.

– Ох уж эта Элизабет. Пока разберется, что к чему, можно с голоду умереть. Пришлось помочь. Сэндвичи с сыром и молоко.

– Горчица?

– Если честно, сэндвичи делала она. Я налила молоко.

Морген освободила кофейный столик, Бетси поставила на него поднос и пододвинула себе кресло.

– Знаешь, – сказала Морген, беря салфетку, – я ведь ничего не ела с… Боже! – Она замерла, глядя перед собой, а потом, давясь и издавая жуткие звуки, принялась лихорадочно выковыривать изо рта кусок сэндвича.

– Что такое? – Бетси отшатнулась от столика. – Робин?

Морген швырнула сэндвич через всю комнату, а то, что было во рту, выплюнула в салфетку.

– Дрянь, дрянь, мерзкая дрянь!

Бетси посмотрела на свой сэндвич.

– Да что случилось?

– Грязь, в сэндвиче – грязь. – Морген скривила лицо и отвернулась. – Мне дурно.

– В моем – нет. На, возьми. – Бетси протянула тете свой сэндвич, но та оттолкнула ее руку. – Мне дурно, уходи.

– Морген, дорогая, в чем дело? Тебя что-то расстроило?

– Пошла вон! – взбесилась Морген. – Убирайся, пока я чем-нибудь в тебя не швырнула, гадкая, мерзкая дрянь!

– В самом деле, возьми себя в руки. Бросаешься едой, издаешь кошмарные звуки, прямо как…

– Да уберешься ты наконец? – Морген встала и замахнулась на племянницу. – Лживое чудовище…

– Ты вечно придираешься, – заплакала Элизабет. – Я ничего не сделала.

Морген перевела дух и молчала. Возможно, она твердила себе что-то про разных Морген, только спустя несколько минут она мягко сказала:

– Извини. Я просто расстроилась. Не хотела тебя пугать, детка. Пойдем, уложу тебя в постель.

Приободрившись, Элизабет пошла за тетей.

– Скорее бы лечь, – сказала она, поднимаясь по лестнице. – Я устала и к тому же опять неважно сплю в последнее время. Может быть, мне принять горячую ванну?

– Отличная мысль. – Морген, терзаемая угрызениями совести, восприняла просьбу Элизабет с небывалым воодушевлением. – То, что нужно для крепкого сна, – горячая ванна и синяя таблеточка.

– Хорошо. – Элизабет направилась в свою комнату.

– Я пущу воду.

Морген пошла в ванную и открыла кран. Искренне сожалея о том, что обидела Элизабет, она взяла со своего туалетного столика соль для ванны с хвойным ароматом. Банка была еще не распечатанная – Морген, у которой обычно не хватало времени на подобную роскошь, собиралась побаловать себя этим вечером, но теперь ей захотелось порадовать Элизабет, и она бросила щедрую горсть соли в наполнявшуюся ванну. Когда вошла Элизабет, воздух в ванной нагрелся и наполнился ароматом, лишь отдаленно напоминавшим запахи деревьев и растений. Перегнувшись через край ванны, Элизабет выключила воду и благодарно улыбнулась.

– Чудесно. Как раз то, что мне нужно. – Племянница стояла в нерешительности, одетая в домашний халат и тапочки, и, судя по робкой улыбке, собиралась сказать что-то ласковое. Наконец, запинаясь, она проговорила: – Может быть… тетя Морген, может быть, ты посидишь здесь и поговоришь со мной, пока я буду принимать ванну?

Ну конечно – Элизабет просто хотелось нежности. Растроганная, Морген погладила племянницу по плечу.

– Разумеется, детка. Знаешь, я всегда тебя купала в детстве.

Присев на неудобный табурет, Морген подхватила сброшенный Элизабет халат и положила его на колени.

– Тепло? – спросила она, когда племянница забралась в ванну.

– Да, спасибо, – кивнула Элизабет.

– Тебе лучше?

– Вроде бы. – Какое-то время она сидела молча, зажав в руке кусок мыла, а потом спросила: – Доктор рассказал тебе о… об остальных?

– Откуда ты знаешь, что он приходил?

Элизабет удивленно посмотрела на тетю.

– Ты говорила.

– Он меня ужасно разозлил. Но да – он рассказал мне об остальных.

– А он не сказал, смогу ли я… выздороветь?

– Смотря что понимать под «выздороветь», – осторожно ответила Морген.

– Стать такой, как прежде.

– Не сказать, чтобы прежде ты была здорова… – Морген не знала, что говорить. Она не сомневалась, что в сложившихся обстоятельствах самые логичные, самые разумные заверения таят в себе самую большую опасность, а она очень не хотела снова напугать Элизабет. При мысли, что, возможно, Элизабет говорит гораздо свободнее и почти без запинок, потому что впервые за долгое время тетя проявила к ней нежность, Морген ощутила почти физическую боль. – Я хочу, чтобы ты выздоровела по-настоящему, – неловко проговорила она и вдруг заметила, что племянница смотрит на нее глазами, полными слез. – Что я такого сказала?

– Просто… – Элизабет как будто гладила рукой поверхность воды. – Он сказал, что, когда я выздоровею, мы все – Бетси, Бет и остальные – снова будем жить вместе. Он сказал, что я одна из них. Не сама по себе, а одна из нескольких. Он сказал, что снова сделает из нас одного человека.

– И? – Морген не знала, стоит ли Элизабет задумываться о своем состоянии, говорить о нем, пусть даже так сбивчиво. Не должна ли Морген ее остановить? – Почему бы просто не подождать? А там видно будет, – с надеждой предположила она.

– Пойми, я всего лишь одна из них, часть от целого. Я думаю, чувствую, разговариваю, гуляю, вижу, слышу, ем, принимаю ванну…

– Ну, хорошо, допустим. Что тебе не нравится? Я тоже все это делаю.

– Все это происходит в моем сознании. – Элизабет говорила очень медленно, словно нащупывала верный путь. – А когда он сделает из нас новую Элизабет Ричмонд, у нее будет свое сознание. Это она будет думать, есть, слышать, гулять и принимать ванну. Не я. Может, я и буду ее частью, но только я не буду этого знать, а она – будет.

– Не понимаю.

– Если думать и знать будет она, значит, я вроде как… умру?

– Послушай меня, – начала Морген и тут же замолчала, представив, каково это – исчезнуть насовсем. В конце концов, отбросив сомнения, она с уверенностью продолжила: – Послушай меня, детка. Я не знаю, что из этого выйдет, и ты тоже не знаешь. Ты просто верь, что все образуется.

– Наверное, ты права. – Элизабет с трудом выбралась из ванны и взяла у Морген полотенце, которое та для нее приготовила. Затем вытащила пробку и стала вытираться. Надев халат и тапочки, она добавила: – Зато она будет здоровой, и с ней у тебя не будет хлопот.

– Я не буду об этом думать, и ты не думай, – ответила Морген.

Но Элизабет уже исчезла, уступив место Бесс.

– Что ты здесь делаешь? Ни на минуту не можешь меня оставить?

– Я пришла наполнить тебе ванну.

– Ну так наполняй. Я не возражаю.

– А ты не боишься, что я тебя утоплю?

– Так тебе деньги не получить. – Бесс повернулась и, перегнувшись через край ванны, включила воду. – Можно я возьму твою соль?

– Пожалуйста, сколько угодно, – только и смогла ответить ошарашенная Морген.

Бесс насыпала в ванну соли и залезла сама, отдав Морген халат. Она тщательно терла себя мочалкой и без умолку болтала.

– Очень мило с твоей стороны, Морген. Знаешь, нам ничего не мешает быть друзьями, даже если я получу деньги. Может, я иногда говорю что-то, не подумав, но ведь и с тобой такое случается, и, если я иду на уступки, ты тоже должна. И потом, я стану богатой, а богатство в моем представлении – большая ответственность, и я уже не смогу, как прежде, обижаться и злиться на людей, даже на тебя. Человек в моем положении должен со всеми держать себя ровно – ни врагов, ни друзей. Если кто-то называется твоим другом, это только из-за денег…

– Что правда, то правда, – охотно согласилась Морген. – В твоем положении осторожность никогда не бывает лишней.

– Вот именно. Морген, я тут подумала – я хочу купить тебе что-нибудь, отплатить за то, что все эти годы ты заботилась обо мне. Скажем, перчатки или набор платков. Что бы ты хотела?

– Мне нужна новая пилка для ногтей, – задумчиво произнесла Морген. А вообще – на твой выбор.

Бесс встала, вылезла из ванны и, подождав, пока Морген найдет ей сухое полотенце, начала вытираться.

– Что-нибудь на память. Мы ведь не сможем часто видеться, когда я получу деньги. Я буду слишком занята – благотворительность, покупки, всякие дела.

Глубоко вздохнув, Морген поднялась с табурета.

– Пожалуй, я все-таки тебя утоплю. Это лучше, чем новые перчатки.

Как Морген и предполагала, стоило ей приблизиться, Бесс исчезла, и вот уже Бет развязывала пояс халата, только что завязанный Бесс.

– Ты пришла посмотреть, как я принимаю ванну? – обрадовалась она. – Как это мило, дорогая тетя Морген.

– Я пришла включить воду, – без улыбки ответила Морген. – Подумала, ты будешь лучше спать после горячей ванны.

– Дорогая моя. – Бет попыталась поцеловать тетю, но та ловко увернулась и, наклонившись над ванной, пустила горячую воду.

– И не забудь добавить соль.

– Соль? Для меня? Какая же ты славная, Морген.

– Вовсе нет.

Сев обратно на табурет, Морген в оцепенении наблюдала за племянницей. Бет наполнила ванну, забралась в нее и принялась медленно намыливать и тереть мочалкой шею, ноги, руки, уши – все то, что до нее так старательно мыли Элизабет и Бесс.

– Как приятно принять ванну, – заметила Бет, проткнув пальцем мыльный пузырь. – Как здорово я придумала.

– Горячая ванна помогает расслабиться на ночь.

– Мне нравится, когда ты сидишь со мной, пока я принимаю ванну, – как раньше.

– О, сколько раз я вот так сидела с тобой…

– Мне теперь редко удается с тобой поговорить. – Бет посмотрела на тетю своими большими невинными глазами. – А мне так хочется, тетя Морген, хочется, чтобы мы были ближе, ведь я так тебя люблю. Мы могли бы стать… м-м… друзьями.

– Друзьями, – повторила Морген.

– Я буду о тебе заботиться, если позволишь. Нам с тобой будет так весело.

– И правда. Отныне постараемся больше времени проводить вместе.

Среди мыльной пены Морген разглядела блеснувшие в глазах племянницы слезы.

– Ты меня не любишь, – жалобно проговорила Бет. – Никто меня не любит. На всем белом свете у меня нет ни одного друга, потому что я никому не нужна, даже собственной тете.

– Я дала тебе свою соль для ванны, – возразила Морген.

Всхлипнув, Бет вытерла пену с лица и встала.

– Не хочу больше. Я слишком несчастна, чтобы нежиться в ванне.

– Все равно ты уже чистая, – без тени сочувствия заявила Морген.

К тому времени, как Бет спустила воду и облачилась в халат, к ней вернулась прежняя наивность.

– Но тетя, милая, мы ведь должны купить тебе какую-то одежду, – были ее последние слова.

Бетси, чистая и благоухающая, повернулась к тете и в шутку поклонилась.

– Ну что, все помыли за ушами?

Морген наконец засмеялась.

– Бетси, девочка моя, пойдем вниз, выпьешь с тетей бренди.

– Не могу, мне надо принять ванну.

– Господь Всемогущий! Я с ума сойду – опять смотреть, как ты моешь ноги. Неужели нельзя пропустить один вечер?

– Нет, что ты. Что подумают остальные?

– А разве, – полюбопытствовала Морген, остановившись в дверях ванной, – Бесс не всегда знает, что делают остальные?

Бетси помотала головой, из насмешливого ее лицо сделалось недоуменным.

– Раньше знала, но в последнее время Бесс не лучше остальных. Поэтому она так боится, – пояснила Бетси и принялась скакать по мокрому полу.

– Бетси, это ты придумала – с грязью? – отчетливо произнося каждое слово, спросила Морген.

– С грязью? С какой грязью? – Бетси оглядела себя и с довольным видом заявила: – Никакой грязи.

– Ну да. Буду ждать тебя внизу, детка. Вымойся хорошенько.

Пока Морген спускалась по лестнице, дверь ванной открылась, и Бетси крикнула:

– Морген, можно я высыплю остатки соли? Тут совсем немного.

На следующее утро Морген проснулась не в духе и с ужасной слабостью, в которой в конце концов распознала голод. Она полежала с минуту, думая о том, что ничего не ела накануне, о том, что кто-то однажды сказал ей, будто бренди содержит все витамины и минеральные вещества, необходимые для поддержания в человеке жизни в течение неопределенно долгого времени, и о том, что, родись она в другое время и в другом месте, могла бы сейчас проснуться в будуаре мадам де Помпадур, и разодетый паж, преклонив колени, предлагал бы ей шоколад. Воображая, что над ней раскинулся бирюзовый атласный балдахин, Морген встала с постели и, насвистывая, спросила себя, чем сегодня желает украсить себя миледи: рубиновой диадемой или жемчужным стомаком[8]. Надев вельветовый халат, в котором она всегда ходила по утрам, причесав волосы и всунув ноги в преудобные старые тапочки из овечьей шерсти, Морген направилась в ванную. Было бы забавно, подумала она, обнаружить Элизабет, по-прежнему принимающей ванну. Морген умылась и, собираясь чистить зубы, подставила зубную щетку под струю воды. Вода в раковине стала грязной. Морген выронила перепачканную щетку, отшатнулась от раковины и трясущимися руками заперла дверь на щеколду. Ей хотелось плакать, и она услышала, как ее собственный голос жалобно произнес: «Я старая женщина».

– Нет, нет, нет, – сказала она наконец, открыла дверь и, оставив зубную щетку лежать в раковине, громко топая, спустилась на кухню.

На кухне Морген осторожно заглянула в кофейник и как следует вымыла его, прежде чем поставить на плиту. Пока готовился кофе, она все время была на кухне и ни к чему не прикасалась, тщательно не осмотрев. Когда кофейник закипел, она налила кофе в чашку, которую предварительно ополоснула. Выдвинула себе кресло, проверила сиденье, заглянула под стол и только после этого села. Сидя в чистом кресле с чистой чашкой в руках, Морген наклонила голову, чтобы вдохнуть аромат горячего кофе, и стала думать.

Прежде всего, решила она, совершенно не важно, кто именно – Элизабет, Бесс, Бет или Бетси – издевается над ней, пачкая все в доме. Не важно, потому что скоро эти четверо исчезнут. Морген впервые ясно представила свои дальнейшие действия. Где-то глубоко в ее сознании засел жуткий, сумбурный образ того, что она называла «учреждением». Цепи, решетки на окнах, еда, кишащая червями – в этом образе было что-то от Средневековья, и до сегодняшнего дня Морген не могла думать о подобных местах без содрогания. Теперь, когда все вокруг знали о наследстве, тетя, отправившая единственную племянницу туда, где ее заковали в цепи и держат в темноте, выглядела бы весьма неоднозначно. Правда, сейчас Морген нигде не видела следов грязи и потому постаралась подойти к вопросу беспристрастно. Есть места, рассуждала она, наподобие загородных домов, где у Элизабет будет роскошная жизнь, с хорошим уходом и вкусной едой, и стоят они весьма недешево, так что в конечном итоге племянница получит свою часть денег. Разумеется, чтобы оплачивать пребывание Элизабет в таком месте, придется существенно сократить расходы на хозяйство, и тогда никто не скажет… А почему бы им не отправиться туда вдвоем, ухмыльнулась про себя Морген. Еще немного грязи во рту – и она готова. А может, поехать одной, без Элизабет, и жить там, с хорошим уходом и вкусной едой? Морген засмеялась. Интересно, что тогда скажут люди? Тетка забрала все деньги и переехала в психушку, катается там как сыр в масле, пока бедная съехавшая с катушек племянница живет впроголодь…

Нет, оборвала себя Морген. Она заразилась от племянницы: не может принять решение без оглядки на то, что люди скажут о деньгах. Что за глупость! Никому нет дела до этих денег, никому, кроме Бесс. Стоило ей заговорить о деньгах, все тотчас утратили способность думать о приятных вещах и начали ссориться по пустякам. Надо будет дать ей с собой мешок долларовых монет, пусть спрячет в свой чемодан. И сказать, что это и есть ее доля. Нет, нет, снова перебила себя Морген, хватит уже про деньги. Для начала нужно выбрать подходящее место. Не слишком отдаленное, ведь она хотела бы часто навещать племянницу; такое, чтобы Морген могла время от времени лично проверять качество еды, чистоту полов и учтивость персонала; с зелеными лужайками и ухоженными теннисными кортами, где Бесс будет прогуливаться, а Бетси – играть; без гнетущей атмосферы, навевающей мысли о тюрьме. Чтобы найти такое место, Морген придется переступить через себя и обратиться к доктору Райту. Конечно, Гарольд Райан тоже мог бы ей помочь, но, в отличие от него, доктор Райт поддержит решение Морген без всяких объяснений и оправданий с ее стороны и, может быть, даже пошутит – мол, давно пора. Пока она расскажет доктору Райану, в чем дело, пройдет слишком много времени, а медлить нельзя. «Когда конец концом бы дела был, Я скоро б сделал»[9], – неожиданно для самой себя вспомнила Морген.

Она засмеялась, отпила кофе и принялась декламировать вслух:

– «…Жизнь – тень бегущая; актер несчастный, Что час свой чванится, горит на сцене, – И вот уж он умолк навек…»

– Доброе утро, Морген. – На пороге кухни возникла Бесс. – Ты там молитву читаешь, что ли?

– Доброе утро.

Решено, подумала Морген, очень скоро племянницы здесь не будет.

– Ты сварила кофе? Превосходно. – Бесс налила себе кофе и села за стол. – Пока не забыла, – сказала она, с нежностью глядя на свои пальцы, – нужно будет заплатить за кое-какие вещи, которые я заказала на дом. Их, наверное, привезут сегодня.

– Что?

– Кое-что из одежды. Несколько вещиц в мою комнату. Тебя это не должно беспокоить.

– Меня это совершенно не беспокоит, потому что я не собираюсь платить.

– Морген, дорогая, – улыбнулась Бесс, – плачу́ я. Ты просто отдашь курьеру деньги.

– Нет, – отрезала Морген и, рассвирепев, стукнула рукой по столу. Она уже открыла рот, чтобы крикнуть, но, видя, что с лица Бесс не сходит улыбка, успокоилась. – Я разозлюсь – ты сбежишь. А если нельзя злиться, что же мне делать?

– Веди себя, как подобает леди, дорогая. Бери пример с меня.

– Вот как мы поступим. – Сдерживая себя, Морген прикидывала, как скоро она сможет избавиться от племянницы. – Предлагаю компромисс. Часть вещей, – (те, что можно взять с собой, рассуждала про себя Морген) – ты оставишь, а часть – вернешь. Ни тебе, ни мне – все довольны.

Бесс задумалась.

– Ладно, – согласилась она наконец. – Только я решаю, что оставить, а что вернуть.

– Мы напишем список.

Морген встала из-за стола и пошла в гостиную за карандашом и бумагой. Когда она вернулась, Элизабет, стоя у плиты, подогревала себе молоко. Морген заметила, что ее кофе стал подозрительно густым и темным. С брезгливой гримасой она поставила чашку в раковину.

– А ты как здесь очутилась? – спросила она Элизабет.

– Доброе утро, тетя Морген. Мне так хорошо спалось этой ночью.

– Чудесно, чудесно… – Морген колебалась. – Элизабет, милая, – осторожно начала она, – надеюсь, ты меня поймешь. Если бы только у меня был выбор…

Налив себе горячего молока, Элизабет села за стол.

– Хоть бы раз они позволили мне остаться подольше и съесть то, что нравится мне, – сказала она, с грустью глядя на чашку с молоком.

– Может, стоит попробовать? – воодушевилась Морген. – Я имею в виду… когда они захотят тебя прогнать, дай им отпор.

– Наверное, – неопределенно ответила Элизабет. – Хватит уже лезть не в свое дело. У меня все хорошо.

– Так что ты там заказала? Слишком дорогие вещи придется вернуть, мы не можем себе их позволить.

– Что за глупости, – возмутилась Бесс. – Я могу позволить себе все, что захочу.

– Ну, разумеется.

– Итак. Небольшой приемник – из того универмага. Я там как-то обедала, в ресторане с фонтаном и золотыми рыбками.

– «У Арнольда», – подсказала Морген, записывая первый пункт списка. – Приемник? Разве у тебя нет приемника?

– Мой слишком большой. Еще я заказала пальто, темно-зеленое с леопардовым воротником, а к пальто – шляпку.

– Зеленый тебе не идет.

– Чулки, белье, перчатки… точно не помню. Я просто ходила по магазину и выбирала, а продавец сказала, что все упакует и отправит на мой адрес.

– И я так же, в упаковке, отправлю все обратно.

– И немного бижутерии. Даже тебе заказала – ожерелье из ракушек.

– Прекрасно. Чтобы я слушала море?

– Что-что?

– Неважно. Это все?

– Да. – Бесс отвела взгляд.

Морген отложила карандаш и, откинувшись в кресле, посмотрела на список.

– Недурно. Радио тебе не нужно, пальто нам не по карману, ожерелье мне ни к чему, а белья, чулок и перчаток у тебя столько, что ты не успеваешь их носить. Мы все отправим назад.

– Если хочешь, чтобы я пошла на уступки, аккуратнее со словами.

– Какие еще уступки? – захохотала Морген.

– Я собиралась оставить тебя жить здесь. Вчера вечером, когда ты пообещала стать ко мне добрее, я готова была взять тебя на содержание.

– Какая щедрость. От меня такой не жди.

Бесс схватила со стола карандаш и выставила его вперед, как оружие.

– Однажды ты придешь ко мне со слезами, и тогда…

– Ради бога, – согласилась Морген. – Когда я приду со слезами и буду выпрашивать темно-зеленое пальто с леопардовым воротником и шляпку, можешь мне отказать. Как я тебе.

– Морген, если я не получу свои вещи сегодня, завтра я снова пойду в магазин и закажу то же самое, а если там их не будет, найду другой магазин. Они мои по праву, и я не собираюсь от них отказываться. И на свои деньги я буду покупать все, что мне заблагорассудится.

– Лишь бы это делало тебя счастливой, – ответила Морген, глядя на руку племянницы.

Пока Бесс говорила, ее правая рука дополнила список, неряшливо, но четко выведя на листе слова «наручные часы», «портсигар» и «сумочка». Морген засмеялась, а Бесс, заметив наконец, что происходит, сердито нахмурилась.

– Прекрати, – прошептала она и попробовала разжать пальцы.

Морген бесстрастно наблюдала за тем, как Бесс левой рукой пытается отнять у правой карандаш или хотя бы оторвать ее от стола, приговаривая:

– Прекрати, прекрати, не смей.

«Хахаха»

Буквы расползлись по странице, так как Бесс попыталась отдернуть руку.

– Морген, – взмолилась Бесс.

– Я не стану тебе помогать, – ухмыльнулась Морген. – Ты же передумала насчет моего содержания.

Прекратив битву с рукой, Бесс злобно уставилась на тетю.

– Ты, кажется, думаешь, что тебе это пройдет даром, – сказала она, пока рука, оставленная в покое, продолжала писать.

Морген отвернулась, не в силах смотреть, как это отдельное от племянницы существо резвится на бумаге, преследуя собственные безумные цели.

– Я не могу ее остановить, – пожаловалась Бесс.

Морген встала, обошла вокруг стола и, склонившись над Бесс, прочла то, что написала рука.

– Это ужасно, – сказала Бесс.

– Отвратительно, – согласилась Морген.

«бедная золушка бесс бедная золубесс без пальто из тыквы без бала»

– Она всегда пишет бессмыслицу.

«золубесс сидит по уши в золе и грязи»

– По уши в грязи. Забавно. – Морген улыбнулась у Бесс за спиной. – Я так говорю.

«злые сестры»

Эти слова рука подчеркнула жирной чертой, как будто они имели особое значение.

– Кто-то, – как бы невзначай сообщила Бесс, – прячет в моей комнате собранный чемодан. Не знаю, кто бы это мог быть, но кажется, он планирует побег. Опять.

«нет морген нет морген нет морген бедная бетси спроси бесс грязь»

– Глупости. – Бесс снова попыталась оторвать руку от стола.

Морген рассмеялась.

– Будете все друг про друга рассказывать – ни у кого не останется секретов.

«бедная лиззи бедная лиззи бедная морген бедная бетси не париж никогда»

– Ты Бетси? – уточнила Морген, склонившись над столом.

«бетси за океаном бетси за морем»

– Бетси разбила чашку – подумаешь, то же мне горе. – Бесс тщетно пыталась совладать с рукой. – Ненавижу эту ее привычку.

– Какую? – не поняла Морген.

– Говорить словами из детских песенок. Она это делает… – Бесс резко замолчала.

«Хахаха»

– Твоя мать дразнила тебя этой песенкой, – заметила Морген, глядя то на Бесс, то на руку. – Когда ты была маленькой.

– Прошу не упоминать о моем горе, – с торжественной серьезностью произнесла Бесс.

– Чушь, – парировала Морген, и, посмотрев на руку, добавила: – Она ушла. – Карандаш неподвижно лежал в руке Бесс. – Так, мне надо позвонить. Не подслушивай.

– Я? Тетя Морген!

Оставив на кухне плачущую Бет, Морген захлопнула дверь и направилась к телефону в прихожей. Однако стоило ей поднять трубку, она выскользнула из рук и упала на пол. Некоторое время Морген сидела, пытаясь побороть подступившую к горлу тошноту и что-то приговаривая шепотом. Затем, собравшись с духом, нашла в кармане халата платок и, обернув им трубку, набрала номер доктора, который, к собственному удивлению, помнила наизусть. Ответила медсестра, и Морген, стараясь говорить как можно тише, попросила к телефону доктора Райта.

Через минуту в трубке раздался резкий голос:

– Доброе утро, мисс Джонс. Это доктор Райт.

– Простите за беспокойство, доктор, но мне срочно нужна ваша помощь.

Доктор ответил не сразу.

– Мне очень жаль, мисс Джонс, но я ничем не могу вам помочь. Попробуйте обратиться к доктору Райану.

– Нет. Я… – Морген пыталась сказать так, чтобы Бесс, которая наверняка подслушивала, стоя под дверью на кухне, ничего не поняла. – Я решила последовать вашему примеру. – И вдруг ее осенило. – Бирнамский лес пошел на Дунсиан.

– Простите? Я говорю с мисс Джонс?

– Ну же, пошевелите мозгами. Я пытаюсь вам что-то сказать.

– Уверяю вас, если вы таким образом пытаетесь снова пробудить во мне интерес к вашей племяннице…

– Послушайте, – грозно сказала Морген. – Да, черт побери, именно это я пытаюсь сделать. И то, что я, забыв о собственном достоинстве, готова слушать вашу болтовню, должно придать вам уверенности. Вы влипли в эту историю так же крепко, как все мы, и я требую, чтобы вы приехали как можно скорее.

– Уверен, вы не хотели мне грубить, – холодно ответил доктор. – И если вы на минуту задумаетесь, то поймете, что мое нежелание видеть вашу племянницу вполне обоснованно. Я ничем не могу помочь – ни ей, ни вам.

– Мне – можете. Заварили всю эту кашу, а теперь бросаете меня – не поверю, что вы на такое способны. Или вы немедленно приезжаете, или я позвоню Гарольду Райану и добьюсь, чтобы вас отстранили.

– Лишили практики, – усмехнулся доктор. – Едва ли я приеду, если вы будете мне угрожать.

– Беру свои слова назад. Я сейчас не могу мыслить ясно.

– Что-то случилось?

– Да. Я… – Морген оглянулась на дверь кухни. – …очень обеспокоена.

– Я вас понял. Буду в течение часа.

– Хорошо.

– Надеюсь, вы понимаете, как это ранит мое самолюбие. Только моя совесть…

– Если не хотите поранить что-нибудь еще, – злобно процедила Морген, – лучше молчите про совесть. – И, довольная тем, что последнее слово осталось за ней, повесила трубку.

Дверь кухни была закрыта, и Морген проследовала в гостиную, где утомленно опустилась на диван. Она не знала, как поступить. Ей было страшно запускать при помощи доктора Райта беспощадный юридический механизм. Одно дело – отвести племянницу к хорошему врачу, чтобы поправить здоровье и нервы, и совсем другое – отдать бедняжку в лапы бездушной бюрократической машины. Лучше уж Морген соврет, будто Элизабет уехала растить незаконнорожденного ребенка, чем признается в том, что упрятала ее в психушку.

Морген подняла глаза и увидела Элизабет.

– Что тебе нужно? Или ты просто таскаешься за мной?

– Там пришел курьер. Он принес вещи, за которые нужно заплатить.

– И она подослала тебя? Ну что ж…

Тяжело поднявшись с дивана, Морген вышла в прихожую. Там уже стоял курьер со свертком.

– Извините, мы хотим отменить заказ, – вежливо сказала Морген.

– Конечно. – Курьер взялся за ручку двери. – Значит, не возьмете? – переспросил он, обернувшись.

– Не возьмем, – подтвердила Морген.

– Дело хозяйское.

Он вышел за порог и уже собирался закрыть за собой дверь, как вдруг Бесс оттолкнула Морген и бросилась за ним.

– Подождите, подождите минуту!

– Что такое? – Курьер остановился.

– Мы его возьмем.

– Хорошо. – Курьер вернулся в прихожую.

– Мы его не возьмем, – вмешалась Морген. – Забирайте.

Курьер стоял с недовольным видом, не зная, как быть.

– Слушайте, – проговорил он с упреком, – она говорит, что не возьмет, – он кивнул в сторону Морген, – вы говорите, что возьмете. Все просто. Стоимость заказа – тридцать семь долларов восемьдесят пять центов. Или я его забираю, или оставляю здесь и тогда уношу с собой тридцать семь долларов восемьдесят пять центов. Так что? – Держа сверток на вытянутых руках, курьер вопросительно смотрел на Морген и Бесс.

Морген повела головой в сторону Бесс.

– Ну?

Раскрасневшаяся и злая, Бесс молчала, не в силах принять решение. Общение давалось ей с трудом, да и сообразительностью она не отличалась. Она перевела взгляд с курьера на Морген и вдруг исчезла, оставив вместо себя Бет, которая сначала встретилась глазами с тетей, а потом уже заметила курьера и сверток.

– Ой, это мне? Морген, ты купила мне подарок?

– Нет, – ответила Морген. Это сейчас заберут.

Взяв сверток поудобнее, курьер вздохнул и направился к двери. На пороге он ненадолго остановился, как будто ждал, что его опять вернут.

– Ты никогда мне ничего не покупаешь. – По щекам Бет скатились две крупные слезы. – Всем дарят подарки, а мне – нет. Наверное, меня никто не любит, раз я никогда ни от кого не получаю подарков.

Дверь тихонько закрылась. Через стекло Морген видела, как курьер возвращается к своему фургону. Около фургона он еще раз остановился, взглянул на дом и, пожав плечами, швырнул сверток в кузов.

– Однажды я с тобой поквитаюсь, Морген.

– Ой, хватит уже. – Морген протопала обратно в гостиную. Бесс бесшумно следовала за ней. Почувствовав, как по спине пробежал легкий холодок, Морген обернулась и нарочито громко сказала: – Ну же, Бесс, будь благоразумной. Я ведь предупреждала, что заказ придется вернуть.

– Ты сказала, можно оставить половину.

– А ты утаила от меня часть вещей, когда мы составляли список.

– Кто станет рассказывать правду тебе? – презрительно фыркнула Бесс. – Что ты вообще знаешь о правде? Ты сочиняешь и обманываешь, пытаешься сделать людям больно, и вокруг тебя такие же лгуны. Ты плохая, плохая…

– Значит, так. – Тревога, которую она ощутила, войдя в гостиную, не покидала Морген. Стараясь побороть неуверенность, она повысила голос. – Значит, так. – Морген гордо стояла посреди своей гостиной – на ковре, купленном и постеленном под ее руководством, в окружении стен, цвет которых выбирала она, и окон, вид из которых заслужил ее одобрение, – и не собиралась поддаваться какому-то непонятному страху. – Значит, так. Все это я у тебя заберу. – Она сделала широкое движение рукой, словно желала призвать на помощь некие могущественные силы, и с выражением (хотя и не так эффектно, как было задумано) произнесла: – Ты вывела меня из себя, как это прежде делала твоя мать. Она тоже обвиняла и обзывала меня, и, глядя на тебя, я вижу ее плаксивую мину. И не надо, – Морген взмахнула рукой, – выдавливать из себя слезы и рассказывать сказки о том, какое у тебя горе. Я прекрасно знаю, что ты думала о своей матери.

Готовая расплакаться, а может, уступить место Элизабет, Бесс достала платок и огляделась, но Морген пригрозила ей:

– Если сбежишь и оставишь мне Элизабет, можешь больше не появляться. Я буду ждать тебя, как кошка у мышиной норы, только выглянешь – тебе несдобровать. Так что, если хочешь уйти, пожалуйста, но помни мои слова: назад не возвращайся.

– Я не уйду. – Бесс отложила платок. – Никогда не уйду, – с улыбкой повторила она. – Теперь я всегда буду с тобой, Морген, и я использую любую возможность, чтобы заставить тебя страдать. Я буду лежать ночами без сна, думая о том, как ненавижу тебя, и желая тебе смерти. Ты никогда от меня не избавишься, – растягивая слова, с притворной нежностью пригрозила Бесс.

– Ты говоришь, как твоя мать. Точь-в-точь, как твоя чертова плакса-мать. И на твоем месте я бы немедленно прекратила, мисс Элизабет-Бет-Бетси-Бесс, потому что твоя мать – последняя, кого бы я хотела сейчас слышать, ясно? Много лет она портила мне жизнь, и я была счастлива наконец избавиться от нее, и буду так же счастлива избавиться от тебя! – крикнула Морген и принялась расхаживать по комнате, избегая, однако, приближаться к племяннице. – Мы отправим тебя в учреждение, – дрожащим голосом, но уже без крика продолжала Морген, – в психиатрическую лечебницу, в дурдом, и там можешь разбирать себя и собирать снова, будто чертову головоломку. Доктора будут хлопать в ладоши, когда ты разделишься на части, как дом на комнаты, а медсестры будут гладить тебя по голове, когда эти части разбегутся в разные стороны. Потом тебя возьмут под руки и запрут на замок, и я вздохну с облегчением, и твой драгоценный доктор вздохнет с облегчением, и весь мир вздохнет с облегчением. А чтобы тебя порадовать, я возьму твои несметные богатства и куплю пару акров болотистой земли, соберу с нее всю грязь и вылью на могилу твоей матери, по которой ты так скорбишь, и пусть все знают, как она обошлась с тобой и со мной и что я об этом думаю. Если же тебя когда-нибудь выпустят (что маловероятно) и ты, старая и жалкая, будешь умолять меня о тебе позаботиться (я откажусь, можешь не сомневаться), а своего болтуна-доктора будешь просить собрать тебя по частям (он тоже откажется, готова поспорить), мы с ним возьмем часть грязи с могилы твоей матери и зароем тебя. Бедная старая тетя поставит рядом мраморную скамеечку, будет приходить и сидеть, ехидно посмеиваясь над вами. Подумать только, – закончила свою речь утомленная Морген, – а ведь когда-то твой отец казался мне чудеснейшим из людей.

Изможденная, несчастная, напуганная, Морген опустилась на диван. Нельзя отступать, подумала она и приготовилась защищаться, когда Бесс подошла ближе.

– Я тебе не верю, – заявила Бесс. – Моя мать была хорошая и добрая, ты даже на четверть не такая. Я права, – отрезала она, увидев, как Морген возмущенно вскинула голову, – и ты это знаешь. Все это знают. И я лучше отправлюсь в… в то место, про которое ты говорила, чем буду жить с тобой. Даже Бетси, – крикнула Бесс, обхватив плечи руками, словно боясь развалиться на части, – она ведь опять хочет сбежать, да? От тебя? Из этого ненавистного дома? Хочет сбежать, чтобы снова искать маму? Что ей, по-твоему, от тебя нужно – любовь?

– Какую маму? – тихо переспросила Морген. – Чью маму?

– Маму Бетси. Ту, которую она искала в Нью-Йорке и при первой же возможности поедет искать снова. И если Бетси ее найдет, сюда она уже не вернется, потому что мама не отпустит ее к тебе.

– Маму? – не своим голосом закричала Морген. – Маму? Эту дрянь, которая вышла замуж за ее отца? Ее она хочет найти?

– Дай мне карандаш, и спроси у нее сама.

– Пусть придет Бетси, – точно королева, приказала Морген. – Пусть немедленно явится сюда.

– Ты же сказала…

– Пусть придет Бетси!

– Что такое? – нагло улыбаясь, спросила Бетси.

Тяжело дыша, Морген откинулась на спинку дивана. По крайней мере, с Бетси не нужно все время быть начеку, подумала она. Бетси не представляла опасности и не питала к Морген такой ненависти.

– Зачем ты ездила в Нью-Йорк? – спокойно спросила Морген.

– Не твое дело.

– Бетси, я хочу знать.

– Не твое дело.

– Ты слушала наш разговор с Бесс?

– Нет. Я пыталась, но не вышло. Зато я слышала, как ты орала, – хихикнула Бетси. – Так далеко слышно твои вопли.

– Скажи мне, Бетси, только честно, ты опять хочешь сбежать?

Бетси помотала головой.

– И вот явился доктор, явилась медсестра, и дама с толстой сумкой следом за ними пришла.

– Бетси, я приказываю…

– Попробуй – заставь меня.

– Сейчас придет доктор Райт. – Морген вдруг нестерпимо захотелось рассмеяться. – Уж он-то найдет на тебя управу, юная леди.

– Я уйду. Что он сделает?

И тут, напевая, появилась Элизабет.

– …Ма сказала Па, Джонни задали трепку. Ха-ха-ха! – Элизабет взглянула на тетю и залилась краской. – Извини.

Увидев Элизабет, Морген наконец перестала сдерживаться и расхохоталась.

– Глупышка, – произнесла она с облегчением.

– Ты на меня не сердишься?

– На тебя – нет. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – радостно ответила Элизабет. – Я правда чувствую себя хорошо. Только… – нерешительно добавила она, – голова все-таки побаливает.

– Так прими что-нибудь. Здесь какое-то время будет шумно.

– Я что-то натворила?

– Нет. – Морген со вздохом посмотрела на часы. – Сейчас придет твой доктор.

– К тебе, тетя Морген? Никогда бы не подумала…

– Ох, детка, – снова вздохнула Морген. – Еще десять минут – и меня тоже можно будет класть в больницу. Мы могли бы лежать в одной палате.

– Я не понимаю… – запинаясь, проговорила Элизабет.

– Я не ценила своего счастья. У нас с тобой все было хорошо, пока я не отвела тебя к доктору.

– Я больше не пойду к нему, если ты не хочешь. Я ходила только ради тебя. Я всегда… – Элизабет робко подошла и коснулась руки Морген. – Я всегда старалась делать так, как хочешь ты.

– Зачем, детка? – Морген некоторое время молча смотрела на племянницу. – Я никогда не делала так, как хочешь ты. Зачем ты пыталась мне угодить?

Элизабет смущенно улыбнулась.

– Затем, что моя черная курица весь день напролет для джентльменов яйца несет. Я всегда думала, что ты бедняжку била и палкой, и кнутом, а потом в болото заехала на нем…

– Замолчи ради бога! Мне сейчас не до…

– Прости. – Глаза Элизабет наполнились слезами. – Я только хотела…

– Боже. – Морген погладила ее по голове. – Это я не тебе, детка, это…

– Мне, дорогая?

– Да, тебе, черт бы тебя побрал! Господь Всемогущий. – Громко топая, Морген пошла на кухню и вернулась с бутылкой бренди. – Ну и пусть сейчас одиннадцать утра, Морген все равно нальет себе полный бокал живительного бренди, и только попробуйте мне помешать.

– Пьяница!

Морген замахнулась, чтобы ударить нахалку, но перед ней снова, улыбаясь сквозь слезы, стояла ничего не понимающая, перепуганная Элизабет.

– Господи Боже мой, – пробормотала Морген, садясь на диван. – Элизабет, будь добра, сделай кое-что для тети.

– Да? – Элизабет с готовностью подошла ближе.

– Не разговаривай со мной, пока доктор не придет, хорошо?

– Прыгнул в ежевичный куст и выколол глаза. Конечно. То есть, если ты хочешь, чтобы я молчала, я ни звука…

– Спасибо.

– Жила-была старушка в деревне между гор и, если не уехала…

– Бренди, бренди. Напиток безумцев.

– …задали трепку. Ха-ха-ха!

– Элизабет, сестра Элизабет, это доктор пришел?

Элизабет подошла к окну и осторожно, как ее учили, посмотрела в щелку между шторами.

– Кажется, да, – неуверенно сказала она. – Я никогда прежде не видела его в шляпе.

– Может не снимать шляпу, если угодно.

Морген встала с дивана, но Элизабет подскочила к ней, и, схватив за плечи, повалила обратно на диван.

– Какого черта? – Ошарашенная Морген, на время позабыв о страхе, пыталась сопротивляться. – Какого черта ты делаешь?

Весело хохоча, Бесс уперлась коленом ей в грудь.

– Ты старая. Я сильнее тебя.

– Пошла прочь, жалкая размазня! – рассвирепела Морген. – Я от тебя мокрого места не оставлю!

– Сомневаюсь. Бедная Морген. Он будет звонить, снова и снова, а потом решит, что это очередная выходка Бетси, и уйдет. Тогда я тебя отпущу. Может быть.

Морген лежала, беспомощная, униженная, придавленная весом племянницы. Она взглянула в нависшее над ней раскрасневшееся злобное лицо и, закрыв глаза от отвращения, пыталась найти в себе силы пошевелиться, хотя не могла даже крикнуть.

– Теперь ты знаешь, – сказала Бесс, – каково мне, когда ты говоришь с Бетси.

– Бетси, – позвала Морген, – Бетси.

Хватая ртом воздух, Бетси неуклюже слезла с Морген.

– Тебе повезло, что она испугалась. Я едва пробралась к тебе.

– Испугалась! – возмущенно воскликнула Морген.

Бетси беспокойно оглядывалась и дрожала.

– Я не могу остаться. Я и так еле вырвалась. Все перепуталось.

В дверь позвонили. Морген, ласково обнявшая за плечи Бетси, поняла, что перед ней снова Бесс, и отшатнулась.

– Я тебе этого не забуду, – тихо сказала Морген. – Поднять руку – на меня.

Держась подальше от Бесс, Морген пошла открывать дверь, однако племянница бросилась следом с криками:

– Я убью ее! Я ей не позволю! Она больше не посмеет!

Морген не успела ее поймать – Бесс подбежала к входной двери, распахнула ее и тут же попятилась, увидев на пороге доктора Райта.

– Доброе утро, – любезно поздоровался доктор Райт. – Доброе утро, мисс Джонс.

– Доброе утро, доктор Райт, – поприветствовала его слегка запыхавшаяся Морген. – Спасибо, что заглянули.

– Ну что вы. Обычно я принимаю пациентов у себя, но в вашем случае, разумеется, сделал… Бесс? Что-то случилось?

– Куда вы ее дели? – потребовала Бесс, глядя то на Морген, то на доктора.

– Странно, – ответил доктор. – Куда бы я мог ее деть? Речь, полагаю, о вашей тете?

– Я думала, она вернулась, – задыхаясь и тараща глаза, выпалила Бесс.

– Боюсь, это невозможно. Если, конечно, я правильно понял, и вы говорите о вашей матери. Могу я повесить пальто на перила лестницы, мисс Джонс?

– Как вам угодно. Мы с племянницей как раз говорили о вас.

– Надеюсь, хорошее, – дружелюбно улыбнулся доктор. – Итак. Бесс чем-то расстроена?

– Переутомилась, – злорадно сказала Морген. – Боролась с тенью.

– Бедная. Давайте пройдем в гостиную, и вы присядете, мисс Бесс. Ничего, что я так свободно распоряжаюсь у вас дома? – спросил он через плечо у Морген.

– Пожалуйста, пожалуйста.

– Итак. – Доктор Райт хотел пропустить Бесс вперед, но она оттолкнула его и развернулась в сторону двери.

– Я не могу с вами разговаривать. Неужели вы не видите, что ее нужно остановить? Она всех нас погубит… Сегодня ее день рождения. – Глаза Бесс наполнились слезами. – Никто даже не вспомнил.

– Тогда у нее тоже был день рождения, – вставила Морген. – Я приготовила ей подарок, а потом выбросила его.

– Моя мать обязательно придет домой, – заявила Бесс и вдруг превратилась в Бетси, которая тут же скорчила рожу Морген. – Я все-таки вернулась, – радостно сообщила она.

– Доброе утро, Бетси.

– А, явился наконец? Доброе утро, великий мудрец.

– Бетси, – перешел к делу доктор, – расскажите нам, что хотела сделать Бесс.

– Она хотела… – нерешительно начала Бетси, – хотела ходить по скрюченной дорожке и найти скрюченную монетку.

Они стояли втроем посреди прихожей, и нигерийская статуя у доктора за спиной ухмылялась и тянула к ним руки. Бетси присела на скамейку у двери и посмотрела на Морген.

– Я не могу вам рассказать.

– Почему, Бетси? – спросил доктор.

– Бетси, девочка моя, что тебе мешает? – рассердилась Морген. – Она все про тебя рассказала.

– Что рассказала? – Бетси испуганно съежилась. – Что рассказала? – повторила она, но, похоже, ее больше пугала Морген, чем Бесс. – Я собиралась уйти. Я не хотела делать ничего дурного, мне просто было одиноко. Ты бы тоже ушла, будь ты такой несчастной.

– Если бы могла, – грустно улыбнулась Морген. – Только ты не можешь никуда уйти, Бетси, потому что ты кое-чего не знаешь. Когда Бесс побежала к двери, грозясь кого-то убить, она… имела в виду твою маму.

Бетси помотала головой.

– Нет, – с уверенностью сказала. – Моя мама в безопасности.

– Увы. – Морген опустилась на колени рядом с Бетси. Доктор отошел в сторону. – Твоя мама умерла, Бетси. Элизабет Джонс, моя сестра, самая красивая девушка в городе, Элизабет Ричмонд – умерла.

– Элизабет Ричмонд? В телефонном справочнике таких было четыре.

– Я была рядом, когда она умерла.

– Моя мама не умерла.

– Она стояла здесь, на пороге, – не унималась Морген, – ты не хуже меня помнишь. Испуганно улыбалась – знала, что натворила что-то ужасное. Ты хотела устроить праздник по случаю ее дня рождения, а она где-то пропадала два дня. Конечно, это был не первый раз, и чего она только не делала, но тогда ты все ждала, и ждала, и ждала, а я повторяла тебе: детка, потерпи, она обязательно придет. Разве не помнишь? Я еще сказала: давай представим, будто день рождения у меня. А ты продолжала сидеть у окна и ждать ее, и наконец мы услышали, как открывается дверь.

– Я помню. – Бетси заерзала на скамейке. – Это пришла ее мама, не моя.

– Нет, твоя. Ключ повернулся в замке, дверь открылась, и ты побежала маме навстречу. Она стояла, испуганно улыбаясь, и я поняла, что ты злишься, поняла по ее испуганному лицу… и она сказала…

– «Привет, я не опоздала на праздник?» – спокойно произнесла Бетси.

– Нет. Она сказала: «Привет, Бетси, золотце мое, я не опоздала на…»

– Неправда! – Бетси вскочила со скамейки и схватила за руку доктора. – Она такого не говорила. Моя мама любила Бетси, я была ее золотцем. А тогда я была внутри и смеялась, потому что это была не моя мама, она не говорила: «Бетси, золотце мое…»

Бетси отчаянно трясла доктора за руку, но он только качал головой, глядя на Морген.

– Ты была ее золотцем, ее сокровищем, – бесстрастным голосом заверила Морген. – Единственное, что мне в ней нравилось. Она пела тебе песенки, танцевала с тобой, и, кроме нее, ты никого к себе не подпускала. Даже когда она где-то шлялась, и я предлагала спеть тебе вместо нее, ты не хотела.

– Кто тряс ее, и тряс, и тряс? – спрашивала Бетси, повиснув на руке доктора. – Кто бросился на нее и ударил?

– Бесс. – Морген сделала отчаянный жест и стала рассказывать доктору: – Я отвела ее наверх и заперла в комнате. Вы не думайте, я в жизни не поверю, что племянница… – Морген перевела дыхание, – убила мою сестру. Моя сестра была сильной, и то, что дочь ее трясла, никак не могло ей навредить. Я после говорила с Гарольдом Райаном, и он сказал, это было неизбежно, никто не виноват, и не нужно, чтобы девочка мучилась виной, которую она не может понять. Он сказал, никто не виноват.

Морген могла бесконечно говорить о том, о чем молчала долгие годы, но доктор тронул ее за плечо и взглядом указал Бетси, которая горько плакала, как плачут обиженные дети.

– Теперь она вам верит, – сказал доктор.

Бетси подняла на Морген заплаканные глаза. Они смотрели холодно и равнодушно.

– Ты ей сказала, – бросила Бесс. – Сказала, а потом обвинила меня.

– Нет, ты.

– Неправда. Я ждала, я смотрела в окно, я знала, что она скоро придет, а ты сказала: «Она где-то шляется с очередным мужчиной. Думаешь, ей есть до тебя дело?» А еще ты сказала, что она никогда меня не любила, что ее интересовали только мои деньги, иначе бы она давно сбежала. И даже когда был жив мой отец…

– Не смей говорить о нем, дрянь.

– Бедная Морген, – сказала Бесс доктору Райту, – она мечтала заполучить моего отца, мечтала заполучить меня, но ей достанутся только деньги. Хотела бы я быть на ее месте, – с тоской добавила она.

Морген резко поднялась с колен и, повернувшись к племяннице и доктору спиной, встала напротив статуи, глядя в черное деревянное лицо, касаясь пальцами вытянутой деревянной руки.

– Не знаю, как я все это выдержала, доктор Райт. Я никогда не скрывала своего отношения ни к сестре, ни к ее мужу. Я всегда любила племянницу и всякий раз, мечтая, как мы с ней останемся вдвоем, представляла себе радостную, безмятежную жизнь. Совсем не такую, как сейчас. Я думала, после смерти моей дурной сестры все наладится. Я боялась за Элизабет, ведь она любила мать. Полагаю, вы слышали о Робине, доктор Райт. Во всем виновата сестра – девочка постоянно была рядом с ними, видела и слышала то, что не следовало, и ничем хорошим это не кончилось.

– Робин! – засмеялась Бесс.

– Наверное, ты права, – обернувшись, Морген устало улыбнулась племяннице, – и все было не так страшно, как мне казалось со стороны. Вот только, – она повысила голос, – в ту ночь с просьбой забрать тебя Робин позвонил мне, и после смерти матери о тебе заботилась я, и, пока ты была маленькой, одевала, укладывала спать и кормила тебя тоже я. И это с моей помощью доктор Райт навсегда упрячет тебя в сумасшедший дом. Вот для чего я вас позвала, – пояснила она доктору.

Доктор подошел к Морген и, желая утешить, коснулся ее руки.

– Не стоит так отчаиваться. В конце концов, Бесс – это всего лишь нездоровое состояние вашей племянницы, ей движет злоба. Конечно, ваше сердце найдет оправдание…

– Морген!

Морген и доктор повернулись на крик. Бесс глядела на них полными ужаса глазами. Руки ее были сцеплены в замок, и вдруг правая, помимо воли Бесс, высвободилась.

– Бетси! – воскликнул доктор.

Морген, успев подумать, что теперь ей точно светит сумасшедший дом, кинулась к племяннице, схватила ее правую руку и стала тянуть к себе. Доктор тем временем пытался оттащить Бесс. Откуда такая сила, удивилась Морген, едва справляясь с рукой.

– Мы разорвем ее пополам, – задыхаясь, проговорила она.

– Я был бы только рад, – мрачно отозвался доктор.

Наконец Бесс перестала сопротивляться, и Бетси отбросило к доктору.

– Не тяни так, Морген, – весело сказала она, – не то мы все окажемся на полу.

Некоторое время Бетси стояла смирно, и Морген с доктором невольно расслабились. И вдруг она вцепилась себе в лицо и стала царапать глаза. Морген зарыдала и принялась хватать Бетси за руки.

– Я не хочу сделать тебе больно, Морген, пусти.

– Нет! – упорствовала Морген.

– Пожалуйста, Морген, – все громче просила Бетси. – Я не сделала тебе ничего плохого, а у меня не будет другой возможности… Морген, прошу тебя, пусти.

– Нет!

Морген взглянула на доктора – крепко обхватив Бетси сзади, зажав ее левую руку, он отчаянно замотал головой.

– Морген, – спокойно сказала Бетси, – я избавлюсь от нее ради тебя. Она уйдет и больше никогда не вернется. И я тоже уйду.

– Прощай, – с горечью ответила Морген.

– Морген…

Бетси исчезла. Морген подумала, что перед ними снова Бесс, но это была Элизабет. Бледная, беспомощная, она почти висела на докторе. Морген вдруг показалось ужасно нелепым то, что она до сих пор сжимает безжизненную руку племянницы и, отпустив ее, она сделала шаг назад. Доктор ослабил хватку, однако не отошел от Элизабет.

– Элизабет, – уставшим голосом спросила Морген, – как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. – Элизабет с сомнением посмотрела на Морген, на доктора и затем опять на Морген. – Простите.

– Мое дорогое дитя, – тяжело дыша, проговорил доктор, – вам не за что просить прощения.

Морген убрала за спину трясущиеся руки.

– За птичьим гнездом отправились в лес, – нараспев произнесла Элизабет, а потом добавила серьезным тоном: – Тетя Морген, ты всегда была ко мне так добра.

– Спасибо, – удивленно ответила Морген.

– И вам спасибо, доктор Ронг. – Лицо Элизабет дрогнуло, по нему скользнула ухмылка, и девушка слегка качнулась. – Деньги. Никто меня не любит.

– Только не Бесс, – взмолился доктор. – Пожалуйста, только не Бесс. Морген, вы можете ее прогнать?

– Элизабет, – позвала Морген. – Элизабет, вернись.

– Я здесь. Я и не уходила, дорогая тетя, никуда не уходила. – Она посмотрела на доктора и четко, без запинки сказала: – Получилось. Я – настоящая Элизабет, доктор Ронг. Я получу деньги. Я не сделала ничего плохого. Я прыгнула в ежевичный куст. Я сейчас закрою глаза, и вы никогда меня больше не увидите.

– Боже Всемогущий! – Морген отошла в другой конец прихожей и в отчаянии прислонилась лбом к деревянному истукану, безмолвному свидетелю происходящего. Она согрешила, она причинила зло, она возжелала чужое…

– Вы никогда меня больше не увидите, – повторила племянница.

Морген бросилась к ней и крепко обняла.

– Сокровище мое, Морген здесь, с тобой.

Взяв Элизабет под руки, Морген и доктор отвели ее в гостиную и уложили на диван. Она на секунду открыла глаза, улыбнулась им и тут же уснула.

– Что нам теперь делать? – спросила Морген.

Доктора рассмешил ее вопрос.

– Спросим у нее, когда проснется. А пока подождем.

– Сделаем кофе. Вдруг она захочет.

Выходя из гостиной следом за доктором, Морген поняла, что на ней по-прежнему домашний халат и поношенные тапочки. Он мог и не заметить, подумала она, однако в прихожей, слегка смущаясь, все-таки сказала:

– Пойду переоденусь, с вашего позволения.

– Морген? – Доктор с неприязнью вглядывался в лицо нигерийской статуи.

– Да?

– Я считаю, вам нужно от него избавиться. – Он с улыбкой повернулся к Морген. – Прошу прощения, не слишком вежливо с моей стороны. Я сейчас сам не свой. Просто меня раздражает этот болван – стоит здесь, смотрит, слушает, а сам только и ждет, чтобы кого-нибудь схватить.

– Хорошо, – безжизненным голосом ответила Морген.

– Может быть, он заберет с собой часть наших грехов.

И доктор бесцеремонно похлопал ее по плечу.

6. Имя для наследницы

Три месяца спустя, когда после долгой череды безрадостных, холодных, дождливых дней наконец установилась теплая погода, пациентка Виктора Райта, который был ее лечащим врачом уже два года, и племянница Морген Джонс, которая была ее тетей уже двадцать пять лет, вдруг поняла, что ей хочется пробежаться по тротуару вместо того, чтобы, как прежде, идти по нему медленными, отрывистыми шагами, хочется собирать цветы и ходить босиком по траве. Остановившись неподалеку от дома, в котором располагался кабинет доктора Райта, она не спеша, с любопытством разглядывая улицу, обернулась вокруг себя, и даже неизменная герань у доктора на окне показалась ей симпатичной. Она впервые смотрела на мир собственными глазами. Она – и это была первая безраздельно принадлежавшая ей мысль – одна. Мысль была ясная и свежая, как холодная вода, и девушка повторила ее про себя: она одна.

Сколько раз она ходила по этой улице, сколько раз видела герань на окне. Двигаясь словно на ощупь, крепко держа за руку доктора Райта, не отрывая глаз от тети Морген, она блуждала в растерянности, пока постепенно память не вернулась к ней. Многие воспоминания были отчетливыми, как будто все это произошло на самом деле. Места, жесты, чувства… Она до сих пор слышала тихую, едва различимую мелодию (в отеле, вспоминала она, эта музыка играла в отеле), видела исчезающего вдали доктора (она сидела в автобусе, и доктор ей померещился), иногда перед глазами проплывали теннисные ракетки, боксерские перчатки, седельное мыло (магазин спортивных товаров – она часто разглядывала его витрину). Она в мельчайших подробностях помнила больничную палату и древнюю нигерийскую статую, которую тетя Морген по настоянию доктора Райта спрятала на чердаке, и с легкостью могла ответить на любой вопрос. «Кто перепачкал грязью холодильник?» – спросила тетя, и племянница чистосердечно ответила: «Я».

Воспоминания, прежде обрывочные и смутные, вскоре стали навязчивыми. Глядя на вход в здание, где принимал доктор Райт, она вспоминала свои бесчисленные визиты сюда. В глазах тети Морген она видела самые разные чувства – сомнение, любовь, удивление, гнев, – а в ее словах слышала отголоски всего, что тетя когда-либо ей говорила. Сцены из кабинета доктора Райта мелькали в ее голове, как в калейдоскопе, и в последнее время, опускаясь в знакомое кресло, она не могла понять, действительно ли пришла сегодня на прием или вспоминает прошлый раз. А может, прием был только один, просто он бесконечно повторяется в ее памяти? Воспоминания туманили ее разум, и она отчаянно пыталась упорядочить этот хаос. Она потерялась в мире, где одно отражалось в другом, где тетя Морген и доктор Райт преследовали ее, а она гналась за ними. Когда она звала тетю Морген, та могла откликнуться из прошлого, но, как бы отчетливо ни звучал тетин голос, ее распростертые руки были слишком далеко, чтобы обнять и защитить племянницу. Когда она хваталась за доктора Райта, тот мог ее поддержать, но его насмешливый голос доносился из того времени, когда она не ведала, что творит.

Она проснулась от своего колдовского сна июльским днем без четверти четыре, вернувшись к реальности после долгого, утомительного созерцания своего внутреннего мира. Она одна – была ее первая ясная мысль. Этой мысли предшествовало неопределенное, вздорное чувство, будто ей удалось вспомнить все, что когда-либо вмещало ее сознание. Свою вторую мысль она почти произнесла вслух: у нее нет имени. Она одна, и у нее нет имени.

Мир казался ей удивительно ярким. Все происходило здесь и сейчас, ее действия не отзывались эхом в памяти, мысли были свежими, маршруты прогулок манили новизной. Наслаждаясь этим состоянием, она прошла мимо дома, где ждал ее в своем кабинете доктор Райт. Тротуар здесь был немного аккуратнее, бетонные блоки прилегали друг к другу так плотно, что взгляд почти не цеплялся за стыки. Она уже бывала здесь раньше, однако больше не пыталась вспомнить, когда и зачем. Довольно воспоминаний, решила она. Свернув на более шумную улицу, она замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась, увидев парикмахерскую. Она не собиралась стричься, эта мысль возникла внезапно, однако теперь не желала уходить. Войдя внутрь, она улыбнулась хорошенькой девушке в синем, которая появилась из благоухающего полумрака.

– Я бы хотела постричься.

– Конечно, – ответила девушка, словно люди приходили стричься каждый день, и они обе рассмеялись тому, как легко и приятно все складывается.

Облаченная в синюю накидку, она села в кресло и вздрогнула, когда шеи коснулись холодные ножницы.

– Я никогда в жизни не стриглась.

– В такую жару – очень освежает.

Она наблюдала в зеркало, как девушка в синем, орудуя блестящими ножницами, отрезает ее волосы. Волосы, с которыми она прожила всю жизнь и которые, когда она была маленькой, мама аккуратно расчесывала щеткой. Волосы, обрамлявшие ее лицо, когда она спускалась, и спускалась, и спускалась по той лестнице, не перестававшие расти, пока она собирала ракушки на пляже. Волосы, собранные лентой, когда Морген сказала, что слезами горю не поможешь, заплетенные в косу и уложенные кольцами, но не перестававшие расти, когда доктор Райт спросил, боится ли она. Волосы, не перестававшие расти и выглядевшие неопрятно, когда она встретила того странного мужчину в ресторане отеля, а потом расчесанные медсестрами в больнице. Волосы, которые она дергала, распутывала, мыла и обвивала вокруг головы все двадцать пять лет, что жила на свете. А теперь хорошенькая девушка в синем отре́зала их и, отбросив ногой упавшие на пол пряди, взяла еще одно зеркало и показала ей, что получилось.

– Ну, как вам новый образ?

– Так вот какая я теперь.

– От такой тяжести избавились – почувствуете разницу. – Девушка одобрительно кивнула. – Вы стали совсем другой.

Идя обратно по улице, она обнаружила, что теперь, когда тяжелые волосы перестали тянуть голову назад, приходилось напоминать себе держать ее высоко. А еще ей казалось, будто она стала на дюйм выше, ближе к звездам. Поднимаясь по знакомым ступеням, она впервые точно знала, что этот визит к доктору Райту настоящий, ведь ни в одном из ее воспоминаний она не приходила сюда с короткой стрижкой и высоко поднятой головой.

Доктор Райт был недоволен. Когда она вошла, он чуть приподнялся из-за стола, кивнул и сел обратно, не улыбаясь и не говоря ни слова. Доктор заметил стрижку, она не сомневалась, он всегда все замечал.

– Добрый день, доктор Райт, – поздоровалась она.

Доктор скользнул взглядом по ее голове и снова опустил глаза.

– Сейчас двадцать пять минут пятого, – сказал он наконец. – Можете сомневаться, но я еще помню, что молодости неведомо чувство времени, ведь у вас вся жизнь впереди. Увы, но мы, кто носит на себе груз прожитых лет…

– Мне пришлось постричься.

– Пришлось? А вы спросили разрешения у тети? Моего, насколько я знаю, вы не получали.

– Сегодня такой чудесный день.

– Не уходите от темы, – сухо произнес доктор. – Чудесный день, чтобы избавиться от волос? Возможно, это приношение – чтобы лето было не слишком жарким? Или вы, остриженный ягненок, надеетесь укротить зимние вихри? – Он вздохнул и поправил стоявшую на столе чернильницу. – Вы меня рассердили. У нас осталось мало времени. Я рассержен, вы опоздали, и ваша прежняя прическа мне нравилась больше. Как ваше здоровье, не считая того… – он опять мельком взглянул на ее голову, – не считая того, что вы теперь легко можете простудиться?

– Превосходно. Если вы настаиваете, я могу носить шляпку, пока не пройдут июльские холода.

– Да вы надо мной иронизируете, юная леди. Остриженная и дерзкая.

Она рассмеялась, и доктор удивленно посмотрел на нее.

– Я счастлива, – проговорила она и замолчала, прислушиваясь к эху собственных слов, пораженная их значением. – Счастлива.

– Я не возражаю. Можете даже смеяться, если угодно. У вас были какие-нибудь трудности с тетей? Ссоры? Неловкие моменты?

– Нет, – неуверенно ответила она. – Впрочем, она, кажется, стала меньше нервничать.

– То, что ей пришлось пережить, – тяжелое испытание для человека с таким… таким… спокойным нравом. На мой взгляд, вы поступили с ней дурно.

– Вы про грязь? – Она нахмурилась, соображая, как лучше донести свою мысль. – Не думаю, чтобы я преследовала цель навредить тете Морген. Я помню, как я это сделала, и я не хотела ее расстроить, просто что-то должно было случиться, что-то вроде взрыва, только не изнутри – у меня не было сил, – а снаружи.

– Допустим. – Доктор, предпочитавший, чтобы говорил он, не дал ей закончить. – Конечно, решительный шаг был необходим, дабы приблизить развязку, и борьба между личностями достигла такого накала, что они просто застыли. Необходимо было нарушить равновесие между ними, позволить кому-то одержать верх. Пришлось привлечь вашу тетю – чтобы разомкнуть этот порочный круг. Это… – Доктор замолчал, изучающе глядя на нее. – Это была битва не на жизнь, а на смерть. – Он весело кивнул. – В Килкенни как-то жили два боевых кота. И вот от боевых котов осталась пустота.

Неужели она так себя вела? Неужели вытворяла такие вещи? Вот с этой головой на плечах, вот этими руками? Она до сих пор чувствовала на пальцах липкую грязь и слышала собственный смех. Оглядев свою одежду, она со странной нежностью вспомнила, как в бешенстве рвала эту блузку и как в неожиданном приступе любви к себе утюжила эту юбку. Вспомнила, как царапала собственное лицо. Она посмотрела на свои руки, на нежные пальцы с овальными ногтями. Подняла правую руку и, плавно поднеся ее к горлу, осторожно сжала пальцы. Доктор сказал что-то резкое, и она засмеялась, тряхнув остриженной головой.

– Я просто дурачусь. Помню, как делала это, но не могу понять, почему.

Не глядя на пациентку, доктор раскуривал трубку.

– Как думаете, они ушли? – Он впервые спросил об этом прямо.

– Да. Ушли. – Она в задумчивости прикрыла глаза. Ей казалось, будто она идет впотьмах, вытянув вперед руки в надежде нащупать какой-нибудь твердый предмет. – Слились воедино. Как растаявшие снеговики.

Раскурив наконец трубку, доктор удовлетворенно кивнул.

– Полагаю, можно сказать, что вы вобрали их в себя.

– Съела, – поправила она и радостно вздохнула.

– Как бы то ни было, еще рано говорить гоп. Вы уверены в себе, постриглись, свободно держитесь, говорите, что счастливы. Но позвольте вам напомнить, вы недавно съели четырех ваших сестер.

– Вам меня не поймать, я – пряничный человечек, – заявила она. – Доктор Ронг.

Доктор нахмурился.

– Как я уже сказал, радоваться рано. Можете, конечно, потешаться над доктором, но, поскольку вы уверяете, что совершенно здоровы, в следующий раз мы можем начать интенсивное лечение и возобновить гипнотические сеансы. Будем скрупулезно, не упуская ни одной мелочи, изучать вашу болезнь, пока не найдем ответ на ваш вопрос «почему?» Мы не остановимся, пока…

– Вы меня наказываете? Только за то, что я смеялась?

– Поосторожнее, моя дорогая юная леди. Малого того, что вы снова меня перебили, так вы еще и дерзите. Я пытаюсь донести до вас, что я крайне обеспокоен вашим состоянием. Мы должны узнать все о вашем прошлом, чтобы заглянуть в…

– Мое будущее? Но что, если…

– Вот, пожалуйста. Опять перебили. Три раза за десять минут. Мне кажется, вам пора домой, к тете. Надеюсь, когда мы вновь увидимся вечером, хорошие манеры к вам вернутся.

– Вечером я могу совсем отбиться от рук. – Не в силах сдерживаться, она хихикнула. – Я от бабушки сбежала, я от дедушки сбежала.

– Прошу прощения?

– Я – пряничный человечек.

Доктор покачал головой и встал, указывая на дверь.

– Приятно, не скрою, видеть вас в столь приподнятом настроении. Однако мне не нравится, что его источник – насмешки надо мной. До вечера.

– Когда мы будем втроем с тетей Морген, я смогу перебивать вас, когда захочу.

– Как бы не так. Когда мы втроем, перебивает тетя Морген. Восхитительная женщина, только чересчур словоохотливая.

Она вышла от доктора Райта, смеясь, с ясной головой и отчетливым ощущением, что сегодняшний день отличается от предыдущих. Медленно, никуда не спеша, прошлась до автобусной остановки на углу. Она одна, у нее нет имени, она отрезала волосы, она пряничный человечек… Ей хотелось продлить эти мгновения полной свободы и в то же время больше не было страшно, что они никогда не повторятся. Сегодня четверг, они работают до семи, подумала она и перешла на другую сторону улицы. Здесь останавливался автобус, который шел до музея.

Конечно, она помнила, что когда-то ходила в музей каждый день, и даже помнила целые абзацы и страницы написанных ею писем и описей. Она прекрасно представляла себе, как выглядит ее бывшее рабочее место, и знала, что однажды, когда она уже не работала здесь, приходила в музей как посетитель, только не пошла дальше первого этажа и бесцельно бродила из зала в зал. Знай она тогда, зачем пришла, оно бы осталось в памяти, но тот серый день запомнился ей только чувством безграничного одиночества, хотя в музее она была не одна. Присев на банкетку, она наблюдала за другими посетителями, уверенно перемещавшимися от экспоната к экспонату. Интересно, зачем она в тот раз ходила в музей? Придвинувшись к окну, чтобы посмотреть, где едет автобус, она вспомнила другие поездки и свой побег в Нью-Йорк. Она одновременно спала и бодрствовала. Говорила с женщиной в зеленом шелковом платье. Прижимала к себе чемодан.

Автобус остановился прямо у музея, и, спустившись с высокой подножки, она увидела перед собой знакомое строгое здание из белого камня. Выглядит хорошо, отметила она, совсем не изменилось после ее ухода. До чего же приятно было прийти в музей за воспоминаниями из собственного прошлого и вместе с ними найти здесь прошлое всего человечества. А вдруг девушка, работавшая в канцелярии и называвшая себя Элизабет Ричмонд, на самом деле была из каменного века, нет – из ледникового периода?

Прямо у входа посетителей встречала белокаменная статуя генерала Заккиуса Оуэна, в честь которого – весьма сомнительную, надо сказать, честь – построили музей. Генерал Оуэн по-прежнему сидел, положив ногу на ногу (то ли он так и не удосужился поменять ноги, то ли поменял их несколько раз и в итоге принял ту же позу, в какой она видела его в свой прошлый визит), подперев рукой подбородок и поставив локти на каменный стол, неподвижно глядя в каменную книгу с выражением скуки и отчаяния на лице (мог бы перевернуть хотя бы пару страниц за это время). Какой же генерал, подумала она, сидит над книгой в разгар боя? Видимо, он олицетворял победу разума над грубой силой, и потому громоздкий меч, торжественно украшенный лентами, просто лежал у ног статуи.

– Добрый день, генерал, – поздоровалась она. – Если бы вы стояли дома у тети Морген, доктор Райт убрал бы вас на чердак.

Рядом никого не было – иначе, разумеется, она не стала бы говорить вслух, – однако генерал так и не осмелился перевернуть страницу. Упорно не желая поднимать глаза от книги, он разве что мельком взглянул на стоявшую перед ним девушку.

– Мы, возможно, больше не увидимся, генерал, так что прощайте, – сказала она.

Генерал не ответил, и она направилась ко входу в музей. Она вдруг поняла, что пришла ради одной картины на втором этаже. Картина эта никогда прежде ее не интересовала и непонятно зачем понадобилась ей теперь. Однако, следуя внезапному желанию, она вспомнила, где висит картина и как к ней пройти. Поднялась по главной лестнице, ведя рукой по широким каменным перилам и с грустью думая о том, что она много раз проходила мимо этой картины, но никогда не останавливалась. А теперь она сделала свой первый самостоятельный выбор.

Первое, о чем она подумала, стоя перед картиной: вот бы у нее была такая. Затем, присмотревшись, она спросила себя, откуда взялось это желание, и решила, что впредь будет внимательно изучать каждую свою мысль, проверять ее на подлинность, искать недостатки, признаки слабости или излишней чувствительности, намеки на возврат к прежней жизни. Картина была яркой и очень красивой. На черном шелковом фоне мерцали маленькие драгоценные камешки – зеленые, синие, красные, желтые. Обрамленный узором из цветов с восемью лепестками, выставив ладонью вперед миниатюрную руку, на мозаичном полу стоял задумчиво-счастливый индийский принц. Уголки глаз принца и пояс на его одеянии были слегка тронуты позолотой, у ног стояла корзина с апельсинами, а за спиной простирался зеленый луг, на краю которого росли ровные как на подбор деревца и возвышались аккуратные горы. Она смотрела на картину, завороженная сиянием драгоценных камешков на черном шелке, а когда, не выдержав ослепительного блеска, отвела глаза, увидела разноцветные блики на полу и потолке.

Она знала потайную лестницу, которая вела на третий этаж, и, недолго думая, поднялась по железным ступеням. Уверенным шагом проследовала по коридору и подошла к двери кабинета, куда когда-то приходила каждый день. Открыв дверь, она первым делом взглянула на крайний стол слева, как будто на нем до сих пор должны были лежать ее письма, испорченные уродливыми надписями. Но кабинет уже опустел, и на столах ничего не осталось. Она долго стояла на пороге и вдруг поняла, что ее так и тянет повесить пальто и шляпку на вешалку справа от двери. Больше никогда, подумала она и решительно шагнула к своему бывшему рабочему месту.

– Вы кого-то ищете?

Она с улыбкой обернулась. В дверях кабинета стояла девушка. В ее взгляде читались одновременно недовольство – потому что посетителей не пускали на третий этаж – и сомнение – потому что ее полномочия не распространялись дальше этого этажа, а в отношении посетителей действовали особые правила, и она, выгонявшая нарушителей с третьего этажа, сама должна была пользоваться потайной железной лестницей, которая пронизывала здание насквозь и спускалась в подвал, к служебному входу. Девушка держала в руке цветок с отломленным стеблем, слишком маленький для петлицы генерала Оуэна и слишком сильно распустившийся для сада индийского принца. Она держала его бережно, так как цветок был сделан из металла, сделан вручную, а значит, скорее всего стоил немалых денег. И разглядывая непрошеную гостью, которую она, тем не менее, не спешила выпроваживать, девушка нежно водила кончиком пальца по металлическим лепесткам.

– Извините, что пришла, куда не следует. Я когда-то здесь работала и просто хотела заглянуть.

– Правда? – Девушка колебалась. (Значит, кроме железной лестницы, был еще выход?)

– Я сидела вон за тем столом, крайним слева.

– Это стол Эмми, – поспешила сообщить девушка, прижимая к груди цветок.

– Вот как?

Что еще она могла сказать? Стол она видела, цветок у девушки в руках был сломан, а Эмми ушла домой. Все. Напоследок она кивнула на стол и сказала:

– Когда-то в этой стене была огромная дыра. До самого низа.

– Дыра? – удивилась девушка. – В стене?

Стоя на крыльце, тетя Морген высматривала племянницу. Она барабанила пальцами по дверному косяку, кусала губы, хмурилась.

– Господь Всемогущий! Неужели я всю жизнь… Что, черт возьми, ты сделала со своими волосами?

– Я была у доктора Райта. И в парикмахерской.

– Я звонила доктору. Ты ушла час назад. Он сказал, ты… – Тетя Морген прервалась, чтобы закрыть дверь – это уже стало своеобразным ритуалом. – Ты что, повздорила с доктором? – спросила она, понизив голос, как будто доктор мог ее услышать. – Он сказал, ты витаешь в облаках.

– Конечно, мне ведь теперь так легко. Взгляни.

– Эта стрижка тебе не идет, – помолчав, заметила тетя Морген. – Нужно будет снова отращивать.

– Не могу. Я – пряничный человечек.

– Что?

– Я от бабушки сбежала, я от дедушки сбежала.

– Я иногда думаю, – беззлобно заметила тетя Морген, пройдя следом за племянницей на кухню, – что мне самое место в какой-нибудь богадельне. Там, где старушки играют в крокет. И носят брошки из волос подруг, которых они пережили.

– А доктор Райт будет навещать тебя по воскресеньям.

Довольная, она устроилась за столом.

– И мы с ним будем петь гимн. Я сделала капусту со сметаной – только потому, что она тебе когда-то нравилась. Но вообще, если вкусы у вашего величества будут так часто меняться, я едва ли…

– Как думаешь, в богадельне тебе разрешат готовить? Ты ведь отменно готовишь.

В мягком электрическом свете накрытый стол выглядел очень уютно. На коричневой скатерти стоял новый желтый сервиз, и, проведя пальцем по краю чашки, она удивилась, что не заметила раньше. Тетя Морген кое-что поменяла, отказавшись от безвкусных, кричащих цветов, острых углов и пошлых узоров.

– Морген, да ты мудреешь.

– М-м?

– Новая посуда. Скатерть. Прихожая.

– …рабам Твоим. – Морген быстро произнесла молитву и протянула племяннице корзинку с булочками. – А, все-таки заметила. – Она вздохнула, мрачно глядя в свою тарелку. – Тебе, наверное, не захочется об этом говорить. Я все ждала какого-то объяснения – от тебя или от доктора, – а потом подумала: я так долго пребывала в полном неведении, что могу подождать еще. И тем не менее. – Она с решительным видом отложила вилку и строго посмотрела на племянницу. – Все эти шутки… Меня не покидает чувство, будто моя богадельня вдруг опустела – старухи разъехались на лето, персонал в отпусках, окна заколочены. А я сижу одна и не понимаю, куда все подевались. Ты знаешь, что я пошла в магазин и купила то зеленое пальто, и оно уже три недели висит у тебя в шкафу?

– Я не заметила, – равнодушно отозвалась она.

– Вот именно. Я думала, оно тебе нравится. Ждала, когда ты о нем вспомнишь. А ты пошла и постриглась, – сокрушенно добавила Морген и отодвинула тарелку.

– Ты правда думала, что мне нравится это жуткое пальто?

– Либо оно тебе нравится, либо ты пыталась его купить, чтобы показать, кто тут главный, или досадить мне, или просто отыграться за все то, чего я тебя якобы лишила. Я убедила себя в первом.

– Полагаю, возвращать пальто уже поздно.

Морген ответила не сразу.

– Да, поздно. Тебе придется его носить и, возможно, даже делать вид, что оно тебе нравится. Пусть все думают, что это подарок от престарелой родственницы, которая в тебе души не чает, и ты носишь его, чтобы не обижать бедняжку. А обидеть ее очень легко – ты даже не представляешь, до чего щепетильны старушки в отношении подарков. – Тетя Морген посидела с минуту, поджав губы, затем молча встала и отнесла тарелку в раковину. – Вечером помою, – как ни в чем не бывало сказала она. – Мы немного припозднились, доктор придет с минуты на минуту.

– Я помогу тебе, когда мы вернемся.

– Спасибо. Большое спасибо. – Тетя Морген составила в раковину остальную посуду. Затем, резко повернувшись, подошла к столу и села рядом с племянницей. – Послушай, – начала она и тут же замолчала. Поставила локти на стол, закурила, подвигала туда-сюда пепельницу, глупо потерла нос тыльной стороной ладони. – Черт, не знаю, как сказать… Я пытаюсь – и все без толку. Может, у доктора получится, может, он подберет к тебе ключ. Я только удивляюсь, и беспокоюсь, и молюсь, чтобы все обошлось. Наверное, я зря затеяла этот разговор – знаю, я глупая, неуклюжая, и ваши с доктором умные рассуждения не для моих мозгов, но за всю жизнь ни разу не было такого, чтобы я не могла выразить свою мысль, не могла объяснить, чего хочу. А тут вдруг не могу даже поговорить с тобой, хотя мы прожили вместе столько лет. Я лишь одно хочу знать. – Тетя Морген аккуратно положила сигарету в пепельницу и, сцепив пальцы в замок, внимательно посмотрела на племянницу. – Где в твоей жизни место для меня? – Увидев, что та, хотя и глядит с любопытством, не понимает, о чем речь, она запнулась и сделала какое-то жалкое движение рукой. – Не понимаешь. Я ведь говорю, мне не кажется? Не просто открываю рот и размахиваю руками? Ты ведь меня слышишь? А то у меня складывается впечатление, что тебе вообще все равно: говорю я или молчу, попадешь ты к доктору или пропустишь прием, пойдем мы гулять или останемся дома, поедим или будем голодать, есть я или меня нет, счастлива я или несчастна… Всякий раз, когда я готовлю тебе на ужин какое-нибудь блюдо, которое ты раньше любила, и забываю сказать, что именно приготовила, ты даже не знаешь, что ешь.

– Ужин был очень вкусный, тетя Морген.

– Знаю, я же готовила. Он был очень-очень-очень вкусный, черт бы его побрал, но если тебе не сказать, что это за блюдо, ты так и будешь сидеть, тыкая вилкой в тарелку, в лучшем случае, заметишь, что у нас уже месяц как новая посуда. Я все убеждаю себя, что такого не может быть, мы ведь не чужие друг другу. – Морген аккуратно затушила сигарету. – Я не хочу сказать, что имею право на твою любовь только потому, что столько лет заботилась о тебе, как о собственной дочери. Надо быть полной дурой, чтобы так думать. За свою жизнь любви я заслужила больше, а получила меньше, чем кто бы то ни было. Но видит Бог, – добавила она, смягчившись, и даже с легкой улыбкой, – видит Бог, одна я в богадельню не поеду.

Она, не отрываясь, смотрела на тетю Морген, на ее крупное некрасивое лицо с притворной улыбкой на приоткрытых губах, и думала о том, что нельзя вот так разглядывать людей, они не картины в музее. Ни по глазам, ни по губам, ни по бровям, ни по морщинам на тетином лице она не могла определить, что оно выражает – страх, беспокойство, надежду, исступление? А может, она вообще видела перед собой маску, не имевшую ничего общего с тем, что творилось у тети Морген в душе? У индийского принца было красивое лицо, у генерала Оуэна – уставшее, а лицо тети Морген художник изобразил слишком подробно и слишком сильно затушевал. В портрете не должно быть лишних линий, черт, которые могут исказить образ, только самое важное. Тете Морген на портрете под названием «Боль» она бы уменьшила нос, привлекавший к себе слишком много внимания, сделала бы тоньше брови, придававшие лицу выражение бессловесного, животного страдания, и вообще облегчила бы…

– Мне кажется, я очень терпелива, – холодно сказала тетя Морген.

– Тетя Морген, – медленно проговорила она, – знаешь, о чем я думала сегодня в музее?

– Нет. И о чем же ты думала?

– Я думала, каково это – быть узником, приговоренным к смерти. Ты смотришь на солнце, на небо, на деревья, смотришь в последний раз, и они кажутся тебе до того яркими и необыкновенными, словно ты никогда прежде не видел таких красок, и тебе так жаль расставаться с этим миром. А потом тебе вдруг объявляют помилование, и ты просыпаешься на следующее утро и понимаешь, что жизнь продолжается. Сможешь ли ты смотреть на мир и видеть, как прежде, самые обыкновенные солнце, небо и деревья, ничуть не изменившиеся после того, как тебе отменили смертный приговор?

– И?

– Вот о чем я думала сегодня в музее.

– А сейчас? – спросила тетя Морген, тяжело поднимаясь из-за стола. – С твоего позволения, – она взяла со стола кофейные чашки, – я об этом думать не буду. Как-нибудь в другой раз, когда забот будет поменьше. Моих приземленных забот. – И она с грохотом поставила чашки в раковину.

– Ей еще многому предстоит научиться, – мягко сказал доктор Райт, как будто они с Морген шли вдвоем, – заново пройти длинный путь. Нам не стоит быть слишком требовательными.

– Холодная, бессердечная сосулька! – бросила Морген через плечо племяннице, которая шла за ними.

– У меня такое впечатление, будто она… как бы выразиться… пустой сосуд, да простит мне твоя племянница столь неизящное сравнение. Хотя она, моя дорогая Морген, и завладела зáмком безраздельно, победа далась ей слишком большой ценой.

Доктор остановился, а его спутницы, не заметив этого, пошли дальше. Спохватившись, они обернулись и увидели, как он красноречиво машет им сложенным зонтом.

– Такой чудесный вечер, – сказал доктор. – Не ходила бы ты за ней по пятам, Морген. Попробую объяснить по-другому. Она почти полностью утратила способность испытывать эмоции. Ее сознание воспринимает факты, память ясная, но чувства парализованы. Возьмем кого-нибудь, к кому в период болезни у нее было неоднозначное отношение. – Доктор задумался, хотел что-то сказать, но потом снова замолчал. – Доктора Райана, – изрек он наконец, весьма довольный собой. – В разных случаях он вызывал у нее разные чувства – то лютую ненависть, то глубокое уважение. А теперь предположим, что она вспомнила обстоятельства, в которых испытывала эти противоположные чувства. Какое из них – при том, что оба одинаково сильные – она будет испытывать теперь?

– Кому есть дело до Райана? – спросила Морген. – Я двадцать лет…

– С твоего позволения, – перебил доктор, потрясая зонтом перед Морген, – я продолжу. Как ты помнишь – полагаю, с этим никто не будет спорить, даже ты, Морген, – какую бы область мы ни взяли, везде была вражда, я бы сказал, открытая война. Диаметрально противоположные взгляды, – ритмично шагая, излагал доктор, – по любому вопросу. Следовательно, чувства, – он опять потряс зонтом, так что Морген пришлось выставить вперед руку, – взаимоуничтожились – назовем это так. Стороны не приняли никакого решения, не достигли компромисса, не объявили перемирия. И наш долг, Морген, – доктор слегка повысил голос, – наш долг – заселить эту планету, наполнить пустой сосуд, поделиться нашими эмоциональными ресурсами, чтобы бедное дитя могло вернуться к жизни. У нас ответственная миссия. Благодаря нам у твоей племянницы появятся взгляды и предпочтения. Нам предоставлена уникальная возможность заново создать человека, прекрасное, разумное существо, взять лучшее из нашего опыта и подарить тому, кто его лишен!

– Ты можешь быть ей мамочкой, – проворчала Морген, – а я буду папочкой, и подарю я ей хорошую…

– Мы все время спорим, – с сожалением заметил доктор. – Мне кажется, мы похожи на престарелую пару. Как будто злой волшебник и дракон из сказки в конце концов поженились и жили долго и счастливо.

Морген засмеялась. К ней вернулось прежнее благодушие.

– Ох уж эти твои пустые сосуды! Я называю это словоблудием. Что ж, – добавила она, взяв племянницу за руку, – начнем все заново, как добрые друзья. Тебе нравится ее прическа? – спросила она у доктора.

– Не очень женственно, но, пожалуй, ей идет.

– Думаю, привыкну. – Свернув к дому, Морген сделала несколько шагов и обернулась. – Запомните: ради всего святого, не просите Верджила петь.

– Морген! – обрадовалась открывшая дверь миссис Эрроу. – Доктор Райт, верно? Без луны так темно, но я, разумеется, знала, что вы придете. Кто, если не вы? Как поживаешь, милая?

– Чудесный вечер, чудесный, – добавил мистер Эрроу, стоявший с протянутыми руками в ожидании верхней одежды, которую миссис Эрроу забрала у гостей.

Жена отдала мистеру Эрроу три легких пальто, в его руках почему-то казавшиеся тяжелой ношей, а сверху аккуратно положила шляпу и зонт доктора Райта. Не зная, что со всем этим делать, мистер Эрроу растерянно топтался в прихожей, пока миссис Эрроу не подвела его к шкафу и не забрала вещи. Мистер Эрроу поставил зонт в подставку, повесил шляпу на крючок, а пальто – на вешалки.

Пока мистер и миссис Эрроу суетились у шкафа, беспокоясь, как бы ненароком не подмести пол длинным пальто доктора Райта и не положить платок Морген к теплым шарфам, Морген на правах главного гостя, знавшего Рут и Верджила Эрроу с детства и уже давно чувствовавшего себя здесь как дома, провела племянницу и доктора в гостиную.

– Что ж, – сказала она, слегка смущенная тем, что доктор Райт прежде не бывал у Эрроу, – вот мы и пришли. – Она села, не глядя, куда садится, так как твердо знала: в этом доме не имеют обыкновения передвигать мебель. – Устраивайся рядом со мной, детка, – предложила Морген племяннице. – На случай, если тебе опять захочется сказать, что ты думаешь о пении Верджила, – добавила она с ухмылкой.

– Возможно, здесь ей будет удобнее, – предположил доктор. Он стоял в нерешительности между диваном, который, судя по глубокой вмятине, обычно занимал кто-то из четы Эрроу, и креслом, которое на первый взгляд выбивалось из общего антуража, однако при более внимательном осмотре обнаруживало все те же уродливые черты, несомненно, делавшие его предметом гордости хозяйки дома. – Присядете возле меня?

– Пускай останется со мной, – настаивала Морген. – Здесь вполне удобно.

– Если не возражаешь, я бы хотел, чтобы она сидела рядом со мной.

Они успели только удивленно переглянуться, прежде чем в комнату, разве что не хлопая в ладоши от радости, вошла миссис Эрроу.

– Я так рада, что вы пришли! Морген, сколько лет, сколько зим! И мы наконец познакомились с доктором. – Она окинула гостей сияющим взглядом. – А ты, кажется, постриглась.

– Только сегодня.

– Очень мило. Правда, Верджил?

– Да, очень симпатично. Присаживайтесь, доктор, присаживайтесь.

Вынужденный сделать выбор, доктор предпочел безобразное кресло. У него оказалась весьма неудачная конструкция, и доктор заерзал, пытаясь устроиться поудобнее, что не ускользнуло от внимания окружающих.

– У вас чудесный дом, – вежливо заметил он, обращаясь к миссис Эрроу. – И расположен так удачно.

Миссис Эрроу как раз собиралась выразить сожаление по поводу того, что гостям пришлось проделать долгий путь, но слова доктора нарушили ее планы, и она сказала только:

– Хорошо, что вы пришли. И Морген тоже.

– Детка… – Морген оглянулась на племянницу, – может быть, присядешь? Ты расхаживаешь взад-вперед – мне не по себе.

– Такой дивный вечер. Я любуюсь садом.

Мистер и миссис Эрроу, уверенные, что все окна загорожены спинками стульев и папоротниками в горшках, расставленных на небольших столиках, вскочили со своих мест в противоположных концах комнаты и поспешили к гостье. Мистер Эрроу отодвинул стул, чтобы она могла подойти к окну, а миссис Эрроу подвязала штору.

– Розы в этом году не такие пышные, как обычно, – как бы извиняясь, сказала миссис Эрроу, а ее супруг сообщил, что сирень тоже не оправдала их ожиданий.

– Зато изгородь, – добавил он, – изгородь изумительная. Эта бирючина, – он повернулся к Морген, – ты не поверишь, просто чудо какое-то.

– Эдмунд, – с нежностью произнесла миссис Эрроу. – Вон там, под розовым кустом.

– Можно я выйду ненадолго? У вас в саду так хорошо.

– Спасибо, милая, – ответила растроганная хозяйка. – Пойдем, я тебя провожу. – Не волнуйся, у нас высокий забор, – кивнула она Морген и, покраснев, добавила: – Я хотела сказать, можно не бояться, что кто-то заберется в сад. – И миссис Эрроу поскорее вышла из гостиной.

– Надень свитер, детка, – велела племяннице Морген.

– И покройте чем-нибудь голову, – посоветовал доктор.

– Сад в такие вечера – одно удовольствие, – сказал мистер Эрроу. – Я сам люблю ненадолго выйти. Посидеть на скамейке и все такое. – Он опустился обратно на диван и, повернувшись к доктору Райту, спросил как мужчина мужчину: – Что вы думаете об этих новшествах в уличном освещении, доктор? Лично я считаю их пустой тратой денег. Если посмотреть…

В комнату торопливым шагом вернулась миссис Эрроу.

– Все прекрасно, – доложила она Морген. – Одета тепло, спокойно сидит в укромном месте и так мило общается с Эдмундом. Знаешь, она ему очень понравилась.

– Мы позволяем ей делать то, что она хочет, – пояснила Морген.

– По крайней мере, выглядит она лучше, – понизив голос, сказала миссис Эрроу. – Честно признаться, Морген, когда я видела ее в последний раз – почти год назад, верно? – я встретила вас в ресторане, и она еще громко смеялась, – в общем, мне показалось, что девочка совершенно не в себе. У нее было… – Миссис Эрроу тактично замолчала на середине вопроса и показала глазами на доктора Райта.

– Нервная лихорадка, – невозмутимо ответила Морген.

Миссис Эрроу развернулась и открыто посмотрела на доктора Райта.

– Я думала, доктор Райан… конечно, он моложе, я понимаю.

– Мы доверяем доктору Райту, – Морген слегка повысила голос, чтобы ее услышали в другом конце комнаты. – Полностью доверяем.

– Чем-то похоже на обычай, – рассказывал доктор Райт мистеру Эрроу, – когда человека сажают на майское дерево. Доставляет неудобство только жертве, и то, если она не впала в беспамятство. Однако, не думаю, что в наши дни…

– Только не с нашей системой управления в том виде, в каком она существует в большинстве городов, – решительно заявил мистер Эрроу.

Миссис Эрроу положила руку на руку Морген.

– Я просто хотела сказать, что считаю тебя очень смелой, Морген, очень смелой. Мало кто решится на такое. – И она многозначительно кивнула.

– Интересно, как она там. – Морген встала со своего места. – Пойду посмотрю из окна кухни.

– Конечно, – понимающе улыбнулась миссис Эрроу. – Хотя я уверена, с ней все хорошо. Напрасно ты так беспокоишься.

– Я просто хочу проверить, на месте ли она.

Покачав головой и тихонько вздохнув, миссис Эрроу повернулась к мужчинам.

– Может, по бокалу шерри?

– А? – рассеянно переспросил мистер Эрроу.

– Шерри, доктор Райт?

– Благодарю, благодарю. С другой стороны, хотя я крайне мало осведомлен в подобных вопросах, я бы сказал, что мандрагора, которая, как вы помните, кричит, только когда ее вырывают с корнем…

– Все в порядке, детка? – спросила Морген, выглянув в сад из окна кухни.

– Да, спасибо, тетя Морген.

– Чем занимаешься?

– Сижу на скамейке. Розы такие красивые.

– Тебе не холодно?

– Нет, спасибо.

– Хорошо. Зови, если что-то понадобится.

– …и думаю, Морген согласится со мной в том, что колдовство – это не более чем разумное управление сверхъестественным.

– И правда, – сказала Морген, садясь обратно. – Все хорошо.

– Разумеется. Ты слишком ее опекаешь, Морген. Наш ягненок не уйдет из загона, тем более с таким высоким забором. Интерес Морген к тому, что называется современным искусством…

– Лично я называю это современной ересью, – перебил его мистер Эрроу, задетый за живое. – Не знаю ваших музыкальных предпочтений, сэр, но я всегда говорю, что десятилетний мальчишка и тот может лучше.

– Ты говоришь с человеком, который хотел сжечь все мои картины, Верджил, – вмешалась Морген. – Пока я не предложила следом сжечь его самого.

– У меня нет ни малейшего желания, – с иронией заметил доктор, – быть принесенным в жертву творческому самовыражению Морген. – И он с удовольствием пошевелился в своем неудобном кресле.

– Я бы не возражала, – отозвалась Морген.

– Всякая жизнь, на мой взгляд, стремится к уничтожению других жизней, чтобы продолжиться самой. Принципиально новым в ритуальном жертвоприношении как виде коллективной деятельности была его организация. Делить жертву на всех в высшей степени прагматично.

– Прямо светское мероприятие, – пробормотала Морген. – Я так и вижу тебя там, Виктор.

– И вы не первый. – Мистер Эрроу изо всех сил старался не выпасть из беседы. – Возьмите Киплинга и всех великих музыкантов. Им никто не помогал.

– Киплинга? – опрометчиво переспросил доктор Райт.

– Я имею в виду его «Мандалай». Если вы не слышали, я мог бы…

– Замечательно. – Морген сверлила доктора недобрым взглядом. – Виктор с удовольствием послушает, как ты поешь.

– С превеликим удовольствием, – согласился доктор Райт. – Я говорил об обычае человеческого жертвоприношения. Я пришел к пониманию, что, хотя в наше время он широко осуждается, тот, кого приняли в тайное общество…

Миссис Эрроу подошла к Морген с подносом.

– А что с ней все-таки было? – спросила она слишком громко, и в комнате воцарилась тишина. Миссис Эрроу сконфуженно огляделась, после чего набралась смелости и сказала: – Вообще-то, мы знаем ее с тех пор, как она была вот такой крохой, и, по-моему, проявили достаточно интереса, чтобы знать правду.

– Старинные друзья, – подтвердил мистер Эрроу.

– Нервная лихорадка, – ответила Морген.

Доктор говорил медленно, ровно, взвешивая каждую фразу – годится ли она для ушей мистера и миссис Эрроу.

– Человеческое существо, живущее во враждебной среде, должно изменить либо свою защитную окраску, либо среду. Из всех средств вооруженное лишь не самым острым умом… – Доктор замялся, видимо, пораженный мыслью о зыбкости собственного величия, – человеческое существо пытается управлять окружающим миром с помощью магических символов, выбранных произвольно и зачастую недейственных. Представим газель, которая вдруг обнаружила, что она синяя, тогда как остальные газели…

– Нервная лихорадка, ты сказала? – прошептала миссис Эрроу, и Морген кивнула.

– Мой кузен… – начал было мистер Эрроу, но тут же замолчал под неодобрительным взглядом доктора Райта.

– …сперва будет искать спасение в отрицании, убедит себя, что цветов не существует, повергнув в смятение…

– Как тот человек на майском дереве. – Мистер Эрроу надеялся искупить свою вину, показав, что все понимает.

– Так или иначе, – прервала мужчин Морген, – нашей газели, кажется, пора вернуться в дом. Пойду схожу за ней.

Доктор Райт, готовый продолжить, повернулся к собеседнику, однако на этот раз мистер Эрроу его опередил:

– Раз вы спросили, я схожу за нотами.

Возвращаясь теплым летним вечером из гостей, она взяла тетю и доктора под локти и радостно шагала с ними в ногу.

– А вся эта чепуха, которую ты нес, – вспоминала Морген.

– Вовсе не чепуха. – Доктор был уязвлен. – По-моему, у меня неплохо получалось.

– Ха! А как ты играешь в бридж.

– Бридж – игра для цельного ума. Как у тебя. – И доктор кивнул Морген, насколько это было возможно в темноте и на расстоянии.

– Тетя Морген, доктор Райт, знаете, о чем я думала в саду?

– О чем? – поинтересовалась Морген.

– Да? – отозвался доктор.

– Я смотрела на цветы и придумывала им имена. Следила, чтобы у каждого цветка было имя и чтобы оно ему шло. Это сложнее, чем кажется.

– Например? – спросила Морген.

– А еще звезды – я дала имена некоторым звездам.

– А себе? – спросил доктор.

Она с улыбкой кивнула.

– Дитя живет без имени, – сказал доктор Райт, обращаясь к Морген. – Ты знала?

Морген подумала и рассмеялась.

– Выходит, что так. А я и не заметила. – Снова рассмеявшись, она сжала руку племянницы. – Если ты хочешь взять новое имя, как насчет Морген?

– Виктория? – предложил доктор.

– Морген Виктория, – великодушно согласилась Морген.

– Виктория Морген, – поправил ее доктор.

Она тоже рассмеялась и сказала:

– Я счастлива. Теперь я знаю, кто я.

И счастливая, держа под руки тетю и доктора, она зашагала дальше.

Примечания

1

Абулия – состояние, которое для читателей, не сведущих в психологии, я бы в двух словах описал как паралич воли, не позволяющий совершить желаемое действие. У мисс Р. абулия в основном проявлялась в речи: каждый слог как будто давался ей с трудом. (Примеч. автора).

2

Разумеется, из соображений конфиденциальности я не называю девушку полным именем. (Примеч. автора).

3

Асмодей – демон похоти и разврата. – Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примеч. переводчика.

4

Игра слов: в английском языке фамилия доктора Wright омонимична прилагательному right (правильный, верный). Главная героиня меняет ее на Wrong (неправильный, ошибочный).

5

Из цикла лекций У. М. Теккерея «Английские юмористы XVIII века».

6

Александр Поуп – английский поэт XVIII века.

7

Здесь приведены слова Бетси, не мои. Я сомневался, стоит ли их цитировать, однако достоверность превыше всего (Примеч. автора).

8

Стомак – декоративная вставка для корсажа женского платья в XVII–XVIII веках.

9

Здесь и далее – цитаты из «Макбета» У. Шекспира в переводе А. Радловой.

Content

Ширли Джексон
Птичье гнездо
Роман

Предисловие

1. Элизабет

2. Доктор Райт

3. Бетси

4. Доктор Райт

5. Тетя Морген

6. Имя для наследницы

Примечания