Андрей Аратович Хуснутдинов

Дни Солнца

Карцевым

Валентине Семеновне

и Виктору Михайловичу

…и, увидевши Его, просили, чтобы Он отошел от пределов их.

Матфей

© Хуснутдинов А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава I

Сад

Только что был дождь, и небо снова меркло. Цветущие акации белели, как обсыпанные снегом. Беседки-ротонды стояли в лужах. Выглянув в окно, Диана подумала, что перед ней развалины сказочного замка. «Бог с ним», – сказала она про себя и закрыла окно. До прихода сторожа нужно было запереть черный и боковой входы, собрать ключи, проверить краны в умывальне и душевых – вообще посмотреть все – и отметиться в графике дежурств. Кроме этого, еще оставалась болезная Майя, которую по уговору с родителями, пропадавшими в экспедициях, Диана отводила каждый день к бабушке. Следовало торопиться, так как зонта она не захватила.

Майя ждала ее в вестибюле.

– Опять забыла – ку-ухня! – объявила девочка деловито, подражая Диане, и покачала головой.

Диана погрозила воспитаннице ключом:

– Зуда.

Про кухню она и в самом деле забыла. Электроплиты питались из отдельной сети, и уже бывало, когда суетливая повариха оставляла их под напряжением на ночь.

Пройдя застекленной галереей, соединявшей детские покои со столовой, она нашла нужную дверь запертой и подергала ручку. Ведь кухня не запиралась никогда. Диана и не подозревала, что та может запираться. Но это было полбеды. Из-за двери слышалось трескучее пощелкивание, какое могло издавать только раскаленная плита. Разило чем-то прогорклым, каленым, смрадным.

Она побежала к телефону, в комнату кастелянши наверху, но, сняв трубку, чертыхнулась, так как штепсель был вынут из розетки. Подсоединив его, она позвонила Антону. Руки ее дрожали. Антон сказал, чтобы она дождалась сигнала. Впопыхах она стала объяснять про плиту и чертыхнулась снова, потому что это был автоответчик. Тогда она набрала пожарную охрану. Дежурный выслушал ее и зачем-то посоветовал залезть в кухню через окно. Закипая, Диана сказала, что окна в кухне отсутствуют «как класс» и «в противном случае, то есть с пепелища» она будет звонить «в инстанции». После этого дежурный согласился принять вызов, однако и тут довел ее чуть не до белого каления неторопливостью речи и вздорными уточнениями. Бросив трубку, она еще раз сходила к кухне. Пощелкивание как будто стало громче, и смрад сгустился. Сквозь окна галереи была видна сочившаяся после дождя улица и редкие прохожие.

«Пятница… – рассеянно думала Диана. – Пятница, боже мой».

Она снова хотела надавить на ручку, но вместо этого вдруг постучала по наличнику замка, так, словно требовала открыть дверь. Стук отозвался из галереи колодезным эхом. Несколько секунд она чего-то ждала. Порыва ее необъяснимой решимости хватило на эти несколько секунд, потому что затем она вообразила, что будет, если дверь и в самом деле откроется.

В вестибюле, отдуваясь, она подтянула Майе ослабший бант в косичке и взглянула на часы с маятником. Сторож опаздывал. Майя подергала ее за подол платья:

– Давай, приходи ко мне завтра? Приходи?

– Завтра суббота, – сказала Диана.

Майя заморгала.

– Ну и что?

– Завтра посмотрим, говорю. Не плачь.

На улице скрипнули автомобильные тормоза и вразнобой, утробно клацнули и грохнули дверцы. Диана взглянула в окно на легковушку, въехавшую прямо на газон между тротуаром и заборчиком. Передняя половина салона уже пустовала, из задней двери выбирался полный, зардевшийся от натуги человек, двое других стояли возле калитки, причем тот, что был моложе, перегнулся через дверцу и возился с щеколдой. Ничего особенного Диана об этом не подумала – мысли ее занимал сторож – и продолжала мять в пальцах бант Майи. Калитка между тем была форсирована. Трое человек шли по садовой аллейке, обсаженной первоцветом. На влажном асфальте шаги шелестели, как на бумаге.

– Так, а ну-ка, пойдем… – спохватилась Диана, открыла дверь и увлекла девочку за собой.

На крыльце она прижала к себе Майю, слегка заслонив ее, и строго посмотрела на незнакомцев. Это она умела – замораживать малолетних озорников взглядом, сработала привычка, и на миг она как бы забылась, перестала видеть, что перед ней трое незнакомых мужчин. Первый, лет под сорок, был в легком плаще и мятой фетровой шляпе, прихрамывал на правую ногу и читал на ходу пластиковую карточку. «Хирург», – подумала Диана. Следующего за ним толстяка в белой ветровке и чуть не лопавшихся брюках, который с таким трудом выбирался из машины, а теперь беспокойно улыбался и вытирал пальцем что-то с многоэтажного подбородка, она окрестила Коком. Замыкал компанию Хлыщ, взломавший допотопную детсадовскую калитку и теперь улыбавшийся с сознанием сделанного дела – безупречное, казавшееся надменным лицо, холеные руки, шелковый костюм, чистые полуботинки в дождевых крапинах.

– Дя-яди, – объявила Майя.

Хирург подступил к крыльцу, спрятал карточку и окинул колючим взглядом Диану и девочку.

– Вы звонили в пожарку.

– Да, – растерялась Диана. – Да, но…

– Извините, – выдохнул подкатившийся Кок.

– Добрый вечер! – поздоровался с середины аллеи Хлыщ.

– Здравствуйте, – через головы Кока с Хирургом ответила ему Диана.

Хирург усмехнулся.

– Здла-стуй-те! – прокричала Майя.

Потрепав ее по плечу, Диана заметила, что волосы девочки распущены, а в своей руке увидела бант.

– Добрый вечер, – сконфузился Кок.

– Мы представляем правительство, – сообщил Хлыщ.

– Знаете, сейчас придет сторож, – сказала она. – И мне нужно…

– Вам нужно передать ключи, – договорил Хирург.

– Да, – рассердилась она. – В том числе.

– Ну вот видите, – вздохнул он.

– Что?

– Сторожа не будет, говорю. Как и пожарных. А нам хотелось бы приступить… к своим…

– …обязанностям тушителей, – заключила Диана.

Хирург коснулся пальцем подбородка, и она увидала на его щеке крохотный шрам в форме буквы «Т».

– Если вы не уверены, – виновато пробормотал Кок, – то можете перезвонить. В ту же пожарку. Мы приехали по их сигналу. Они должны были сказать.

– Точно, – отозвался Хлыщ.

– Время, – напомнил Хирург.

– Спасибо за совет. – Диана развернула Майю за плечи и, войдя с ней в вестибюль, заперла дверь на ключ.

«Спасибо, да. Молодец…» – послышалась глухая благодарность Хирурга Коку.

Диана приложила палец к губам Майи:

– Жди здесь, а если дяди захотят войти, позови меня.

Девочка заговорщически кивнула, Диана поцеловала ее в лоб и снова побежала к телефону.

У Антона до сих пор был включен автоответчик. Дождавшись сигнала, она сказала первое подвернувшееся на язык: «Обезьяна идет за своим черепом», – и набрала номер пожарной охраны. На вопрос, почему до сих пор не прислали машину в детский сад, дежурный ответить не смог, попросил минуточку, затем переключил ее на другую линию, и усталый голос, представившись начальником смены, сообщил, что никакого пожара нет, ложный вызов и «это вообще не забота пожарных».

– А чья же? – опешила Диана.

– Правительства, – был короткий ответ, после чего в трубке завертелись трескучие гудки.

Диана спустилась в галерею и минуту-другую тайком разглядывала незнакомцев из-за стеклянной стены. Видела она их лишь по пояс, мешали заросли цветущего шиповника. Пожимая плечами и прикладывая пухлые руки к груди, Кок что-то с пылом втолковывал Хирургу, Хлыщ участия в разговоре не принимал и смотрел на крыльцо – ждал, наверное, когда из двери покажется Диана.

Майя навстречу ей пожала плечами:

– Ничего!

Диана отперла дверь.

– …все-хорошо-ладно, – говорил Хирург Коку, который, словно блюдце, держал перед ним свою раскрытую ладонь.

– Позвонили? – спросил Хлыщ.

– Позвонила, – сказала Диана. – И мне интересно, как вы будете теперь доказывать, что вы из правительства.

– Доказывать? – усмехнулся Хирург. – А мы, знаете ли, можем… Ах, да оставь же! – Он стряхнул с локтя пятерню Кока.

Тяжело и близко, над самыми их головами, забормотал гром.

– …Вы как хотите, но все обстоит так, как я говорю, – сказал Хирург. – Повторного звонка, по-моему, было более чем достаточно, чтобы уразуметь, кто мы и что мы… – Он хотел добавить что-то, но стушевался, снял шляпу и, пряча усмешку, обмахнул лицо. На темени у него была седая прядь.

Гром повторился раскатистей, вдруг стало стремительно и страшно темнеть, что-то вкрадчиво зашуршало по земле и деревьям, по асфальтовой дорожке, забарабанило по крылечному козырьку.

– Черт, – выдохнул Хирург.

Хлыщ молча развернулся и побежал к машине. Вспыхнувшая молния застала его у калитки, он как будто перестал существовать в ее больничном зареве, но секунду спустя вырос возле автомобиля, и звук открывшейся дверцы был проглочен оглушительным, в несколько потрясающих аккордов, раскатом грома. Лужи зарябили и закипели.

Отступив, Диана впустила под навес Хирурга и Кока. Майя радостно захлопала в ладоши:

– Дождик! Дождик!

У Хирурга в губах болталась неприкуренная сигарета. Вхолостую щелкая зажигалкой, он наблюдал за Хлыщом. Кок шумно отряхивался. Странное дело – Диана не только не чувствовала страха, ей даже становилось досадно оттого, что все разрешалось так просто. Она была в меньшинстве. Трое мужчин в состоянии объяснить одной женщине, что они из правительства. Нужно залезть правительству в детсадовскую кухню или куда там – ради бога.

– Несет, – сказал Кок.

Вскочив на крыльцо, Хлыщ протянул Хирургу большую кобуру и бережно сложил зонт. Хирург достал из кобуры громадный пистолет и показал его Диане.

– Опоздали, – сказала она.

– То есть? – взвел бровь Хирург.

– То есть я вам верю. Вернее, мне все равно. Но учтите – я позвоню куда надо. В правительство или куда там.

Хирург, как на чашах весов, качал пистолетом и кобурой.

– Заодно можете записать и номер машины.

– Запомню, не волнуйтесь.

– И это все… это вовсе не потому, что мы хотим вас припугнуть. Напротив…

– Успокоить, ага. И всегда так у пожарных?

– Вам угрожали оружием, и вы… слабая женщина… А что?

– Это выглядит… – Диана недоуменно пожала плечами. – Даже не знаю – деликатно, что ли.

– Не знаю, как это выглядит… – Хирург затолкал пистолет в кобуру и отдал Хлыщу. – Но звонить никуда не советую. Ради собственного же спокойствия. Желаю всего хорошего.

– То есть я должна идти прямо сейчас, в дождь?

– А что?

– …Это, кстати, вам. – Хлыщ вложил в руки Диане свой зонт.

– Мерси.

– Пожалуйста, – ответил за Хлыща Хирург.

Прикуривая сигарету, он обошел Диану, встал боком, пропуская Майю, и скрылся за дверью. Кока на крыльце уже не было.

– Кстати, вы слушаете радио? – спросил Хлыщ.

– Кстати, нет, – сообщила Диана. – А вы?

Он расстегнул воротник.

– Кто вы все такие? – спросила она.

– Как угодно… – Он не расслышал ее, глядя в вестибюль, потом с виноватой улыбкой переступил порог и, сколько мог бесшумно, закрыл за собой дверь.

Диана зло, словно нужно было ждать новых непрошеных гостей, глядела в сад. С козырьков под крылечный навес летела водяная пыль. Где-то вверху как будто рвало жесть.

– Извините! – На крыльце, грохнув дверью, возник Хлыщ, лицо его шло багровыми пятнами от тяжелого дыхания.

На мгновенье она оторопела, даже не поверила глазам: где и когда он успел так разбежаться?

– Вы… вы забыли ключи! – выдохнул Хлыщ.

Диана таращилась на него с нескрываемым восхищением, как смотрят на фокусника или шторм.

– Что?

– …Отдать.

– Кому?

Он в деланом отчаянье закатил глаза. Встряхнув головой, со словами: «Ой, да бог с вами со всеми», – она по очереди, как монетки в торговый автомат, опустила все четыре ключа ему в нагрудный карман: «Все?» Опешив, Хлыщ было раскрыл рот, но слова его сошлись улыбкой, одной рукой он накрыл карман, другой поймал ее пальцы и поднес к горячим губам. И это было уже черт знает что.

– Хлыщ! – Диана забрала руку.

– О нет! – засмеялся он, отступая к двери. – Ни в коем случае!

– Что?

– Не имеет значения… – Дверь закрылась, ключ дважды щелкнул в замке.

Лавина грома катилась куда-то за город, дождь расходился. Спрятав лицо в ладони, Майя чихнула. Диана раскрыла зонт и вскрикнула: на плечо ей упала кисть первоцвета, повисла, зацепившись на рукаве.

– Хлыщ, – повторила она с одобрением.

* * *

Бабушка Майи открыла им не сразу, с приговорами дергала не то запертую, не то заклинившую дверь, потом отказалась отпускать Диану, не напоив чаем, и втащила ее в прихожую вместе с внучкой.

– И, между прочим, вам звонили, – вспомнила она.

– Антон?

– Нет. Антона я знаю.

– А кто же?

– Я хотела задержать его, сказала, вы будете вот-вот, но он торопился, не мог говорить.

– Странно…

– Диана, не мучайте цветок, давайте я устрою его, а вы пока звоните своему вежливому. И что за день сегодня…

– Куда звонить?

– В детский сад, конечно. Я не сказала? Телефон в гостиной.

Сбросив сандалии, Диана прошла в комнату, осмотрелась и не сразу подсела к старинному аппарату, который спутала с настольными часами. Она набрала номер детского сада, уверенная, что ей ответят тотчас же, но, похоже, никто вообще не собирался снимать трубку. Бабушка поставила перед ней цветок в вазе и деликатно отступила. Отсчитав десять длинных гудков, Диана позвонила еще раз, и снова без толку.

– Пойдем пить чай! – грянула ей на ухо подкравшаяся со спины Майя.

Диана чуть не опрокинула вазу.

– Майка, с ума сошла!

Тут-то телефон и разразился длиннющей трелью. Раз…

На всякий случай Диана отодвинула вазу.

Еще звонок.

– Позови бабушку, – сказала она.

– Иду-иду! – Выйдя из кухни, бабушка подсекла третий звонок, строго сказала: – Да? – и улыбнулась. – У нас… Антон, – шепнула она Диане. – Волнуется.

Диана приложилась к мокрой трубке. Несколько секунд она слышала лишь громкое дыхание на том конце.

– Здравствуй, – наконец произнес Антон.

– Здравствуй. Ты где?

– Я… А… а ты?

– Слушай, ты правильно набрал номер?

– Извини, тут… такое дело.

– Я звонила тебе. Где ты был?

– Диана, пожалуйста, выслушай меня. Не кричи… – Он с трудом подбирал слова. – У меня здесь… Они сказали, из… они… в общем… они хотят с тобой поговорить. Ты слышишь?

– Слышу. Поговорить – о чем?

«Начинается», – подумала она невесть про что, чувствуя, как что-то зыбкое просыпается и сходит со своего места в груди.

– Не молчи, – сказал Антон. – Это очень серьезно.

– А что я должна говорить?

– Ты должна приехать ко мне. – В трубке зашуршало и щелкнуло, и послышался глухой посторонний голос. – Немедленно, – всплыл после повторного щелчка Антон. – Они говорят, немедленно.

– Хорошо, – сказала она. – А кто – они?

– Что?

– Кто – они, говорю?

– Пожалуйста, скорей, это серьезно, – выдохнул он с облегчением, не расслышав ее. – Приезжай, они говорят, ты уже можешь быть инфици… – Короткий, с щелчком, удар оборвал его.

Диана опустила трубку на рычаг и, растирая в пальцах воду, опять смотрела на них.

– Что-то случилось? – спросила бабушка.

– Не знаю.

На кухне засвистел закипающий чайник.

– Майя, выключи!

– Не знаю, – повторила Диана и потерла ладонью о ладонь.

– Да. Забыла сказать… – Бабушка пожевала губами. – Тот, первый, молодой человек сказал… сказал, что ей, то есть тебе, не стоит доверять тем, кто в эти дни будет обращаться со странными просьбами. По-моему, так… Майя, боже мой, да выключи эту свистелку! – Всплеснув руками, бабушка пошла на кухню.

Диана нерешительно поднялась. Чувствуя сердцебиение и понимая, что не выдержит уже никаких расспросов, она потихоньку обулась и выскочила на улицу.

Первое время, чтобы унять дрожь в коленях, она бежала, и только после того как закололо в боку, перешла на шаг, попробовала собраться с мыслями. Начинало темнеть. Дождь почти перестал. По обочинам журчали ручейки. «Инфици… – вспомнила она вдруг и только теперь набралась смелости договорить, довести это похожее на иглу слово до конца: – Инфицирована». Левую руку ее что-то оттягивало. Зонт. Повертев его и чуть не бросив, она подумала, что в жизни не видела вещи глупее. К Антону она решила не идти. Дорога домой вела через парк. Не дойдя до арки, венчавшей стриженые заросли, она остановилась, чтобы достать застрявший в сандалии камешек, и увидела во дворе черную машину с черными окнами и каких-то молодых людей, которые прогуливались возле детской площадки. Ненадолго она так и замерла, опустившись на колено. К себе, к своим вдруг обособившимся чувствам она прислушивалась точно издали: стоял поздний вечер, парило после грозы, и не было ничего удивительного в том, что каким-то парням вздумалось подышать воздухом. Вытащив камешек, она забросила его щелчком под арку, развернулась и пошла обратно. Что-то как будто вызревало в ней. С усмешкой она вспоминала Антона, представляла его лицо и крепких парней за спиной. Так, не думая, даже не глядя впереди себя, она возвращалась к дому Майи и опять встала вовремя. Ее остановил собачий лай. Крепких парней на этот раз она не увидала, но королевский дог, которого выгуливали во дворе, с ненавистью, взрывным басом, облаивал второй подъезд, как раз тот, в котором жила Майя.

Всюду в окнах горел свет, уличные фонари плавились в синеватой мгле. Присмотревшись, еще можно было разглядеть густое небо на западе, но темнота, оттесняемая электричеством кверху, забивала его сумеречную синеву. Диана пыталась не думать о том, куда ей теперь идти, гнала соблазнительную мысль о полицейском свинстве, об ужасе стыда, когда вдруг тебя начинают подозревать бог знает в чем. С наслаждением, как конфету, она перекатывала эту мысль в уме, пока не заплакала. От слез полегчало, но ненадолго: вытерев глаза, она увидала чудовище. Обдавая зноем из раскрытой пасти, перед ней покачивался на длинных ногах пятнистый зверь с выпущенным, похожим на жеваный галстук языком и озорно смотрел ей в глаза.

– Денди! – позвали из двора.

Бросившись на зов, чудовище стрельнуло песчинками из-под лап и исчезло. Диана сглотнула слезы и прокашлялась.

Как затем очутилась у детского сада, она не помнила. Она пришла в себя среди безлюдной, как сновидение, улицы. Держа зонт под мышкой, она осматривалась на ходу с чувством пьяной, предобморочной легкости. Она помнила эту улицу и в то же время не могла узнать ее. Она шла, не сбавляя шаг, но уже чувствовала, каким легким все делается внутри ее. Длилось это бог знает сколько, и она была опять не она, а кто-то шедший впереди нее. И не у нее, а у этого кого-то стали расти под ногами облачка крошащегося асфальта, у этого кого-то, а не у нее хватило ума и сил броситься навстречу выруливавшей черной машине, затем перемахнуть через калитку, приземлиться на цветочную клумбу и отползти в кусты. Себя она поймала на сложном движении, которое вырвало из руки зонтик – кувыркаясь, тот полетел обратно через калитку, – вжало ее в мокрую землю и заставило считать секунды: «Раз… два… три…».

– Ну? – спросила она неизвестно у кого.

Ответом был чудовищный грохот, поддернувший землю, словно скатерть. Краем глаза она видела, как в гаснущем воздухе взвешиваются и начинают опадать какие-то пылающие клочья. Ошалев от ужаса, она поползла вглубь сада. На пути ее вырастали дымящиеся куски жести, резины, обломки ветвей. Лужа, которую она не разглядела и в которую влетела впотьмах, разила тиной, имела нежнейшее глинистое дно и, кажется, кипела. Выкарабкавшись наугад к приступке ротонды, Диана влезла в беседку и легла на дощатом полу. Жаркий, глухой, одуряющий свист наполнял пространство. Она зажала уши, но оказалось, из ушей этот свист и расходится по всей земле. Проорав страшное ругательство, она не услышала себя. Воздух был обращен в бурную гущу, которой она могла дышать и которая не пускала звуки. Тогда в каком-то детском исступлении Диана принялась бить ладошкой по полу, бить, лишь бы только расслышать что-то, колотила по доскам до тех пор, пока не уловила отдаленный звук, будто стучали в дверь, и это было последнее, что она помнила перед тем, как доски сначала заходили, а затем поддались, точно положенные на воду.

Глава II

Дворец

Часть I

Уже вторую осень этот запах, прерывчатый дух тлеющей плоти, донимал его на прогулках в саду. Было сыро после дождя, еще протекавшего сквозь губку свода дубовых и каштановых крон, в траве под ногами щелкали желуди, дышалось легко, и ему казалось, что, если бы не эта гнилая струя, он был бы по-настоящему счастлив. Вонь шла прихотливо, как будто зарядами, бог знает откуда. Поначалу он грешил на пруд, где прошлой весной вымерла рыба, но пруд с тех пор чистили дважды, а гнильца – которой, вот тоже загадка, никто больше не чувствовал – не выветривалась; тогда, чтобы помалу разбиравший его интерес к неврологии и к фантомным запахам не вызвал кривотолков при дворе, он решил принять давнее предложение матери и возглавить Больнично-попечительский совет. Потирая кончик носа, он с усмешкой думал о том, что в свои двадцать три года заражен докторской мнительностью, сполна сознает это и не в силах ничего поделать с собой.

На излучине галечной аллеи, ведущей от летней резиденции к балюстрадке по-над прудом, появилась черная тень и, взрывая лапами гальку, тяжелыми прыжками устремилась ему навстречу. Александр приподнял руку и замер. Несколько секунд спустя в ладонь ткнулась горячая морда водолаза Ллойда, облизала пальцы и приветственно, жарко задышала.

– Молодец, Ллойд. Молодец. Сидеть… – Взяв за шкуру в загривке, он притянул к себе пса, тот взвизгнул и плюхнулся ему на ногу. – Говори, кому я понадобился, предатель. Да сойди с меня.

Ллойд ответил скулявым, во всю ширину рябой пасти, зевком, не подумал тронуться с места и, отдуваясь, вывалил парящий язык. Минуту спустя на аллею из-за сосен вынырнули фары электромобиля, и раздался голос капитана августейшей охраны:

– Ваше высо… чво… твою…! – Андрей ахнул, машина вильнула, съехала с дорожки и встала набекрень в кювете. – Черт!

Ллойд сомкнул пасть, склонил набок голову и навострил уши.

Трусцой, но вместе с тем озабоченно, как будто хотел разглядеть что-то вверху, Андрей вернулся на аллею, крикнул: «Да нет же!» – и, подойдя к цесаревичу – что уж совсем некстати пытался сделать чинным, салонным шагом, – сунул в карман пижамы трубку телефона. Ибо он был в пижаме.

– Говори, – улыбнулся Александр.

Тяжело дыша, Андрей невидящим взглядом смотрел в ноги. Внезапным, каким-то электрическим ознобом возбуждение его сообщилось Александру. Еще несколько секунд прошли в молчании, за эти несколько секунд Ллойд, не терпевший машин, скрылся в сосняке и в кармане у Андрея принялся чирикать телефон.

– Что случилось? – спросил Александр.

– Н-ничего. Пока… – Андрей достал телефон, поднес к уху, молча послушал и опять сунул в карман. – Знаешь… у ее величества прием, а этот скотина советник… В общем, какой-то идиот захватил автобус и требует пустить его сюда. Всех, кроме водителя и одного пассажира, он разогнал, но этих ни на шаг.

– Автобус? Здесь? – опешил Александр. – Постой, ничего не пойму.

– Здесь, да. У восточных ворот.

– Ну, а – советник?

– Я же говорю…

– А ее величество?

– Да в том-то и дело! Туда сейчас не пройти, все его люди при ней, а там уже толпа, телевидение.

– Где – там?

– Да у автобуса! У восточных ворот! – Андрей снова выхватил трубку. – А у меня всего пять человек сейчас, да и те охрана, мордовороты. Толку…

«Прогулочка», – подумал Александр, делая шаг вперед – Андрей едва успел отпрянуть, – и на ходу бросил:

– Заводи, гольфмейстер.

* * *

В пункте наблюдения, что в цоколе дворцового крыла, он попросил себе чаю, а Андрей приказал раздеваться гвардейцу дежурной смены, оказавшемуся, на свою рыжую голову, одного сложения с ним.

В комнате, несмотря на включенные кондиционеры, было душно, попахивало казармой. Прихлебывая из неудобной чашки, Александр поглядывал из-за спины оператора за тем, что происходило у восточных ворот. Телевизионная картинка была нечеткая, рябила, к тому же камера находилась чересчур далеко от места происшествия. На мониторе можно было видеть лишь скопление машин вокруг автобуса, проблесковые маячки, фигурки людей и вертолет на обочине. Чай отдавал соломой. Александр поставил чашку на столик и хлопнул оператора по плечу. Тот выгнул спину и, казалось, перестал дышать.

– И долго это продолжается? – спросил Александр.

– Нельзя… – шепнул оператор, не оборачиваясь, – никак нельзя, ваше высочество.

– Нельзя – чего? – удивился Александр.

Вместо ответа солдат взял пустую чашку и вороватым движением сунул ее в полку под столешницей.

– Виноват, ваше высочество.

Чувствуя, что начинает злиться, Александр пощупал лоб.

– Ты не ответил.

– Минут пятнадцать, ваше высочество… Убили кого-то там.

– Убили?

– Заложника вроде.

Александр обернулся к Андрею.

– Слышал?

– Да! Да! – нетерпеливо отозвался Андрей, шурша штаниной и подпрыгивая на одной ноге.

– Есть связь с полицией? – спросил Александр оператора.

– Есть. Только сказали, сами разберутся.

– То есть?

– Ну, всего два заложника осталось. Водитель, девушка и всё.

– И что?

– Не могу знать… – Оператор пошатнулся, как от толчка в спину. – Штурм, ваше высочество!

Восточные ворота озарились молнией, придавшей на миг всей картине какой-то потусторонний вид. Влажная земля, машины, человеческие фигурки – все это как будто окуталось снежной пеленой, застыло. В неспешно падавшей темноте сверкнули язычки выстрелов, задвигались автомобильные фары.

– Магниевые гранаты, – сказал Андрей. – Они решили ослепить его.

Александр помотал головой.

– Они решили не создавать нам проблемы. Но если там пострадал еще кто-то, Андрей, то…

– Что?

– А то: можно было обойтись без стрельбы.

– Но это ж не… – вспыхнул Андрей.

– Можно было открыть эти ворота, начать переговоры, – продолжал Александр, давая волю своему раздражению, причиной которого были не столько магниевые гранаты, сколько казус с чашкой. – Могли бы, в конце концов, тянуть время, не знаю, только не это.

В комнате на минуту стало тихо, слышалось только потрескиванье раций. «Господи, – подумал Александр, – пропустить во Дворец – кого? о чем я?..»

– Этих, мордоворотов своих, ты хоть можешь мне дать сейчас? – спросил он.

– Зачем? – опешил Андрей.

– Сам знаешь.

* * *

К восточным воротам направились пешком: впереди Андрей, справа и слева от Александра по два охранника, похожих друг на друга, как братья, один гвардеец в арьергарде.

Началось как-то все молча, молча и продолжалось, шли через сосновую рощу, под ногами чавкала хвойная подстилка, с ветвей срывались тяжелые капли, у кого-то на поясе перхала рация. Александра стало дергать в левое бедро, он захромал, но, не желая подать виду, только ускорил шаг. Рана напоминала о себе обычно вот так не вовремя, когда нужно было куда-нибудь бежать. Боль прорастала ледяным лезвием из кости, слабея, стекала к колену, и кожа немела в месте удара пули. Как всегда при этом, он вспоминал безоблачное воскресенье двенадцатилетней давности, церемонию открытия какой-то восстановленной церкви, серебряные ножницы на подушке, мать, державшую его за пуговицу на рукаве, толпу и страшный удар по ноге, после чего на платье Государыни расцвели похожие на сыпь красно-бурые точки, а его самого кто-то стал тащить вниз, под обтянутый бархатом помост, – ему казалось, что ушибленной ногой он продавил доски насквозь, уходя в них, как в воду.

У ворот возникла заминка. Из командного пункта наотрез отказались открывать объект без санкции кого-нибудь из членов Императорского Совета. В ответ Андрей клятвенно пообещал пустить под трибунал дежурного и дал ему на размышление минуту. Александр было понадеялся, что этим все и кончится, они вернутся, Андрей побежит искать себе неприятностей на командный пункт, однако не прошло и десяти секунд, как загудели спрятанные в гранит сервомоторы, высокие створки железно гавкнули и поползли по сторонам.

Картина происшествия, хотя все еще далекая, отличалась от телевизионной настолько, что Александр подумал, будто они вышли не с той стороны Дворца. Плоские россыпи огней и бликов на влажном асфальте простирались вокруг, как берег над водой. Зазевавшийся полицейский попытался преградить путь, но тотчас был остановлен, буквально обездвижен видом формы императорских гвардейцев. Когда прошли кордон, Андрей на ходу склонился, подхватил что-то и протянул Александру стреляную гильзу: «Девять миллиметров, корона…» Александр машинально сунул ее в карман.

Основная масса толпы собралась у автобуса. Здесь было много света, нервной и вместе с тем какой-то сонной возни, дорожное полотно оказалось уложено кольцами кабелей, присыпано зерном автомобильного стекла и обрывками бумаги.

Под раскрытыми передними дверьми автобуса на подстилке лежала без сознания девушка лет семнадцати в разорванном на груди платье. Над ней колдовал молодой санитар; что-то шуршало и щелкало у него в раскрытом чемоданчике, он тихо ругался, а потом в дрожащих руках его расцвел шприц с длинной, в палец, иглой. К удивлению Александра, люди толпились не здесь, а у задних дверей. Он замешкался, не зная, что делать, тем более что в это время с обочины стал взлетать вертолет. Машина, свистя лопастями, прошла всего в нескольких метрах над землей. Жарко дохнуло выхлопом, пространство как будто заполнилось штормовой водой, и в эту минуту грохочущей, чудовищной тишины Александр увидел, как повисает жало шприца над грудью девушки. Он не успел ничего подумать – при таком грохоте было невозможно думать, – а лишь перехватил руку санитара. Парень и не сопротивлялся. Не оборачиваясь и, очевидно, решив, что это кто-то из медицинской бригады, он отдал Александру шприц и побрел прочь на заплетающихся ногах. Со шприца текло, Александр передал его одному из гвардейцев. Он был сейчас ближе всех к девушке, и что-то покорно-беспомощное, показавшееся в ее позе, заставило его опуститься на колено, коснуться полураскрытой кисти. Дыхание бездонной дыры под девушкой, пропахшей хвоей пустоты, в которой он сам очутился одной ногой двенадцать лет назад, одурманило его, он как будто отстранился от самого себя и, впрочем, потешаясь краешком мысли над дикой превратностью случая – цесаревич-реаниматор, – был едва способен поспевать за самим собой. За собой, то орущим на гвардейцев и врачей, то прикрывающим лоскутьями платья грудь девушки, то бьющим кулаком по борту автобуса («Едем! Едем!» – куда? зачем?) – в общем, совершающим массу невозможных действий. Кто умеет водить автобус? Не «водитель автобуса», а ты, Андрей, ты, болван, способен сдвинуть с места этот драндулет? Способен – в автобус! Девушку, врачей, гвардейцев – всех в автобус! Да звоните, чтоб встречали! Главное – успеть. Не дать дыре сделаться ямой, которую забросают еловыми ветками, сровняют с землей и придавят памятником.

Более или менее он стал приходить в себя, когда, решив срезать угол сада, утюжа крышей обвисшие ветки, по узкой прогулочной аллее они подъезжали к госпиталю. Отрезвил же его знакомый по прогулкам дух тления, казалось, что в автобусе запах сгустился.

По телефону медики не разобрались, в чем дело, – у дверей приемного покоя ждали сразу три санитарные тележки и чуть не взвод белых халатов. Девушку гвардейцы пронесли мимо Александра в передние двери и отчего-то направились не к белым халатам, а в обход здания. Санитарам пришлось устроить погоню с гремящей тележкой, и тут случилось нечто удивительное: ладно бы они уложили и отвезли в приемный покой девушку, но затем обступили и гвардейцев. Один из солдат вдруг заикнулся, схватил с головы берет и сложился со стоном, его стошнило. Александр посмотрел себе под ноги и увидел, что стоит в вязкой, как грязь, луже крови, что кровь не только у него на ботинках и брюках, но и на рукавах куртки. Взгляд его прошел в глубь салона, и там, между кресельных рядов, он увидел жирно лоснящийся, какой-то сникший контур тела с размозженной головой. Запах, исходивший от тела, показался знакомым, и на мгновение, в которое он был близок к обмороку, в запахе этом он различил ту самую вонь, что преследовала его в парке. Чувствуя дурноту, он тоже стал сходить по ступенькам, споткнулся и чуть не упал. Белые халаты было бросились к нему, но что-то в его лице заставило их остановиться и только смотреть, как медленно, словно не сознавая того, что делает, он растирает кровь на брюках.

Часть II

В первом часу Андрей был поднят из постели второй раз за ночь, но теперь его разбудил не штабной посыльный, а камердинер Государыни.

Пробежка под дождем освежила его, он ясно вспомнил автобус, прикинул, за что и каких размеров ему может быть устроена выволочка среди ночи, и не нашел ничего серьезного. Государыня ждала его в своем малом кабинете. На ней было выходное платье, она ходила от стены к стене, из чего Андрей, вставая в дверях, заключил, что прием в зимнем саду завершился только что, но Государыня не желает присесть, иными словами, мука его будет недолгой.

– Рассказывай, – на ходу бросила она, не глядя на него.

Лицо ее разрумянилось, но в гневе или от вина, Андрей не понял. Он понял лишь то, что гроза шла мимо.

Пригладив волосы, он стал рассказывать, что было у восточных ворот. Государыня слушала, не перебивая, реакция ее сводилась к редкой усмешке или наклону головы, и лишь в двух местах, при описании возни со шприцом и погрузки в автобус, правая бровь опасно поползла вверх.

Андрей уже было перевел дух, как Государыня, протянув прямую, словно для рукопожатия, руку, потребовала:

– Результаты экспертизы.

– Ваше величество?.. – растерялся Андрей.

– Результаты экспертизы этого… – Рука очертила дугу. – Ну, в автобусе, болван!

– Ваше величество, это не моя компетенция, – заторопился Андрей. – Это… к господину советнику… к тому же я не в курсе… хотя, конечно…

Государыня опустила руку.

– Так вот что я скажу. Господин советник валяется сейчас в пьяном бреду и, можно сказать, в своей компетенции. Мне начхать, как там у вас обстоят дела с подхватом старшего по чину, но, если хотя бы к утру… – Здесь она впервые взглянула на Андрея. – Если хотя бы к утру у меня не будет того, о чем я прошу, пеняй на себя. Свободен.

* * *

Автобус, а с ним и останки захватчика уже с час как свезли в столицу, в лаборатории Факультета Безопасности, торопиться было некуда. Андрей принял душ и оделся в гражданское. По пути в город его одолевала дремота, он клевал носом и морщился с закрытыми глазами, если на изгибах дороги его прижимало к двери или, наоборот, укладывало на свободное сиденье. Очнулся он в столице, на каком-то повороте, ударившись головой о стекло. Ему привиделся короткий сон о том, что его наградили за что-то и стали прибивать награду ко лбу.

– Тормози, – сказал он водителю. – Где мы?

– Приехали. – Подрулив к обочине, водитель остановился. – Заснули, ваше сиятельство.

Пустая улица – целый квартал тут занимал Факультет, и на третьем этаже главного корпуса была его служебная квартира – напоминала декорацию, разрисованную фанерную стену. На полпути до главного офиса Андрей вспомнил, что забыл дома оружие, кобура осталась лежать на подзеркальном столике, подумал взять пистолет в машине, но махнул рукой. И тотчас услышал всхрип аккордеона.

Играли где-то совсем рядом и так тихо, словно музыкант, задремав, забыл снять пальцы с клавиатуры. Андрей осмотрелся. Улица была безлюдна. Он стал нащупывать под мышкой кобуру, как заметил носок ботинка, выглядывавший из стенной ниши метрах в трех впереди. Подойдя к нише, он увидел сонного пьяного клоуна. Небольшого роста, в рыжем взбитом парике, с накладным носом и размалеванной рожей, тот стоял, упершись спиной в вогнутую стену, и хмурился, как будто рассматривая что-то на мостовой. Большой аккордеон висел у него на животе. Андрей кашлянул. Паяц поднял осовелые глаза и взял гнусный аккорд на басовой клавиатуре. Андрей сдернул с него тяжелый инструмент на панель, на всякий случай обыскал мерзавца, но ничего, кроме просроченного проездного билета, не нашел.

– Отдай рояль, – потребовал клоун и сел на корточки. – А то заплáчу. – Он набрал полную грудь воздуха: – Ва-а-а!

– Черт, – выдохнул Андрей. – Заткнись.

– От-дай, – повторил клоун тише, клонясь набок и засыпая. Парик съехал ему на глаза и закрыл их.

Плюнув, Андрей пошел дальше.

* * *

Не успел он вложить ключ в замок, как дверь квартиры открылась – Марта, пожилая сухонькая горничная, пропустила его в прихожую.

– Не спишь? – сказал Андрей.

Марта, зевнув, встряхнула головой.

– Так разбудили…

– Иди спать. Сделай, пожалуйста, кофе и иди спать. Спасибо.

– А ко-э… – Марта снова прикрыла рот кулачком. – Простите. Кофе готов.

– Спасибо, – повторил Андрей.

Он прошел в кабинет, плюхнулся за стол и тупо смотрел в стену. Случай с клоуном разозлил его не столько сам по себе, сколько тем, что напомнил, как на один из его детских дней рождения отец выписал – причем сюда, на Факультет – такого же размалеванного паяца. Апартаменты эти он знал сызмала, отец часто брал его сюда, и тут мало что изменилось с той поры. Со стола и стен, правда, исчезли семейные фотографии, сгинул знаменитый на весь Факультет сундук с пистолетиками, кобурками и прочим потешным арсеналом. С гибелью отца для Андрея как будто погибло и это место, он стал забывать его, но после внезапного своего назначения два года назад вернулся сюда хозяином. Увидав его, Марта схватилась за сердце, ей показалось, покойник восстал из гроба: «Похожи, как близнецы, ваше сиятельство!»

По внутренней связи он запросил у оперативного дежурного все данные об инциденте № 7 – происшествие у восточных ворот уже успели пронумеровать – и ждал, пока офицер выяснял у себя что-то по интеркому.

– Виноват, – ответил наконец дежурный.

– Что?

– Я не имею допуска к информации этого уровня.

– А что за уровень?

– Три Эс, господин капитан.

– А кто имеет?

– Я переключу вас на лабораторию следственной кафедры.

– Сделай одолжение.

Из лаборатории с ним связался старший лаборант, который не имел не только допуска, но малейшего понятия об инциденте № 7. В ответ на горючую реплику Андрея он лишь сказал, что все материалы «исследований» сданы в архив «3с».

– Какой архив?! – выдохнул Андрей. – Какой еще архив?

– Архив «3с», – ответил лаборант. – Файлы третьей категории защиты. У вас нет допуска к ним.

– Вы в этом уверены?

– Да, господин капитан.

– Ну, ладно… – Андрей дал отбой лаборатории и набрал личный номер декана.

На другом конце провода долго не отвечали, декан, по всей видимости, давно и крепко спал, тем не менее Андрей твердо решил ждать ответа, осушил в ожидании чашку горячего кофе и, таки улучив свое – щелчок снятой трубки, – но не дожидаясь вопросительного «да» или «алло», распаляясь от слова к слову, стал заталкивать в эту сонную тишину все: и приказ ее императорского величества, и файлы «3с», и даже пьяного шута посреди режимной улицы.

Декан ответил не сразу. Он попросил секундочку и, наверное, переложив трубку в другую руку, тихо, как будто боялся кого-то разбудить, поинтересовался:

– А вы представляете процедуру получения этого допуска, инициации?

– Не представляю! – обрадовался чему-то Андрей. – А что?

– Хорошо. До или после?

– До или после – что?

– Вы желаете получить допуск до или после инициации?

– До, господин декан. И не только до, но и немедленно.

– Хорошо. Я дам необходимые распоряжения немедленно. Приятно было поговорить, господин крон-капитан.

Андрей бросил трубку, прошелся по кабинету, без дела завернул в ванную, задернул и отдернул занавеску душевой кабины, затем, лишь бы не видеть своего отражения в зеркальной стене, сунул голову под кран, включил холодную воду, задержал дыхание, пока вода не побежала под воротник, обмотал голову полотенцем и вернулся в кабинет.

В углу закатили мелодичный бой куранты.

«Черт, черт…» – выговаривал вслед за ними Андрей, надеясь остановиться после двух ударов, и отвалился на спинку кресла после третьего. Несколько минут он сидел, слушая цоканье маятника, пока снова не задремал. Ему казалось, что назойливые мушки летают перед ним и, если их сосчитать, дело с автобусом будет раскрыто. Через несколько минут его разбудила Марта.

– …Вы открывали дверь? – говорила горничная шепотом. – Входную – открывали?

– Что? – не расслышал он.

Марта указала пальцем на запертую ванную:

– Как он сюда попал?

– Кто?

– Не знаю. Я думала, вы открыли.

Андрей пересел в кресле. Спросонья он не придал значения шуму воды и шаркающим звукам, доносившимся из-за двери, но вдруг шум воды оборвался, всхлипнула сливная горловина и послышалось посвистыванье, сдобренное шорохом полотенца.

Зазвонил настольный телефон. Андрей снял трубку и, поджав ее плечом, дотянулся до пистолета в ящике.

– Слушаю…

– Это декан, господин крон-капитан, – промурлыкала трубка. – Имею честь сообщить, что вы получили допуск.

– Раскошелились.

– Не в этом дело, господин крон-капитан. Вы сами получили его.

– То есть?

Трубка сообщила тоном шпионского откровения:

– Просроченный проездной, господин крон-капитан. Просроченный проездной… Высочайшим соизволением. Не смею больше…

– Послушайте, вы в своем уме?

– …Не смею больше занимать вас, господин крон-капитан. До свидания. – Раздался сигнал отбоя.

Андрей бросил трубку.

– Пожалуйста, иди к себе, – сказал он горничной и поскреб пистолетом в ящике.

Марта молча удалилась на свою половину. В двери клацнула защелка. Андрей выпустил пистолет. На столе перед ним лежала папка черной кожи. Он раскрыл и закрыл ее. Отчет об инциденте № 7 занимал листов полтораста, но не объем пачки, конечно, смутил его. Дело было в этой полуобморочной возне. Андрей встал и, потягиваясь, прошелся по комнате. Чего-то подобного он ждал все два года, пока находился при цесаревиче. Безмятежная, в сущности, жизнь эта была ему если не по душе, то и не в тягость, и он, хотя и подозревая о скрытых ее течениях, не помышлял ни о чем подобном. То, что он знал и видел до сих пор, описывалось общеизвестными законами. Даже тот день, когда его отец заслонил собой раненого престолонаследника, не выбил камушка хотя бы из-под одного закона. И вот все в одночасье начинало крениться, съезжать куда-то из-за бумажки, добытой на улице. «Бред», – думал он, возвращаясь к креслу и глядя на немолодого улыбчивого человечка, как ни в чем не бывало стоявшего у стола. Густой дух яблочного мыла шел от рыхлого, румяного и хмельного лица незваного гостя.

– Ты ходишь сквозь стены? – сказал Андрей.

Человечек довольно кивнул, повертел лысоватой головой, подтащил себе стул и плюхнулся на него.

– Не всегда… Это… не мой профиль.

– Ну, конечно, – передохнул Андрей. – Ломать дурака на панели – вот твой профиль.

– Ломать дурака, ваше высочество, это искусство.

– Я тебе не «ваше высочество», дурак.

– Ну, как знать… – Человечек хитро прищурился. – А может, я только по вторникам и средам дурак? Сегодня среда?

Андрей опустился в кресло.

– Три эс – что это?

– Из-за Фантома.

– Чего?

– Вы не помните?

– Не знаю никакого Фантома.

– Этот тот, кто покушался на его высочество.

– Но… – Андрей, замолчав, услышал потрескиванье обшивки подлокотника, и увидел, как его побелевшие пальцы давят ее. – Он же застрелен, еще тогда. И почему Фантом, если…

– Двенадцать лет назад, как и сегодня, был использован смертник, марионетка. А фантомами называют макеты тела, их, если знаете, привлекают в музеях, на лекциях – ну, для обозрения… Короче говоря, сначала пошутили, а потом прижилось.

– А отчего ты думаешь, что сегодня – тоже смертник?

Человечек обмахнул лоб.

– Оттого что в пистолете у него не было ни одного боевого патрона.

– Но в автобусе убитые. И девушка – она, по-моему, так и не выжила.

– Про девушку не знаю. А заложники, причем оба, убиты из огнестрельного оружия.

– Холостыми патронами?

– Винтовочными пулями.

– Как так?

– Вот так. В городе еще. Снайпером. Причем не одним.

Андрей придвинул к себе папку, листы съехали вбок. Человечек глубоко, до слез, зевнул и встряхнул головой:

– Но это еще не все.

– Что еще?

– Эти двое убитых.

– В смысле?

– У обоих руки в крови по локоть.

– И что?

– Странное, я бы сказал, какое-то попутное, возмездие.

– Ладно. А смертник – его личность установлена?

– Как и двенадцать лет назад.

– Как и двенадцать лет назад – что?

– Одиночка. Накануне сделал взнос наличными на счет… э-э… приюта, кажется. Миллион сто пятьдесят тысяч с копейками. Тютелька в тютельку, как и двенадцать лет назад – вот я о чем.

– И на этом основании ты делаешь вывод…

– На этом основании я ничего не делаю. Сумма, о которой идет речь, никогда не обнародовалась точно. Двенадцать лет назад для газет ее округлили до миллиона.

Андрей подровнял листы.

– Значит, либо это фантом, либо… – Он чихнул. – Кто-то изнутри.

– Капитан, вы сидите на мокром полотенце, – сказал человечек.

Андрей вытянул из-под себя нагретое полотенце и бросил его на ковер.

– Как тебя зовут, кстати?

Человечек, прежде чем ответить, поглядел на него исподлобья.

– Йо-рик.

Андрею показалось, что он ослышался. Он даже перестал искать носовой платок.

– Как, прости?

– Но мне больше нравится Йо. Просто Йо…

– Почему Йо?.. Впрочем, как хочешь… И, кстати, это была твоя идея… ну, весь этот маскарад с аккордеоном?

– И да, и нет.

– Как так?

– Ну… как бы… обычай. Инициация. Хлопушка в лицо. Да еще скажите спасибо, не эти кретины из канцелярии, а ваш покорный слуга… Ну, короче говоря, чистое язычество: ночью, на главной улице Факультета, вы видите то, что могли увидеть только в кошмарном сне. И в то же время это тест.

– Тест?

– Ну да.

– На сообразительность?

– На реакцию. Если бы это был тест на сообразительность, то вы его провалили.

– А ты понимаешь, что я мог застрелить тебя?

– Понимаю. Оттого и… принял. И прошу, давайте закончим об этом.

– Ладно.

– А вы вот лучше спросите, кого отрабатывали по этой, внутренней версии.

– И кого отрабатывали?

Йо смахнул со стола невидимые пылинки.

– Вас.

Андрей непонимающе улыбнулся.

– Ме-ня?

– Ну, а что ж… Ведь, судите сами, кто бы ни стоял за этим, а одного он добился. Во Дворец он пролез.

– С ума вы здесь, что ли, все посходили?

– Записывать сюда его высочество, согласитесь, было бы верным сумасшествием. Но, смею уверить, что и этот тест вы… – Йо не договорил, прерванный ударом курантов.

Андрей увидел, что держит в кулаке носовой платок.

– Ладно. Хватит на сегодня.

– Да уж… Вас бы в мой колумбарий.

– Куда?

Йо встал.

– Ну, в архив…

Росту в нем было не больше метра шестидесяти, и только теперь Андрей разглядел, что он горбат – замысловатая куртка с подкладными плечиками и капюшоном топорщилась на спине, будто под нее сунули теннисный мяч.

* * *

Доро´гой во Дворец он пробовал сосредоточиться на истории с автобусом – впереди, несмотря на ночь, был доклад Государыне, – но мысли шли вразброд. Он полез в бар за коньяком, вспомнил про доклад и пристукнул по колену. На подъезде к восточным воротам, как будто не понимая, где оказался, он привстал и прильнул к стеклу. Дорога была пуста. Полицейские маячки, медицинские тележки, белые халаты, кровь – все это сошло, словно волна, кошмар. Выдохнув, он отвалился на спинку, посидел немного, потом снова полез в бар, налил коньяку и, подразнив бокалом кого-то за потолком, выпил.

Глава III

Оранжерея

Проснулась она легко, сразу открыла глаза и увидала над собой акацию. Пахло мокрой землей. Она поднесла к лицу ладони и, словно вспомнив что-то, тотчас отняла их, бросила вдоль тела. Она лежала в беседке на полу. Все платье, руки и босые ноги ее были в грязи, схватившейся корками, а против нее, на скамье, как ни в чем не бывало курил Хирург.

– Ой, – сказала Диана.

– Доброе утро, – сказал он, глядя мимо нее.

Как будто защищаясь от удара, она скрестила руки на груди. Хирург выдохнул дым и щелчком отбросил окурок. Он был в прозрачной сетчатой майке, в застиранном трико с лампасами и пузырями на коленках.

– Что вы тут делаете? – спросила Диана с ужасом.

Хирург пожал плечами.

Вспомнив пылающие клочья, она сказала наобум:

– Это… у вас не пройдет.

Хирург кивнул с безразличным видом.

– Вы понимаете, что это глупо! – воскликнула Диана. – И как я вообще здесь… что это значит?

– Очень просто. – Он сдул с трико пепел. – Своим ходом… через лужу вон.

Диана оглянулась. По свинцовой глади лужи плыли радужные пятна и палые листья, посреди возвышалась побуревшая то ли от огня, то ли от ржавчины железяка. Размашистые, будто тащили корягу, борозды в земле вели от аллеи, пропадали в воде, выныривали с ближнего края, где виднелись ремешки втоптанной в грязь сандалии, и, рассыхаясь, сходили на нет у входа в беседку.

Диана зажмурилась, закатила глаза так, словно хотела увидеть собственный мозг.

– Ну, хватит, – сказал Хирург.

Она открыла глаза.

– Ну уж нет. Извините! И имейте в виду: я знаю, что вы не тот, за кого себя выдаете!

Хирург удивленно, как на собаку, заговорившую человеческим голосом, посмотрел на нее.

– А за кого я себя выдаю?

– Уходите, – спохватилась она.

Он махнул рукой и молча вышел из беседки. Диана поглядела по сторонам, как бы говоря кому-то про себя: довольно. Однако ничего не изменилось. Испачканная по уши в грязи, отчего напоминала сама себе статую, она сидела в детской беседке, а недалеко, за сетчатым забором, начиналась улица – слава богу, еще было рано, и прохожих пока не видать. Встав, она кое-как отряхнулась и, с отвращением чувствуя, как сухая грязь отстает от кожи, сыпется на ходу, пошла к дому. Босыми ногами она ступала по мокрой, усеянной каменной крошкой земле, как по углям. На аллее, вытерев ступни об асфальт, она взглянула на улицу и замерла. Развороченная калитка держалась на одной петле, а рядом, точно тень, темнела круглая, как бы давленая выбоина в тротуаре. Пара бабочек вилась над пробитым почтовым ящиком. Попятившись, Диана хотела зачем-то звать Хирурга, как вскрикнула от боли, сразу заставившей ее забыть и про калитку, и вообще про все, – осколок стекла воткнулся в подушку правой ступни. Ставя ногу на пятку, Диана доковыляла до крыльца и тут, встав на пороге вестибюля, уже забыла про боль: сияющие россыпи битого стекла на паркете рассекала чистая прогалина, будто от порога до внутренней двери проехались полотеркой…

Аптечка была в здравпункте, который, конечно, оказался заперт. Больной ногой Диана уже не ступала и на пятку, до того кровила рана. Опираясь на стену, она поскакала в душевые, где был свой аптечный шкаф. Душевые находились в цоколе, полукругом туда вела короткая лестница, на которой она перевела дух и сдернула с себя одежду. Шкаф тоже был заперт, но ключ, по счастью, лежал на своем месте, на крышке с краю. Взяв бинт с зеленкой, Диана ввалилась в кабинку. Осколок так и торчал в ране, весь в кровавых прожилках, сахаристый, как кость. Она пустила воду, подставила ногу под струю и попыталась представить, как будет вытаскивать эту мерзость. Ничего подобного ей еще не приходилось с собой делать, и чем дальше, тем больше она понимала, что не способна на это, да и как возможно такое, если ты не мясник, не хирург. Собираясь с духом, она проминала ногтем пробку пузырька с зеленкой и тут услыхала, как что-то стукнулось об пол. Она успела увидеть разлетающиеся в воде розовые облачка и сам осколок – мутный клык с приставшим кровяным сгустком. В следующую секунду поток подхватил и унес его в решетку. Диана подвернула ступню кверху, намереваясь посмотреть порез, после чего склянка полетела из ее рук, она почувствовала, как сердце останавливается, как бы всплывает к горлу. На подушке, у окровавленного еще мизинца, не было ни малейшей раны, даже шрамика, только капли воды стекали по коже, сочные, как в рекламе мыла.

* * *

Вытереться было нечем, и, все еще похрамывая, ежась в мокром, кое-как постиранном платье, она пошла в оранжерею на втором этаже и грелась на солнце у стеклянной стены. Зимний сад выходил на главный фасад, а ей казалось, это другая планета. Понемногу она успокаивалась, приходила в себя. Проехавший под окнами черный автомобиль не встревожил ее, не заставил думать даже о том, что ее могут заметить, – напротив, неторопливый ход его был движением в той части ее сознания, которая выделяла этот островок солнечной суши в недосягаемое ни для кого владение. На время она словно почувствовала на себе взгляд. Смотрели ниоткуда и отовсюду одновременно, она бы сказала, что смотрели и изнутри нее. Но приглядывались не к ней, приглядывались – всерьез, оценивающе – к ее новым владениям. Диана замерла. Как будто парализованная близким дыханием убийцы, беспомощная и покорная жертва, она пережидала этот страшный взгляд. И оценка его так и осталась неизвестной. Вдруг – развиднелось, отлегло, какой-то лист качнулся торжественно, и это всего лишь сказывалась весна, головокружение.

* * *

В комнате кастелянши она раскопала в шкафу медицинский халат, порванный на боку, примерила его и переоделась. Дыра пришлась под локоть. На телефонной тумбочке лежал Майин бант. Переложив его, Диана взяла трубку и постучала по рычагу. Телефон не работал.

Дверь в кухню так и была заперта со вчерашнего, правда, потрескиванье прекратилось и душный запах исчез. Диана пошла обратно, встала посреди галереи и глядела во двор. Хорошо сознавая, что предается глупости, она думала о том, во что сейчас одет Хлыщ. Хирурга в трико и в майке – и того она уже помнила плохо, Хлыща представить в таком наряде было невозможно.

Легок на помине, Хирург показался из-за угла. Заметив ее, он помахал рукой и что-то сказал. Диана вопросительно вскинула голову, и он опять взмахнул рукой.

В вестибюле битое стекло было уже заметено и собрано хрустальной горкой у двери, и она опять вспомнила Хлыща, подумала, что это его рук дело.

Хирург ждал ее на крыльце. Он хотел что-то сказать, но ни с того ни с сего смутился, достал сигарету, повалял ее, смял и высыпал табак в траву.

– Простите. Не думал, что это может быть так… Вы ведь не должны были…

Она молча смотрела на него.

– Скажите, вы верующая? – оживился он.

Она нащупала серебряный крестик на шее.

– При чем тут это?

– Так – верующая?

– Вы знаете, мне не нравятся ваши вопросы.

– Мне тоже не нравятся мои вопросы. – Хирург огляделся и передохнул. – Хорошо. А как вы относитесь к тому, что из сада улетели птицы? Вы слышите птиц?

Диана прислушалась. Птиц в самом деле не было. Где-то клокотал не то бульдозер, не то экскаватор. Она пожала плечами.

– Очень хорошо. А теперь пойдемте и постарайтесь собраться. Это важно. Без этого… – Осекшись, он взял Диану за руку и повел в дом.

Пальцы у него были сухие и твердые, как из дерева. Он шел размашистым шагом, Диана чуть не бежала за ним. Перед детским покоем он остановился, снова передохнул, толкнул дверь и пропустил ее перед собой.

На сдвинутых детских кроватях у дальней стены лежало что-то большое, бугристое, накрытое прилипшими простынями. Решив, что это собранное в прачечную белье, Диана вопросительно посмотрела на Хирурга, и тот, подойдя к кроваткам, сдернул простыни.

На кроватках лежали Кок с Хлыщом плечом к плечу. Диана хотела что-то возразить Хирургу, но замерла. Она очень хорошо все увидела в первое же мгновенье, но без осознания того, что именно явилось перед ней. Легко, точно под воду, она прошла куда-то вглубь себя, руки и ноги ее стали ватными. Хирург, показывая на сдвинутые кроватки, что-то объяснял, но она не слушала его. Оба, Кок и Хлыщ, были разуты, Хлыщ был еще и бос, и у Кока совсем отсутствовало лицо, то есть вместо лица было что-то искусственное, с пористой, как у лимона, кожей. Мокрые рубашка и майка на Хлыще лежали клочьями, но это была не вся его одежда, так как и собственно к телу его лепилась плохо сшитая по краям, топорщившаяся фиолетовая кожа, кровавый след портняжьей пятерни бороздами шел поперек груди, кровь густо чернела в расщелинах шва и в стежковых дырах, обритая голова была запрокинута и схвачена аккуратным, похожим на индейскую веревочку швом.

Замолчав, Хирург бросил испачканные простыни обратно и обернулся к Диане. Она отступила.

– Но… – было начало ее мысли, которую она не успела схватить. Кто-то толкнул ее под колени, и она полетела лицом в ослепительную, играющую на солнце воду.

* * *

В себя она приходила толчками. Солнечная вода то выносила ее в сад, к беседке, то вновь заливала с головой. Со лба на глаза лезло сочащееся полотенце.

– Слава богу, – вздохнул – где-то вверху и сбоку – Хирург.

Диана убрала полотенце, обвела языком сухие губы, подобралась на руках и села. В затылке была ноющая, какая-то полая тяжесть, руки и ноги словно разлеглись вдалеке. Она хотела что-то сказать, но, вспомнив сшитую кожу на Хлыще, опять прилегла. Хирург куда-то ушел. На траве было жестко и колюче, левый, по-видимому, ушибленный в обмороке локоть сделался тяжелым, как бильярдный шар.

Хирург принес стакан воды.

– Выпейте.

Диана подала ему руку, и он помог ей подняться. Взяв стакан, она слепо смотрела в землю.

– Пейте, – повторил он.

Она сделала глоток, захлебнулась и опрокинула остаток воды.

– Я… должна идти.

Хирург подхватил стакан и взял ее под локоть.

– Сейчас…

Он завел ее в беседку, усадил на скамью и сел напротив.

– Постойте. – Она отерла лоб. – Постойте. Они там… лежат… а мы…

Хирург поставил стакан на перила.

– Беседуем на отвлеченные темы?

– Кто вы?

Он облокотился на колени, майка натянулась, даже треснула на плечах, и Диане сделалось не по себе: он назвал ее по имени, которого не должен был слышать. Впрочем, имя он мог узнать, как узнал номер телефона Майиной бабушки, а было нечто более близкое, дышащее в самое лицо ей, отчего руки шли гусиной кожей. Она завороженно смотрела на него и, не слыша его объяснений, точно вброд, шла мыслями обратно из беседки, туда, где надеялась схватить его за руку, предъявить настоящее обвинение. Поняв, что его не слышат, Хирург замолчал, и тогда Диана вспомнила, как только что он держал ее за локоть и она не чувствовала боли, кровь не стучала в руку чугунным кулаком. Не то что сейчас: локоть, казалось, увеличился, тянул к земле. Ее вдруг затрясло. Хирург подошел и, как ребенка, прижал ее к груди.

– Вот и пропустила главное. Первое горе прошло… – Он поцеловал ее в макушку, слегка встряхнул и, отступив, встал на пороге. – Идут за ним еще два.

Диана вытерла глаза.

Следуя направлению его взгляда, она увидала на аллее двух человек в разномастных сутанах, с неожиданными для весенней улицы шапками на головах. Они были как чернильные пятна на торшонной акварели, эти два попа, их лица были красны от страха, а окно иконки, как бы реявшей перед ними, брызгало небом и зеленью. Неуверенно ступив на аллейку, касаясь друг друга предплечьями, они забормотали что-то вполголоса и вразнобой. Так же невпопад, будто помечая нечто в воздухе, принялись осенять крестными знамениями дом. Один, куцебородый, в продавленной остроконечной митре, был молод, высок и степенен, второй, несший иконку, с рассыпчатым антрацитным помпоном на угловатой беретке – в летах и в теле, но более порывист в движениях, которые, однако, оставляли его чуть позади товарища.

– Сюда, отцы! – позвал Хирург.

Встрепенувшись, отцы тем не менее сделали вид, что ничего не слышали, но бормотанье их стало громче.

– Остепенитесь, грешный! – забасил молодой поп. – Не гневите… и… усмирите гордыню… ибо…

– Ибо сказано… беззаконник… – попытался вторить пожилой поп, сразу подавился, стал откашливаться, побагровев и прикрывшись иконкой.

– И тогда откроется беззаконник, которого… – подхватил молодой, но тоже подавился, подтолкнул коленом приятеля, они тронулись к дому и затянули псалом.

Хирург обернулся к Диане.

– Бесполезно.

– Зачем? – сказала она.

– И за это пошлет им Бог действие заблуждения! – крикнул Хирург попам, но пристально глядя на нее.

Крик его достиг цели: подстегнутые, как хлыстом, попы пробежали несколько шагов, осмотрелись, протрусили еще и скрылись за углом.

– К середине жизни, Диана, с человеком происходят забавные вещи.

– Что?

– …Оглядываясь, он понимает: одинаково в оба конца. Память лепит из него новую фигуру, в ней сам он разобраться порой не в силах, а подчас и не хочет. Иногда это катастрофа, но часто – предвестие слабоумия.

– Вот именно.

– Вы опять не слушаете меня.

– Слушаю. Вы имеете в виду себя, и вы, конечно, имеете в виду катастрофу. Вы говорите как пророк. Вам и слушатель не нужен.

– Мне нужно отдохнуть, а вам – осмотреться. Вы умный человек, но, боюсь, сейчас… – Хирург не договорил.

Из-за дальнего угла дома послышалось пение, отцы сделали полный круг и вскоре, за осипшими голосами, явились воочию – осмелевшие и вконец обезумевшие, ибо исполняли уже бог знает что. Пожилой патер был без иконки, приволакивал ногу, налившееся кровью лицо его стало маской страдания и ужаса, молодой, потерявший свою митру, поддерживал товарища за пояс, волосы его слиплись от пота, и между фразами он всасывал воздух с такой силой, будто вынырнул с глубины.

Глава IV

Госпиталь

Часть I

Развязкой этих кошмаров, снившихся под утро, было самоубийство. После сложного, какого-то многоступенчатого, разлезавшегося действа он видел себя со стороны в некоем сумеречном пространстве, поднимал к плечу духовое ружье и спускал курок. Пуля прошивала жалкую фигуру, тело валилось ниц, и он бросал ружье со словами: «Так-то тебе». Просыпаясь, он не помнил ни того, что предшествовало убийству, ни, главное, заключения, что было приговором жалкой фигуре и в то же время простым и единственным решением. Сон этот отравлял ему целый час после пробуждения. Обращение к психоаналитику только сильней раздражило его, не понимавшего, как могут относиться ко сну поросшие быльем детские страхи, к тому же доктор имел дурную привычку щелкать пальцами, – Александр был у него в первый и последний раз.

Завтракал он в одиночестве – мать передала с камердинером, что занята и целует. Хотя, скорей всего, это была фигура раздражения. Сообщая слова Государыни, камердинер улыбнулся неожиданно приветливо и поклон его был ниже обычного.

– Спасибо, Фома, – сказал Александр.

Пятясь, Фома нащупал дверные створки и пропал в них. Александр посмотрел ему вслед и в который раз подивился точности слов Ивана, младшего брата: «Выходит, будто квадратное платье надел». Иван не любил Фому. Мало кто любил Фому. Даже законная жена, поговаривали, таскала его за кудлатые баки.

Окна столовой, по обыкновению поздней, до первого снега, осени, были приоткрыты, пар из чашки катился по скатерти, мешаясь с запахом хвои. Александр уже трижды начинал одну и ту же строчку в газете, положенной с левой руки. Раз подумав об Иване, особенно утром, после этого сна, он некоторое время не мог толком думать ни о чем другом.

С Иваном они были единоутробные братья. Одиннадцать лет назад, в седьмой год смерти императора, отца Александра, Государыня обвенчалась с сиятельным князем Ферзеном. Событие это будоражило свет до сих пор. У Даниила была слава кутилы и чернокнижника. Чего стоило хотя бы заглазное прозвище его – Данила Мертвый. По слухам, на день женитьбы (его – третьей) он пустил по ветру бóльшую часть своего гигантского состояния. Мертвым же он был прозван не столько за пристрастие к оккультным игрищам и спиртному, сколько оттого, что в пору очередного запоя едва остался в живых и лежал несколько дней в коме. Тем не менее он успел подарить Государыне второго сына, Ивана, – подарить и, по своему обычаю, когда любое его начинание венчалось дебошем либо иной мерзостью, покалечить. Однажды, когда Государыни не было в городе, он взял четырехлетнего Ивана на охоту, где одному богу известно как – ведь шла верхушка сухого жаркого лета, а за Иваном ходили две няньки – умудрился его простудить. У Ивана воспалился бедренный нерв. Он страдал от боли, не отпускавшей ни днем, ни ночью. Государыня, прокляв, прогнала мужа во флигель на окраине Дворца и отказывалась видеть его до того самого дня, когда Данилу Мертвого – теперь уже мертвого вполне, задохнувшегося от собственной рвоты – нашли с раскушенным распятием на крыльце флигеля. Хоронили его с государственными почестями, но как-то скоро, негромко и угадали в дождь. К тому времени Иван, розовощекий жизнерадостный пострел, которого за красоту и вьющиеся светлые волосы называли не иначе как ангелом, превратился в куклу с прозрачной кожей, в морфиниста, не способного обходиться без укола каждые шесть – а затем и пять и менее – часов. Из дворцовых покоев он перебрался в дворцовый госпиталь, где на втором этаже обустроили палату и каждый день теперь совершался этот странный ритуал – то ли Иван возвращался домой после болезни (но на самом деле после очередного укола или процедуры), по-прежнему шумный и бойкий, беспощадный к дворне, то ли домашние возвращались к нему, несли безделицы и новости, получая в ответ плач и угрозы (все-таки был установлен режим инъекций, и, несмотря на постоянные протесты Ивана, режим этот старались выдерживать). Одно лишь существо Иван подпускал к себе в любое время – Ллойда, мог сидеть с ним часами в обнимку, а мог и бить тапкой по морде, но никогда не гнал его, быстро начинал тосковать по нему и звал, если пес пропадал где-нибудь. В последнее время, впрочем, в отношении Государыни к памяти принца-консорта наметились перемены. На столе ее кабинета, рядом с портретом государя, появилась фотография Даниила. Государыня стала показываться в нарядах, подаренных им когда-то и пылившихся по гардеробам. Александр объяснял это тем, что мать хотела вычленить только лучшую память о Данииле: карточка на столе, например, запечатлела князя совсем мальчиком, в нем чувствовалось не столько отцовское, сколько братское сходство с Иваном, наряды же он мог подносить матери лишь до поры окончательного помрачения. Однако толковали поведение Государыни и по-другому. Говорили, что она, будучи не в силах исправить совершенной ошибки – неудачного брака и всех еще менее удачных последствий его, – захотела видеть в ошибке не ошибку, но судьбу. Тут, на первый взгляд, все вставало на места: к замужеству с Даниилом ее подвигло покушение на цесаревича; страх Государыни за наследника, страх матери за единственного сына сообщил простую, но, по сути, не меняющую ничего идею – обзавестись вторым ребенком, подстраховать наследника. В том, что случилось потом, как идея эта была претворена в жизнь, не видеть перста судьбы могли только слепые: Иван застудил нерв левого бедра, а именно в левое бедро и был ранен Александр, больше того – пуля засела в считаных миллиметрах от чувствительной ветви нерва. Так все возвращалось на круги своя: Государыня опять была вдóва и у нее по-прежнему оставался один наследник, то есть, хотя и двое сыновей, дни одного из них, девятилетнего наркомана, были сочтены.

Александр наскоро пролистал, отложил газету и вышел в парк. Было солнечно, верхушки деревьев качались на ветру. Запахи сырой земли и листьев как бы заглушал новый воздух – близкое, чуть слышное, громадное дыхание моря.

* * *

В госпитале царило оживление. Государыня была на процедуре у Ивана. В вестибюле дежурный санитар успокаивал и пытался кормить печеньем Ллойда, который выталкивал языком то, что совали ему в пасть, отворачивал печальные глаза к парадной лестнице, перебирал передними лапами, поскуливал и всем видом своим просил пустить его наверх. Санитар держал пса за ошейник и, продолжая совать ему печенье, ногой сгребал в горку то, что уже было набросано на полу. Ллойд заметил Александра и рванулся к нему с такой силой, что санитар, выпустив ошейник и потеряв равновесие, рухнул грудью на столик. Александр перехватил Ллойда за загривок и заставил его сесть. Ллойд приветственно – и вместе с тем тоскливо, потому что опоздал воспользоваться моментом, не шмыгнул на лестницу, – тявкнул.

Где-то наверху послышался гневный голос Государыни и бешеный вопль Ивана: «Отстань!» Ллойд вскочил на лапы. Дежурный – гвардеец в медицинском халате – оправился и неопределенно кивнул на початую пачку печенья на столе. Александр уже прошел с Ллойдом половину лестницы, как вспомнил, что не спросил главного – куда была помещена та девушка из автобуса, что с ней? – однако возвращаться не стал. У дверей палаты дежурили два охранника. Один взял под козырек, другой отпер дверь и что-то сказал внутрь. На пороге вполоборота показалась Государыня. Она подалась к нему боком и, как только Александр поцеловал ее, обернулась к пожилому человеку, стоявшему перед ней с какой-то бумагой в руке.

В дальнем углу палаты, под широким, в полстены, окном, стояла кровать, загороженная ширмой с изображением псовой охоты. Ширма означала, что Ивана мучают оздоровительной процедурой, а ожидавшая подле несущейся собачьей стаи медсестра с тележкой – что мучения эти только начинаются. За деревьями, в которых пытался скрыться раненый олень, слышалось плесканье воды и надрывное, злобное дыханье Ивана. Ллойд, заслышав хозяина, прикусил брыли, так что морда его сделалась плоской и жалобной, и заскулил в ответ. Александр не успел одернуть его. За ширмой раздались звуки борьбы, кто-то ахнул. Один из врачей выскочил наружу с зажатым в щепоти носом, врезался в тележку и чуть не опрокинул ее. Под пальцами у него появилась кровь. Вслед ему заскакал победный гогочущий смех Ивана. Медсестра, отскочив от тележки, как от огня, взяла с нее кусок марли и протянула врачу. Тот запрокинул голову, накрыл нос и пошел к умывальнику. Государыня что-то сказала своему собеседнику (от дверей можно было различить лишь кусок стушеванной фразы: «…а где он?..»), взглядом указала Александру выйти вон и решительно двинулась к ширме. Александр надавил псу кулаком в макушку, подтолкнул его коленом, и они снова оказались в коридоре. Дверь закрылась. Александр отпустил Ллойда и поглядел на часы. Ему предстояла поездка в город, на заседание столичного комитета по защите прав рожениц, еще третьего дня мать просила его об этой услуге, вручила листок с речью и чек, который он должен был передать комитету.

В вестибюле, привлеченный шепотом санитара: «Ваше высочество!..» – он подошел к столу.

Дежурный прокашлялся.

– Виноват… Позвонили, когда вы уже зашли… Чтобы не входили, в общем.

– Куда – не входили?

– В палату. В третью.

– А зачем? – нахмурился Александр. – Она пуста… Постой, а кто тебе звонил?

– От господина советника, из канцелярии.

– Странно…

– Вот, записано. – Гвардеец пролистал в журнале регистрации ворох страниц, но, так и не обнаружив нужной записи, поглядел в потолок. – В десять ноль две… доставлена без сознания… и…

– Боже, так она жива, что с ней? – воскликнул Александр, сознавая тотчас, в чем дело, и вспоминая разом все: и автобус, и кровь, и комитет по защите прав рожениц.

Он побежал обратно на лестницу. Навстречу сходил давешний собеседник Государыни, в котором только теперь он признал своего психоаналитика, имевшего привычку щелкать пальцами. Занятый своими мыслями, доктор молча посторонился. В холле второго этажа Александр свернул вправо, в другую сторону от Ивановой палаты, и заглянул в дверь. У дальней стены, на койке с приподнятым изголовьем, под капельницей и с прозрачной трубкой у носа лежала девушка, его вчерашняя протеже. Трудно было сказать, спит она или по-прежнему беспамятствует, но по раздернутой шторе, по солнечному свету и кисловатому запаху цветов становилось ясно, что жизнь ее вне опасности. Более о состоянии девушки можно было судить не по ней самой, а по сиделке, дремавшей с книгой на коленях. Услышав, как в другом крыле завозились охранники, Александр затворил дверь и поспешил к лестнице, надеясь опередить выход Государыни. Это ему удалось, тем более что охранники подняли ложную тревогу – мать в последний момент нашла новый повод для распекания Ивана.

На парковке госпиталя Александр увидел доктора. Тот стоял перед своей машиной. В серых, цвета высыхающей глины, пальцах его был зажат носовой платок.

– Что с вами? – опешил Александр.

Доктор, не взглянув на него, указал на багажник, опечатанный лентой безопасности.

– Хорошо, я не открыл его из салона. – Доктор обернулся и, увидав наконец, с кем говорит, склонил голову. – Извините, ваше высочество…

– Что там? – спросил Александр.

– Таблетки.

– Так возьмите. Я передам на пост.

– Вы очень любезны…

Суетясь и, видимо, не желая, чтобы Александр заметил сваленное кучей тряпье в багажнике, доктор взял портфельчик и с неудовольствием, сознавая, что не скрыл того, что хотел скрыть, захлопнул крышку. Отчаянным движением, означавшим – начали, так уж смотрите, – он раскопал в портфеле пачку таблеток, бросил пару горошин на язык, развернулся к Александру и почтительно замер.

– Извините… – Александр прокашлянул, так как кисловатый душок все же коснулся его носа. – Я хотел спросить: что с девушкой?

Доктор поднял почтительное, но напряженное, готовое к улыбке лицо.

– С девушкой?

– С девушкой… – повторил Александр, понимая с запозданием, что, конечно, вызывали этого профессионального истерика не к девушке, а к Ивану.

– Я приглашен к их высочеству. Но, как вы изволили заметить, по поводу девушки. И хотя это врачебная тайна, вам я скажу, что был вызван ее величеством… – Доктор поводил во рту языком, не то слизывая вкус таблеток, не то подыскивая нужное слово; Александр нетерпеливо вздохнул, давая понять, что чужие тайны его не интересуют, а доктор, в свой черед, оглянулся на багажник, давая понять, что – чего уж воротить носы… – Так вот, был перехвачен звонком ее величества по дороге в прачечную. Ночью, с ее слов, ваш брат видел, как по саду гуляла та особа, из соседней палаты. И не просто гуляла, а собирала ромашки. Отвечать действительности подобные утверждения, вы понимаете, не могут. Девушка пока не приходила в себя. Да и ромашки тут, сколько я знаю… В общем, меня тревожит не отношение этого вздора к действительности, а природа его происхождения. Вот, собственно, и все…

Александр молча развернулся и пошел прочь. Спиной он чувствовал недоумевающий взгляд, но даже и не подумал обернуться.

* * *

Комитет по защите прав рожениц находился в старом городе, в особняке некоего ландграфа. В аудиенц-зале, почему-то называвшемся «музейным», с зажженным камином, с оленьими головами в рамах под потолком, Андрей отозвал Александра в угол. Лицо его шло пятнами.

– …В общем, я получил допуск, – прошептал он.

– Что? – не понял Александр.

– …Три Эс.

– Как?

– Так это называется.

– И что?

Андрей оглянулся на охранников.

– Это какой-то ад. Автобус связывают с площадью Богородицы.

– С чем?

– С покушением, ну… двенадцать лет назад.

– Но постой, – Александр тоже перешел на шепот, – какое это имеет отношение, если…

Не договорив, он отвернулся к камину и смотрел на огонь, потому что сразу понял для себя главное: спасенной девушке придают совсем не тот смысл, какой придает он, его вчерашний бездумный поступок увязывают с чем-то и вовсе несусветным, и, значит, нужно готовиться к тому, что поползут очередные кривотолки, начнется новая возня, грядут объяснения с матерью.

В зале воцарилась тишина, и до той самой минуты, когда передали: «Время», – и открылись двери, он совсем забыл думать о том, где он находится и что делает. Он взял черновик с речью и бессмысленно глядел в него, так и появился с листком на сцене, и, озадаченный задержкой телохранителей в кулисах, тем, что они не идут с ним дальше, неуверенно прошел к трибуне. Сильный горизонтальный свет ослепил его и скрыл прямоугольную пропасть рукоплещущего зала. Встав за трибуной и разглаживая на бархатном поле бумажку, он видел себя балаганным клоуном.

Аплодисменты стихли, и, прокашлянув, он стал негромко читать в серебряное ситечко микрофона. Мать писала односложными предложениями, пояснявшими какую-то идею, идеи эти легко выстраивались в логическую цепь, Александру не составляло труда пересказывать их, он часто поднимал глаза и чувствовал, что несмотря ни на что выступление удается. К середине бумажки, правда, он с оторопью стал соображать, что речь никоим образом не касается защиты прав рожениц, но по глубокой тишине аудитории было ясно, что она слышит то, что хочет слышать. «Ну и черт с вами», – думал он. В конце бумажки были набросаны какие-то числа, он не имел ни малейшего понятия, к чему их привязывать, с легким сердцем опустил их и закончил свою муку. Однако числа все же имели значение, потому как накануне аплодисментов – поначалу жидких, затем разросшихся овацией, – раздалось вопросительное покашливанье. Александр затолкал бумажку в карман, откуда собирался достать чек, но в громкоговорителях раздалось шуршание, и снисходительный баритон объявил:

– Дамы и господа, теперь его императорское высочество изволит ответить на вопросы.

Александр накрыл микрофон ладонью и позвал Андрея.

Подойдя, тот встал лицом к залу.

– Какого черта? – спросил Александр.

– В протоколе ведь: речь и брифинг, – ответил вполоборота Андрей.

Александр достал бумажку и посмотрел на обратную сторону, как будто мать могла предвидеть его рассеянность.

В первую очередь у него спрашивали о здоровье брата, затем интересовались мнением ее величества по поводу арестов в Императорском Банке, последним был вопрос о судьбе островных миссий Кристианса. На первое обращение – чрезвычайно красневшей молодой барышни – он отреагировал коротко и положительно, тем самым давая понять, что не намерен растекаться мыслью по древу, на втором задержался, ссылаясь на незавершенное следствие, но третий вопрос содержал подводные камни, которые он почувствовал лишь после того, как стал отвечать. Как ни старался, он не мог разглядеть этого выскочку, стоявшего у самых дверей, но по заунывным ноткам в голосе, по тому, что желтое пятно лица его как бы венчало верхушку тени, в которой угадывался конус сутаны, Александр понял, что перед ним католический священник. Семь лет назад, после почти что пятнадцати лет Островной Смуты, когда были закрыты католическая, православная и лютеранская миссии Кристианса, удалось поладить миром лишь с Имперской патриархией и Имперской консисторией. Католический примас отказался вступать в переговоры с Дворцом, более того, добился утверждения Святым Престолом позорного интердикта – на всей территории страны и вплоть до того дня, пока не будет снят арест с имущества диоцеза…

– Думаю, эти вещи, – заговорил Александр в полной тишине, – не должны решаться мимоходом. – Он посмотрел на патера и добавил тише и с расчетом, что эти-то последние слова и будут запомнены лучше всего: – И не на сцене.

Стукнув по микрофону, он при той же гробовой тишине пошел за кулисы. Тут Андрей загораживал дорогу долговязому типу во фрачной паре, который хотел идти на сцену и сконфуженно шептал, что его не так поняли. Александр догадался, что долговязый тип был ландграф, хозяин дома и председатель комитета, и без церемоний вручил ему чек. Реакция ландграфа удивила и его, и Андрея: по вытянувшемуся лицу и задрожавшим рукам можно было подумать, что он принимает подаяние.

* * *

На обратном пути Александр сказал водителю и старшему машины остановиться на берегу залива и, пока охрана рассредоточивалась окрест, спустился с Андреем к воде. Купальный сезон миновал, пляжи были пустынны, лишь одинокие фигурки, напоминавшие шахматные, виднелись рассеянными по косе до самого горизонта, где туманное зеркало залива соприкасалось с зеркалом небосвода.

Александр не начинал разговора, потому что знал, что Андрей отыщет сейчас в песке камень и запустит им в воду. Так и вышло – среди взморника Андрей раскопал камешек, отряхнул его, придирчиво осмотрел и зашвырнул в волны так далеко, как только мог.

– Мне нужно посмотреть доклад, – сказал Александр.

Ногой Андрей провел по песку дугу и притопнул в конце ее:

– А знаешь, как я вижу это все для себя? Сначала меня поставили к стенке, а потом отпустили с богом… – Он похлопал себя по бледной звездочке шрама над бровью. – Ты про доклад, а мне сейчас важно другое.

– Что?

– Во-первых, если помнишь, ворота нам открыли сразу, как я начал орать на дежурного. Помнишь?

Александр пожал плечами.

– Ну конечно.

– Но такие нарушения зоны контроля допускаются только после приказа кого-то из членов совета… – Андрей махнул рукой, опережая его возражение. – Погоди. И допускаются, если не самому этому члену приспичило. Вчера из членов совета, кроме Государыни и тебя, был первый советник. Ее величество была на приеме. Остается советник. Но, во‐первых, этот хрыч должен бы сам находиться на пульте, во‐вторых, Государыня, когда вызвала меня, сказала, что он напился в стельку и за докладом на Факультет должен ехать я, а не он. Ты что-нибудь понимаешь?

– А ты говорил с дежурным? – спросил Александр.

– Нет.

– Ладно. Что там еще у тебя?

Андрей развел руками.

– Что у меня?

– Ты говорил: во‐первых. А во‐вторых?

– А, ну, я про допуск.

– Что именно?

– Получается ведь, Государыня тоже не спала ночь.

– Отчего?

– Если б она спала, сейчас ты бы имел нового шефа охраны.

– Глупости, – отмахнулся Александр.

– Хорошо, что ты можешь сказать мне об этом.

– Глупости, повторяю.

– И что?

– А то, что она проучила тебя. И меня заодно с тобой. Я не должен был идти к автобусу, а ты должен был остановить меня.

– Ну конечно… – поддакнул Андрей с еще неуверенным, но уже довольным видом человека, которому приходится отказываться от неприятных, но стоивших немалого труда умозаключений.

В машине он пообещал придумать что-нибудь с отчетом. Александр хотел спросить его, упоминается ли девушка в отчете, но Андрею позвонили, он пересел, Александр повернулся к окну и увидел, что возвращаются они не той дорогой, какой обычно ехали из города. Он поинтересовался у старшего машины, в чем дело.

– Авария, ваше высочество, – ответил офицер. – Решили в объезд.

– А что там?

– Пожар с кем-то. Пока расчистят…

– Да что именно?

– Не могу знать, ваше высочество.

– Сделай-ка вот что. Свяжись с теми, кто в хвосте. Передай, пусть едут к месту аварии, и все снимут. Камеру потом пусть везут во Дворец и отдадут мне лично. Хорошо?

– Так точно, ваше высочество.

* * *

После обеда, несмотря на ветер, Александр позвал Ивана стрелять по тарелкам. Иван – страстный любитель стенда, никогда не стрелявший сам, так как отдача ружья валила его с ног, – шумно радовался попаданиям, особенно если тарелки разлетались в пыль, и с досадой, до ругательств, переживал каждый промах. Стреляли с час, пока не заклинило машинку. Затем Иван должен был идти на процедуру, Александр проводил его до госпиталя и, потирая контуженое плечо, сел на скамейке. Сюда же, на скамейку, гвардеец и доставил ему видеокамеру.

Изображение было почему-то черно-белое, с пересветами, так что поначалу Александр решил, что видит кадры слякотной зимы. Слякоть в кадре и в самом деле была, но причиной ее служил не снег, а пожарная пена. И «снег» этот покрывал остов сгоревшей легковушки. Виднелись струпья отставшей краски, разорванная резина на колесных дисках и жалкий овальный прут вместо руля. На краю откинутого капота трепетал обгоревший обрывок ленты безопасности. Стоявший у передней двери полицейский с неуступчивым видом косился на оператора, пока тот обходил его… Увидав валивший из-под крышки багажника дым, Александр опустил камеру. Его точно позвал кто-то, и, прежде чем ответить, он должен был найти подкрепление своей дикой, как крик в лицо, догадке: под крышкой тлело грязное белье, которое доктор, имевший дурную привычку щелкать пальцами, так и не довез до прачечной.

Часть II

Разбуженный дежурным в семь часов вечера по-своему же приказу, невыспавшийся и злой, Андрей отправился на Факультет за докладом. Йо пришел опять навеселе. Андрей сначала хотел прогнать его, но потом попросил Марту дать кофе и коньяку. Выпили того и другого. Пачка в папке уже была листов на триста. Они почти осушили бутылку, затем, прихватив остатки коньяка, Йо откланялся. Андрей наугад раскрыл доклад и читал стенограмму допроса какого-то банковского клерка. В трех местах на странице желтым маркером был почему-то выделен один и тот же адрес: «Опресноков, 12». Адрес показался Андрею знакомым, и, прежде чем возвращаться во Дворец, он решил съездить на эту улицу Опресноков. Он так и сказал водителю: «На Опресноков». Тот чему-то улыбнулся:

– Понятно.

– Что понятно? – нахмурился Андрей.

Через несколько минут они были на месте. Выйдя из машины, Андрей направился к подъезду с арочным порталом и львиными мордами – он шел несколько развязным шагом, к которому бог знает почему эти морды располагали его всякий раз, как он приезжал сюда, – пока не хлопнул себя по ноге и, встав на месте, не поглядел по сторонам. В доме этом жила Зельда, окна ее квартиры выходили как раз надо львами, а через дорогу, в банке, был штаб слежения, замаскированный под страховую фирму. Андрей глянул на бронзовую табличку с номером дома банка – «Опресноков, 12», – потом на заветревшуюся плиту на портале с мордами – «Опресноков, 13» – и набрал номер штаба.

– Слушаю, – тотчас ответили ему. – Триста пятый.

– Я внизу, – сказал Андрей. – Чисто?

– Да, господин капитан, только…

Не дослушав, он дал отбой. И так было ясно, что Зельда не одна. О ее воздыхателе он знал давно, не искал, но и не бежал возможности столкнуться с ним, но пока Зельде удавалось все устраивать таким образом, что еще ни разу они не оказывались нос к носу. Андрей уже давно подумывал оставить ее в покое, но что-то как будто удерживало его. Он не столько ревновал, сколько хотел понять, что могло привлечь знающую себе цену Зельду в сорокалетнем, не вылезавшем из долгов биржевом спекулянте. Кроме прочего, положение над игрой, которое обеспечивал штаб, доставляло ему немало веселых минут, когда вроде бы невзначай сказанная фраза округляла хитрячке глаза до такой степени, что ей приходилось отворачиваться.

Замок почему-то поддался с трудом, Андрей сильно ударил дверью и сразу прошел в кухню, к бару. В комнатах послышались возня и шепот. На обеденном столе остывал накрытый ужин. В мойке лежал букет нарциссов. Андрей выпил коньяку. К совпадениям он относился с недоверием и всегда помнил замечание какого-то факультетского книгочея, что в девяти случаях из десяти совпадения – это не схваченные за руку соединения. Пускай теперь он был уверен, что в открывшемся соседстве банка и дома Зельды разговор мог идти только о совпадении, ни о чем другом тут просто не могло быть и речи, все-таки у него начинало сосать под ложечкой. Именно поэтому, может, его и проверяли по «внутренней» версии.

– Привет, – сказала с порога кухни Зельда тоном сонного удивления. Она куталась в махровый капот, волосы ее были собраны клубком на макушке.

– Привет, – кивнул Андрей.

Зельда села к столу, взяла бутылку и рассеянно глядела на этикетку. В прихожей зашуршала одежда и тихо клацнул замок. Андрей забрал коньяк, выпил подряд две рюмки и закусил салатом. Он чувствовал, что уже порядком пьян. Так, глядя на то, как Зельда покачивала тапкой на ноге, он видел, что это было совсем не то, чем представлялось, а на самом деле пять минут назад до этой ноги дотрагивался спекулянт, выменявший ее на букет нарциссов и полагавший свою гнусную сделку состоявшейся.

Он закрыл глаза, чувствуя, как некая неодолимая сила несет его ввысь, встряхнул головой и привлек Зельду к себе. В глазах девушки мелькнул ужас. Андрей оттолкнул ее, пошел и закрылся в ванной. Здесь его вырвало. Отплевавшись, он умылся и пробовал вспомнить, зачем ехал сюда, но вспомнил только львов на портале. Когда он вышел, Зельда шарахнулась от него, точно кошка, – голый по пояс, он был притом в перевязи с плечевой кобурой. Андрей отмахнулся: как можно не видеть, что это совершенно необходимо в его расследовании – быть начеку, когда подлецы подстерегли его даже здесь, на Опресноков, 13? Он хотел открыть окно и показать здание банка, но вместо этого включил телевизор и смотрел на парня с девицей, прыгавших по алькову и обливавших друг дружку шампанским.

– Великолепно, – сказал он, положил пульт на одну ладонь, другой хватил по нему так, что выскочили батарейки, и обернулся к Зельде: – Адрес.

– Что? – удивилась Зельда.

– Адрес твоего ухажера! – заорал он и попытался выбить у нее из рук бутылку воды, но вместо бутылки попал запястьем по телевизору, отчего тот с грохотом полетел на пол.

Так, полуголый, он сбежал к автомобилю, объяснил раскрывшему рот водителю, как ехать к спекулянту, и приказал поторапливаться. Дважды по дороге он требовал остановиться и всматривался в чердачные окна домов, откуда наемники могли стрелять по автобусу. Дом самого подлеца стоял в глухом тупике. Квартира была на втором этаже. Дверь открыла скуластая сердитая девочка лет десяти, с тугими, торчавшими из-за ушей косичками. Она даже не посмотрела на Андрея, сказала что-то, как бы отвечая на звуки ругани, доносившиеся из тесного, загроможденного коробками коридора, и ушла. Пройдя через коридор, Андрей встал на пороге задымленной комнатки. Тут были спекулянт и тучная женщина с нездоровым лицом, курившая сигарету.

Завидев Андрея, женщина стряхнула пепел в тарелку:

– Вы поглядите, господин хороший, – вместо того чтоб заботиться о больной матери и сестре, подлец бежит к гетере и забрасывает ее подарками… Да она плюнет на тебя, как только глубже увидит твои карманы! – объявила женщина спекулянту и, затянувшись, добавила несколько слов на неизвестном языке.

Спекулянт встрепенулся:

– Не знаете, так чего ж…

– Ох! – Женщина сбила пепел на стол. – Ты много знаешь… Оберет она тебя со своим бандитом и прирежет под мостом.

– Да что вы такое несете? – вскричал спекулянт.

«Бандит – стало быть, про меня», – подумал Андрей, вошел в комнату и замер, вытаращившись на телевизор – точь-в-точь такой аппарат стоял у Зельды. Нового этого совпадения нельзя было просто так оставлять. Он двинулся к телевизору, но тут перед ним возникло усатое лицо матери спекулянта, сказавшей что-то про деньги. В одно мгновение в комнате стало тесно и шумно. Кто-то орал, обещая вывести кого-то на чистую воду. Сгущенной струей в воздухе разливался вопль женщины, из-за двери ей вторил детский визг. Невероятных усилий стоило Андрею пробраться в угол комнаты. Тут, за телевизором, лежала крышка люка с маховиком. Присев, он поднял ее. Под люком маслянисто мерцала вода. В воде тонула ржавая лестница. Он искал злоумышленников, а все оказывалось много страшней и проще – получалось, задумано это было, еще когда на месте города простиралось допотопное море, и с тех пор эти чудовищные устройства ждали своего часа, и позавчера стали распрямляться их ржавые пружины, и они стреляли по автобусу, и остановить их можно лишь одним способом… – каким именно, Андрей не успел понять. Подсвеченная фосфорическим блеском вода вдруг оказалась у самых его глаз и хлынула в них.

* * *

Утром, очнувшись в своей неразобранной постели, он чувствовал себя не только разбитым, но еще и не протрезвевшим. Как натертое наждаком, горело лицо. Сквозь голову, от уха к уху, как будто двигался поток лавы. Встав, он подумал, что держит что-то в правой руке, но то была ноющая боль в ушибленном запястье. В локтевом сгибе оказался наклеен пластырь. Сорвав его, Андрей увидел крапины от уколов в вену. В ванной он споткнулся и еще пребольно ушибся локтем. Так, превозмогая боль и дурноту, он сидел на краю ванны, прикладываясь лбом – поочередно, пока не нагревались – к холодным плиткам кафеля на стене. Прохладный душ несколько освежил его. Он даже смог побриться. Потом он хотел снова лечь, но явился посыльный с приказом – господин первый советник требовал его к себе.

В генеральском кабинете стоял запах застарелого табачного дыма, стол освещала забытая с ночи лампа, на оттоманке, втиснутой между высоких, под потолок, книжных стеллажей, лежало байковое одеяло с плоской подушкой. Советник сказал Андрею сесть и просил подождать, пока он что-то дописывал за столом. Поглядев на мешки под его глазами, Андрей подумал, что тот еще не ложился. После смерти сына этой весной, поговаривали, старик лишился сна.

Покончив с письмом, советник снял очки с увеличительными стеклами, потер переносицу и как бы через силу, неожиданным тоном извинения, попросил доложить, что было нового по «инциденту 7». Андрей, удивляясь сразу нескольким вещам – тому, что старик еще не в курсе, тому, что официально никто не поручал ему, Андрею, курировать это дело и что гораздо проще было бы сделать запрос на Факультет, – стал рассказывать все, что знал. Советник поглядывал на часы, то и дело подносил ко рту кулак, борясь с зевотой, но не останавливал и не торопил его. Закончив рассказ, Андрей увидел, что советник смотрит на его распухшее запястье, и потянул рукав книзу.

– Это – все? – уточнил советник.

Андрей хотел встать, но, вспомнив об отчете, облился холодным потом – он не знал, где бросил папку.

– Все, господин генерал.

Оставшись сидеть на месте, он ждал, что советник потребует и папку, но тот только взял из ящика лист бумаги и положил его на стол. Это была копия высочайшего распоряжения о присвоении Андрею звания майора. «…для приведения в соответствие с положением куратора по делу государственной важности…» – значилось среди прочего на листе.

– Польщен, – сказал Андрей. – Но в таком случае как тогда… – Он растерянно поднялся. – Впрочем… Виноват, господин генерал.

Советник надел очки и убрал лист. Аудиенция была окончена. Выйдя из дома, Андрей брел по аллее, не соображая, куда идет. Шум в голове понемногу утихал, боль стекала куда-то к шее, оставляя свинцовую тяжесть, и вместе с голодом в нем просыпалась память о ночном похождении.

* * *

Зельда была дома.

Андрей встал незамеченным на пороге и смотрел на нее, прикидывая, какого приема следует ждать после вчерашнего. Зельда в старом халате с перетертым поясом отрешенно посвистывала, затирая губкой что-то в простенке между прихожей и гостиной. Она ошалело вскинула губку, когда он шагнул к ней и крепко обнял. Губка оказалась почти между их лиц, Андрей чувствовал, что его рубашка намокает от воды, но еще сильней прижал девушку к себе и поцеловал в раскрытый от немого крика рот. Зельда все-таки закричала, но уже не от испуга, а от того, что не могла вздохнуть, так крепко было его объятье.

– Псих!

Андрей отпустил ее, но, как только она отставила губку, снова привлек к себе. «Прости, – зашептал он ей на ухо. – Я пьяная свинья».

– Телевизор разбил, – пожаловалась Зельда. – Ковер в соусе. Смотри.

– Прости, прости… – говорил он, не слушая и целуя ее в шею.

В прихожей раздался звонок в дверь.

Андрей отстранил Зельду.

– Я открою.

Она посмотрела на свой дырявый халат.

– Если домовладелец, не пускай.

– Хорошо.

За порогом стояла худенькая девочка – он сразу узнал ее по тугой косичке с синим бантом и сердитому скуластому лицу. Девочка тоже признала его и, вскрикнув, попятилась от двери.

– Погоди… – сказал он, но девочка замахнулась на него костистым кулачком, крикнула: «Уйди!» – и побежала по лестнице.

Внизу хлопнула дверь.

– Кто это? – спросила Зельда из кухни.

Андрей, отдуваясь от злости, набрал номер штаба и спросил полушепотом:

– Куда, черт возьми, вы глядите?

– Дети не наши объекты, господин майор, – жуя, ответили ему.

– А ты знаешь, чей это ребенок? – сказал он в голос, сунул трубку в карман и обратился к Зельде: – Мне надо ехать.

– Что? – не расслышала она.

– Ничего.

Из машины он снова позвонил в штаб и приказал выслать автомобиль с солдатом свободной смены. Водителю он назвал тот же адрес. Толпа у дома спекулянта была видна за два квартала, еще через квартал их остановила полиция. Мать спекулянта кричала из окна, что кого-то не то убивают, не то забирают. Понять ее было тем более трудно, что у нее проскакивали слова на неизвестном языке. В дверях подъезда стояли двое полицейских.

– Отгородитесь машинами, – сказал Андрей, взмахнув медальоном.

Полицейские равнодушно посмотрели на его мокрую рубашку, на медальон, и ничего не сказали.

Из подъезда послышалась возня, топот и напряженный шорох сразу нескольких тел, загудели перила и раздался пронзительный женский вопль. Полицейские отступили от входа. Возня и топот катились по лестнице к крыльцу. Под общий вздох толпы из подъезда вывели задержанного. На нем была рваная футболка, он задыхался и, срываясь на хрип, говорил назад матери, чтоб шла домой. С обеих сторон – за руки и сзади за волосы – его вели раскрасневшиеся солдаты в камуфляже. Вслед за солдатами, отбиваясь одной рукой от наседавшей матери и держа в другой штурмовую винтовку, шел молодой полицейский лейтенант.

– Да уберите ж ее! – сказал он, проходя мимо полицейских.

Те загородили выход и, улучив момент, когда женщина запнулась на пороге, втолкнули ее в подъезд и закрыли дверь. Андрей кивком позвал лейтенанта к себе.

– Чем обязан… – начал тот казарменным и в то же время неуверенным тоном и не договорил, остановленный взмахом медальона.

Андрей вытащил из его рук винтовку, держа под локоть, отвел к углу дома, тут припер ладонью к стене и спросил:

– Что, черт возьми, происходит?

Лейтенант не ответил, на скулах у него ходили желваки.

– Хорошо, – кивнул Андрей. – Задержанного пересадить ко мне, без шума. – Не дожидаясь ответа, он выпустил винтовку, заставив лейтенанта ловить ее, и вернулся в свою машину.

Передохнув, лейтенант подошел к полицейскому фургону, открыл дверь и что-то сказал внутрь. В проеме показалась усатая физиономия с сержантским погоном под ухом. Затем из фургона вытолкнули спекулянта. Он был уже в наручниках и с подбитым глазом. Лейтенант подвел его к машине Андрея.

– Вперед. – Андрей указал на место рядом с водителем.

Из носа у спекулянта вдруг пошла кровь. Правая нога, которую он приподнял на носок, крупно и безобразно дрожала. Лейтенант усадил его в кресло, водитель протянул салфетку. Собравшись закрыть дверь, Андрей едва не ударил свою недавнюю знакомую, сердитую девочку – та заглядывала из-за его плеча в переднюю половину салона, где сидел спекулянт. Как будто зная, что ее не остановят, она легко шагнула внутрь – при этом оперлась на колено Андрея, и он несколько сдвинулся, – протиснулась к спекулянту, встала между его коленей и внимательно присмотрелась к нему. Увидев на лице брата кровь, она прижалась к его груди и горько, стараясь не открывать рта, заплакала.

Чувствуя, что ему становится тяжело дышать, Андрей вышел из машины. В своей руке он увидел трубку телефона, поднес ее к уху и сжал так сильно, что послышался хруст. Подъехал джип с гвардейцем свободной смены.

– Опресноков, 13, – сказал Андрей своему водителю и кивнул на спекулянта с сестрой. – Ждите меня. Отвечаешь за них головой.

Водитель пожал плечами.

– А вы?

– А я… за телевизором. Тут рядом.

Андрей сел со свободным гвардейцем в джип, попросил обождать, пока машина со спекулянтом развернется в тупичке, объедет их, и сказал двигаться следом.

Они возвращались прежней дорогой, плутая по улочкам старого города. Андрей поглядывал за машиной, ехавшей недалеко впереди. Близкие, но поднятые чересчур высоко вывески магазинов можно было прочесть, лишь прильнув к стеклу, нужной среди них не попадалось, и вскоре он забыл про телевизор, попросту разглядывал дома. Старый город он любил, но плохо знал. Однажды в детстве он заблудился здесь и добрых полдня гулял как ни в чем не бывало – приветливые старухи угощали его конфетами, огромные ручные собаки степенно обнюхивали, а одна мадам, спутав с собственным сыном, сказала идти домой. С тех пор он воспринимал эти улочки как аттракцион, луна-парк, в котором взяли, да и поселились смешные люди. Отвернувшись от окна, Андрей снова взглянул на машину впереди и увидел, как с крыши ее сорвались и отлетели три белых облачка. Он приподнялся, чтобы лучше видеть их, однако облачка улетучились, после чего машина резко взяла вправо и со звуком, похожим на удар тяжелого молота по железной кровле, врезалась в стоявший на обочине молоковоз.

Андрей выскочил из автомобиля на ходу и едва не выронил пистолет. Улица, до сих пор освещенная солнцем, погрузилась в сырую тень облака, и это было так неожиданно, что Андрей вскинул оружие. Поравнявшись с машиной, он не стал сбавлять шаг, а только махнул на нее пистолетом подскочившему гвардейцу. В лобовом стекле зияли пулевые зрачки с тончайшей снежистой каймой. Сквозь шум в ушах, сквозь стук нелепых, бившихся, как в погремушке, мыслей об игрушечном городе он ни на миг не забывал о своей главной цели; ее он разглядел, едва выскочив из машины, и теперь она приближалась заодно с игрушечным домом в конце улицы, там, где в черепичном скосе мансарды он заметил захлопнувшееся окно.

В подъезде пахло свежим печеньем. Лестничная клетка была увешана литографиями. На мансарду вела узкая, зигзагом, лестница с шаткими перилами. Площадку перед приоткрытой дверью густо покрывала пыль, в которой темнел свежий след ботинка. С порога Андрей подался в сторону, убираясь из освещенного проема и не давая стрелку, если тот ждал его, времени для прицельного выстрела. Но мансарда оказалась пуста. Андрей посмотрел в окно. Улица была как на ладони. Из-за цистерны молоковоза выглядывала полоса багажника разбившейся машины. Почуяв запах пороха, Андрей наклонился к фанерной обрешетке радиатора и увидел, что та уже была основательно расшатана, держалась на честном слове. Она поддалась с одного рывка, и стоило лишь гадать, почему ее не оторвали прежде, когда это зачем-то понадобилось. Из-под батареи Андрей вымел стреляную винтовочную гильзу. Он не стал трогать ее, а открыл окно, чтобы звать гвардейца, как увидел внизу, под самыми окнами, человека в дождевике, с саквояжем в руке. Припадая на ногу, тот спешно шел прочь и от дома, и от молоковоза. Ни секунды Андрей не сомневался, что это и есть снайпер, хотя поразился быстроте, с какой тот успел выстрелить и сбежать. Андрей бросился обратно в подъезд, но с полдороги повернул в соседний, через вторую дверь, какой подлец, скорей всего, и воспользовался.

Оказавшись на улице, Андрей было решил, что упустил снайпера. В ложбинках между камнями мостовой текло молоко. Тень облака еще клеилась к улице, но шпиль часовни в паре кварталов западнее уже сиял на солнце. Человек в дождевике шел, прихрамывая в самом конце проулка, в виду глухой стены дома, и вот-вот мог повернуть за угол. Андрей снял пистолет с предохранителя и прицелился. Время будто остановилось для него, он словно ждал приказа, чтобы выстрелить. Но так, думая бог знает о чем, он понял и разглядел, что имеет перед собой старика – подлец, не будь в летах, был бы уже далеко отсюда, затеряться в старом городе ничего не стоило. Не соображая, что делает, Андрей перевел прицел с фигуры на саквояж. Три раза и, как показалось ему, совсем беззвучно пистолет подпрыгнул в руке. Поначалу это не возымело никакого действия, лишь на стене появились облачка красной взвеси. Но затем саквояж упал на мостовую, створки его разошлись. Старик, отпрянув, встряхнул ушибленной кистью. Андрей попробовал разглядеть, что было в сумке. Какое-то серое, отливающее металлическим бликом лицо, пригрезилось ему. Старик тоже как будто что-то увидел. Он ахнул, заслонился скрещенными руками, и в тот же миг его не стало. Вместо дождевика возникли шар огня и черная звезда дыма. Улица – Андрей подумал, что взрыв саквояжа дал толчок свету, – окрасилась ярким солнцем, и это было последнее, что он запомнил на ней: огромным кулаком его стукнули по лицу и груди, он почувствовал, что ударился затылком, что небо не над ним, а перед ним, что он лежит на спине и огненный шар солнца летит на него.

Глава V

Свод

Полдень был ветреным, облака неслись в холодной синеве.

Чтобы согреться, Диана взялась подмести садовую аллейку. На асфальте среди луж сохли отпечатки рифленых подошв, она машинально затирала их и, лишь пройдя до калитки, догадалась, что это следы ног священников. Тут же, под почтовым ящиком, валялись пустой киот, обрывок золоченой цепи и клок рыжей шерсти. Улица была безлюдна. В дальнем конце, запечатанным глухой стеной и рекламным щитом с антилопой в прыжке, стояло марево, как от выхлопной трубы.

Хирург уже с час как, запершись, копался в детских покоях. Диана вспоминала об этом с замиранием сердца, прикусывала губу и торопилась думать о чем-нибудь другом. В конце концов у нее заболела голова, она оставила метлу, спустилась в душевые и встала под душ. В аптечном шкафу был аспирин, она разжевала таблетку и, перемогая кислую горечь, подставляла лицо колючему облаку воды, пока не обмерла: сквозь окошко в кафельной стене, разделявшей ряды кабинок, которого тут никогда не было и быть не могло, виднелась огромная, терявшаяся в дымах сумеречной долины крепость. Диана в испуге лягнула пяткой окошко, но попала по стене – потому что никакого окошка на самом деле не было, – кафель расселся трещиной, и ей стало очень больно. Она пошла в предбанник, надела халат, села на детской скамейке и с закрытыми глазами считала удары сердца.

Раздался стук, Хирург заглянул в дверь и сказал:

– У нас опять гости.

– Зачем вы это делаете? – спросила она.

Хирург раскрыл дверь.

– Что?

Диана кивнула на вход в душевые.

– Если я схожу с ума… то зачем…

– Диана… – Сев на корточки, он постучал ее по колену. – …милая, вспомните – если, конечно, вы на самом деле не сходите с ума – со вчерашнего я пытаюсь избавиться от вас.

– Все это… какая-то чушь… так нельзя, – говорила она. – Меня тычут в это, как кутенка. Зачем?

Хирург встал.

– Чушь – это как раз то, как вы это объясняете. А не тыкаться в это… Не знаю. Как можно видеть то, чего нет?

– То есть?

– Вы идете кушать?

Диана утерла нос.

– Иду.

Он протянул ей руку:

– Прошу…

* * *

Посреди вестибюля стоял тяжеленный буковый стол, невесть как перекочевавший сюда из директорского кабинета. Среди пустых окон он выглядел не таким массивным, к тому же с него исчезли бронзовые часы, лампа и прибор для письма, зеленое сукно покрылось газетами, а на газетах расположились полуфабрикаты из кухонных припасов: консервированная курятина, овсяная каша, галеты, апельсиновый сок.

– Завтрак туриста, – сказала Диана; на миг она замешкалась перед высоким, стоявшим не с хозяйской стороны и похожим на трон директорским креслом, на которое ей кивнул Хирург, но села и пощупала высокие подлокотники. – Мы объедаем бедных детей.

Хирург сел против нее, на место директора. Диана положила каши ему и себе и уже открыла рот, чтобы сказать то, что говорила в таких случаях по нескольку раз на дню: «Вымыли ручки?» – но закашлялась и зачерпнула тяжелой, как глина, каши.

– Забыла, – сказал Хирург.

– Что?

– Про гостей.

– Про кого?

Он кивнул на открытую дверь парадного входа.

Диана поглядела в пустой проем двери.

– Вы голодны и невнимательны, – сказал Хирург.

В голосе его была насмешка, но взгляд оставался сосредоточенным, как у человека, ждущего нападения со спины.

Диана опять посмотрела в сад и тотчас увидела залегшего у беседки солдата в камуфляже и сетчатой каске. Поодаль, в кустах под оградой, проглядывалось еще одно сетчатое полушарие, качалась суставчатая ветка антенны.

Она отложила ложку.

– Это называется – прямые методы, – продолжал Хирург. – Без них мы обойтись не можем, надежд не возлагаем, нет – у нас протокол. – Он сжал и разжал пальцы.

– Они будут стрелять? – тихо спросила Диана.

– Ну, наверное.

– Вы с ума сошли.

– Я? Они нас не видят.

– Как?

– Они вообще ничего не видят.

– Как так?

– Да так! – Откинувшись на спинку, Хирург гимнастическим взмахом развел руки. – Глаза в карманах!

– Перестаньте, – прошептала Диана, – прошу вас.

Он хотел что-то сказать, но тут по аллейке покатились два черных цилиндрика, похожих на банки из-под пива, клубы белого тумана из них рванулись по сторонам и что-то ослепительно сверкнуло над крыльцом. Диана вскрикнула. Хирург подвинул себе тарелку и стал есть. Туман быстро застил окна, не проникая, впрочем, ни единой ниточкой внутрь, как будто окна были остеклены. Это походило на приземление облака, на погружение в молоко. Белая мгла поглотила сад, размытые пятна фигур маячили в ней, как в театре теней.

Диана сидела с открытым ртом, в полной уверенности, что у нее заложило уши. Ей казалось, она слышит как сквозь вату звуки выстрелов, шипение дымовых шашек и крики команд, в то время как ее окружала тишина, подоткнутая стуком маятника часов и позвякиваньем вилки Хирурга. Туман не ослабевал, но плотность его была неравномерной, в просветах выступали очертанья деревьев.

– Нет-нет. – Диана встряхнула головой и встала из-за стола. – Довольно. Спасибо.

* * *

Она готовилась к ужасному: к отравлению газом, к контузии, к выстрелу – и не заметила, как обошла дом.

Синеву вспарывала молочная полоса инверсии, листва нанизывалась на косые лучи. Диана заморгала – в саду не было ни души, сад был пуст, как витрина цветочной лавки, а когда она поглядела в окна вестибюля, то не увидела ни Хирурга, ни директорского стола.

Осторожно, как на что-то ненадежное, готовое провалиться под ногами, она поднялась на крыльцо. Если бы она могла ошибиться дверью, то решила бы, что ошиблась, потому что Хирурга здесь не было давным-давно. По полу тащило газетный лоскут, у гардероба сидела рыжая кошка. С небес сходил запоздавший гул самолета, и, словно подстегнутый далеким ревом турбин, по саду пронесся ветер, зашумела листва, ветки царапнули по крылечному козырьку. Так она догадалась, что видела уже это все, на секунду положение вещей явилось ей забытой сценой, и, задержав дыхание, как будто оценивая, подобно дирижеру, готовность вверенной ей тишины, она прошла на середину вестибюля.

Был конец дня, углы наливались тенью, снежный серп вставал в гаснущем небе. «Я сплю, – счастливо думала она, – сплю, все это – декорации, забытье». Часов уже не было слышно, пропал и гул самолета. За стенами цвели сварливые голоса труб. Осмотревшись, она подступила к похожему на алтарь возвышению у гардероба, взяла с него кувшин с вином и налила до краев стоявший тут же деревянный кубок. Вино плеснуло, в гранатовой струе мелькнула длинная искра. Диана сделала глоток. «Недурно», – заключила она, опять наполнила кубок и понесла его в черный зев коридора. На месте двери детского покоя была скрипучая садовая калитка.

– Я здесь, – раздался неподалеку сердитый голос Хирурга.

– Ох-хо-х! – простуженным дискантом засмеялся кто-то возле него. – Голос жениха слышу…

– Заткнись.

Диана вышла в калитку. Стояла сизая, как бы предрассветная полумгла. Под деревом у калитки спали вповалку два человека. У одного поперек груди белела раневая повязка, у другого из-под руки высовывался клинок меча. Земля, усыпанная валежником и гнилыми яблоками, слегка била в пятки. Сад раскинулся на склоне горы. Неподалеку от серпа сияла синяя звезда. Через несколько шагов Диана остановилась перед яблоней с обвислыми ветвями, с расщепленным надвое стволом и протянула кубок Хирургу, который сидел, опершись на ствол. Хирург, по-видимому, только что проснулся. Встрепанный, хмурый, он взял кубок, не глядя, и неторопливыми крупными глотками, точно принимал снадобье, осушил его. Рядом с ним стоял бородач в белой, до пят, накидке, с застывшим в улыбке, но почтительным, даже восхищенным лицом.

– А ты сбросил меха, Ян. – Хирург вернул кубок. – Не пахнешь козлом. Изменился… – В последнем слове, разделенном гортанным толчком надвое: «изменил-ся», – были вопрос и требование ответа.

Диана приложила к кубку ладонь. Тот был горячим. Она как будто взяла его с солнцепека.

Человек в белой одежде переступил с ноги на ногу.

– Больше трех лет прошло. И, пожалуйста… не называй меня Яном.

– Это отчего же? – удивился Хирург.

Человек устремил на него загоревшийся взгляд и ответил с внезапным вызовом, со злобой даже:

– А оттого, что мужчина меняется в любом случае – теряет он одну голову или… Сильно или очень сильно. Вот отчего!

Хирург ткнулся затылком в ствол и, подобрав ноги, накрыл ладонью правый глаз. Диана не сразу догадалась, что он смеется. Он не хотел этого выдать, но, не в силах терпеть, отнял руку от лица, захохотал в голос и тотчас подавился. Его смех разбудил кого-то из спавших у калитки, послышался звук треснувшей ветки и шелест клинка. С заложенными за спину руками бородач стал прохаживаться перед Хирургом. Смех не обидел его.

– Прости, Ян.

Человек приостановился.

– Я же просил…

– Прости, прости, – отмахнулся Хирург. – Я слушаю тебя.

Бородач развел руками:

– Можно думать, ты не знаешь наперед, что я скажу.

– Не знаю, – пожал плечом Хирург. – Я даже не знаю твоего нового имени.

Диана села на землю. Вино кружило голову. Ей казалось, холм поворачивается вокруг расщепленной яблони. Прижимая к ноге кубок, она слушала человека, не хотевшего называться Яном, как тот говорил, что все эти три года боялся объяснения с Хирургом, все три года – наедине с собой, в молитвах, в беседах с сильными мира сего – размышлял о лучшем устройстве царства. Время – коварная вещь, оно превращает нас в мудрецов либо делает детьми.

– …Да, да! – он показал Хирургу свои иссеченные шрамами ладони. – Нельзя жить отрицанием! Все это хорошо, пока не взрослеешь. А плетью обуха не перешибешь. Порядок, какой ни есть, все же порядок, и ты либо подчиняешься, либо тебя побивают камнями… Либо… – Не-Ян возвел очи горе. – Вы приходите к третьему соглашению. И это победа.

Диана не расслышала возражения Хирурга, она только вдруг увидела, что тот и не-Ян стоят друг против друга и Хирург орет на перепуганного бородача, орет страшным, истошным голосом раненого человека. Она даже не сразу поняла, что Хирург совершенно наг. Руки его не находили себе места, и то, что он, гневаясь, безуспешно пытался выразить словами, руки как бы набрасывали и тотчас разметали вокруг головы не-Яна. Двое, те, что лежали прежде у калитки, подошли и встали позади расщепленной яблони.

– Да лучше б ты умер, дурак! – сказал, выдохшись, Хирург, подхватил покрывало и обмотался им. – И что ты называешь победой? Ответь мне – что ты называешь победой?

Не-Ян оторопело молчал и комкал в кулаке край накидки.

– Третье соглашение… – продолжал Хирург. – Уж не думаешь ты, что они и в самом деле приняли твои условия? Что они тебе обещали – золото? синекуру? а может, сан? Как вообще тебя зовут?

– Ты… – прохрипел не-Ян.

– Что?

– Тебя…

– Ме-ня? – С изумлением, словно на раскрытую книгу, Хирург положил руку себе на грудь. – Они предложили тебе – меня?

– Да нет же! – ошалело закричал не-Ян. – Нет! Они… они хотят судить… они уже осудили тебя!

Хирург обернулся к своим телохранителям.

– Не ты принес эту новость.

– Не я, – согласился не-Ян. – Но только я знаю, что они на самом деле хотят… Послушай, ты зря плохо думаешь о них. Они знают твою силу. Казнь – пыль в глаза императору.

– Казнь – всегда казнь.

– Пойми их правильно. Кровь льется рекой, и они не могут позволить тебе оставаться в городе. Ты сам виноват. Что делаешь, смотри. Поносишь и позоришь их на всяком углу. От встреч уклоняешься. Ни о каком союзе не хочешь слышать. Но в одном нисходишь до них – принимаешь их помощь молча, как должное.

– О чем ты?

– Как – о чем? Ну а та твоя выходка в храме – неужели ты считаешь, что смог бы уйти живым, не прикрывай тебя их люди? Неужели ты думаешь, что и сейчас никто не беспокоится о тебе, кроме этих молодчиков за спиной?

– Я думаю, что, помимо меня, твои доброхоты обеспокоены обратным – угрозой, которую они видят во мне, – тихо сказал Хирург. – Но я не понимаю другого – зачем им понадобилось говорить тебе, что я не встречаюсь с ними?

– Как? – выпучился не-Ян.

– А вот так. Они предложили тебе подмену – казнь невинного, но ты называешь это третьим соглашением. Они предложили тебе – нет, ты предложил им, сам – убрать меня в глушь (не могу же я расхаживать после смерти по городу), убрать туда, где я уже не смогу видеть ничего, кроме их великодушной охраны… И это ты тоже называешь соглашением?

Не-Ян стоял, склонив голову, кулаки его были сжаты.

– Это не будет невинный человек, – произнес он упрямо. – Это будет убийца. Его ждет яма. Он…

– Нет, это будет невинный человек, – отрезал Хирург. – Из-за того, какую и чью вину ему придется… И – как!

– Это не имеет значения.

– Нет, это имеет огромное значение! Три года… – Хирург поднял руку с тремя выставленными пальцами, – тебе понадобилось всего три года, Ян, чтобы растерять все свои мозги! – Вздохнув, он прошелся к дереву, под которым сидела Диана, и обратно. – Послушай, а может, ты просто решил отомстить мне? Ну – скисшее первенство? Это я еще ладно. Упечь с глаз подальше… Ну?

Не-Ян стоял без движения, как соляной столб. Хирург еще раз прошелся к Диане, мимоходом, словно собаке, подмигнул ей и вернулся к не-Яну:

– Ладно, прости…

У подножья холма послышался шум. Это было похоже на ветер. Один из людей Хирурга с мечом наперевес сделал несколько шагов вниз по склону и всмотрелся в темноту. Тут, как будто вспомнив о чем-то, Хирург протянул руку к не-Яну и взял его за бороду. Не-Ян охнул, и борода наполовину отвалилась от подбородка. Диана обомлела. Рассеянно взявшись за бороду, не-Ян оторвал ее вовсе и бросил. На помолодевшем лице его, с еще не зажившим Т-образным шрамом – таким же, как у Хирурга, – на левой щеке, застыло выражение досады.

– Ты… – тихо сказал Хирург.

«Ветер» между тем усиливался, внизу склона трещали ветки и шуршала трава. Воздух наполнялся рябящим факельным светом.

– Дурак! – воскликнул Хирург. – Боже мой, какой дурак! Беги… они же…

Он было повлек не-Яна вглубь, к калитке, но снизу уже поднимались солдаты с мечами и копьями, торжественно, как знамена, несли себя старцы в священнических одеждах, спешили какие-то возбужденные оборванцы, от трескучих факелов в саду становилось светло и шумно, как днем. Гортанно звучала чужая речь.

– Да не меня – его! – сказал Хирург подступившим к нему охранникам и указал на не-Яна. – А ты – уходи, – бросил он Диане, но, видя, что она не понимает ни слова, взял ее за руку и подтолкнул к калитке.

Очутившись за оградой, Диана поставила кубок на землю и присела на колено. Тотчас она увидела, как кто-то из оборванцев направился к ней, но, проходя мимо Хирурга, растянулся на траве и с воплем схватился за ступню. Из-под его замасленной накидки вывалился короткий меч и моток бечевы.

Пространство вокруг расщепленной яблони как будто замкнулось наклонным цирком. Понадобилась еще минута, чтобы все встали покойно и голоса притихли. Тогда старик в расшитой золотом хламиде подошел к яблоне, мелко, будто хотел сесть, потоптался и воркующим голубиным голосом объявил Хирургу:

– Иди либо сам, либо дай нам его!

– Тебе выбирать, – ответил Хирург. – Подумай, кто тебе нужен.

– И поздно, и нечего думать! – гневно воскликнул старик и взмахнул золотой клюкой. – Не тяни время! Случится то, что должно, и теперь ты не смеешь нам помешать!

Хирург отер ладони.

– Ты привел солдат империи, потому что твои люди больше боятся солдат, а не тебя. Ты защищен их же кровью. Чем еще ты можешь торговаться со мной?

Старик хотел что-то ответить, но только ощерил пустой и черный, как дупло, рот, воздел руки из глубоких рукавов и, на мгновенье выпустив золотую клюку, дважды хлопнул в ладоши.

От толпы отделился сгорбленный подросток, кивнул старику, подошел к не-Яну и трусливо – опять же оглянувшись на старика – лизнул его в висок. Тотчас солдаты сдвинулись с мест, и четверка их каким-то механическим, шахматным движением взяла не-Яна в кольцо. Между ними и охранниками Хирурга было не больше двух шагов, из этого промежутка как бы стал откачиваться воздух, но Хирург поспешил разрядить тишину приказом: «Нет». Его люди отступили. Старик в золотой хламиде обратился к солдатам на латыни. Не-Яна подвели к нему. Один из оборванцев снял с себя одежду, положил ее к ногам старика и, обернувшись, наотмашь ударил пленника по лицу. Не-Ян удивленно схватился за щеку. Он хотел что-то сказать, но оборванец ударил его по другой щеке и плюнул в лоб. Закрывшись руками, не-Ян прошептал что-то, между ладоней по его подбородку бежала кровь. Чутко, словно к двери, обидчик подался к безответной жертве, но тут возле головы его прошуршал меч; он присел и оглянулся на охранника Хирурга, того, что нанес ему удар, и на старика, как будто испрашивая защиты. Диана увидела, что по шее оборванца сходит жирная лента крови, сам он этого еще не чувствовал, а лишь зябко поднимал плечо к голове, стараясь почесать разрубленное ухо. Закричал и переломился в поясе он, когда коснулся раны и увидел на пальцах кровь. Вопль его прозвучал сигналом к общему движению.

Цирк распался загалдевшей толпой. Гроздью, будто ключи в связке, столкнулись мечи. В этом хаосе Диана тотчас потеряла и Хирурга, и его людей. Она поискала вокруг себя, чем можно было бы защититься, но нашарила только пустой кубок. Кувыркаясь с грозным гулом оторвавшейся вертолетной лопасти, над нею пролетело копье, стукнулось древком обо что-то позади, покатилось обратно и опрокинуло кубок. С видом ребенка, которому разрешили потрогать удава, Диана коснулась иззубренного наконечника, но отдернула пальцы: наконечник был вымазан чем-то липким и теплым. Закусив кулак, она снова поглядела в сад и увидела, что свалка сворачивается, все кончено – оборванцы уволакивают в темноту мертвого солдата, обоих охранников Хирурга и еще троих несчастных, таких же оборванцев, между ними ходят священники и торопят их, подгоняют своими золотыми палками. Хирурга она увидела стоящим в стороне и отирающим краем покрывала что-то с виска. Кроме нее, кажется, никто и не замечал его. От происходящего он как будто был отделен стеной, и если бы не потускневший от бешенства взгляд его, направленный вслед людскому сгустку, что уносил не-Яна и артачившихся солдат, если бы не растертые вишневые пятна на виске и ходившие желваки на скулах, Диана решила бы, что весь этот балаган – только следствие его приказа, что он наблюдает за исполнением своей воли.

Подул горячий, насыщенный пылью ветер. Старик в золотой хламиде, было поднявший навстречу Хирургу указующий перст и открывший рот для прощания с побежденным, задохнулся и закашлялся. Даже хламида его потускнела и съежилась от пыли. Палец втянулся обратно в рукав. Пятясь, он пристукнул по земле клюкой, повернулся и пошел за своими людьми. Тут он уже не скупился на окрики и ругательства, и, прежде чем тьма погасила его фигуру, Диана увидала, как он навис над кустом дикой малины и высморкался.

Хирург подошел к калитке. Волосы на виске у него рассеклись от ветра. Диана поднялась.

– Иди в дом, настырная, – сказал он.

Она послушно пошла в черный проем, обрезавший шум ветра и запахи сада, и шагала до тех пор, пока не ткнулась ладошкой в стену. Было слышно, как вошел Хирург, как закрылась за ним дверь и струйка воды пролилась у порога. Крашенные маслом стены мерещились Диане железным сводом, погруженным в ртуть. В канавке, обегавшей свод по периметру, Хирург зачерпнул воды и ополоснул лицо. Появилось эхо – капризный, неверный, крошащийся слепок с холодной ослизлой поверхности свода.

– Как часто мы спрашиваем правила игры, в которую суемся? – неожиданно спросил Хирург.

Диана, будто вопрос мог быть обращен к кому-то другому, осмотрелась.

– Правила?

Голос ее прозвучал неожиданно громко, так, словно раздался где-то внутри нее, в самой середине слуха. Она хотела сказать что-то еще, но тут увидела свинцовые зеркальца воды у самых своих глаз, увидела Хирурга, шлепающего к ней по воде – или всего лишь по мокрому полу? но почему она сама так запросто провалилась в пол? – зажмурилась и уж больше не видела ничего.

Глава VI

Театр

Часть I

Александр был в стендовом тире. Стрельба увлекла его настолько, что, когда кончилась коробка с патронами, его обычная «норма», он сказал, чтоб несли новую. Гвардеец едва успевал заряжать и подавать ружье. В воздухе плыли дымы попаданий. Спустя еще четверть часа, услышав лай, Александр оглянулся на стоявших позади Ивана и Ллойда. Иван смотрел в небо, где должна была появиться очередная цель, а Ллойд, нервно помахивая хвостом, ждал выстрела, чтобы выказать свое неудовольствие. Вылетевшая тарелка перемахнула стрельбище.

– Н-ну! – выдохнул с досадой Иван.

Александр снял наушники и отдал ружье гвардейцу.

– Довольно.

– Еще! – потребовал Иван.

– Можешь идти, – сказал Александр гвардейцу, когда тот разрядил ружье.

Иван, отставив плохо сгибающуюся больную ногу, поднял с земли стреляную гильзу и подбрасывал ее на ладони. Ллойд догадался, что стрельба кончена, обнюхал штаны Александра и фыркнул. Александр потрепал его по загривку и назвал дипломатом.

– Сам ты дипломат, – вступился Иван за собаку.

Александр взял двустволку.

– Да что с тобой? У меня уши отваливаются, а ему подавай стрельбу…

Иван бросил гильзу и отвернулся.

– А я только что пришел…

Взглянув на часы, Александр понял – только что у Ивана завершилась процедура. Звать гвардейца, однако, было и поздно, и невозможно, и он только придумал обещать Ивану пострелять после завтрака. Иван сходил к будке, принес разбитую мишень-тарелку и бросил Ллойду на «апорт». Ллойд побежал за тарелкой, но та развалилась на куски, он долго не мог выбрать, какой из них хватать, однако и выбранный рассыпался у него на зубах. Он принялся шлепать языком, и Иван довольно засмеялся – старый розыгрыш удался в который раз. Тут Александр вспомнил, что дожидался удобного момента спросить брата, в самом ли деле тот видел девушку гуляющей ночью по саду, но Иван, не давая ему раскрыть рта, взял его за рукав, сказал, что хочет показать что-то, и потащил в летний театр.

Театр стоял на месте снесенного флигеля, того, где умер князь Ферзен. Иван бывал тут часто. После смерти Даниила Государыня приказала разрушить не только флигель, но и фундамент, разбить на его месте цветник. Флигель снесли, однако насчет фундамента поступило новое распоряжение – залить цементом. Зачем это нужно было делать, никто не знал, тем более что еще до цветника архитектор предлагал строить летний театр. Театр построили, но не столько для спектаклей, сколько для того, чтоб закрыть уродливую бетонную кляксу. Раз в год освежали краску купола, заделывали трещины, поправляли скамьи и убирали птичий помет. Однажды Государыня собралась пригласить какую-то труппу, но Иван категорически воспротивился затее. Они надолго разругались тогда, и все осталось как было – спектаклей не давали, каждую весну подкрашивали крышу и скамьи, замазывали трещины, каждую осень убирали птичий помет.

Пройдя входную арку, Иван отпустил Александра, взбежал на подмостки и скрылся за кулисой. Запах, едва ощутимый подвальный смрадок, стоял в воздухе.

– Сюда! – отрывисто, точно собаку, позвал Иван.

Александр поднялся к нему.

Вытянув больную ногу вперед, Иван сидел на здоровой, в узком проеме между задней глухой стеной и перегородкой, разделявшей кулисы со сценой. Можно было подумать, он что-то рисует на полу.

– Нужно железку, – сказал он, не оборачиваясь, – чтоб поддеть, а?

– Что поддеть? – удивился Александр.

Иван встал и пристукнул пяткой по полу.

– Здесь дверь…

– Какая дверь?

– В убежище.

– В какое еще убежище?

– От Страшного суда.

Александр хотел что-то сказать, пристыдить брата, но осекся, увидев, что может снова обидеть его. Иван не первый год выкидывал подобные трюки, к которым учил всех относиться так же серьезно, как серьезно все относились к его лечению. Однажды, когда он заявил матери, что под одним деревом в саду зарыта рыцарская перчатка и он хочет ее выкопать, даже пришлось инсценировать фокус – Государыней были незаметно отданы распоряжения, и когда затем в условленном месте Иван откопал искомое, ржавую латную перчатку без двух пальцев, радости его не было предела; представление это имело тем более поразительный успех, что в тот день он впервые отказался от обезболивающего укола.

– Послушай… – опять начал Александр и опять не решился договорить, остановленный мыслью, что гуляющая по саду девушка также могла оказаться плодом больной фантазии Ивана.

* * *

После завтрака у него была назначена встреча с князем и княжной Закревскими. Если б не камердинер, он бы и не вспомнил об этом. Александр сказал Ивану, что должен встретить гостей.

– Конечно, конечно, – ответил Иван с напускной улыбкой. – Как-нибудь потом… В лес не убежит.

– Кто не убежит? – не понял Александр.

– Не имеет значения… – Иван смотрел куда-то поверх него. – Поклон ее сиятельству.

– А знаешь, – сказал Александр, – ты жесток.

– Знаю, да, – легко согласился Иван.

Они остановились посреди пустой анфилады западного крыла. Александру показалось, что брат хочет что-то еще сказать ему, но Иван подошел к картине, глядел в треугольную щель между рамой и стеной и, похоже, вообще забыл думать о нем. Александр повернулся и молча пошел прочь.

* * *

Грузный, напудренный князь и девятнадцатилетняя красавица княжна поднялись ему навстречу так спешно, словно видеть его здесь было для них неожиданностью. Почтительная и притом неуловимо развязная поза князя – прогулочная, как однажды заметил Иван – неприятно кольнула Александра, он будто впервые понял то, чему прежде не придавал значения: князь ставил себя с ним на одной доске из-за успехов дочери и был в своем праве. В фигуре Магды, затянутой в чересчур облегающее темно-зеленое платье, как будто пряталась взведенная пружина. Александр встал перед ними и, хотя от него до сих пор разило порохом, зачем-то солгал, что заигрался на корте.

– Прошу. – Он пригласил их к креслам и сделал вид, что не заметил задержавшейся на весу руки княжны.

Визит этот, согласованный еще на прошлой неделе, теперь виделся ему ненужным и даже сомнительным. С позапрошлой ночи, казалось ему, шел отсчет другой, новой жизни, и странно, что его гости ничего не знают об этом. С Магдой они были близки больше года, ни от кого это не скрывалось больше месяца, и вот теперь им предстояло обсуждать условия покупки императорским двором каких-то княжеских угодий.

Наклонив голову, Александр оценивающе, точно только теперь впервые видел их, смотрел на князя и княжну. Магда, конечно, была обижена из-за оставленной без пожатия руки, поэтому ответила надменным взглядом, отвернулась и уставилась на каминную полку. Нимало не заботясь ее обидой, этой игрой, которую знал очень хорошо, он обратился к князю:

– Как добрались?

Князь заскрипел креслом, доставая из кармана платок; несмотря на прохладу, он вспотел, острова пудры выступали на его покрасневшей лысине.

– Имели честь слушать вас в комитете… в этом… как его… – Он взял платок и мял его в руке.

– Рожениц, – подсказала Магда, не отрываясь от камина.

– Да, – кивнул князь. – И этот патер…

– Ах так, – воскликнул Александр, радуясь, что они могут говорить о чем-то постороннем, и развернулся к князю. – И что же патер?

Князь вытер шею.

– А что патер… Самоуверенный, доложу вам, наглый тип.

Александр знал, что князь стоял во главе горнодобывающей компании, среди основных пайщиков которой были лютеране, причем не обычные, а иоанниты из числа мальтийских рыцарей, что эта публика досаждала ему и требовала, чтоб через дочь он давил на Александра и тем пытался стронуть с места дело об интердикте. Несмотря на то что это было табу при их встречах, за неимением лучшего Александр решился говорить о мальтийцах – краем глаза он видел, что Магда уже смотрела на него, а не на каминную полку.

– И как же ваши католические протестанты, – спросил он, – ваши рыцари-акционеры не натравили его и на вас?

Вошел лакей с подносом, и, пока он расставлял на столе бутылки и вазы, князь смотрел на слугу так, будто нетактичный вопрос исходил от него, а не от цесаревича. Насторожилась и Магда. Уже в лице, в плечах, во всей ладной фигурке ее просыпалась та грациозная, бесстыдная подвижность, которой Александр был так очарован когда-то.

– По правде говоря, я боялся этого, – расстроенно сказал князь. – В комитете, как вы понимаете, были мои пайщики.

– А этот ваш падре, между прочим, смотрел на меня, – заявила Магда.

– Магда… – сконфузился князь.

Княжна с напускной надменностью оглянулась на отца.

– Смотрел-смотрел.

– Прекрати, ради бога.

– И все равно смотрел!

– Хватит фантазий, прошу тебя!

Александр взял яблоко и стал есть, глядя в окно. За словами о комитете, за всей этой чепухой о роженицах и католиках маячил заранее оговоренный пункт, что в определенный день именитый папаша привозит именитую дочь на свидание к именитому болвану, и само самой разумелось явление повода, чтобы дочь осталась во дворце на ночь. Вспомнил он и о том, что на сегодня ему была приготовлена спальня в гостевом, так называемом садовничьем коттедже. Он чувствовал, что князь и княжна недоуменно смотрят на него, но чем дольше продолжалась пауза, тем более в нем крепло чувство, что, пророни сейчас кто-нибудь из них хоть слово, он выскажет все, что думает о коттедже. Но тишина разрядилась прежде – вошел камердинер и сказал, что посыльный ждет с сообщением.

– Вот как? – Александр бросил огрызок в вазу и вышел в прихожую.

Тут он увидел запыхавшегося гвардейца.

– Ваше высочество, господина капитана… то есть… майора привезли из города… – заговорил тот, стоя навытяжку. – …в общем, в городе был… и они ранены… и просили вас, если можно…

– Кто?

– Господин… майор.

– Хорошо. – Александр отпер двери и, отдуваясь, сбежал по лестнице. Занятый своими мыслями, он плохо слышал гвардейца и совсем не понял, что произошло в городе. – Так, значит, Андрей? – спросил он на ходу, припадая на ногу.

– Так точно, ваше высочество, – отвечал гвардеец. – Их сиятельство.

– И что?

– Не то ранение у них, не то контузия…

Александр встал как вкопанный, и гвардеец едва не налетел на него сзади.

– А за каким чертом он был в городе?

– Не могу знать.

– Жив?

– Так точно.

Они двинулись дальше. Сознание того, что сейчас он может оказаться вблизи третьей палаты и, не исключено, заглянет к ней, радовало и пугало Александра. Он щурился на солнце, дух сырой земли и прели кружил ему голову. Он думал – и эта мысль была не столько мыслью, сколько самим солнечным светом, – что никакие обстоятельства не могут заслонить от него мира и что он, частица этого мира, может лишь тогда испытывать страдания, когда будет страдать и мир, а возможно ли такое вообще? Это детское откровение мнилось ему чем-то неслыханным, тем, что не переживал еще ни один человек, и живо напомнило один из таких же светлых секретов детства – чуткие, желтоватые, прокуренные пальцы отца, который, как убеждали Александра, был некурящий и даже учредил какие-то шутовские штрафы для дворцовых курильщиков. Сам Александр – сказывалась кровь – тоже покуривал, но принимал такие меры конспирации, что никто, кроме камердинера, делившегося с ним сигаретами, не знал об этом.

У калитки госпиталя гвардеец коснулся его локтя:

– Виноват, ваше высочество…

– Что?

– Господин майор, их сиятельство, у себя.

– У себя?

– Так точно. Дома, ваше высочество. Не здесь.

– Что же ты сразу не сказал?

– Виноват…

Задумавшись на минуту, Александр все же хотел идти в госпиталь, идти, несмотря ни на что, но неожиданно сильный, даже ошеломляющий испуг при мысли о третьей палате и о том, что он сейчас так запросто явится перед ней, взял верх – и он прошел мимо калитки.

* * *

Андрей был в постели, с опухшим лицом и с компрессом на голове, и держал под носом окровавленный платок. В ту минуту, когда Александр вошел, стоявший у постели доктор говорил Андрею, что тот только вредит себе чем-то.

– Ничего… – сказал Александр доктору, когда тот обернулся на стук двери.

Андрей смотрел на доктора почти с ненавистью.

– Хорошо, – обратился Александр к доктору. – Оставьте нас.

Доктор пожал плечами, собрал свой чемоданчик и ушел. Андрей с облегчением отвалился на подушку.

– Зачем звал? – спросил Александр.

Андрей подобрался на локтях и сбросил с головы пакет со льдом. Чувствуя, как от запаха лекарств у него начинает першить в горле, Александр распахнул окно. Денщик Андрея, увалень с красным лицом, просунулся в двери с кружкой пива, но замер на пороге и ошарашенно уставился на цесаревича. Александр кивнул ему. Дотянувшись до стула возле кровати, денщик поставил кружку и шмыгнул вон. Не отнимая платка от носа, Андрей взял кружку и отпил пива – для этого ему пришлось подвинуться на самый край постели и упереться одной ногой в пол. Он сделал еще глоток, но поскользнулся, облился и уронил в кружку платок. Александр следил за ним с улыбкой. Андрей отставил кружку, взял одеяло, скомкал его и прижал к лицу.

– Знаешь… в другое время я бы не позволил себе просить, – произнес он накрытым ртом. – А сейчас прошу: давай сейчас же, не откладывая, бросим это все.

– Что? – спросил Александр, как будто не расслышав. – Что – бросить?

Андрей не ответил и еще глубже зарылся в одеяло лицом.

У Александра вдруг перехватило дыхание. Он запрокинул голову и уставился в потолок.

– Сегодня на моих глазах погибли… трое человек, – сказал Андрей, голос его на конце фразы пропал. – Брат и сестра… – Он, верно, и сам не ожидал, что сказанное им окажется так необычно, взял пиво и пошел в ванную.

Александр решил, что разговор кончен, и тоже вышел из комнаты. В дверях он чуть не столкнулся с зазевавшимся денщиком. Детина тяжело отпрыгнул с дороги, но успел и дохнуть в самое лицо ему, так что Александр, очутившись в саду, еще долго чувствовал запах перегара. Настроение его было разрушено так просто, что он еще не понимал этого. Он плохо видел, куда идет, и через несколько минут, как спросонья, явился в караульном помещении. Начальник караула стал бормотать рапорт, но он перебил его, распорядился готовить машину, чтоб ехать к заливу, в балаганчик, и, пока лейтенант звонил в гараж, сидел в кресле оператора и глядел в окно.

* * *

Официально балаганчик назывался «Резиденцией № 3», но был так невелик, что совершенно терялся в череде прибрежных коттеджей и никто не называл его резиденцией, а только балаганчиком – в честь прежнего домовладельца, не то комедианта, не то циркача. Александр еще называл балаганчик «отдушиной», потому что сбега´л сюда после участившихся размолвок с матерью; «отдушина» эта тем не менее была подразделением Дворца, с периметром охраны, полосой отчуждения и постом.

Запершись, он было взялся напиться пивом, но осилил только бутылку. Солнце жгло волны, отраженный свет резал глаза, в небе не было ни тучки, дул ветер, временами заглушавший шум моря. Через час позвонила Государыня, и усилия, которых ему стоило спокойствие при ответах на ее вопросы, совершенно опустошили его. Он заснул на оттоманке в мансарде и проспал до самой ночи.

Очнулся он с головной болью и с отвратительным привкусом во рту. Было душно – кто-то закрыл дверь на балкон, – он отлежал себе руку и, когда поднял ее, чтоб посмотреть на часы, не на шутку испугался, увидев, как что-то чужое, бледное вползает на грудь.

Выйдя на балкон, он разминал руку. Свет фонаря с крыльца падал на пляж и на прибывающий свинец волн. Он смотрел во тьму, где по пепельной кромке воды вспыхивал глазок маяка, и ему мерещилось, что в шуме моря, этого невидимого чудовища, он различает чей-то голос. «И – слава богу, – думал он, вспоминая о ней и даже подразумевая за шумом волн ее голос. – Слава богу. Нет, так нет». Недавнее чувство счастья теперь виделось ему издыхающим животным, которое шептало, что он обманывал себя. Сонная одурь миновала, и, размяв руку, он пошел на берег. Так, ни о чем не думая – грохочущая тьма моря топила мысли, – он бродил вдоль воды, однако первое же забрезжившее намеренье – не остаться ли в балаганчике до утра? – погнало его прочь, он вернулся в дом и сказал камердинеру, что сейчас же, не медля ни минуты, едет обратно.

* * *

Во Дворце он сразу отправился к ней. В начале двенадцатого Иван должен был спать, и никого, кроме дежурного и сиделок, в госпитале не могло оказаться.

– Тише, ради бога, – шепотом предупредил Александр рапортующий возглас санитара, поднялся на второй этаж и, миновав нишу с пальмами, приоткрыл дверь третьей палаты.

В большом зале горел один ночник у кровати. Александр, стараясь не показываться из темноты, прошел к кругу света, к дальней стене, где сиделка кормила с серебряной ложечки ее.

Взволнованный, он опомнился, когда сиделка потянулась ложкой к тарелке и ложка стукнула. Александр смотрел на сиделку и ждал, когда она обернется к нему. Но женщина не слышала его. Как ни в чем не бывало она продолжала зачерпывать ложкой в тарелке и, точно просфору, вкладывать кашу в рот девушке. Нахмурившись, Александр наблюдал уже не за девушкой, а за сиделкой. Он хотел уйти, но замер, поняв, что девушка глядит на него. Утомившись, та отвернулась от сиделки, и невидящий взгляд ее устремился ему в грудь, куда-то в солнечное сплетение. Сиделка обернулась и тоже слепо смотрела на него. Александр, выдохнув, вышел из палаты, почему-то свернул в зимний сад, заплутал между мохнатыми стволами в кадках, продрался через пальмовые листья обратно и, убрав руки от головы, с трудом мог поверить, что уже ничто не мешает идти.

* * *

Дверь садовничьего коттеджа была распахнута.

– Магда, – позвал он с порога.

Ответа не было. Он позвал еще раз, тише, вообразив отчего-то, что сейчас увидит кровь, и, злясь на собственный испуг, пошел в комнаты. Постель в спальне была разворочена так, будто в нее бросили гранату, на полу валялось зеленое платье. В столовой был накрыт ужин, пахло вином, горели свечи, выдернутые из подсвечника и прикапанные прямо к столу. Александр вернулся в спальню. Тут слышался какой-то дробный звук. Чувствуя, как кожа начинает двигаться на голове, он посмотрел на платяной шкаф, дрожавший, будто при легком землетрясении, поднял голову и отпрянул.

На крышке шкафа сидела Магда. Ее трясло от беззвучного, задавленного смеха. Согнувшись в три погибели, но все равно задевая макушкой потолок, голая, она таращилась на него сверху, и пьяное, налитое кровью лицо ее было страшно, как маска.

Часть II

Выспавшись днем, Андрей не мог уснуть ночью, поэтому позвонил на Факультет – сначала Марте, сказав, что едет, затем Йо, чтобы тот сделал подборку архивных файлов по Фантому.

– Полный парад! – закричал Йо, дурашливо жмурясь при виде его опухшего лица и платка в руке.

Жестом Андрей остановил Марту, вставшую из-за стола. Йо был в своей куртке с капюшоном, под которой виднелась рубашка с бабочкой, верхней пуговицы на рубашке уже не существовало, и бабочка вот-вот могла слететь. Андрей зашел в ванную ополоснуть лицо. Когда он вернулся, Марты в гостиной уже не было, а Йо вытряхивал в свою чашку остатки коньяка.

– Это тебе, капитан-майор, – с серьезным видом произнес Йо и поставил перед ним чашку.

Андрей молча выпил.

– Долбанули они тебя хорошо, – сказал Йо.

– Кто? – не понял Андрей.

– Ты и сам знаешь, что долбанули они тебя хорошо.

– Говори нормально, прошу тебя.

– Ладно. – Йо постучал по кофейнику ногтем. – Смотри. Допустим, мы совершим открытие, которое приведет нас к автобусу. Это почти невозможно, но – допустим. Затем мы выдергиваем из толпы кого-нибудь, припираем к стенке, и он рассказывает нам все от альфы до омеги. Это уж невозможно наверняка, но допустим и это… Следишь, майор? Дело завершается судом – да? – и с чем мы в результате остаемся? Ну вот скажи мне: с чем?

Андрей пожал плечами.

– Ни с чем! – захохотал Йо. – В лучшем случае возвращаемся к точке, с которой начали, а в худшем дело попадает в кассационный департамент.

Андрей отставил чашку.

– Ты хоть сам понимаешь, что несешь?

– Я несу… во‐первых, я говорю, что если так… лично вести следствие, то мы никуда не приедем. Во-вторых, сейчас нужно заниматься не архивом, а поисками смысла, что ли. И не кривись. То, куда ты собрался идти, и к тому ж в интересах не столько дела, сколько собственной биографии – уж прости, – это болото. А другой идеи у тебя нет.

– Ничего не понял. Ни единого слова.

– Потому что, как за красную тряпку, ухватился за своего Фантома и ни о чем другом знать не хочешь.

– Ну тогда предложи что-нибудь.

– Я здесь не в своем праве.

– Тогда вот тебе мое право – архив.

С заложенными за спину руками Йо подошел к окну и, как будто забыв о разговоре, что-то разглядывал в щель между гардинами. Его замысловатая курточка дыбилась между лопаток.

– Ну как ты не поймешь, – обернулся он. – Ведь это, говорю тебе, – болото, тупик. Да, когда я талдычу про кассационный департамент, я знаю, что… – Он взял из кармана сигарету и потряс ею. – Ты задумывался хотя бы, зачем вообще стало нужно натягивать судебную реформу на этот департамент?

Андрей откинулся на спинку стула.

– Зачем?

– А вот зачем… – Йо сунул сигарету за ухо. – Что истины мы не добьемся ни в коем случае. Ни за что. И вот что такое это расследование, как не абсурд, скажи? Что?.. Вместо того чтобы скалиться, лучше вспомни, чем ты сейчас занят – Опресноков и прочая чушь собачья… Только абсурд нельзя расследовать. Абсурд можно уравновешивать. Один абсурд можно уравновешивать другим абсурдом. В данном случае – департаментом…

Андрей молча, как бы оценивающе смотрел на него.

– Чего? – ни с того ни с сего опешил Йо.

– Не ори, – вздохнул Андрей.

– Черт, забыл… – Йо почесал лоб. – Твоей подружке… этой…

– Что?

– Ну, этой… Зель-де?

– Зельде?

– Да.

– И что?

– Она тоже получила допуск.

Андрей подумал, что ослышался.

– Она – получила допуск?

– Ну да.

– Она – получила допуск?.. – Сбитый с толку, он как будто свыкался с этой новостью посредством того, что еще и еще раз повторял ее. – Зачем она получила допуск?

– Ну как… – Йо недоуменно заморгал. – Погоди, как же это – зачем? Ну – не привлекать же было? Или… – Фыркнув, он взял из-за уха сигарету и ушел на балкон.

Переложив папку на колени, Андрей, лишь бы не думать про Зельду, стал перебирать подшитые листы и скоро в самом деле забыл думать о ней. Стенограммы допросов, заявления, пояснительные записки, протоколы изъятий – все это, чем более он отвлекался на папку, тем больше напоминало ему хранившиеся дома в отдельной коробке газетные вырезки. Еще ребенком он повадился читать их, чтобы узнать имя убийцы и отомстить ему. Однако ответить злодею можно было лишь разглядыванием фотографии, где тот лежал на мостовой, с поджатыми под себя руками и черной лужей вокруг головы. Тогда Андрей, уже переживший первое оглушение, отнесся к вырезкам как к чему-то постороннему, не имеющему касательства к отцу, а, наоборот, заслоняющему его. Живой отец, его голос, руки и даже затем гроб – в какое сравнение могла ставиться с ним эта мишура? Их дом на побережье тогда словно до самой крыши наполнился водой, все в нем говорили вполголоса, полушепотом, ходили да и жили как-то вполголоса, боясь не то кого-то вспугнуть, не то испугаться самим, но главным образом привыкая к пустоте его кабинета, к положению сирот его бесчисленных и будто забытых им вещей. Вот и в папке не было ничего, что заставило бы Андрея по-новому взглянуть на старое. Тут он тоже готовился к страшному открытию, однако открытия этого не могло быть по той простой причине, что второй раз он не мог пережить смерти отца. Удивлен же он был совсем обратным – тем, как просто теперь это все помещалось в нем. Как будто приготовившись расплакаться, он сумел только скривить губы. Он ждал горя, как ждут поезда, в то время как для настоящего потрясения следовало бы все повторять сначала – повторять тот июнь, праздничную толпу у церкви Пресвятой Богородицы, выстрелы, панику, траур.

Отложив папку, он прошел через комнаты и встал в дверях между спальней и столовой. На косяке тут были нацарапаны две детские метки его роста. Расставленные на вершок, с римскими датами годичной разрядки, они были сделаны отцом в рождественский сочельник. В гостиной в это время поселялась елка, а под ней – холщовая рукавица с подарками. Про рукавицу, бывшую предприятием бездетной Марты, знали только Андрей, отец и сама Марта. Отец прятал сюда игрушки, которых не поощряли дома, какие-нибудь стреляющие целлулоидными шарами пистолетики, а Марта – сладости и конструкторы, оружия даже в игрушечном виде она не терпела тоже. Андрей всегда знал, что она следила за ним из-за своей двери в рождественское утро. Когда, сонный, он подходил к елке и развязывал рукавицу, это знание лепилось к нему, точно следы подушки к щеке. Прижав рукавицу к груди, он поскорей убегал в свою комнату и там потрошил ее. В такие дни Марта выходила к завтраку с опозданием и, выслушивая его угловатые поздравления, сжимала губы, словно держала во рту что-то горькое. Странное дело: отца, хотя тот всегда сидел рядом, он не помнил за столом, будто смерть могла иметь обратную силу. И это при том, что отсутствие его и поныне воспринималось Андреем чем-то не до конца свершившимся, было вроде заделанной пропасти под ногами. Он и боялся этой пропасти, и тянулся к ней. Точно так же боялся, как когда-то не мог подойти к гробу и видеть отца – одного, беспомощного, в окружении цветов и плачущих женщин. И точно так же тянулся, как когда-то почувствовал за одним собой право и способность воскрешения отца, отмены постыдного обряда женских слез и поповских песен. Много раз он видел во сне, как, лавируя в траурной толпе, выводит отца из церкви, как они вместе уходят к морю и радуются, что так ловко могли всех обмануть.

Потрогав метки, он усмехнулся тому, с какой тревогой день назад переживал приобщение к дворцовым секретам, в то время как истинное посвящение было вот оно – опять, с того же расстояния, если не в упор, заглядывать в гроб.

Он вернулся на диван, раскрыл папку и рассеянно читал какой-то протокол. Ему повезло – к протоколу прилагались фотографии, которых он не заметил прежде. Цветные, начавшие загибаться с краев, с нацарапанной по негативу датой, они запечатлели крупным планом ямку в земле и вымазанный грязью пистолет на дне. Пистолет был старого образца, но, несмотря на грязь, очевидно, в полной исправности. Ореолы от вспышки мешали рассмотреть его подробнее, клейма на затворной раме было не разглядеть. Речь, как уже понял Андрей, шла о запасном оружии для исполнителя покушения, ничего нового для него и тут не было, но в ту же минуту, как будто споткнувшись, он замер: дата, нацарапанная на снимках, и дата протокола не совпадали, протокол датировался шестым июня, фотографии – пятым, то есть это было невозможно при соблюдении процедуры, так как всегда фотографии и протокол делались по месту обнаружения улик, в один и тот же день.

Он позвал Йо с балкона и положил раскрытую папку перед ним на стол:

– Даты.

Йо придавил лист кулаком, внимательно прочитал его, заглянул на обратную сторону, опять придавил и кивнул Андрею:

– А теперь сюда.

Андрей ахнул: нижняя осьмушка листа была срезана, то есть было убрано то место в подвале, где должны были находиться подпись, имя и должность агента, составлявшего документ.

– Как это возможно?

Йо пожал плечами.

– Постой… – Андрей стал перебирать в папке другие бумаги. – Должна быть и пояснительная записка…

– От кого?

– Ну, того, кто нашел тайник.

Йо дотронулся до руки Андрея.

– Я не сказал…

– Чего?

– Записки у них нет. Я проверял по каталогу. В самом деле нет.

– Почему?

– Откуда мне знать. Занимались этим и охрана, и внутренняя безопасность, и разведка. И, ну, например, из разведки дело ушло, а до лаборатории не дошло. Или… Но это следующий этаж.

– Что?

– Уровень допуска.

– Какой именно?

– 2с.

– И?

– Да не знаю! И даже не представляю. Да даже и представлять не хочу.

Из кабинета послышался телефонный звонок.

– 2с, – рассеянно повторил Андрей и пошел к телефону.

– Постой… – спохватился Йо.

Сняв трубку, Андрей услышал сплошной сигнал, линия уже была пуста.

– Ты что задумал? – сказал Йо из гостиной.

Андрей набрал домашний номер декана.

– Декан, – прошептал он Йо, давая понять, что декан звонит ему, а не наоборот.

Йо хотел что-то сказать, но Андрей остановил его взмахом руки и обратился в трубку:

– Добрый вечер…

– Добрый… – удивленно отозвался декан.

– У меня тут проблемы. С архивом. Один из документов я не получил совсем, а другой, извините, оказался обрезан. Что это значит?

Йо в дверях делал какие-то жесты и молча брался за голову.

– Это может значить одно, – ответил декан. – Статус вашего допуска не дает права на получение этих документов.

– А вы уже догадываетесь… – не договорив, Андрей ткнул подступившего Йо пальцем в грудь.

– Догадываюсь… – вздохнул декан.

– И как скоро?

– Я дам все распоряжения немедленно, господин майор.

– Хорошо. Я посылаю своего человека в архив.

– Какого человека?

Андрей оглянулся на Йо.

– …Ах, – опять вздохнул декан, – своего хранителя.

– Это мой хранитель?

– Да, – сказал декан, будто мог видеть Йо. – Всего доброго.

– Всего… – Андрей бросил трубку, похлопал Йо по плечу и пошел в столовую.

– Это безумие, – сказал Йо.

Андрей взял банку пива, открыл ее, но не сделал глотка, пока не услышал, как грохнула входная дверь.

Йо не было больше получаса. Все это время Андрей провел за столом в гостиной, перечитывая протокол и разглядывая фотографию пистолета. Он уже хотел звонить посыльному, как дверь прихожей снова грохнула.

Йо был не один. С ним, разматывая с катушки рыжий шнур и бренча закинутым за спину полевым телефоном, задом вперед, ступая с носков на пятки с таким напряжением, будто пятился для разбега, шел долговязый тип в синем лаборантском халате. Йо снисходительно поглядывал на своего спутника. Когда они были посреди комнаты, Йо показал Андрею пальцем на синего халата и беззвучно, одними губами, сказал что-то. Андрей поджал рот, давая знать, что ничего не понял. У стола синий халат снял с плеча телефон, отпер трубку, подул в нее. Это был пожилой человек, на голову выше Йо, с обрюзглым лицом, бровастый и хмурый. Связь вскоре была налажена, и только затем он соизволил представиться:

– Корнилий…

Андрей молча смотрел на него.

– …Можно просто – Корней.

– А можно проще: рогатый, – вставил Йо, положив перед Андреем запечатанный неподписанный конверт.

– Что это?

– Наш резчик.

Андрей вскрыл конверт. На листочке с оборванным левым полем значилось: «Т. Лембке, опер. псевд. Шабер, ст. агент следств. кафедры ФБ; приказ об увольнении с кафедры № 0337241/А, приказ об увольнении с ФБ № 0337241/Б». Обратная сторона листочка была чиста, Андрей зачем-то посмотрел его на просвет, вложил обратно в конверт и бросил на стол.

– Сначала конверт должен быть заклеен, и вы должны подписать его, – сказал Корнилий.

– Зачем? – спросил Андрей.

Корнилий, сопя от усердия, сам запечатал конверт клеящим карандашом. Ноготь правого мизинца его был отпущен и походил на винтовочную пулю. «Все», – заключил он и уже хотел подать конверт Андрею, но его бесцеремонно перехватил Йо. Со словами: «Не споткнись…» – тот выхватил конверт и передал Андрею. Андрей нашел на столе ручку и расписался на клапане. Йо с чинным поклоном протянул конверт Корнилию, но, замерев, сказал:

– Вот дерьмо.

Можно было подумать, с ним случился ревматический прострел. Но дело заключалось не в приступе боли – с видом старомодного кинозлодея, прижав локоть к боку, Корнилий держал у бедра короткоствольный револьвер.

– Шут, – прошептал Йо.

Корнилий жестом потребовал отдать конверт. Йо лишь попятился. В этот момент зазвонил полевой телефон. Корнилий, не спуская глаз с Йо, взял трубку.

– Шут, – повторил Йо.

Корнилий отмахнулся револьвером.

– А вот черта с два! – вскричал Йо. – Черта с два я буду участвовать в этом… – Он не договорил, прерванный громоподобным, до звона оглушительным выстрелом.

Андрей видел, как вздрогнул Корнилий, и подумал, что тот все же выстрелил, но и для самого Корнилия это стало неожиданностью. Как будто получив удар по затылку, он вжал голову в плечи, выронил трубку и обернулся к прихожей. С перебитой ножкой, чинно, как падающая мишень в тире, опрокинулся стул, стоявший возле него. Что-то звякнуло. Корнилий попробовал дотянуться до толстой щепы, воткнувшейся ему в ляжку, охнул и сел на ковер. Андрей тоже поглядел в прихожую. В дверях стояла Марта. В ее вытянутых руках, уже отставленный в сторону, словно источник дурного запаха, дымился дамский пистолет. С приоткрытым ртом она еще щурилась от выстрела. Когда Андрей подошел к ней, она спрятала пистолет за спину и попятилась. Андрей нащупал ее руку и забрал оружие.

– Я купила его, – шептала Марта, заикаясь и дрожа, как осиновый лист, – когда вы вернулись…

Андрей привлек ее к себе и обнял.

Йо стоял над поверженным и все еще не смевшим коснуться щепы Корнилием и кричал в трубку полевого телефона:

– Ну, поиграем теперь, поиграем? Давай! Алло! И вставай, шут гороховый! Подъем! Труба зовет!

Глава VII

Кухня

Все как будто повторялось. Ее пробуждение, как и накануне, было легким и мгновенным. Она очнулась в беседке и увидала над собой акацию. Под головой у нее лежала подушка без наволочки, простыня сбилась комом в ногах. Лужа возле беседки съежилась и зацвела. Сквозь пустые окна детсадовского фасада носились воробьи. Встав, Диана налегла на перильца, потянулась и пошла в душевые.

Пропадавшая в решетке вода напомнила ей осклизлый свод, она тотчас продрогла, закрыла краны, наскоро вытерлась и поднялась в зимний сад. Тут возле окна она замерла, как над обрывом: четырехэтажный дом, что стоял на противоположной стороне улицы – на первом этаже его была еще аптека со змеей в витрине, – дом этот снесли. Вместо него, точно приставшая к ране вата, расползлось облако кирпичной пыли. Диана обмахнула стекло: вчера еще, со своими папами и мамами, в доме обитала чуть не половина воспитанников ее группы, номера квартир записаны в регистрационной книге. Господи, думала она, удивляясь даже не тому, что пропал дом, а тому, что номера в книге врут: нельзя иметь домашним адресом облако. Внутри облака ползали два бульдозера, его кровавая тень лежала на дороге и плечах рабочих, собиравших цепную ограду, и казалось, это зарево бушующего где-то далеко вверху пожара.

Она сбежала в вестибюль и снова споткнулась, как перед преградой: за директорским столом сидел молодой, лет двадцати пяти, модно стриженный человек в дымчатом костюме. Он держал возле уха квакающий транзистор, не слышал ее шагов и ужасно смутился, когда Диана встала перед ним руки в боки.

– Добрый день! – приветствовал он ее, выключив радиоприемничек и вскочив со стула.

Диана поморщилась: приветствие его было таким громким, будто она еще не вышла из коридора, но смутилась еще больше, когда, взглянув в его чистые глаза, поняла, что он смотрит не на нее, а именно в коридор. Горлом при этом молодой человек продолжал вторить мелодии и, несомненно, был уверен, что Диана не слышит его.

– Эй, – осторожно позвала она.

С улыбкой, какой обмениваются владеющие общей тайной люди, молодой человек вышел из-за стола, кивнул Диане (в ее направлении), пустым окнам с рассевшимися на рамах воробьями и поставленным голосом объявил во всеуслышание:

– Я здесь!

Выходка его, наверное, хорошо смотрелась бы в начале пьесы, но тут, в пустом вестибюле, он походил на помешанного. Диана уже не сомневалась, что он не видит ее (не хочет видеть, притворяется, как те два попа, – какая разница) и не увидит, даже если она подойдет и стукнет его по лбу. Поразило ее другое: что, если все они – и попы, и этот франт, и Хирург – в самом деле видят не то, что она? Что, если идет спектакль, в котором она выхватывает только отдельные куски и таково условие постановки: прерывность? Что в таком случае это за спектакль? И в чем смысл действия, если его стараются не столько показывать, сколько прятать?

Она обошла молодого человека и встала на крыльце. В спину ей падали громкие, взвешенные слова:

– …простите, но это бессмысленно. Быть здесь и не сделать ни шагу… Это, если угодно, подвигает нас в другую сторону.

– Это в какую? – раздался голос Хирурга.

Обернувшись, Диана увидела, что тот стоит возле стола.

– Вы… вы сами знаете, – ответил молодой человек, пятясь в угол.

Лицо его шло красными пятнами. Оказавшись в углу, он с облегчением, как в укрытии, приложился ухом к стене.

– Хорошо. – Хирург отодвинул радиоприемник. – Я так понимаю, ждете вы много чего, но чего – не знаете сами. А раз так, можете поверить: на самом деле не ждете ничего. Неопределенности вы не терпите…

– Нет… я… – сконфуженно замялся молодой человек. – Ну, вы же понимаете…

Хирурга, по всей видимости, он мог только слышать и, обращаясь к нему, смотрел то в коридор, то в окна; когда же говорил Хирург, взгляд молодого человека стрелял по всему вестибюлю, словно защищаясь от удара, он поднимал руку к подбородку, и под мышкой у него вырисовывалась угловатая выпуклость кобуры.

Хирург вдруг посмотрел на дверь. Диане показалось, он что-то сказал.

– Что? – спросила она.

Хирург произнес тоном доброго известия:

– Птицы.

Оглянувшись, она увидала за калиткой трех полицейских и с ними человека в штатском, с табличкой на лацкане пиджака; человек этот что-то говорил стражам порядка, и те, как один, с подчиненным видом слушали его.

Из окна на втором этаже вдруг послышался телефонный звонок. Чуть запоздав, трель рассыпалась эхом в глубине дома. Диана снова посмотрела на Хирурга. Тот пожал плечами. Звонок прозвучал опять, и, более не колеблясь, скорым шагом она пошла на второй этаж. Из лестничного пролета выпорхнул воробей и с чириканьем, бросаясь от стены к стене, устремился по коридору впереди нее.

– …Да! – выдохнула она в трубку, после того как ворвалась в комнату кастелянши и чуть не упала, запнувшись за тумбочку с телефоном. – Да, слушаю!

Из трубки раздался голос, просивший кого-то подойти.

– Алло… Алло-оу! – всплыл уверенный, немного задохнувшийся баритон. – Слава богу, хоть слышать-то вас мы можем.

– Кто это – мы?

– Вы хорошо себя чувствуете?

– А вы?

– В каком смысле?

Диана согнула и разогнула ушибленную ногу.

– Кто это – вы?

– …Послушайте, – после паузы, покровительственным тоном обратился к ней совсем другой голос. – Я не знаю, сколько у нас еще времени, и прошу не задавать лишних…

– У кого – у нас? – перебила Диана. – И сколько вас там?

– Шабер, к вашим услугам, – представился голос.

– Полковник? – усмехнулась Диана.

– Капитан-лейтенант.

– Значит, так и запишем: военно-морской флот. А что вам нужно в детском саду?

– Ваша помощь… – В трубке прошуршал посторонний шепот. – Диана… Да.

Взяв телефон, она подошла к окну. Шабер что-то сказал, но она не слышала его, держа трубку слишком далеко от уха.

– Ого. – Она провела пальцем по оконному стеклу. – Внизу повылетали, а тут…

Комната кастелянши была над вестибюлем, и, казалось бы, окно, пусть открытое, должно было тоже разбиться, однако стояло целехоньким, в сухих разводах после дождя.

– Черт! – донеслось с улицы. – Идиоты!..

Диана поглядела вниз и увидела, как человек в штатском, тот, что был с полицейскими, сорвал с пояса одного из них дубинку и бросил об асфальт. Дубинка подпрыгнула. Человек пинком отбросил ее и постучал костяшками пальцев по почтовому ящику, под которым, как видно, подразумевал головы, украшенные фуражками такого же синего цвета.

– Диана? Диана? – квакала трубка голосом капитан-лейтенанта Шабера.

Она притворила окно.

– Да.

– С вами не соскучишься…

– Бросьте.

– Что?

– Или мы говорим на равных, или я…

– Хорошо, ладно, – великодушно согласился Шабер. – Расскажу, что знаю… И вот вам сразу, если угодно: вы уже внутри этого.

– Чего?

– Сами знаете.

На первом этаже хлопнула дверь.

– Скажите, – спросила Диана, оглянувшись, – а этот молодой человек… ну… там, внизу… он тоже внутри?

– Конечно.

– Это ваш человек?

– Да.

– Но в ваши тайны – ни-ни?

– Этот человек, вы, Диана, и даже я – все мы участвуем только в одной части… операции.

– А он преступник?

– Нет, что вы.

– Да я не о том… Он, он – вы понимаете? – он – преступник?

– Он… – неуверенно повторил капитан-лейтенант. – Кто – он?

– А если не знаете – чего тогда вам от него нужно?

– Диана, вы… скажем так: пока что вы на обратимой стадии присутствия. То есть можете уйти просто так. Взять и просто уйти.

Она привалилась к стене.

– Вы не ответили.

Шабер прокашлялся.

– А можно вопрос?

– О чем?

– О статистике, скажем. Скажите, если, например, в роддоме города N в течение суток стали бы принимать роды младенцев одного пола, это показалось бы вам странным?

– Показалось бы. И что?

– А если бы что-то подобное стало происходить во всех роддомах, и не в течение суток, а месяца? И если бы все младенцы были голубоглазы?

– Постойте. У нас что-то не так со статистикой?

– Я не в курсе подробностей.

– Ну так скажите без подробностей.

– Как я могу объяснить то, чего и сам не понимаю?

– А как тогда вы можете в этом участвовать?

– Если вы чего-то не понимаете, в этом, поверьте, нет ничего обидного. Представьте, что вы оказались на лекции по атомной физике.

– И что?

– А то, что, как ни умоляли бы вы лектора говорить понятней, его совет вам может быть один: скорей уйти.

– Все-таки я не на лекции, – сказала Диана, злясь. – И вы не профессор. Поэтому просветите дуру: как один человек может представлять эту вашу статистическую проблему?

– Будь по-вашему, – выдохнул Шабер. – Хорошо. Один человек не может представлять проблему. Вы правы. Тем более что статистика в нашем случае – скорее симптом. Побóчка.

– Это как?

– Это, как если бы голубоглазые младенцы указывали на неизбежную катастрофу. Или, наоборот, на благоденствие.

– Так что ж… – Диана приподняла телефон и пристально, как на собеседника, взглянула на него. – Катастрофа или благоденствие?

– В смысле?

– Ну, вы на что ставите?

– А вы хотя бы даете себе отчет, почему заступаетесь за это… за него? – спросил капитан-лейтенант.

– Я заступаюсь? – Диана отвела руку, и телефон ударился о стеллаж. – Я – заступаюсь?

Капитан-лейтенант подул в трубку.

– Вспомните, каким тоном вы спрашивали меня, что нам нужно.

Она подошла к двери и разглядывала какую-то наклеенную картинку.

– И каким?

– …Да и бог бы с ним… с тоном! – закашлялся капитан-лейтенант. – Вас, женщин, иногда не поймешь вообще, а тут вы понимаете, что действуете по схеме? Вы оскорбляетесь моей заботой о вас, а это – эта схема – вас не оскорбляет?

Диана продолжала разглядывать картинку – какие-то черные деревья, луну.

– О чем вы?

– Да вы же любите – кого или что там себе ни вообразили – любите! – выпалил Шабер. – Прислушайтесь к себе! И не подумайте, что я какой-то сверхпсихолог – нет, а это все та же схема, по ней я могу рассчитывать вас, как дважды два! Но только учтите: это не любовь. Потому что нельзя считать любовью тягу бабочки к лампочке. Я не знаю, как там с бабочками, – но в этом случае мы стоим перед тем, что и называется статистической аномалией. Мы можем только описывать ее, и наша задача – спасение подобных вам…

– …бабочек, – договорила Диана, вспоминая бабочек, вившихся над продырявленным почтовым ящиком.

– Что?

– Вы долго готовили речь? Это тоже по вашей схеме?

– Диана, у меня дочь ваших лет, и я представляю, как вы…

– А мне плевать, что вы представляете. – Она задыхалась от гнева и уже едва сдерживалась, чтоб не кричать. – И нету у вас никакой дочери. У вас есть только ваша схема. Но только позавчера… – Подавившись, она договорила задушенным полушепотом: – …вы забыли сказать этой схеме… или кому там… чтоб она не стреляла в меня… черт вас всех…

Больше сдерживаться она не могла и, размахнувшись, со всей силы бросила телефон об пол, а так как он всего лишь зазвенел, треснул и не разлетелся на части, подобрала его и выкинула в окно.

* * *

Потом до самого вечера она сидела в игровой, тиская в руке теннисный мячик. Ей было слышно, как полицейские вошли в вестибюль и как закричал молодой человек, когда его стали вытаскивать во двор и бить. «Но я же… но вы…» – пытался оправдываться он, и упирался, и опять кричал от боли и ужаса, и его продолжали бить.

– Сволочь! – вдруг раздался другой, низкий, взбешенный голос. – За ухо укусил, сволочь! – И тотчас – звук удара по мягкому, захлебнувшийся звериный выдох. В конце концов несчастного увели (или утащили – что-то волочилось по аллейке), и наступила тишина.

Во всем ее теле была усталость, ощущение парения, будто она отдыхала после тяжелой работы. Ей казалось, она продолжает давить в пальцах мяч, но она не видела, что давно обронила его и давит ногу над ушибленным коленом.

* * *

– …Я понимаю: смертию смерть поправ, и все такое, – услышала она незнакомый голос, когда спустилась в вестибюль. Голос доносился из коридора, но звучал в каком-то смежном помещении, скорее всего, в детских покоях. – Но скажи: какого черта? Восстание из мертвых, прилюдно – ура! – все эти бинты, ленточки, запах. Зачем, ей-богу?

Она остановилась у стола.

– Понять нечто, – продолжал голос сосредоточенно, – значит довести – да хотя бы и низвести, как хочешь, – это нечто до уровня моих мозгов.

Зеленое сукно стола было испачкано высохшей землей. В тарелке лежала странно изогнутая, как будто оплавившаяся стальная вилка. Приемничек исчез.

– …то бишь понять – значит упростить? – всплыл слабый, с хрипотцой, голос Хирурга.

– Да, – ответил неизвестный собеседник. – Понять – значит упростить. А как же?.. Что-то знакомое, кстати. Откуда это?

– Если тебе кажется логичным, Феб, что днем светит солнце и на морозе вода становится льдом, то это не понимание. Это только привычный тебе порядок вещей. И порядок этот чужд и непонятен тебе ровно настолько, насколько невообразимы погоды внутри какой-нибудь черной дыры. Понять – всего только исказить… – Хирург говорил не торопясь, покашливая и как будто с полным равнодушием к тому, слушают его или нет.

«Феб», – повторила про себя Диана.

Хирург продолжал рассуждать о чем-то еще, но с каждым словом все тише и медленней, словно засыпал.

– Осторожней, – вдруг сказал Феб.

Послышался шаркающий гром сдвигаемого стула.

– Черт…

Что-то ударилось об пол, и раздраженный голос Хирурга зазвучал как будто ближе:

– Ах, да брось, прошу… дай сюда… Ты ставишь истину с правдой на одной полке. Да только что для тебя хотя бы правда? То, что ожидаемо для тебя. И если я скажу, что сделал это, чтобы выбить дурь из голов, то ты посчитаешь это отговоркой.

– Конечно, – спокойно отозвался Феб.

– Да почему?

– Дури из голов это не выбило.

– Вот! – обрадовался Хирург.

– Значит – отговорка?

– Ты знаешь продолжение истории о Лазаре?

– Нет.

– А истории других воскрешенных?

– Нет.

– Ну так вот – не знаешь и не узнаешь. Потому что продолжения тут и быть не может.

– Почему?

– Потому что воскрешением заканчивается не только история воскрешенного, но и судьба, и жизнь, и смысл его.

– Я… – вздохнул Феб. – Знаешь, что-то не совсем… Извини.

– Дай сигарету.

Щелкнула спичка.

– Знаешь, – мечтательно произнес Хирург, – а на месте твоего начальства я бы гнал тебя взашей.

– За что?

– А ты номиналист. А при твоей должности это все равно что воровать. Но ты еще и забывчив.

– Ага, дело Безумной Греты?.. или этой… Марты? – догадался Феб.

– Не знаю.

– Сестричка ухлопала братца через день после того, как он вернулся из морга?

Хирург закашлялся.

– Может быть.

– Не то! – заключил Феб. – Братец не умирал, а провалялся в испорченном холодильнике в коме.

– Запах, – напомнил Хирург, – ленточки…

– Что?

– …бинты…

– Стоп, это же… – начал Феб, но не договорил. – Бинты и… ну и что? Да, она не знала, что он жив, – ну и что?

– Человек, несмотря на все его недостатки, – ведь это же, по-моему, твоя тема? – так вот, в любой ситуации человек стремится быть разумным…

– То есть как это? А что еще остается, как не быть разумным?

– Он разумен, поскольку автор своей среды. Но что, если среда перестает отвечать его понятиям?

– Он пересматривает свои понятия, – уверенно заключил Феб.

Хирург засмеялся.

– А иначе бы мы так и сидели в пещерах… – повысил голос Феб, пытаясь перекрыть смех. – Наука, прогресс, в конце концов…

– Так что, позволь узнать, ты тут делаешь? – спросил Хирург. – Пересматриваешь свое понятие среды?

– Нет, – тихо сказал Феб. – Могу тебя успокоить. Прогресс…

– Ах, ладно! – оборвал его Хирург. – Все твое понимание прогресса и заключается в том, что ты не живешь в пещере.

– А твое? – раздраженно спросил Феб.

– Открою тайну – тебе одному: понятия не имею, что это такое и с чем это едят.

– Что?

– Прогресс. – Хирург шмыгнул носом. – Ну разве что – человека убить проще стало? Нет?

Феб молчал.

– Нет? – повторил Хирург.

– Это… всегда было просто, – отозвался Феб.

– Нет, это всегда было не просто. Ударить человека мечом или топором – это всегда было не просто. И уж куда сложнее, чем давить на гашетку.

– Ну, значит, перевооружаемся. Что там? Топоры?

Хирург вздохнул.

– Скажи, и вот вас всех так учат думать?

– Как?

– Не получилось одним концом – хвататься за другой?

– А что?

– Да что тут скажешь.

– Да что, что ты скажешь?! Думаешь, я ничего не вижу?.. А что я могу? Я даже не имею права разговаривать с тобой! Ты знаешь об этом?

– Да.

– А знаешь, к чему приравнивается должностное преступление по моему отделу? И что за мной, за всей моей… Что ты вообще знаешь, как не попрекать меня тем, что я не с тобой, а на своей должности?.. – Отбросив стул, Феб прошелся по комнате. – Ей-богу, что ты, что мой шеф – два сапога пара! Призывы к пониманию! Да черта с два! Единственное, до чего вы нисходите, так это просите верить вам на слово. А как я могу верить? Стоит же мне оступиться – что в моем положении более чем естественно! – как сразу выясняется и мое несоответствие должности, и прочая, и прочая.

– Феб, ради бога, извини, – попросил Хирург вполголоса. – С твоих слов выходит, что ты работаешь и на своего шефа, и на меня.

– Ах – как угодно! – Феб снова принялся ходить. – Как угодно! Перед шефом я выгораживаю тебя, перед тобой – шефа. Фигаро там, Фигаро здесь.

– Скажи, ты любишь меня? – спросил Хирург.

– То есть? – остановился Феб.

– Я хотел сказать – как ты относишься ко мне? Ну, по-человечески.

– В смысле?

– Ну, допустим, мог бы заслонить от пули? Я понимаю, как это странно, но ты не торопись.

На минуту воцарилось молчание, слышалось только задумчивое покашливанье. Со стороны улицы, откуда-то из-за дороги, доносился хлопающий шум, как будто над землей билось огромное полотнище.

– Нет, – сказал Феб, переведя дух. – Уволь. А почему спрашиваешь?

– Потому что предает только любящий.

– Что?

– Ну а что ж? Как равнодушный может предать? Оттолкнуть может, убить может, а предать – нет. Руки коротки.

– То есть?

– То есть предаешь только то, во что вкладываешь всего себя.

– Не понимаю.

Хирург усмехнулся.

– Помнишь анекдот про медведя?

– Какой?

– Один охотник кричит другому, что поймал медведя, а тот говорит, давай его сюда. На что первый…

– Ах, – вспомнил Феб. – Первый отвечает, что не может двинуться, потому что медведь не пускает.

– Только в нашем случае притчу нужно усовершенствовать.

– Как?

– Второму охотнику отвечает не первый охотник, а второй медведь.

– И куда делся первый?..

По саду пронесся ветер, с пола взметнулась бумага. Диана почувствовала, как ее халат прилип к спине и к ногам. Она не слышала, что ответил Фебу Хирург, но Феб громко рассмеялся после этого, а затем она увидела его в коридоре.

Энергично встряхивая плечами, он шел ей навстречу, и смех его убывал так же скоро, как быстро преображалось выражение веселости на открытом лице в неподвижную и страшную маску злобы. Табличка на лацкане пиджака вспыхивала плоскими бликами. Диана узнала в нем человека в штатском, который отчитывал полицейских у калитки. Это было так неожиданно, что она хотела поздороваться. Феб улыбнулся ей как своей хорошей знакомой, однако, поравнявшись, перестал улыбаться, процедил сквозь зубы:

– Беги отсюда, дура… – и, пройдя мимо, больно сдавил руку.

* * *

С темнотой ощутимо похолодало.

Диана сидела с яблоком и хлебом в руках в темной столовой. Во всем доме не раздавалось ни звука. Дождь копошился в листве.

В душевых, не включая света, она пустила горячую воду в крайней кабине и, давая время, чтобы сошла остывшая – «плывун», как почему-то говорил сторож, – решила пройтись вокруг дома.

Над центром города полыхало электрическое зарево. Струи дождя висели в нем, как нити в киселе. Там же, в центре, если прислушаться, можно было различить плоский, шипучий шум машин. Ни в одном из окрестных зданий не было освещенных окон. Лишь над огороженной кучей обломков снесенного дома тлел насаженный на жердь фонарь. Эта унылая, сдобренная дождем картина захолустья до того не вязалась с электрическим заревом, что Диана вообразила, будто смотрит на город из-под воды. И, точно выказывая кому-то свою независимость, смелость, она вышла за калитку и встала среди дороги.

Может быть, она и предполагала последствия своей выходки – немедленный арест, наручники, свет в глаза, – но никак не то, что обнаружилось. А именно: в руках у нее по-прежнему было яблоко с хлебом, и находилась она не на дороге, а в столовой. Какое-то время она не смела пошевелиться и глядела на руки как на что-то чужое, даже враждебное ей. Она понюхала хлеб и яблоко, положила их на стол, затем, стараясь держаться тени, быть незаметной (для кого?), снова (?) вышла из дома. Она решила запоминать каждую мелочь, но, миновав калитку, помнила только прилипший к асфальту аллеи, сплющенный окурок. Пустую улицу, пустые дома, дождь, зарево города и близкое небо – все это она тоже как будто вспоминала. В вестибюле раздался скрип пружины, предварявший бой курантов, и часы пробили один раз, половину одиннадцатого. Диана не сомневалась в своей догадке: римский циферблат с потемневшей позолотой шкалы и чуть косившими стрелками был перед ней. Еще дважды она повторила свою уловку, перебираясь взглядом от яблока к циферблату и обратно. Замещения эти не были мгновенными, но самого момента перехода схватить она не умела. Одно она уяснила наверняка: «причина подобоной медлительности заключалась не в том, что было невозможно быстрее двигаться, а в том, что как раз иное состояние ее, Дианы, и маскировалось спасительной неуловимостью замещений. Она спустилась в вестибюль – отсчитала все двенадцать ступенек обоих маршей, – сошла по крыльцу, миновала аллейку и встала за калиткой.

Расплющенный окурок был на своем месте. Феб бросил его, когда, оставив полицейских, которым устроил головомойку за бреши в оцеплении, направлялся к Хирургу. С полицией у него не заладилось с самого начала. То не хватало раций, то машин, когда же прислали машины, выяснилось, что недостает бензина, а люди не проинструктированы. Еще трудней оказалось внушить городским властям, что эвакуированный район блокируется на неопределенное время не только для зевак, но и для самих властей. После чего мэр собирался отказаться от нескольких миллионов компенсации, уже поступивших на счета муниципалитета. Из назначенного под снос дома с аптекой не хотела съезжать пожилая чета, в аптеке, как на заказ, нарисовался схрон амфетаминов, наркотик пришлось уничтожать на месте, во время сноса двое рабочих, таки урвавших порошка, оказались насмерть задавлены рухнувшей балкой, а в районный морг – как и в целом по району, согласно инструкции – была прекращена подача электричества. Но все это беспокоило его куда меньше, нежели уточнения режима секретности, спущенные из Центра за час до операции. То есть: никаких отчетов наверх до экстрадиции объекта, смена шифр-кодов каждые восемь часов, удвоенные посты скрытного наблюдения и отсутствие тылового подкрепления. Первый звонок в пожарную команду не был коммутирован именно по причине сумятицы в штабе. Второй, подобно манне небесной, пролился тогда, когда перестали ждать его и когда объект уже находился в детском саду. Разведчики, брошенные на территорию, о которой не имели никакого представления, помимо плана теплосети пятнадцатилетней давности, только чудом не покалечили друг друга. Короче говоря, если он и мог похвастать достижениями, то по преимуществу отрицательного свойства. Он орал до хрипоты, до боли в горле, костеря гвардейцев, упустивших Диану в городе и проморгавших ее на обратном пути. И ладно бы только Диану – ведь они умудрились прозевать ее ухажера, который исчез тотчас после того, как сдал им ее, и не решились допросить старуху, что последней разговаривала с беглянкой. Кто-то попытался прекословить ему, и Феб в сердцах ударил несчастного. Он уже плохо владел собой. После встречи с Хирургом ему передали приказ покинуть блокированный район для аудиенции. В клозете – спущенном вертолетом среди пустоши и в самом деле напоминавшем походную генеральскую уборную – воркующим шепотом было сообщено, что операцию необходимо форсировать. Что у него не два дня, а только один. Что вся анатомическая экспертиза должна быть произведена на месте. И что затем территория подлежит не обычному консервированию, а тотальной экстерминации. Заупокойные тоники этих летучек пробирали Феба до корней волос. Мало того что изнутри клозет был устроен по принципу исповедальной кабины – темное и тесное помещение со скошенным потолком разделяло зеркальное стекло с сетчатым отверстием на уровне лица, – было совершенно не понятно, почему эти разъяснения нельзя сделать с помощью обычной связи. Если собственные, даже наималейшие движения Феба отзывались то скрипом скамьи, то вибрацией в стенках, по ту сторону стекла не раздавалось ни звука, так, словно в зазеркалье и не было никого и голос поступал по эфиру, извне. Никого и никогда не видел он поблизости места аудиенции. Периметр охраны был удален от клозета метров на сто. Еще дальше ждала «вертушка». Никто и никогда не мешал ему заглянуть в кабину с обратной стороны, и никогда ничего подобного не приходило ему в голову. Лишь однажды во сне он решился нарушить табу, но, проникнув в клозет с обратной стороны, увидел все ту же пустую скамью, ту же конторку с зеркальным стеклом и услышал тот же шепот…

Диана обошла прямоугольный след в мокрой земле, оставленный клозетом. Взбитый вертолетными лопастями хлам трещал под дождем на кустах и мусорных грудах. Пахло гарью и известью. Что-то тут было не так, и ей понадобилось снова обойти дымящийся след, наступить на него и ощутить под пластом золистой глины перекопанный грунт, чтобы понять, что вертолет, доставивший сюда клозет, не увозил его обратно. С уходом Феба кабина была сначала изрублена в щепу и сожжена, затем перемешана с землей и залита хлорной известью. Люди в просвинцованных робах действовали второпях, поэтому несколько почерневших осколков зеркального стекла остались лежать на виду. Диана взяла один и потерла в пальцах – зеркало, разделявшее кабину, было обоюдосторонним.

Часы в вестибюле отзвонили одиннадцать. Из-за того, что сношенный механизм распределял силу пружины неравномерно, удары курантов казались приходящими с разного расстояния. Диана спустилась в душевые и закрыла воду. В мутном от пара трюмо, после того как отерла его кулаком, она увидела себя с большего удаления, чем ожидала, а когда посмотрела на свое отражение в упор, не смогла заглянуть себе в глаза. Она пробовала поймать собственный взгляд, однако соскальзывала с него так, будто пред ней было не зеркало, а изображение, передаваемое скрытой камерой. Она зашла в кабину, снова пустила воду и встала под душ.

Однажды в школе, опоздав на урок, она перепутала двери кабинетов и очутилась в параллельном классе. Распаренная беготней на перемене, она даже умудрилась проскользнуть к своему месту за партой, где обнаружила рыжего незнакомого мальчишку. Грохнувший со всех сторон хохот – которого не могла и не пожелала пресечь известная своей строгостью математичка, – грохнувший этот ужас был самым кошмарным переживанием ее отрочества.

Оглаживая волосы под потоком воды, она видела себя сейчас у запертой кухонной двери, которая не поддалась ей вчера. Потому что дверь была не заперта. Потому что, не обманись она тогда и надави дверную ручку вверх, как следовало, а не вниз, она бы сошла с ума. Она и теперь думала не о том, чтó ждало ее за дверью, а о том, что она рассчитывала там найти. Так, с легкостью трюкача, взгромоздившего на себя гору предметов, она расселила в кухне грохочущий класс, математичку, рыжего незнакомца и себя – задыхающуюся, растерянную после бега и тем не менее вот-вот готовую дать по довольной, разрезанной улыбкой до ушей веснушчатой роже.

Глава VIII

Маяк

Часть I

У Александра начинался новый семестр, однако он решил не ехать в университет, решил ни с того ни с сего, еще в постели, когда, проснувшись в полседьмого, прислушивался к сонному дыханию Магды под боком. Воспоминание о бурной ночи, когда княжна, пьяная и словно бы что-то имевшая сказать, вела себя развязно, даже покрикивала на него, – это воспоминание разозлило его до сердцебиения. Он глядел на холеную спину со следами шоколадных конфет, которые Магда разбрасывала вчера, не то изображая град, не то злясь на себя за то, что так и не решилась сказать, и удивлялся тому, как хорошо знал эту женщину и насколько чужой она казалась ему теперь. Как будто до сих пор он различал в ней какую-то томительную неясность, загадку, но вот загадка была разрешена, и на ее месте явилось капризное похотливое существо, посмевшее искать его взаимности.

Он накинул халат, вышел на крыльцо и глядел в сырой, помалу разбавлявшийся сумрак сада. Был дождь – несильный, но, кажется, не перестававший всю ночь. С козырька капало, брызги оседали на голых щиколотках, и Александр думал, как хорошо было бы оказаться на крыльце такого же небольшого дома, только где-нибудь в глуши. Постояв еще немного, он оделся, взял зонтик, но, осмотревшись, прислонил его к перилам. На аллее к нему присоединился Ллойд, отчего у Александра сразу оказались измараны штаны. До главных покоев он шел зигзагами, вынужденный то сторониться, то отталкивать игриво льнувшего пса. Когда миновали поворот к госпиталю, Ллойд даже не повернул в ту сторону головы, а значит, уже наведывался туда. С ночи продолжали гореть фонари, но свет их растворялся в прояснявшемся воздухе. Дождь иссякал, его как бы затирали звуки наступающего дня: шелест мётел по влажному асфальту, редкие голоса.

Позавтракав, Александр отправился в госпиталь, но в парке столкнулся с Иваном. Его высочество был обернут пледом, в тапках на босу ногу, волосы его растрепались, на мочке уха и на виске синели чернильные пятна. Упершись Александру ладонью в грудь, Иван даже не посмотрел на него, а молча взял за руку и потянул за собой. Александр беспрекословно пошел. Поодаль, на краю тисовой аллеи, он заметил няньку Ивана. Не смея двинуться с места, та мелко, в отчаянии водила сцепленными руками и оглядывалась, словно хотела звать на помощь.

– Ты мне нужен, – сказал наконец Иван.

Через несколько шагов он заметил, что нянька тоже сдвинулась за ними, встряхнул рукой Александра и заорал страшным надтреснутым голосом:

– Стой там, ты! Стой там!

Нянька охнула и замерла. Иван опять встряхнул рукой Александра, сжал ее, словно оружие, и пошел быстрей. Отвалившимся краем плед волочился по земле. Александр старался подстроиться под неровный шаг брата. Иван тащил его до бельведера. По пруду, рассекая клином пасмурную, присыпанную листьями гладь, плыла утка. В беседке Александр присел на скамью и, глядя на утку, ждал, пока задохнувшийся Иван устроится напротив, подоткнет под себя плед и отдышится. Бесшумная нянька явилась около балюстрадки и покорно, с ужасом, не замеченная Иваном, наблюдала за ними. Иван было почти совсем устроился и уже стал коротко посапывать, как всегда, делал, если собирался о чем-то просить, но вдруг спрыгнул на пол и опять заорал на няньку: «Да уйди, проклятая! Сколько тебе говорить! Я скажу, что ты меня по ночам будишь, вот! Уйди, уйди прочь!..» Нянька опять охнула, всплеснула руками и спряталась за каштаном.

Иван обернулся и продолжал кричать Александру:

– Ты мне нужен, потому что она… Да нет! – чуть не заплакал он, когда понял, что Александр смотрит в сторону няньки. – Не она, не она! Дурак!.. Не эта!.. Ты мне нужен, чтоб она не уезжала, а ее хотят везти, и ты им должен сказать, чтоб не увозили! Вот! Как не понятно! Она, она, не эта!

– Да кто же? – ошалел Александр. – Ничего не пойму. Не кричи.

Иван поджал губы и глядел на него так, будто услышал тяжелое оскорбление. «Ведь ему еще не делали укола», – подумал Александр. Иван погладил больное бедро, сходил за порог бельведера, подобрал какую-то веточку, вернулся и стал по частям обламывать ее.

– Постой… – начал Александр и осекся – вышло так, что они заговорили с Иваном одновременно, но в этот раз Иван не замолчал и не обиделся, а напротив, продолжал почти спокойно:

– Сегодня или завтра они хотят ее выписывать. А это невозможно. Потому что я… Потому что она такая, что я еще никогда не видел. Они полные дураки, ничего не понимают. Она оттого и выздоровела, что такая, и я начал, честное слово… а они хотят ее увезти…

– Погоди, погоди, – попросил Александр. – Кто ничего не понимает – врачи?

– Да! – опять закричал Иван и бросил в него переломанной веточкой. – Да!

– А когда она… выздоровела?

– Сегодня!

– И ты уже с ней виделся?

– Нет!

– Но как ты тогда говоришь, что она выздоровела? – Последние слова Александр договаривал как бы на излете – он видел, что длинная косая жила вырастает на шее Ивана. – Молчу. – Он поднял руку. – Прости.

– …Так скажешь? – обратился Иван почти с угрозой.

– Все, как захочешь, – пообещал Александр.

– Все? – Иван шагнул ему навстречу. Он еще хмурился, но имел уже дружелюбный, просящий вид.

– Все, – подтвердил Александр. – Позволь только уточнить кое-что.

– Ну давай, не тяни, не тяни!

– Она на самом деле выздоровела и может ходить?

– Да-а, – с гримасой одолжения выдохнул Иван. – Да-а-а!

– Так ты видел ее или нет?

– Да-а-а!! Да-а-а!! Доволен? Значит, договорились? – Иван огляделся. – Ее оставят? Я ведь скоро умру – ты поможешь? Ее оставят? Да?

– Господи, – ответил Александр, – конечно, помогу. Что ты такое говоришь…

Иван наступил в знак примирения ему на ногу и, подхватив плед, радостно подпрыгивая, побежал из бельведера.

Александр остался сидеть на месте. Положение его представлялось ему глупым и комичным, но все же он не мог не видеть его выгоды: помощь, которой он не ждал, пришла с той стороны, откуда ждать ее можно было еще меньше. Зная манеру общения брата с женщинами (именно с женщинами, никогда – с девицами, тем более со сверстницами), с теми, что начинали нравиться ему, Александр был уверен, что Иван не преминет и тут воспользоваться своей нехитрой тактикой флирта, то есть станет сватать свою избранницу ему. Именно так во Дворце появилась Магда, пускай они теперь с Иваном были враги.

Глядя на воду, Александр неожиданно и как будто удивляясь собственному спокойствию, подумал: «Он уже торгуется собственной смертью…» На дорожке, ведущей к бельведеру, он увидал Ллойда. Тот стоял, слегка склонив голову набок, и внимательно, как бы непонимающе смотрел на него. Взгляд этот не понравился Александру, он даже решил, что Ллойд вот-вот залает на него.

– Ко мне, – позвал он.

Ллойд не двинулся с места, еще как будто размышляя – залаять или нет.

– Ко мне! – повторил Александр.

Ллойд, уступая, сделал неуверенное движение ему навстречу, но тут же, точно увидал что-то в другой стороне, с наивно-игривым видом сорвался прочь. «Вздорный пес», – подумал Александр. Ему делалось стыдно своего настроения. Оттого он и решил повременить с госпиталем, что хотел собраться с мыслями. Однако он не мог не только успокоиться, но был уже не в силах попросту держать себя в руках – так, начав с выговора камердинеру, который сказал, что княжна «вставать не желают, им плохо, кричат», кончил тем, что, вспомнив ни с того ни с сего о разбившемся докторе, послал за Андреем. То есть все-таки надумал ехать в город.

* * *

Показавшись для объяснения в университете, он заговаривал со всеми, кто встречался по пути, знакомыми и незнакомыми, и даже вручил кому-то сувенирный медальон. Погода будто вторила его воодушевлению – тучи разносило, между крышами, поджигая их по гребням, протискивалось лучистое солнце, мокрые тротуары блистали и курились.

На Факультете Андрей не мог добиться ничего по делу разбившегося врача и достиг лишь того, что соответствующий запрос был отправлен в дорожную полицию. Но и ответ из полиции задерживался. Тогда Александр предложил съездить за ответом самим, благо все было под боком. Андрей не возражал. Он только попросил минутку и побежал из вестибюля, где они находились в плотном кольце факультетских чинов, позвать кого-то, кого именно – Александр не расслышал. Четверо его гвардейцев с трудом сдерживали все возраставшую толпу, и он был вынужден вернуться в машину.

Андрей пришел не один, а с каким-то всклокоченным человечком. У того было мясистое лицо добряка и престранный наряд – балаганного вида куртка со множеством карманов, с толстыми подкладками на плечах, с буфами на предплечьях и с просторным, как мешок, капюшоном. Человечек этот не узнал Александра, только мимоходом, как с охранником, поздоровался с ним и продолжал разговор с Андреем.

– …и главная его заповедь была не та, что привыкли думать, – тараторил человечек, Андрей с улыбкой подталкивал его в сторону Александра, но человечек был так увлечен, что запросто обращался и к Александру. – Главная заповедь была та, что он призывал не давать клятв вообще. Не клянитесь вовсе – вот его слова. Ни небом не клянись, потому что оно престол Божий, ни головой своей, потому что не можешь даже одного волоса сделать седым или черным… А знаешь, – вдруг засмеялся он, наддав Андрею локтем, – Корнилий-то что учудил? Выклянчил бюллетень, гипс на задницу и путевку на острова – поправлять пошатнувшееся здоровье! А?

Взглядом Александр показал Андрею, чтобы тот не мешал человечку – было это правда или только почудилось ему, но Андрей, хотя и улыбаясь человечку, досадовал на его болтовню.

Департамент дорожной полиции не относился к зонам безопасности, отвечавшим требованиям августейшего присутствия, посещение его цесаревичем требовало подготовки, которая не могла быть проведена за то время, пока кортеж ехал от Факультета. Поэтому Александр остался дожидаться Андрея и забавного человечка в какой-то квартире, называвшейся штабом, в одном из домов неподалеку. От нечего делать он стоял у окна и смотрел на улицу. Но скучал он недолго. Не прошло четверти часа, как Андрей с человечком вернулись.

– Ничего про то, что ты думаешь, – сказал Андрей с порога, подошел и тоже выглянул в окно.

Александр усмехнулся.

– А что´ я думаю?

– Ты думаешь… – Андрей посмотрел назад на человечка и гмыкнул: – Вы думаете, тут убийство.

Забавный человечек стоял в дверях и не смел пройти в комнату. На взгляд Александра он ответил поспешным и угловатым поклоном. «Раскрыт», – понял Александр, кивнул человечку и заметил Андрею:

– Я не называл это убийством.

Забавный человечек бесшумно приблизился к ним и встал за спиной Андрея – так, чтобы заслониться от Александра.

– Нет, погоди, – сказал Андрей. – Ты… вы не поняли… Я ведь… то есть и они тоже отрабатывают версию убийства.

– Кто?

– Полиция. Машина взорвалась на ходу.

– Девяносто километров в час, – подал голос человечек.

Александр отвернулся к окну.

– Что-то нашли?

– Нет.

– А экспертиза?

– Видите ли, – опять решился заговорить человечек. – Экспертизы-то и не было еще. То есть я хочу сказать, дело запущено обычным полицейским департаментом.

– Ты про что? – спросил Андрей.

– Насколько я понимаю, – пояснил Александру человечек, – погибший, этот доктор, много лет состоял при дворе…

– Ага, – перебил Андрей. – И этим делом должны заниматься мы?

– Хотя бы держать на контроле.

– А мы что делаем?

– Но они даже не знали его имени. Мы были им как снег на голову.

– И что?

Александр толкнул Андрея локтем.

– Так что у нас есть?

Человечек пожал плечами.

– Машина взорвалась на ходу. Топливный бак. Ну, говорят, что бензобак.

– Мог он, например, не почувствовать запаха? – Александру вдруг вспомнились таблетки, которые глотал доктор у калитки госпиталя.

– Что вы имеете в виду? – уточнил человечек.

– Ну, какая-нибудь болезнь, притупление обоняния?

Человечек стал что-то объяснять о насморке, но Александр перестал слушать его. Он вспомнил полоску с императорской символикой – «ленту безопасности» – на багажнике машины доктора.

– Вспомнил, – сказал он. – Накануне доктор был во Дворце. В багажнике у него были какие-то таблетки. Ему стало плохо. Багажник пришлось открыть, сорвать ленту. Я обещал позвонить на пост, но не позвонил, забыл.

– И что? – спросил человечек.

– Не знаю.

– То есть его осматривали снова и должны были что-то найти? Вы это имеете в виду?

– Ага! – воскликнул Андрей.

– Нет-нет, – отмахнулся Александр. – Второй раз смотрели не с тем, чтобы что-то найти, а наоборот.

– Что?

– Ну, что-то установить. Не знаю.

– На посту? – выпучился Андрей.

Смешной человечек непонимающе, совсем по-детски смотрел на них, будто они говорили на каком-то своем языке.

– Я пошутил, – сказал Александр.

Андрей взглянул на него.

– Пошутил?

– Мы можем поехать к нему?

– К кому?

– К доктору.

– Зачем?

– Прошу тебя.

– Не знаю…

– Прошу тебя, – тише, чуть не с угрозой, повторил Александр.

* * *

На звонок в двустворчатую, как в заведении, дверь докторской квартиры Андрею открыла горничная с заспанным лицом. Даже не взглянув на визитеров, она сказала проходить и удалилась в комнаты. Андрей и человечек переглянулись. Прихожая напоминала больничную приемную. Дверь в кабинет была приоткрыта. На мгновенье Александру стало не по себе – из-за двери слышалось покашливанье, шум пролистываемой бумаги, и он подумал, что сейчас увидит доктора. Однако к ним вышел незнакомый человек. Невысокий, плотного сложения, в спортивном костюме, он отряхивал с коленки пыльное пятно и улыбчиво хмурился. На минуту между ними завязался пустой разговор. Человек не приглашал никого в кабинет и, продолжая обмахивать колено, стоял в дверях комнаты и ждал, когда его гости объяснят цель своего визита. Все разрешилось каким-то неуловимым словом – неуловимым, впрочем, для одного Александра, который совершенно пропустил момент, когда человек в спортивном костюме и Андрей выяснили свою принадлежность к Факультету. Потом с рассеянной улыбкой Андрей увлек Александра в кухню, шепнул ему оставаться здесь и не подходить к окну, вытащил из-под пиджака пистолет и вернулся в прихожую.

– К стене, – услышал Александр его приглушенный голос.

– Но… – попытался было возразить человек и с придыханием вскрикнул, после чего задышал тяжело и часто.

– Стоять, сволочь, – пригрозил Андрей и стал набирать номер на своем мобильном.

Александр глядел в стену и не столько прислушивался к тому, что происходило в прихожей, сколько спрашивал себя, что он тут делает. Через несколько минут за человеком в спортивной форме приехала машина. Очевидно, если бы не присутствие цесаревича, короткой перепалкой между полковником, явившимся за своим подчиненным, и Андреем дело бы не кончилось. На прощанье полковник козырнул Александру так, словно был ничуть не удивлен его присутствием в квартире.

– Чушь какая-то, – сказал Андрей. – Нас или подстраховывают, или ведут.

– Кто? – удивился Александр.

– Господин первый советник, например.

– Зачем?

Андрей оправил пиджак поверх кобуры.

– Не знаю…

– А вот посмотри-ка, что тут такое! – раздался из кабинета призывный голос смешного человечка.

Александр вошел в кабинет первым, заставив сидевшего за столом человечка опустить лист бумаги, который тот с победным видом держал обеими руками над головой и так, очевидно, встречал Андрея.

– Что это? – сказал Андрей.

– Это… – Человечек снова сконфузился. – Простите, ваше высочество…

– Так что? – спросил Александр.

Андрей хотел взять листок, но человечек убрал руку за спину и обернулся к Александру:

– Вы не против, я зачитаю?

– Андрей… – Александр сел в кресло у стола.

– Так вот. – Человечек положил листок перед собой на стол. – Это копия, забытая, скорей всего, нашим, или, вернее, – он кивнул Андрею, – вашим спортивным коллегой. Верней, – человечек поднял листок и показал его Александру с обеих заполненных сторон, – копия документа. Который составлен, как я понимаю, на древнегреческом. И его перевод.

– И зачем? – спросил Андрей.

– …Прелесть оригинала в том, – человечек не слушал его, – что, хотя это древнегреческий, но написано гелевой ручкой…

– То есть тоже копия? – уточнил Александр.

– Вряд ли.

– Ну, так как – ты будешь читать или?.. – снова не стерпел Андрей.

Прокашлянув, человечек перевернул лист и с расстановкой прочел:

– «Мы, настойчивая (в скобках: упрямая), – это не то, что мы вспоминаем о себе. Между памятью и воспоминанием лежит такая же пустыня, как между событием и папирусом (в скобках: свидетельством)…» Далее – неразборчиво. – Переведя дух, он взглянул на Александра.

– Все это хорошо, – хмыкнул Андрей. – И что?

– А то… – Человечек ткнул пальцем в угол листа. – Смотри.

Андрей заглянул в листок и без разбору читал:

– Источник: отд. номер один сл. каф. Шабер. Адр. док.: арх. номер девять фонд номер один ед. хран. номер триста три. – Он оглянулся на человечка. – И что?

– Шабер, – вкрадчиво вторил человечек, Андрей непонимающе посмотрел на него, тогда человечек снова припечатал листок к столу: – Первый отдел следственной кафедры ФБ, старший агент Шабер. В миру – Лембке. У кретина Корнилия – в конверте под сургучом. Забыл?

У Андрея загорелись глаза. Он схватил бумажку. Александр кашлянул в кулак. Андрей зло, словно хотел пригвоздить к стулу, взглянул на человечка и протянул Александру листок:

– Это тот, что вел смертника.

Александр приложил листок к ноге.

– И при чем тут доктор?

Андрей развел руками. Александр перевел взгляд на человечка.

– Сия тайна велика есть, – ответил тот. – Но, скорей всего, наш спортивный друг интересовался именно этим.

– Именно чем? – не понял Андрей.

– Связью доктора и папируса.

– С чего?

– С того… – Человечек подвинул на центр стола толстый журнал в кожаном переплете. – Папирус был вложен сюда.

– Что это?

– Учет пациентов.

– Постой, ты хочешь сказать… – начал Андрей, но человечек перебил его:

– Нет. Ни августейших имен, ничего такого.

– Тогда выходит чепуха, – заметил Александр. – Папирус спортивному другу нужно было сверять с журналом, который у доктора в дворцовой канцелярии, в попечительском совете, а не здесь.

– То есть вы, – смущенно заключил человечек, – уже заранее знаете, что кто-то наводит мосты между папирусом, доктором и Дворцом? Доктор, конечно, может быть звеном между Дворцом и папирусом, но мы не знаем ни того, как папирус связан с самим покойным, ни того, что представляет собой этот документ.

– Ну, не бином… – отмахнулся Андрей.

– Папирус – единица хранения из первого фонда ФБ, – тихо сказал человечек.

– И что?

– Класс допуска «1с».

– И что? – повторил Андрей.

Человечек, точно обжегшись, встряхнул рукой.

– А то, что выше – только… – Он не договорил, как если бы и в самом деле испытывал боль.

Андрей хмыкнул.

– Что на этот раз?

Человечек завозился на стуле.

– Ничего. Я на это… седьмое небо не полезу. И тебе не советую.

– Ну и увольняйся к черту. Парик и клавиши у тебя есть, с голоду не пропадешь… С девкой проще договориться по делу.

– Андрей… – укоризненно сказал Александр.

– А вот и прекрасно, – объявил человечек, ничуть не обидевшись. – Вот и договаривайся с девкой… – Он шевельнул бровями. – Тем более допуск у нее имеется.

Андрей поворотился к нему.

– У кого?

– Сам знаешь у кого! – закричал человечек в сердцах. – Прописывай ее на Факультете и работай с ней! А меня, уж так и быть… – Не в силах усидеть на месте, он вскочил из-за стола и принялся мерить нервными шагами угол, задевая на ходу большой лаковый глобус на треноге. – Договориться по делу! – продолжал он кричать хотя и тише, но с большим раздражением, чуть не со злобой. – Да если бы это было дело! Вечер воспоминаний за казенный счет – вот что это за дело! Да и ладно бы так! Ты сам-то можешь сказать, сколько раз после одного и другого допуска тебя могли убить?.. Так нет же, тебе и этого мало, тебе еще хочется последнего допуска! Ну, коли хочется – пожалуйста, развлекайся, только я тут при чем? При чем здесь другие, которые уже убиты и которые могут быть убиты только из-за того, что ты, видишь ли, не в ладах с прошлым?.. – Запнувшись за треногу, человечек чудом успел подхватить глобус и еще секунду-другую держал его, точно голову ненавистного существа. – И вот опять же допуск… неужели ты думаешь, что эта чертова бумажка, этот папирус – под грифом «1с», – что он мог просто так остаться забытым на столе? Ты вообще понимаешь, чтó происходит?

– И что´? – тихо спросил Андрей.

– А то´ происходит! – Человечек прихлопнул ладонью по книге учета пациентов. – То, что если бумажку эту и в самом деле забыл наш спортивный друг, то мы можем пожелать ему царствия небесного. Но я с трудом представляю такую забывчивость у типа c таким допуском. Скорей всего, бумажку эту сунули тебе так же, как Фантома и Шабера, – чтобы ты и дальше колотился головой в гроб, но, чтобы в этот раз уже достучался наверняка! Ты, святая простота, думаешь, подруга твоя получила допуск только потому, что ее пожалеть решили и тебя испугались. Да черта с два – пожалели! Черта с два – испугались! Допуск ей дали, чтоб подразнить тебя и если не угробить, то пустить ложным следом – мимо Фантома и автобуса, в археологическую экспедицию, под землю, в раскоп, с глаз долой! Вот что такое это все, святая ты простота!..

Выдохшись, человечек сел обратно за стол, глянул на Александра и, сопя, стал промокать рукавом взмокшее лицо. Александр посмотрел на Андрея, который, как будто виновато ухмыляясь, стоял у окна.

– Вы ошибаетесь, – сказал он, – если думаете, что Андрей ведет это расследование по прихоти. Вам сказать, ктó распорядился о его участии?

Человечек привстал и помотал лысоватой головой.

– Тогда скажите, – продолжал Александр, – вы намерены дальше работать в условиях нового допуска?

Человечек молча кивнул.

– Вот и прекрасно.

Часть II

Йо, после своей выходки пропадавший неизвестно где четыре дня, объявился только с тем, чтобы передать, да и то курьером, почтовый адрес Шабера. Андрей распорядился найти хранителя и, когда того привели в факультетский офис, потребовал полного отчета. Йо отпирался недолго. Сообразив, что Андрей не собирается выяснять отношения, он вновь заявил, что считает папирус провокацией с целью запутать расследование дела об автобусе. Андрей сидел в кресле за своим массивным столом, в то время как Йо устроился на шатком стуле напротив. Молча глядя на него, Андрей вынуждал Йо страшиться неловкости общего молчания и говорить то, чего тот говорить не собирался. Так, Йо уточнил, что Кристианс является самым заселенным островом Северной гряды, бывшим оплотом поповской фронды; потом, решив, что Андрей не понимает, о чем речь, сказал, что фрондой в архиве принято называть Островную смуту. Андрей прекрасно знал, что такое и Кристианс, и фронда, однако продолжал молчать. Йо, уже начинавший возиться на своем скрипучем стуле, сказал, что пытаться достать Шабера в таких условиях – затея пустая, опасная и преступная. Андрей спросил, какую опасность Кристианс может представлять сейчас, по прошествии семи лет после мятежа и по восстановлении большинства миссий. Этот вопрос стал последней каплей в чаше терпения Йо и последними словами Андрея во всем разговоре. Отныне Йо не требовалось ни наводящих вопросов, ни даже собеседник как таковой. Вскочив со стула, он бегал по кабинету с сокрушенным видом учителя, который не столько дает своим нерадивым ученикам урок, сколько возмущается тем, как можно не знать всего того, что известно ему…

Папирус пришел на Факультет обычной почтой два с половиной месяца назад, безо всякой записки, если не считать таковой шифр самого Шабера с обратной стороны. При этом пока не получается установить отправителя. Шабер, который занимался расследованием махинаций в филиале Рождественского комитета, исчез за неделю до того, как письмо, судя по штемпелю, было отправлено с Кристианса. И хотя его отпечатков на конверте нет, один из информаторов смог и опознать его, и выяснить, что по приезде на Кристианс он жил в гостевом доме католического прихода. Спрашивается, какая вожжа попала под хвост пожилому служаке, что тот бежал из ФБ, и не куда-нибудь, а под крыло клоповника, который сам же и вел? Да и ладно бы, если бежал куда подальше, за границу, но почему – сюда? Ответов нет, есть предположения, но даже если заниматься догадками, вспомнить кое-что из прошлого придется. Поповской вотчиной Кристианс был от века, попы и поименовали его в свою честь, и ничем, кроме размеров, не выделяться бы ему среди островов гряды, если бы не две мирские напасти – войны и кладоискатели. Первому лиху он обязан линией береговой артиллерии, второму – рванувшими позже мощами некоего доисторического святого, чуть не самого Патрика. Мощи тем и рванули, что дали начало паломническому буму и попутным приятностям капитального строительства. К пяти исконным лютеранским и православным церквам всего за каких-то двадцать с небольшим лет прибавились десять новых соборов. И не обычного новостроя, а достойных сравнения с Константинополем или Севильей. Причем шесть из этих десяти – римско-католические, коих на острове не было отродясь. За соборами потянулись гостиницы, за паломниками – туристы, за туристами – все прочие праздношатающиеся. Верней, праздноплавающие и празднолетающие. Потому как тут однажды и рвануло. Из музейного противодесантного орудия на мыске бухты. Кто зарядил пушку фугасным снарядом и выстрелил по парому, допустив лишь мизерный недолет, – ошалевшие от вольницы матросики в отпуску, отбившиеся от экскурсии школьники, уставшие от богослужений дьячки, – выяснить не удалось, хотя после инцидента Факультет носом рыл остров. Но, в принципе, и не важно даже, кто стрелял. Хуже, что остались под спудом все прочие детали – то, каким образом выставочная трехдюймовка оказалась в боеготовом состоянии, то, откуда в музейном пороховом погребе взялись боевые снаряды, и то, почему еще десятки артиллерийских позиций на острове были восстановлены так же подвижнически. Шутки шутками, а эти батареи держали под прицелом все пути вокруг Кристианса, все фарватеры, комплектовались не только трехдюймовками, но и башенными системами калибра триста пять миллиметров, способными пустить ко дну средний крейсер. Подрядчики-реставраторы кивали на заказчиков-краеведов, заказчики – на военных, генералы – на мирные договора и приказы о выведении за штат Минобороны всех военных объектов на острове. Короче говоря, виноваты были все и был не виноват никто. Но такая ситуация не устраивала Факультет. Ведь если бы не нашлось подозреваемых, то козлов отпущения стали бы искать на самом Факультете. Во-первых, военная контрразведка, что курировала выведение за штат фортов, подчинялась ФБ; во‐вторых, даже если бы Факультет не имел к армии отношения, гонку гражданских вооружений на Кристиансе он проглядел все равно. Нет смысла гадать, что именно вызвало беспорядки: излишняя ретивость агентов, закрытие экспозиций, разорение бизнеса, кормившегося при музеях, рост преступности, вызванный тем, что хороводы любителей военной старины в одночасье распались праздной толпой. Да и какая разница? Главное – однажды мы продрали глаза и поняли: пока мы, как лунатики, ходили без сознания, воображая, будто ловим злоумышленников на своей территории, на самом деле все было с точностью до наоборот. Злоумышленниками были мы и на чужой территории. И не просто на чужой – на враждебной территории. Трое погибших, семеро взятых в заложники, около десяти покалеченных агентов – за одни сутки мятежа! Таких потерь Факультет не нес даже в военное время. И такого позора тоже не имел. Однако это были цветочки. Пока в Генштабе обсуждали меры по усмирению бунтовщиков (одну другой краше, от военного положения до войсковой операции), сразу в трех столичных приемных Факультета объявились парламентеры в рясах. Хотя ходоки-иерархи были разного вероисповедания, при расхождениях в деталях предлагали одно: немедленное освобождение заложников и замирение острова – «с Божьей помощью, местными силами» и при условии «неотмщения лихоборцам». Батюшек выслушали, проводили с богом и не вспоминали про них, пока не подоспели новости об отпущенных заложниках, всех семерых. Только затем мы взялись поднимать архивы причтовых донесений, шерстить самих поп-информаторов, запрашивать банковские и налоговые базы по приходам и музеям – в общем, все. Взялись и прослезились. Мало того что фортификация со всеми ее казематами и артиллерией стала восстанавливаться заодно со строительством храмов, так еще финансировалась из одних источников. И как финансировалась! Сметная стоимость реставрации одной позиции колебалась от полумиллиона до четырех с половиной. Всего же таких позиций на Кристиансе было воссоздано двадцать три. Не считая окопов, дотов, подземных коммуникаций, да и бог знает чего еще. Спрашивается, на кой черт? Мощи оборонять? От кого? Возведение храмов и ремонт фортов оплачивались Святым Престолом, причем всех без исключения фортов и всех без исключения храмов, не только католических, и деньги схизматикам поступали по таким схемам, что тут наши инспекторы до сих пор концов собрать не могут. Тем не менее Факультет вел консультации с батюшками. Нам это было нужно, чтобы протянуть время и прийти в себя, Генштабу – чтобы выработать план действий, состоявший по большому счету в героическом отказе от каких бы то ни было действий вообще. И вот тут – слово за слово, ум за разум – стали выскакивать такие коленца, от которых даже у факультетских старожил глаза лезли на лоб. Оказывается, на Кристиансе ожидали второго пришествия Христова. Не более и не менее того. И не с бухты-барахты, а по итогам системных наблюдений, как то: затмения светил, моровые язвы в виде коровьего бешенства и птичьей инфлюэнцы, азиатские моретрясения, военные слухи и умножение беззаконий. И главное: явление воочию врага рода человеческого. В чьих опричниках, как нетрудно догадаться, островитяне видели агентов Факультета. Но тема встречи со Спасителем была не главной на проповедях в храмах Кристианса. Оперативная проверка показала, что все это было только прикрытием для призывов к отпору «слугам и строю Сатаны», государству то есть. Тут Факультету пришлось реагировать быстро и жестко. В течение двух суток была проведена операция по выдворению с острова всех церковных чинов старше причетников. В Имперскую консисторию, в Имперскую патриархию и в Ватикан отправили видеозаписи крамольных проповедей и письма с требованием рукоположения новых священников. В случае если подстрекатели к бунту не будут расстрижены, прокуратура обещала начать их уголовное преследование. Буря, которую ожидали после этого на Кристиансе, грянула за пределами империи. И какая! В некотором роде она продолжается и по сей день. Да, уже не предлагается изолировать деспотию, но введенный против нас еще тогда, семь лет назад, режим скрытых санкций действует до сих пор. И был он, конечно, инициирован буллой о наложении интердикта. Истерическая реакция Святого Престола, который, в отличие от лютеран и православных, отказался идти на уступки, понятна, если оценивать ее с точки зрения финансовых потерь. Но если спросить себя, зачем понадобилось вбухивать такие деньги в забытый богом клочок морской суши, ответ напрашивается сам собой: чтобы иметь законные основания для истерики. Между тем семь лет назад никого не интересовало, что Ватикан стал нести убытки не после нашей операции, а ровно тогда, когда начал зарывать деньги в святую землю Кристианса. Как никого не интересовало и то, что на острове погибли наши, а не папские люди. Потом, разумеется, договорились и до того, что якобы мы сами угробили своих людей, чтобы иметь повод для репрессий, – словом, пошла большая игра, в которой дознание причин ее начала служит едва ли не главным залогом ее продолжения. Смысл инвестиций Ватикана в Кристианс остается загадкой до сих пор. Единственное известное событие, которое могло бы подвигнуть папу на месть Государыне, – это разгром филиала Рождественского комитета после покушения на цесаревича. Того самого филиала, что вел Шабер. Но, во‐первых, свой миллион Фантом положил не куда-нибудь, а в банк Рождественского комитета; во‐вторых, руководство филиала, стоило Факультету заняться банком, бежало из страны; в‐третьих, отвечать на все это интердиктом – как отвечать на зубную боль ракетным ударом по клинике. Давешнее пришествие двойника Фантома – знак, который нам дают, но в котором мы можем понять только то, что это ссылка на покушение. Папирус, доставленный с Кристианса, и Шабер, выставленный в качестве не то пугала, не то приманки, – уточнение, то есть нам показывают на ущемление комитета. В общем, нам говорят: на своей территории вы претендуете не на свое. Вы низводите Рождественский комитет до уровня богадельни по защите прав рожениц, мы низводим вас до уровня территории, свободной от Бога; воздавайте кесарю кесарево, остальное – не ваше дело. Лезть к Шаберу, когда от нас ждут именно этого, – верх легкомыслия. Если в нем и остается какая-то ценность, то как раз ценность наживки. Нам искать его имеет смысл только для того, чтобы предать суду. Судить же его теперь – значит подставляться под новый и, скорей всего, сокрушительный удар…

Обращаясь поначалу к Андрею, Йо вскоре совсем отвлекся от него. Образ нерадивого ученика, видимо, так хорошо представился ему, что возникал в том самом месте, на которое падал его взгляд, и в конце концов очутился где-то на улице, возле входа в Факультет. Андрей все так же молча наблюдал за хранителем. Стоило наступить тишине, как Йо вновь почувствовал тяжесть этого покойного взгляда. Он обернулся с тоскливым видом к двери и спросил:

– Я могу идти?

Андрей продолжал молчать. Йо понял, что его, может быть, и не слышат больше, и неуверенно, точно боялся окрика, вышел. Дверь затворилась за ним. Андрей смотрел на косяк у ручки, как будто ждал, что Йо возвратится. Увлекшись, хранитель вряд ли мог видеть, что все сказанное имело для Андрея прямо противоположное значение тому, к которому он вел. Не оставить в покое, а, наоборот, как можно скорее найти Шабера – вот был единственный вывод для Андрея. Не сомневался Андрей и в том, что не кто-нибудь, а только он сам мог заняться поимкой перебежчика. Намерение это представлялось ему таким же естественным, как вошедшему в темную комнату человеку намерение зажечь свет. Темной комнатой был автобус, где-то в ней скрывался ход к закрытому делу о гибели отца, Шабер же служил выключателем – стоило надавить на него, как всё, абсолютно всё тотчас прояснилось бы.

* * *

Получить согласие цесаревича на командировку оказалось проще, чем он думал. Цесаревич, только услышав, что Шабер на Кристиансе, сам предложил искать его. Поругавшийся в очередной раз не то с Государыней, не то с братом, он был не в себе. В отличие от прежних случаев такого рода, когда он искал общества Андрея, Александр не просто хотел поскорее закончить разговор, но предвкушал продолжение склоки – скорей всего, из-за раненой девушки и, скорей всего, с Государыней. Андрей, которому все прочие заботы, кроме Шабера, теперь виделись сущим вздором, все-таки задумался на миг. Мимолетная мысль о девушке навела его на другую мимолетную мысль – о Зельде, о том, что он бежит на остров не в последнюю очередь потому, что бежит объяснения с ней, – но он только махнул рукой.

* * *

Так или иначе, следующим утром, потягивая кофе, он сидел на верхней палубе морского парома. Было ясно и ветрено. Пар из чашки стелился по столику, таял, обтекая кофр с фотоаппаратом. С высоты кормы кипевший в зеленовато-серых волнах кильватер походил на тонущую снежную лавину. Редкие пассажиры прогуливались по подветренному правому борту, левый пустовал. Кто-то бросал дравшимся на лету чайкам хлеб. В полумиле и чуть позади попутным курсом шел другой паром, того же пароходства и такой же большой. Подняв на лоб солнечные очки, Андрей пролистывал путеводитель по Кристиансу. Бывший как-то на острове с отцом, он рассматривал фотографии достопримечательностей, совсем не узнавая их. Единственное, что он помнил, была старая церковь с маяком на колокольне, да и то лишь оттого, что виды ее встречались всюду: на открытках, на почтовых марках, на пивных этикетках. В перечне гостиниц и музеев многие названия оказались зачеркнуты от руки, а количество постоянных жителей острова в справочном разделе – двадцать три с половиной тысячи – зачем-то выделено желтым маркером. В глоссарии была одна-единственная статья о пассатах, которые толковались как «ветра, способствующие переезду».

В променаде его затем нагнал с извинениями кельнер. Андрей решил, что тот не нашел оставленных денег за кофе, и сказал, что положил купюру под блюдце. Кельнер сконфуженно отмахнулся рацией, спросил номер его посадочного талона и сказал, что ему нужно скорей спуститься в гараж.

У открытого служебного входа на автомобильную палубу Андрея ждал вахтенный матрос и тотчас пригласил войти. Во всем громадном, с футбольное поле, зале виднелись только пара рефрижераторов и автобус. Автомобиль Андрея, взятая напрокат малолитражка с откидным верхом, был на антресоли в кормовой части. К антресоли матрос и привел его. Андрей присвистнул: кабриолет оказался не на самой антресоли, а в начале пандуса, стоял, уткнувшись разбитой задней фарой в стену.

– То есть, значит, не поставили на стояночный, – сказал матрос. – Хотя – таблички.

Андрей заглянул в окно машины. Рычаг ручного тормоза и в самом деле был не задействован, лежал рукоятью в пазу.

– Значит, не поставили, – повторил матрос.

Андрей выпрямился.

– Не может этого быть. Она бы скатилась сразу.

– Может, неисправность… – Вахтенный не договорил, вдруг изменившись в лице, и опрометью бросился по рампе на палубу.

Андрей успел заметить внизу метнувшуюся маленькую тень.

– Стой! – крикнул вахтенный, что-то ударилось об пол, и гараж огласился испуганным собачьим визгом.

Через минуту, тяжело дыша и чему-то улыбаясь, матрос поднялся обратно на антресоль.

– Проскочила при посадке, – пояснил он.

Андрей загнал машину на прежнее место и указал на поднятый рычаг тормоза. Затем они вернулись к служебному входу, и, пока матрос открывал дверь, Андрей увидел «зайца». То была остромордая, бурой масти дворняжка, прятавшаяся неподалеку, в нише со стопкой сигнальных конусов. Умными лисьими глазами она глядела на него выжидающе и вместе с тем спокойно, уверенная, что он не выдаст ее.

Из гаража он поднялся прямо на обзорную площадку рядом с мостиком. Тут, как заправский турист, он принялся фотографировать море, но главным образом сам паром, стараясь захватить в кадр людей на палубах. От корабля, еще недавно шедшего неподалеку, теперь оставалась только белая точка на горизонте. Ветер крепчал. Андрей, как ни кутался в теплую куртку с капюшоном, продрог до костей. Он спрятал камеру в сумку, столкнул на нос солнечные очки и, ежась, просто прогуливался вдоль перил.

Со своей вершины паром виделся ему обустроенной горой, а мысль, что кому-то пристало забираться в машину, чтобы передвинуть какой-то рычажок, – никчемной и вздорной. Он вообще, как будто только теперь осознал, где он и что он. Живший два года служебными заботами, он был поражен тем, как его детское прошлое, толком так и не пережитое им, сраженное теми самыми пулями, что убили отца, – как это прошлое, что еще вчера доставляло, подобно ране, страшную боль при малейшем раздражении, могло скрывать в себе столько радостного волнения. Было ли это счастье ожидания, счастье обновления, счастье самообмана, Андрей не знал. Знал он только то, что сейчас, здесь, на продуваемой высоте, дрожа от холода и щурясь от солнца, он был счастлив как никогда. Наверное, даже если бы паром поплыл в обратную сторону, это все равно не отравило бы его негаданного восторга, который – как он втайне полагал даже сейчас, будучи поглощенный им, – вряд ли повторился бы и на самом Кристиансе, на единственной земле его детства, что была связана с памятью об отце и не запачкана известием о его смерти.

* * *

После обеда, разморенный едой и теплом, он заснул на диване в игровом зале и проспал до вечера. Его разбудил стюард. Паром шел в густом тумане. Даже по освещенным проходам между бортами и надстройками за несколько метров ничего нельзя было разобрать – летящие, как в кошмаре, слоистые кисеи окучивали свет и размывали тени. Шум волн перекрывался хриплым воем корабельной сирены, в ответ ей слышался низкий, раскатистый голос маячного ревуна.

Андрей спустился на автомобильную палубу, сел в машину и, дожидаясь отмашки регулировщика, от нечего делать просматривал сделанные накануне снимки. Праздничные, режущие глаз во тьме, картинки эти виделись ему не лазейками к солнечной вершине и мыслями о счастье, но, скорее, уликами постыдного поступка. Он было взялся очистить карту памяти и не стер фотографии лишь потому, что не успел найти нужной кнопки – регулировщик дал свистком команду трогаться и помахивал жезлом. На середине съезда автомобиль ни с того ни с сего стало заносить, Андрей едва вписался в дорожку и чиркнул передним крылом по столбику ограждения. Регулировщик отпрянул и опять свистнул. Недалеко от поднятых носовых ворот Андрей сбросил газ и даже включил дальний свет, как если бы увидел помеху движению, – опущенная на причал аппарель, будто в жерло печи, сходила в клубящуюся, отороченную звездами фонарей дымную муть.

* * *

Готовясь ехать на Кристианс, он не смог убедить первого советника, что оперативная поддержка ему ни к чему. Поэтому в его машине, фотоаппарате и телефоне были спутниковые маячки. Выйти на контакт с Шабером, который, как оказалось, получил паспорт Мальтийского ордена, он мог только при условии, что сам Шабер был не против такой встречи. Кроме того, аудиозапись их разговора, если таковой состоится, во что бы то ни стало следовало сделать и отправить курьером в центральный офис. На первое требование – в части, что на перебежчика с его новым, чуть не дипломатическим статусом нельзя было давить, – Андрей утвердительно кивнул не без внутренней борьбы, на второе, напротив, согласился с легким сердцем, так как не собирался выполнять его, а вот на предложение поселиться в «подотчетной» Факультету гостинице ответил решительным отказом. На острове, конечно, могли разнюхать, ктó к ним пожаловал, но даже начальник августейшей охраны имел право назваться раз в год хоть туристом, хоть паломником.

Он миновал в объезд портовый городишко по пути в соседний, бывший на пару километров западнее, в глубине побережья. Туман не расходился, и скорость машины, небольшая даже на шоссе, упала до черепашьей, когда Андрей съехал на проселок. Свет фар застревал в белесом мареве, как в желе. По обе стороны размякшей дороги ползло вспаханное поле. Карта навигатора, все время терявшего спутники, была бесполезна, поэтому Андрей сверялся с бумажной, но и от той проку вышло не больше – свернув как будто в нужном месте, он вскоре выехал на пропахшие мазутом и рыбой складские зады порта. Судя по громкому звуку ревуна и красноватому зареву, полыхавшему на небольшой высоте, береговой маяк тоже был где-то недалеко.

Он развернулся, чтобы ехать обратно, но притормозил: у сетчатого забора под фонарем свора бродячих собак окружила его случайную знакомую, бурую дворняжку с парома. Среди принюхивавшихся к ней чужаков собачка стояла на согнутых лапах, поджав хвост. В ее лисьих глазах, которыми она глядела в землю перед собой, читалась не столько покорность судьбе, сколько уверенность в том, что ее не тронут. Андрей, еще не зная, что собирается делать, хотел выйти из машины, но, не поднимая головы, собачка взглянула на него так покойно и твердо, что он, словно получил толчок в лоб, остался сидеть на месте. Всю дорогу до гостиницы, плутая сначала по распутью в потемках, затем в цветной хмари городских улочек, он вспоминал этот взгляд, не мог отделаться от него, как от чего-то недосказанного. В конце концов, чтобы справиться с наваждением, он решил, что смиренная поза собачки, понимавшей, что любое движение может кончиться тем, что свора бросится на нее и разорвет, сообщилась ее глазам и, конечно, передалась ему.

* * *

Под утро он проснулся от стука ходившей на сквозняке форточки. За окнами кипела настоящая морская буря. Еще не рассвело. Андрей недолго лежал с закрытыми глазами, потом, поняв, что все равно не заснет, принял душ и оделся. По виду заливаемой водой и в то же время безмятежной, равнодушной к ненастью улицы было ясно, что сегодня он вряд ли покажется из гостиницы и что день пропал, не начавшись.

К полудню, однако, ветер улегся, дождь иссяк, а ближе к вечеру совсем распогодилось. Взволнованный против ожидания мыслью, что уже ничто не стоит между ним и выключателем в темной комнате, Андрей спросил у портье о местных достопримечательностях. Тот, даже не дослушав вопроса, посоветовал съездить на позиции двенадцатидюймовой батареи за городом и объяснил дорогу.

Батарея занимала поросшую вереском скалистую возвышенность на западном берегу. Если бы не указатели, что вели через утыканную дотами березовую рощу, Андрею наверняка пришлось бы поплутать, прежде чем выйти к музею.

Гигантские сдвоенные орудия главного калибра, еще лоснившиеся после дождя, смотрели в пасмурно-игристую даль моря. Укрепленные в ровных, как стол, бетонных площадках-бункерах, покатые и плосковерхие орудийные башни выдавались на высоту немногим более человеческого роста. По батарее разгуливали туристы. Когда Андрей достал фотоаппарат, пожилой смотритель зачем-то предложил ему купить «готовых карточек» в бюро. Андрей поинтересовался, не отсюда ли семь лет назад стреляли по морскому парому. Смотритель смерил его косым взглядом и ничего не сказал. Андрей отправился на правый, не столь людный сейчас фланг батареи, к противодесантному орудию.

– Минуточку! – сказал смотритель, словно спохватившись, но Андрей сделал вид, что не слышал окрика.

Стоявшая на береговом лафете 85-миллиметровая пушка была убрана в казенной части прозрачным чехлом. Старая зенитка выглядела как новенькая. Сквозь чехол виднелся смазанный, вполне исправный на вид замок. Слыша позади себя шаркающие шаги смотрителя, Андрей наблюдал за маленьким мальчиком на месте наводчика. Стесненный комбинезоном карапуз не обращал внимания на пытавшихся фотографировать его родителей и просьбы сидеть смирно, колотил по станку прицела игрушечным мечом и, как в седле, подпрыгивал в дырчатой чаше. Андрей тоже хотел сфотографировать непоседу, но, едва приподняв камеру, опустил ее. Он вспомнил, как посещал с отцом одну из островных батарей – вполне может быть, именно эту – во время учебных стрельб. Стволы главного калибра, правда, не заряжали снарядами, а заливали водой из шланга. После залпа, от которого даже на порядочном расстоянии подкашивались ноги, в воздухе оставались плыть большие молочные облака пара – теплым слепым дождем эти облака затем оседали на каменистом пляже, и мальчишки подбегали под них, чтобы промокнуть до нитки.

– Да вы… вы не поняли… – услышал Андрей со спины натужное лопотанье смотрителя. – А это вам просили… уф!.. мое дело маленькое… чего ж… я только записал, чтоб не забыть… – Сухая щепоть придавила к его предплечью открытку с видом батареи, Андрей едва успел подхватить карточку, а когда обернулся, смотритель уже трусил прочь.

Узловатыми, наползающими друг на друга буквами с обратной стороны открытки значилось: «1. Не трогать нич. в холодильн. в гост. 2. Питье и еда в случайных магаз. и рестор. 3. Только не в гостинич.». Перечитывая на ходу записку, Андрей вернулся на главную позицию, намереваясь требовать объяснений, однако смотрителя и след простыл. На пороге командного бункера, служившего главным входом в музей, стоял другой смотритель и с улыбкой сожаления указывал на свое запястье всякому, кто приближался к дверям. Вдали на берегу в эту минуту зажегся и зарядил вспышками рубиновый глаз маяка, и затем, словно отзываясь ему, в глубине острова рассыпался колокольный перезвон.

* * *

В номере Андрей первым делом заглянул в бар. Ни на одной бутылке с водой или спиртным, ни на одной упаковке с печеньем или чипсами не было следов вскрытия и повреждений. Связь между паромом и запиской, хотя и сомнительная, вскрылась там, где, наверное, следовало ее искать с самого начала. Подключив камеру к телевизору и пролистывая снимки, он обратил внимание на высокого человека в черно-синей ветровке, что мелькал на кадрах и парома, и батареи. Андрей взялся разглядывать долговязую фигуру с увеличением, но скоро махнул рукой: не было ничего удивительного, что кто-то, прибывший с ним одним рейсом, тоже заявился на батарею. С мыслью о своей подозрительности он спустился в ресторан и, после того как увидел на стене у одного из столиков черно-синюю ветровку, а за столиком – долговязого человека, на миг даже залюбовался этой мыслью, как бы обряжая ее в ветровку.

Долговязым человеком был Корнилий. Они встретились глазами. Корнилий кивнул, давая понять, что он тут не случайно. Андрей сделал заказ и рассеянно пролистывал меню. Через несколько минут Корнилий закончил трапезу, оделся и вышел на улицу. Андрей последовал за ним. Корнилий курил на скамье в крохотном парке через дорогу от гостиницы. В чернильной тени буков огонек сигареты вспыхивал маячком.

– Какого черта вы шпионите? – сказал Андрей.

Корнилий выдохнул дым.

– А того, что я подневольный человек. Такой же, как и некоторые.

Андрей одернул рукава.

– Что еще?

Корнилий не ответил.

– …Ручной тормоз, – спросил Андрей, – на пароме – ваших рук?

– Какой еще тормоз?.. Впрочем… – Корнилий помотал головой. – Не знаю ничего. Знаю одно: если б вы были повнимательней – и на пароме, и тут, – то говорили бы не про тормоза, а про хвосты.

– Про что?

– Да за вами следят с погрузки.

– Кто?

– Вот уж не знаю.

– Почему?

– Не мое это дело.

Чувствуя, что начинает заводиться, Андрей передохнул.

– А что ваше дело? Зачем вы здесь?

Корнилий бросил окурок.

– Да за одним. Предложить, пока не поздно, вернуться. Пока не заварилась международная каша. Как говорится, от греха подальше.

– Всё? – уточнил Андрей.

Корнилий хмуро взглянул на него.

– Что – всё?

– Вы сказали… – Андрей снова передохнул, сделав вид, что подыскивает нужное слово, но на самом деле выгадывая время, чтобы не поддаться забиравшей его злости – не заорать или, чего доброго, не дать волю чесавшимся кулакам. – Если это – всё, то можете убираться к чертовой матери. От греха подальше.

– Другого ответа, честно говоря, и не ждал. Уф-ф… – Корнилий достал из кармана крохотный, с монету, пластиковый футляр и подал его Андрею. – Предложение номер два.

Андрей взял футляр и присмотрелся к нему, выставив на свет от фонаря. Это был прозрачный контейнер с картой памяти.

– Схема для навигатора, – пояснил Корнилий. – Маршрут.

– Я знаю маршрут, – сказал Андрей.

Корнилий встал со скамьи.

– Здесь точные координаты.

– Хотите сказать, мне дали неверные?

– Если их не запрашивали у меня, значит, неверные.

Андрей озадаченно взмахнул карточкой.

– Чушь какая-то.

– Желаю всего наилучшего. – Корнилий одернул ветровку и направился к одинокому такси на стоянке.

Андрей подождал, пока машина вырулит на дорогу, и вернулся в гостиницу. На лестнице его догнал официант с напоминанием о заказе. Андрей спросил, сколько с него причитается, и тут же, на ступеньках, расплатился за какую-то «особую рыбу по-монашески».

* * *

Днем в машине, несмотря на то что ехал к Шаберу по новой карте, он всю дорогу не мог отделаться от ощущения, что движется наугад, бог знает куда. Теперь, когда долгожданное объяснение и разгадка – выключатель в темной комнате – были так близки, они казались ему еще менее достижимыми, чем день назад. Он не знал ни того, что скажет Шаберу, ни того, захочет ли Шабер вообще говорить с ним.

Метка-мишень на виртуальной карте разбухла и замигала, когда, миновав знаменитую церковь-маяк на взгорье, автомобиль поравнялся с живой изгородью вокруг большого английского сада. Каменные столбы при въезде, некогда служившие опорой для ворот, подставляли макушки кованой арке с рельефным гербом. Восьмиконечный латинский крест на рыцарском щите обрамлялся порфирой, подхваченной сверху короной. Тисовая аллея вела от арки к сухому фонтану с бронзовым львом. Зеленый от патины зверь скалил зубы, сидя спиной к колонному фасаду особняка. Двухэтажный дом с увитыми плющом стенами и башенками на углах походил на княжеский замок. Здесь, у подножия парадной лестницы, Андрея встретила осанистая старуха в монашеской мантии. В ее руках были четки, на пелерине по левому плечу лоснился белый вышитый крест той же формы, что на гербе арки. Андрей подхватил фотоаппарат, выбрался из машины и хотел поздороваться с монахиней, однако осекся под надменным, почти враждебным взглядом. Вибрирующим голосом старуха было зарядила отповедную фразу:

– Что угодно господину…

Вопроса своего она не закончила, не то передумав считать Андрея господином, не то в свою очередь озадаченная выражением ответной холодности в его глазах. Стараясь попасть в тон старухе, Андрей сказал, что ему угодно видеть господина слугу бедных и больных и желательно сей же час. Свою просьбу он подкрепил взмахом служебного медальона. Подобрав глубокий рукав, монахиня взглянула на часы, чинно поднялась по ступеням и скрылась за дверью. Андрей было полез в кофр за фотоаппаратом, но лишь огладил пальцем застежку – из тени под потолком портика на него смотрел стеклянный глаз камеры наблюдения. Еще две камеры прятались в машикулях по углам дома. Не успев затвориться, дверная створка распахнулась вновь, и монахиня кротким поклоном пригласила Андрея пожаловать внутрь. Он взошел на крыльцо. Через высокий, под самые стропила, холл с верховой галереей старуха проводила его к библиотеке и оставила тут в дверях.

Забранные тюлем окна зала выходили на темный от елей задний двор, стены были заставлены книжными стеллажами. Тут, у стола на кафедре, Андрей и увидел Шабера. Опираясь на угол столешницы, тот глядел на экран компьютера. Против ожидания Андрея, новоиспеченный госпитальер был не в мундире с эполетами и не во фрачной паре, а в простом спортивном костюме. Небольшого роста, поджарый, седой как лунь, с костистым лицом и настороженным огоньком в водянисто-голубых глазах, он почти не отличался от образа, который Андрей составил для себя, разве что выглядел старше своих пятидесяти пяти.

Андрей кашлянул.

Отпихнув клавиатуру, Шабер спрыгнул с кафедры, энергичным шагом приблизился к гостю и, улыбаясь, словно указывал на него кому-то третьему, нацелился Андрею в живот растопыренной пятерней:

– Ну так что ж – здороваться с предателем дела? Как?

И хотя было не совсем понятно, кому адресовалось приветствие, и возникала, пусть мимолетная, неясность, кого следовало считать предателем, Андрей пожал протянутую ладонь. Шабер позвал его идти на кафедру, усадил в вольтеровское кресло, а сам привалился к столу.

– Кофе, чаю… – начал он, задумался и, дождавшись, когда Андрей так же неопределенно пожмет плечом, договорил: – …как и всякой прочей воды с примесями – не предлагаю.

Андрей опустил кофр на пол.

– Да, спасибо.

– Вы же обедаете в случайных местах? – поинтересовался Шабер.

Андрей расстегнул куртку.

– Так это ваша записка.

Шабер сел за стол и взглянул на экран.

– Так вы обедаете в случайных местах?

– С чего вы взяли, что меня хотят отравить? Да ну и ладно: отравили. Как я могу угрожать вам в таком случае?

– Отравление отравлению рознь. И кому, как не вам, знать это.

– Вы о чем?

– О приключении в старом городе. Вы ведь небось до сих пор спрашиваете себя, что произошло.

– Откуда вам… а впрочем, я знаю, что произошло.

– И что же?

– Я был пьяная свинья. Ничего больше.

– Ну, этим вы вряд ли утешитесь. Впрочем, судить не берусь. – Шабер почесал висок. – А поделюсь для начала своей историей преображения.

– Историей?

– Так вот…

– Вы серьезно?

– Не перебивайте, ради бога… Так вот, говорю: во время одного обеда мне было сказано, что я увижу известную особу и должен держать себя в руках. Я не придал этому значения, но, когда вышел в залу, увидел в толпе – кого бы вы думали?

– Блаженного Августина, – брякнул Андрей наугад.

– Немного промахнулись. – Шабер коротко развел ладони, демонстрируя величину промаха.

– А кого?

– Самого Иисуса.

Андрей раздраженно выдохнул:

– Поздравляю…

– Погодите ехидничать. Внешности он был самой заурядной. Даже, пожалуй, отталкивающей. И как я понял, что это он, ей-богу, не знаю. При всем при том я – знающий себе цену человек, до последнего не веривший ни в Бога, ни в черта, – я знаю, что это был он. Я могу смеяться над собой, могу утешаться мыслями о наркотике, но память, что я видел его, стоит на одной полке со всеми прочими фактами моего бытия. Отказаться от этой памяти – есть шаг в сторону здравого смысла, но невозможный, подлый шаг в сторону от себя… – Поджав губы, Шабер ударил пальцами по столу. – Хотя ставить самого себя на одну полку с тем, что и сам полагаешь подделкой, – не в этом ли смысл сумасшествия?

– И это было здесь, на Кристиансе? – спросил Андрей.

– Что?

– Ну, его вы видели здесь?

Шабер сморщился, словно почувствовал боль.

– Нет…

– А где?

– В Севилье.

– И после этого решили бежать?

– После этого, но не поэтому.

– То есть?

– То есть, чтобы разобраться в этом, я и искал встречи с вами.

– Вот как, – усмехнулся Андрей.

Шабер как будто увидел перед собой что-то. Задумавшись, он поник, как расслабляется, чтобы дать волю слезам, долго крепившийся человек, но не заплакал, а подавшись вперед, залепетал тоном жалобы, почти скороговоркой:

– Ведь я не ушел бы с Факультета по своей воле, ни за что! И даже когда стало ясно – и два года назад, и сейчас, – откуда ветер дует, тоже не собирался уходить. Вы не поверите, но, в общем, я уже был готов, чтобы меня, как и других, – в домовину, с глаз долой… В конце концов, жизнь прожита, цена ей… Но после того, как пропала без вести дочь… – Шабер упрямо потряс головой. – Не-ет – после этого пропал не только смысл жизни, но и смерти тоже. После этого я понял: покоя не будет, пока я не узнаю, что произошло. И тогда, в парадной зале, увидев его, я понял, что он знает про дочь. Знает так же верно, как про меня самого. Однако подойти к нему – это… было что-то невероятное. Вблизи него как будто не существовали слова. Знаете, как если подойти к зеркалу, чтобы посмотреть прыщик и увидеть вместо себя трещину на стене. И вот, когда я прогуливался с моими кураторами, когда осматривал эти их новейшие госпитали и фармации, меня не оставлял вопрос: при таких возможностях, при таких условиях… даже не знаю – химического Евангелия? доступного Иисуса? – на кой черт понадобился Рождественский комитет?

– И в самом деле?

– Ну так вот вспомните, когда был принят закон… этот… о запрете демонстрации… ну… – Шабер пощелкал пальцем. – …нехристианской принадлежности.

Андрей надул щеки.

– Лет пятнадцать. А что?

– Шестнадцать. – Шабер замер, как бы прислушиваясь к себе. – Через год после смерти государя. То есть пролежал на утверждении лет пять. И был подписан лишь Государыней.

– Вы хотите сказать, Рождественский комитет…

– Государь отказывался утверждать закон, так как считал его национальной угрозой. И это не единственный закон, что был утвержден по его смерти.

– Имеете в виду поправки к закону о Факультете?

– А также к закону об иммиграции – «игольное ушко». И акт о Департаменте кассационных расследований.

– Значит, он не зря считал, что это угроза безопасности?

– Законодатели тоже считали его… ну, не совсем логичным.

– Говорите прямо: нонсенсом.

– Кассационный департамент – это еще больший нонсенс. Тем не менее в связке с первым законом это вполне убойная дубина.

– Один абсурд уравновешивается другим, – подытожил Андрей. – Но все равно чепуха.

– Почему?

– Потому что все это продавливал комитет.

– Рождественский комитет – вывеска, под которой и сейчас греется не одна контора. А тогда в него любого католика можно было записывать. Вы только подумайте: создание надзорной группы по комитету держалось в тайне от самого декана. Мы были выродками в собственной структуре.

– Мы – это кто?

– Ваш отец в том числе.

– В числе кого?

Шабер поддернул под собой стул.

– За исключением вашего покорного слуги, все члены группы давно пребывают в лучшем мире. Важно что? Принятие законов стало возможным со смертью государя, но не могло служить этой смерти достаточным… ну, что ли, побуждением.

– Чем дальше в лес… А что?

– Брак Государыни с князем Ферзеном.

– Что?

– Они любили друг друга чуть не с детства. Даже были помолвлены.

– Брак Государыни… – смешался Андрей. – Тогда это произошло… просто чтобы поправить дела фамилии.

– Ничего подобного. Это был удобный случай вытащить из долговой ямы самого Даниила. За полгода до свадьбы на его счета перевели около двухсот миллионов.

– Кто?

Шабер мельком осенил себя крестным знамением.

– Словом, – заключил Андрей, – государь был убит?

– Я могу сказать одно: семнадцать лет назад сложились все предпосылки для его кончины. И он умер.

– Тогда договаривайте: начальника службы охраны, моего отца, вы тоже считаете замешанным?

Шабер, словно не поняв вопроса, нахмурился.

– Насчет отца можете не сомневаться: он тут ни при чем. Официальное заключение – сердечный приступ – он стал оспаривать раньше всех.

– Откуда вы знаете?

– Он делал запрос по ядам практически на виду у декана.

– У господина первого советника?

– Да. Только не спешите. К тому времени господин советник уже был одной ногой в своей нынешней должности и последним, кому могла оказаться выгодна смерть вашего отца.

– При чем тут отец, если покушались на его высочество?

– За пять лет между смертью государя и покушением на его высочество много воды утекло. Но главное – стали испаряться надежды комитета на то, ради чего он и продавливал закон. А ведь это ни много ни мало идея возрождения Папской области.

– Ну и что?

– А то, что между разговором вашего отца с деканом и площадью Богородицы проходит неделя.

– То есть советник?.. – Андрей потер макушку. – Но покушались на цесаревича. Отец заслонил его в последний миг.

– Про господина советника вам следует знать одну вещь, – сказал Шабер. – Площадь ему стоила отсрочки повышения, а могла и отставкой обернуться. К тому же запросом по ядам ваш батюшка не просто вызывал скандал, но хотел огласки. Теперь – что касается самой стрельбы. Очень странно слушать заявления «заслонил в последний миг» от того, кто в этот самый миг был за тридевять земель. Уж вы простите. Сейчас считается общим местом, что ваш батюшка заслонил престолонаследника. После первого выстрела в толпе он успел выхватить пистолет, но и только. По кадрам хроники – да – можно подумать, он принял на себя второй и третий выстрелы в его высочество. Однако запись эта была сделана камерой под прямым углом к курсу стрельбы и чуть не в крайнем телеположении. Вторая камера стояла против первой и если бы снимала трибуну, а не считала ворон в толпе, то, скорей всего, и тут все увидели бы, что ваш батюшка заслоняет собой цесаревича. Но это еще ладно. Не знаю, как вас, а меня смущает другое: все в государевой ложе даны в профиль, то справа, то слева. Я обратился с запросом в службу протокола, и знаете, что мне ответили? Что обе фронтальные камеры запретил ставить Факультет, это-де затрудняло снайперам обзор площади. Должен сказать, такое объяснение на тот момент меня устроило. Вполне. Но перестало устраивать тотчас, как я наткнулся среди улик на любительское видео. Запись эта велась с дальнего периметра и, к сожалению, на широком угле. Тем не менее на ней видно: главная цель – престолонаследник – с позиции стрелка в толпе не только не перекрывалась фигурой вашего отца во время первого выстрела, но не была перекрыта вообще. Как прикажете это понимать? Наемник, ранив цесаревича, решает сменить цель? На втором и третьем выстреле его толкают под руку? Что?.. – Шабер подался ближе к Андрею. – А вот что: с этой пленки я понял, что версия о стрелке из толпы годится лишь как фантом, как прикрытие для настоящего стрелка. Снайперы, которым якобы мешали камеры, заседали в церковной башне за трибуной. Но с такой верхотуры телевизионщик для них был той же помехой, что любой человек с зонтом. Логичней выглядит гипотеза, что сигнал с этих камер мог подмочить версию о стрелке из толпы. Но и это не годится. Сигнал с фронтальных камер, как и с прочих, все равно бы шел в запись, а не в эфир. Факультету проще было бы не запрещать их установку, а изъять материал. Но тогда, выходит, камеры действительно могли мешать? Кому?

– Второму стрелку, – сказал Андрей, уверенный, что говорит про себя.

– Второму стрелку, – повторил Шабер, – тому, кто должен был подстраиваться под первого и, значит, находился в таком месте, что обеспечивало если не восходящую, то хотя бы настильную траекторию. Позицию эту я сначала искал на линии, что перекрывала бы фигуру вашего батюшки и его высочества. И у меня сразу вышла полная галиматья. Сектор стрельбы совмещался с примыкавшей к площади улочкой, да к тому же по всей глубине, до самого перекрестка, до светофора для слепых. Я тогда заработал обострение язвы, но понял, что горячусь. Я топтался в двух шагах от истины, чувствовал это и злился на все что угодно: на улочку, на то, что здание против трибуны могло быть шире, чтобы предоставить позицию стрелку, – и только не на себя самого. Пересмотр своих домыслов казался мне чем-то самоубийственным. Но стоило решиться, как я тотчас нашел слабое место. То есть, когда я отказался от версии стрелка из толпы, я не отказался от мысли, что ваш батюшка встал между настоящим стрелком и его высочеством. Легенда о чудесном спасении цесаревича была для меня такой же аксиомой, как сознание, что объектом покушения являлся престолонаследник. Помню, я стоял перед зданием, расширения которого так желал, и боялся провалиться сквозь землю. Стрелок был не только у меня в руках – его позиция, среди прочих, имелась в копии плана факультетских снайперов… – Шабер осторожно, с гримасой боли, расправил плечи. – Это был момент истины. И с этого – с мысли, что объектом покушения являлся не его высочество, – картина стала выстраиваться сама собой. Я будто смотрел съемку взрыва от конца к началу. Ваш отец не мог остаться в живых так же, как за пять лет до него не мог выжить сам государь. Если бы стало известно о насильственной смерти государя, не поздоровилось бы ни Рождественскому комитету, ни Факультету. То есть ваш отец был неугодной фигурой для обеих сторон. Но все понимали: просто так убить его нельзя. Даже если бы в него попал метеорит, после скандала на Факультете это связали бы с запросом по ядам. Но и тянуть время было невозможно. В этом плане принятое решение просто гениально. Ваш отец гибнет при исполнении, закрывая цесаревича, и никому в голову не приходит назвать его объектом покушения. Внимание публики приковано к его высочеству, внимание прокуратуры – не к убийце вашего батюшки, а к тому, кто пытался убить престолонаследника – как будто речь о двух разных стрелках! Стрелок же – вот он, един в двух лицах, в двух шагах от трибуны. Правда, и тут имеется неувязка. Калибр отверстия в виске убийцы совпадает с пулями, которые были извлечены из ноги цесаревича и из груди вашего отца. И это – двадцать второй калибр. На первый взгляд – ничего особенного, ведь спортивный пистолет убийца и держит в руке. Но все забывают, во‐первых, что убийца не стрелял в себя и, во‐вторых, что мелкокалиберные винтовки состоят на вооружении спецслужб. Верней, даже наоборот: все настолько осведомлены в подобных очевидных мелочах, что забывают о них прежде, чем успевают придать им хоть какое-то неочевидное значение. Выбор двадцать второго калибра полицией – очевиден, так как снижает вероятность случайных жертв. Но такой трюк для киллера абсурден. Замышлять политическое убийство с заботой о случайных жертвах, под снайперами, может или сумасшедший, или самоубийца. Впрочем, и так очевидно, что своей очевидной цели наш очевидный стрелок не достиг и, значит, был очевидный псих, самоубийца и неудачник… – Шабер закинул руку за спину и, кряхтя, потер лопатку. – Простите, вы слушаете меня? – спросил он, присмотревшись к Андрею. – Что-то не так?

Андрей, не моргая и не видя того, на что смотрит, глядел в ноги Шаберу. Как только прозвучала главная, оглушительная для него новость – что отец был не случайной целью покушения, – голос Шабера начал слышаться ему будто издалека. Все следовавшие за этой новостью слова стали для него пустым звуком. Он оценивал их каким-то внешним рассудком, задерживал в какой-то окраинной памяти, потому что был занят и контужен страшной новостью об отце, боролся с ней и усваивал ее. Свет в темной комнате зажегся, но пока лишь ослепил его.

Шабер подошел к окну, отбросил тюль, глянул во двор и возвратился на кафедру. Андрей молча смотрел на него. Шабер хотел что-то сказать, но, обернувшись к монитору, с досадой подбоченился. Андрей понял, что произошло нечто необычное. Шабер взялся что-то делать с компьютером, дергать провода под столом, наконец выдернул, бросил их и обратился встревоженным голосом к Андрею. Следуя его наставлениям, Андрей покорно отдал ему телефон, фотоаппарат и пошел за ним в угол зала. Он таращился в спину Шабера и представлял под его лопаткой две дырочки от пуль двадцать второго калибра. В углу, где Шабер стал возиться с книгами в нижней полке, Андрей посмотрел в трюмо, заслонявшее простенок между стеллажами, и не увидел себя. Этому он тоже не удивился, притом не подумав, что встал сбоку и оттого не видит своего отражения, однако был озадачен, когда, подвинувшись, обнаружил на своем месте задыхавшегося от волнения человека с пистолетом в руке.

Трюмо прикреплялось к дверце, запиравшей вход на площадку винтовой лестнички. Шабер, который в спешке не сразу мог справиться с секретной тягой замка, собрал и поставил обратно на полку выброшенные книги, подтолкнул Андрея на площадку, вошел следом и закрыл дверь. По каменным ступенькам они спустились глубоко, метра на три, в замшелый тамбур, шедший позади Шабер направлял полушепотом Андрея и освещал путь дисплеем мобильника.

Андрей, думая, что Шабер хочет предъявить новые доказательства заговора против отца, молча следовал за ним. Он немного пришел в себя, когда почувствовал, что взопрел в верхней одежде и тяжело дышит от ходьбы. Оказалось, они идут по слегка забирающему в гору туннелю. Ни начала, ни конца этой кирпичной жиле было не видать. Редкие фонари, снабженные тепловыми датчиками, загорались по одному на потолке.

Туннель кончался подвалом, заставленным машинной рухлядью вперемежку с дощатыми бочками и рыболовными снастями. Из подвала вела такая же винтовая лестница, что в библиотеку, только много длинней. Андрей решил, что они поднимаются по сторожевой башне. По углам ступеней трепетал птичий пух, потолки маршей были захвачены паутиной и лишайниками. В окна-бойницы виднелись ржаво-зеленые, подкровавленные вереском холмы, среди них – серая, как будто стертая коробка недостроенного храма и вдали, на горизонте, снежная от прибрежных барашков полоса моря. На обзорной площадке, отстоявшей от земли метров на тридцать, Шабер прошелся вдоль перил, отдуваясь. Андрей встал у двери. Несмотря на ветер, он снял куртку.

– Знаете, – сказал Шабер, – у нынешних… – он повертел кулаком над теменем, – высоколобых… есть понятие. Нарвался как-то: фантазматический щит, то есть, когда отец создает вокруг ребенка такую живую ограду. Заповедник, который сглаживает ударный контакт с жизнью, служит подушкой безопасности для восприятия.

– И что? – не понял Андрей.

– А то, что это хорошо до известных пределов. То, что вы не так хотите расследовать смерть отца, как желаете снова очутиться в этой… – Шабер простер руку на холмы и тонувшую в парке усадьбу, – в этой ограде, в этом заповеднике детства… Вы только не обижайтесь, ради бога. Говорю как забывавшийся и веривший своему счастью отец.

– И что? – повторил Андрей.

Из стенной ниши за ставенкой Шабер достал полевой бинокль, выдохнул и, ощерившись, посмотрел в него куда-то вниз.

– Полгода назад, – сказал он, отставив бинокль на балюстраду, но не выпуская его из руки, – у господина первого советника погиб сын. Ваш ровесник и коллега. Случилось это во время факультетской операции. Я в ней тоже участвовал, но со своей миссией. Моя задача ограничивалась соплячкой… – Повесив бинокль себе на шею, Шабер снова принялся прогуливаться по площадке. – Впрочем, не важно… Операция пошла вразнос, и мне, как вы знаете, пришлось бежать. Но уже тогда я знал, что этот запасной вариант – то ли с не распятым Христом, то ли с Его Вторым пришествием – должен был пойти в дело после площади Богородицы. Факультет всерьез занимался легендой о живом Иисусе, о том, что Вечный жид есть сам спасшийся Спаситель. Там даже закатили диспут, как следует толковать жертвоприношение Авраамом Исаака, то есть: а) прототипом, б) формулой, в) репетицией евангельского Распятия… Здесь, на Кристиансе, комитету удалось запудрить этой чушью мозги всем. Но чего нельзя было представить даже в кошмаре, так это того, что на этот бред поведется господин первый советник.

Андрей встряхнул курткой.

– Да ну.

– А как вы объясните то, что он сам распорядился об участии сына в операции?

– О какой операции вы всё говорите?

Шабер оперся на перила.

– Я, как и факультетские, называю ее «инцидентом 6». То есть мероприятием по добиванию комитета после мятежа. Мои кураторы считают это главным событием, победой, к которой и площадь, и мятеж служат всего лишь прологом.

– Почему?

– Бог знает… Может, потому что верят в то, что для нас – только миф, поповская болтовня?

Озябнув, Андрей надел куртку.

– А что все-таки случилось тогда, полгода назад?

Шабер смахнул с балюстрады песчинку.

– Мое дело было десятое – вытащить из зоны операции обдолбавшуюся девку, причем по телефону.

– А почему это поручили вам?

– Потому что это была провокация Факультета. Я о чем говорю. Если комитет хотел Второго пришествия – он его получил. Заодно с провалом всей оставшейся резидентуры. В этой ситуации мне ставилось задачей не столько заниматься девчонкой, сколько просто обозначать свое присутствие в эфире – для комитета.

– Ее вытащили?

– Кого?

– Девчонку.

Шабер нахмурился.

– Да при чем тут это?.. Впрочем – нет, если угодно знать. Насколько я знаю, она погибла.

– А где проходила операция?

– Ни за что не догадаетесь… В детском саду.

– Где?

– В каком именно, без понятия, в том-то и дело. Знаю одно: после операции отсюда были отозваны почти все расквартированные агенты ФБ.

– Ну тогда, выходит, здесь?

– Да не знаю же, говорю.

– Зачем тогда эвакуировать агентов?

– А какой смысл держать штаб, когда всё позади: и мятеж, и разгром комитетских?

Нащупав в кармане куртки что-то громоздкое, Андрей, не соображая, достал пистолет и вороватым движением сунул его в кобуру.

– Но вы говорите, комитет считает ту операцию победой.

– Значит, – улыбнулся Шабер, – все понесенные при этом потери – полную утрату оперативных позиций в нашем датском королевстве – он считает приемлемым.

– Ну, конечно… – Андрей открыл и закрыл ставенку ниши в стене. – Да, – спохватился он, – а что с сыном? Советник не знал, чем может все кончиться?

Шабер отряхнул ладони.

– Скажите – я опять отвлекусь, – как вы думаете, вот когда Авраам хотел первенца своего зарезать, Исаака, для всесожжения, что он переживал как отец? Что чувствовал чисто по-человечески? Жалел сына, приговаривал, что сейчас тот окажется в наилучшей из фантазматических оград – в райских кущах, – или просто видел тушу?.. Кстати, не обращали внимания, что на известном полотне Рембрандта лезвие ножа – ну, что ангел вытряхивает из руки Авраама – с закругленным острием, то есть походит на предмет столового прибора? Нет?

– Нет, – растерянно сказал Андрей. – Зачем?

– Уверен, – прикусил губу Шабер, – ответ может быть один: Авраам, когда хотел зарезать Исаака, вообще не существовал как личность. В человеческом плане он… он просто отсутствовал тогда. Это был не Авраам.

– А кто?

– Бог.

Андрей опять открыл и закрыл ставенку ниши. Откуда-то сверху слышалось голубиное воркованье. Из-под двери на лестницу шумно, порывами, сквозило.

– А при чем тут советник? Или вы думаете, он отправил сына на верную смерть?

Шабер почесал висок.

– С самого начала всего этого мы ходим… не знаю – в сторонке. То есть ищем мотивы там, где их привыкли находить: в деньгах, в политике, в постели. Взять ту же Смуту. Кому, скажите, на Факультете могло прийти в голову оценивать мятеж как религиозную войну? Как войну, замешанную не на склоке между церквями, а на вере во Второе пришествие в этот вторник? Никому. Но если бы мы допустили тогда, что такое возможно, то и мятежа не было бы. На людей мы смотрим как на самих себя, полагая в их головах то же самое, что и у себя: власть и прочие гениталии. Да черта с два у них то же самое в головах. Второе пришествие во вторник – вот что там.

– Так ведь ничего такого и не было, – напомнил Андрей.

– Да, – с отрешенным видом, так, словно видел что-то вдали, вздохнул Шабер. – Но только скажу вам по секрету: если вы действительно так считаете, то до истины вам не докопаться никогда.

– Почему?

– Вы обращали внимание на фреску в штаб-квартире Факультета – на льва с ослом и трупом у дороги?

– Ну… разумеется, – неуверенно ответил Андрей.

– А вы знаете, что это сделано по личному заказу… – Шабер оттолкнулся от перил. – Впрочем, бог с ним… А вот почему вам вообще позволили встретиться со мной – не думали? Почему даже подталкивали к этой встрече?

– Никто меня не подталкивал.

– Бросьте. После смерти Якова ваш приезд сюда был только вопросом времени, пары дней.

– После чьей смерти?

– Это консультант надзорной группы по комитету, придворный эскулап.

– Это была автокатастрофа.

– Ну и что?

– Вы считаете, его убили?

– Нет, я считаю, он не пережил своего счастья.

– Какого счастья?

– Посвящения в рыцари ордена Иоанна Иерусалимского.

– Вот как, – хмыкнул Андрей. – И он тоже, значит…

– Тоже, да не совсем… – Шабер достал из кармана тренькавший телефон, взглянул на него и сбросил звонок. – Я уверен, бедняга понятия не имел о решении Великого Магистра. В отличие от Факультета. Которому, скорей всего, и была адресована утечка.

– А чем он не угодил комитету?

– Да ничем. В том-то и дело.

– Я все равно не пойму: зачем кому-то подталкивать меня к вам, если наша встреча – для этого кого-то – так опасна?

– Ваша смерть – у меня или попросту в моем присутствии – это единственный вариант для Факультета заполучить меня и избавиться от вас.

Андрей усмехнулся.

– Так. А зачем эта встреча была нужна вам?

– Выговориться, – выдохнул Шабер. – Убрать камень с души. Свалить с больной головы на здоровую. Как угодно. При условии, конечно, что вы останетесь невредимы.

– А почему этого нельзя было сделать с помощью газет?

– Да я сразу окажусь на улице. Со всеми вытекающими, как говорится. Соль в том, что я не могу приближаться ни к моим бывшим друзьям, ни к нынешним. Факультет спит и видит меня в образе отбивной. Ордену я интересен только здесь, в виду Факультета. Что касается нашего разговора, то тут все играют с огнем.

– И отчего не стреляют еще?

– А оттого, что мало кто знает о подземном коридоре… Да и в противном случае вы навряд ли услышали бы свой выстрел.

– Что – тоже снайпер?

– Учитывая степень участия наших устроителей – не «тоже».

– А что?

– А тот же самый.

– …участия устроителей? – переспросил Андрей.

– Вы все-таки помните фреску на Факультете? – ответил вопросом Шабер. – Льва, осла и труп у дороги?

– Ну, в общем.

– Так вот это было сделано по заказу советника. И это сцена из Третьей книги Царств, когда божьего человека, которого обманул пророк, задрал лев. И этот пророк, когда раскаялся, похоронил несчастного в своем семейном склепе.

– И что?

– А то, что в родовом поместье господина советника имеется чужое захоронение. Знаете, кто там?

– Кто? – опешил Андрей.

Шабер хотел что-то сказать, но тут у него опять заголосил телефон. Прочитав сообщение, он уставился в бинокль на окрестности. Андрей, припоминая роспись свода в факультетском вестибюле, тоже стал смотреть вниз, на петлявшую среди холмов дорогу. Он вспомнил льва с окровавленной мордой и щиплющего траву осла, однако тело божьего человека виделось как в тумане. Он уставился на дорогу, словно подыскивая место для трупа. Так его взгляд достиг обсаженной елями усадьбы. «Глупости», – подумал он, сам не зная о чем, но тотчас понял, что это мальтийская резиденция, откуда они с Шабером бежали под землей. Вид усадьбы и воспоминание о фреске составили какую-то неуловимую, фантастическую картину. Он вдруг ощутил, что всё окружавшее его – и вересковые холмы, и усадьба, и заброшенный храм – являлось как бы продолжением потаенной местности внутри него. Наважденье это длилось сущий миг, он ничем не выдал его. Краем глаза он смерил Шабера, все еще смотревшего в бинокль, и потолкал перила, как бы сличая их со своим открытием, с мыслью, что он стоял на лоджии, выходившей на боковой фасад знаменитой церкви-маяка.

Шабер, ахнув, подал ему бинокль и сказал взглянуть на усадьбу. Андрей поднес обрезиненные окуляры к глазам. Возле чаши фонтана с зеленым львом он увидел Корнилия и двух полицейских, державших под руки монахиню. Лицо старухи было красным от крови. Сцена эта, как, вероятно, полагал Шабер, должна была произвести на него впечатление, но Андрей почувствовал лишь брезгливость. Если что и впечатлило его, так это чрезвычайно обособившееся, неустойчивое из-за мощных объективов поле зрения. Поморгав, он вернул бинокль оторопевшему Шаберу.

* * *

Час спустя в гостинице, куда его отвез настоятель церкви и, по совместительству, смотритель маяка, с ключом номера он получил от портье чистый запечатанный конверт. В конверте была фотография, обернутая листком с императорским водяным знаком. На снимке Андрей увидел девушку, что при участии цесаревича была доставлена во Дворец. Снятая по пояс, в грубом свитере и шапочке, она глядела вниз и сбоку от себя, будто ласкала собаку. На листке энергичным почерком Государыни значилось: «Утренний паром. Встречаешь и прячешь у себя. Отвечаешь головой. Ждешь личного приказа – моего». В ответ на вопрос Андрея, кто доставил письмо, портье попросил минутку, позвонил куда-то и виновато развел руками.

Глава IX

Чертог

Утро было пасмурным. Проснувшись в восемь, Диана пыталась снова заснуть, уверенная, что еще не рассвело.

В игровую натащило вишневого цвета. На первом этаже стояли распахнутыми все двери. После бессонной ночи Хирург спал в детском покое. У него был жар, подушка под головой намокла от пота. На полу чернели разводы засохшей грязи. Дальнюю половину комнаты наспех занавесили – как будто отчеркнули – простынями: чистые чередовались с грязными, целые с рваными, убогая эта маскировка покоилась внахлест на протянутой от стены к стене и подпертой доской бечеве. Прикрыв поплотнее дверь, Диана пошла в комнатку сторожа. Здесь она освободила от проволоки петли «пирамиды» – как именовал старик свой личный шкафчик, – взяла и покачала на руках тяжеленное ружье. От двустволки пахло табаком. Расщепленный приклад был обмотан изолентой, в ложбине между стволами цвела ржавчина. Как ни старалась, Диана не могла переломить этот охотничий раритет – рычажок, освобождавший доступ к казенной части, залип в пазу. К тому же патроны, сколько она знала, с опорожненными от греха гильзами сторож носил с собой, припугивая насмешников из старших групп. Она поставила ружье обратно в шкаф и спустилась в сад.

На месте снесенного дома раскинулся огромный шатер с пирамидальной крышей. Стрельчатый вход формы перевернутого декольте был прикрыт марлевой занавеской. Диана привстала на носки: далеко справа, от дома с антилопой, на проезжую часть выпирала плотная, какая-то лоснящаяся толпа. Подобно мареву, над кукольными головами в масках и колпаках маячили парчовые хоругви, золотые штандарты и лакированные кресты. Чем больше масок и знамен являлось на улице, тем тише становилось вокруг – не потому что не было слышно шарканья ног или покашливанья, а потому что обычная толпа не способна молчать, так оглушительно безмолвно бывает только траурное шествие. Будто накрывший рождественскую ярмарку паводок, шествие катило к саду, и сквозь кроны акаций ее течение было похоже на струящуюся змеиную чешую. Слышался раскатистый клекот вертолета. Диана пошла было к калитке, но встала на полдороге. Спектакль, который пытались прятать от нее и в котором она принимала участие, как нечаянно выскочившая на сцену собака, – спектакль этот, по-видимому, близился к развязке. Хирург больше не мог защитить ни себя, ни ее. Феб и еще некто, называвшийся Йотом, договорились кончить все до темноты. Ночью сад сожгут, сровняют с землей и зальют хлорной известью, как накануне клозет. Муниципалитету на этом месте обещаны не то корты, не то бассейн. Новый сад будет отстроен там, где сейчас стоит шатер с вивисекторами. Переделают всю улицу целиком, включая фонари и подземные коммуникации. От толпы разило потом, как от спортивной команды после матча. Под картонными доспехами, под холщовыми тогами, под фальшивыми рясами и бумажными стихарями на всех участниках хода были одинаковые кальсоны, аптечки, рации, наручники и пистолеты. Этот потешный сброд, рекрутированный из курсантов военных училищ якобы для участия в киномассовке, имел приказ уничтожать всякого, кто препятствовал бы его движению. Диана бросила в толпу камешком. Тот попал кому-то в шлем со звуком, с каким отзывается пустая коробка.

– Горох о стену, – сказала она и вернулась в дом.

Искать огромный пистолет, которым ее пытались брать на испуг третьего дня, было глупо. Во-первых, стрельба тут ничего не решила бы. Во-вторых, этого огромного недоразумения в кобуре, доставленного Хлыщом Хирургу, скорей всего, вообще не существовало в природе. Вложенный в зонт цветок был, а пистолета не было.

Зайдя в душевые, Диана рассеянно заглядывала в кабинки и околачивала косяки. Выложенный кафелем подвал был сейчас наиболее удаленным от змеящейся толпы убежищем. На луженых хоботках смесителей, в дырчатых раструбах душевых шлангов сияла роса. В цинковом корытце плавал резиновый лебедь. Диана встала у стены и, как будто оценивая расстояние, смотрела на дверь предбанника.

Попасть снова в комнату к спящему Хирургу она больше не могла, и знала об этом, однако, движимая любопытством, все-таки попыталась пройти. Перед входом в детский покой не было никакой преграды, дверь оставалась открытой, однако всякий раз Диана промахивалась так, будто хотела войти внутрь радуги. Тот же самый фокус ожидал и людей Феба, вздумай они нагрянуть к Хирургу. Фебу это было известно не хуже ее. Он и не торопился. Крестный ход, оползавший сад, академики в полевой лаборатории, запасной взвод штурмовиков, скрытые посты охраны и наблюдения и бог весть что еще – вся эта марионеточная машинерия по капле отвоевывала у сада его священное пространство, перекраивала под себя.

Из дверей послышался отдаленный треск сминаемых кустов шиповника. Бесшумная толпа была в саду. Диана бросилась наверх. В вестибюле ее внимание привлек приколотый к доске графика дежурств лист бумаги. Ее как будто остановили на бегу. То было обращение Хирурга, но почему-то написанное ее рукой, свой кочковатый почерк она узнала сразу: «…между памятью и воспоминанием…» Она хотела сорвать листок, даже подняла руку, но лишь отмахнулась от него. За распахнутой парадной дверью стоял вооруженный человек в камуфляже и заглядывал в вестибюль. Верхнюю часть лица солдата закрывали тепловые очки-консервы. Его напарник прятался на крыльце и шептал в микрофон на подбородке, что вестибюль пуст. Толпа кукольной стремниной пересекала асфальтовую аллейку. Диана встала перед человеком в очках, загородив ему обзор. Человек подвигал челюстью, как будто ремешок каски оказался затянут слишком туго, и продолжал как ни в чем не бывало осматриваться. Из-за очков его лицо в маскировочном гриме напоминало рыло рептилии. Диана слышала электрическое гуденье возле горящих висков и скрип буйволиной перевязи на плечах. Она не знала, как долго стояла так перед незнакомцем. Ни с того ни с сего она почувствовала запах пороха и увидела, что левая дверная створка, до сих пор упиравшаяся в балку в простенке, закрывается, а в этой створке – таким же дымящимся созвездием, как в простенке, – горят четыре пулевых отверстия. Солдата в камуфляже уже не было в проеме. Вместо него на пороге распластался похожий на высохшую мумию манекен. Молодец, что до сих пор прятался на крыльце, сбежал на аллейку. Мокрый с головы до пят, он одурело вскидывал автомат и вопил в щепоть что-то про потери. Толпа сторонилась и даже шарахалась его. От крыльца, которое как будто окатили из ведра, к нему тянулся влажный след.

Диана отерла лоб, посмотрела на руки и на качающегося в корытце резинового лебедя. Откуда-то издали слышались выстрелы и крики. Стрельба отдавалась простуженным, гудящим перханьем в трубах. Бесшумная толпа прибывала. Никто пока не смел проникнуть в дом, но лишь потому, что запаниковавшие разведчики открыли беспорядочную стрельбу и кто-то бросил в вестибюль гранату со слезоточивым газом. Одна из пуль рикошетом угодила в толпу, отчего течение хода нарушилось. Раненого повалили на землю, сорвали с него черную маску. То была рельефная, достаточной глубины, чтобы погрузиться по уши – маска скорби, пуля раздробила ей левый висок. Кто-то развернул над раненым лоскут холстины, будто загораживая его от солнца, кто-то давил ему в лоб ладонью, не давая двигаться, кто-то, путаясь в аптечке, замораживал и заклеивал разорванное ухо.

Феб сейчас командовал в шатре на месте снесенного дома. Час тому назад на штабной летучке они повздорили с Йотом из-за Дианы, поэтому он посасывал разбитые костяшки пальцев, а Йот курил на задворках шатра, сплевывая кровью от выбитого моста. Распластавшаяся на крыльце мумия была обезвоженным трупом разведчика. Влага испарилась из тела в долю секунды, не повредив тканей, которые сделались тверже дерева. В шатре на этот случай была оборудована палата с набором тончайших дисковых пил и полевым рентгеном. Незадолго до того как толпа оказалась в саду, произошел конфуз, над которым до сих пор ломали головы в штабе: одуревшие от неизвестности курсантики – сначала шеренга, за ней другая, потом, какой-то электрической судорогой, порывом стадионной «волны» и весь их сомкнутый картонный гурт – взяли в ногу и, пока не проскочил приказ по радио, шли не просто строем, но пытались чеканить шаг. В самой их гуще пребывал молодой человек, который вчера разговаривал с Хирургом и которого затем избили полицейские. Он, единственный, был без маски. На его лице виднелись следы побоев и еще кровоточила Т-образная резаная рана на щеке, на плечах болталась нисходившая до пят, подпоясанная ремнем накидка. В руках он держал громадный, метра под три, крест. Крест этот оставлял бы впечатление неподъемного, не будь сделан из полого пластика под дерево и не потрясай им молодой человек, словно игрушкой. Таким же неестественным было и одухотворенное выражение на лице самого крестоносца. Запрокидывая голову, он будто старался разглядеть нечто поверх толпы. Если бы кому пришло на ум посмотреть его вены в локтевых сгибах, заглянуть в его красные глаза с огромными зрачками, тому сразу бы стало ясно, что «одухотворенность» его проистекала не из одержимости чем-то прекрасным, а из наркотического опьянения. В то же время сам молодой человек не сомневался, что его крест – настоящий и что достаточно хотя бы чуть-чуть вознестись над толчеей, как он увидел бы ангелов и почему-то – на это он надеялся даже больше, чем на ангелов, – древний, заросший травами и паутиной прохладный чертог. Однако он не мог покинуть толпу, потому что окружали его не обычные курсанты, а видавшие виды боевые офицеры.

Снова начинало накрапывать. Ветер наваливался порывами. Тучи, набухшие и волокнистые, как марля, едва не задевали макушки тополей на той стороне дороги. Восточные окраины города уже были захвачены дождем. Зарницы, подкрепляемые громовыми раскатами, разрывали западный горизонт, и казалось, там разгорается артиллерийское сражение. Бездомная собака, не обращая внимания на ругательства часового, рылась в куче хлама у шатра. К верхушке штабной антенны пристал целлофановый лоскут. Йоту, уточнявшему время приема у своего стоматолога, приходилось кричать в телефон – эфир заполняли помехи. Феб глядел на стакан с бурлящей от шипучей таблетки водой. Эвакуированной мумии лазутчика отпиливали одеревеневшую ступню. Быстро темнело. Чем плотнее сжималось вокруг сада живое кольцо, тем меньше, как будто люди соображали, что они делают. Простое задание – окружить дом и ждать следующего приказа – точно обессмысливалось по мере того, как исполнялось ими. Рассредоточиваясь по саду, они вертели головами, словно забрели сюда по ошибке и ждали, когда их погонят прочь.

Молодого человека подвели к черному ходу, служившему пожарным преддверием детского покоя, отобрали крест и заставили сесть на землю. Он опустился на скрещенных ногах и с покорным видом, снизу вверх, смотрел на своих конвоиров. Его греза о прохладном чертоге понемногу сходила на нет. Так выцветает, подергивается дымкой скуки любой, даже самый захватывающий вид. Так мимоходом мечта растворяется в лицах, перемешивает их до того, что уже становится невозможно определить, изжила она себя или воплотилась. Так внутренние местности сердца делаются видом за окнами. Но вот один из конвоиров приложил кончики пальцев к виску, выслушивая приказ, шепотом сказал молодому человеку подняться и подхватил его под плечо. Молодой человек встал. Отрезанный наркотиком от боли, от воспоминаний о побоях, да и от памяти вообще, он внимал окружающему с доверием новорожденного. Вскипавшие в предгрозовом волнении кроны деревьев, носившиеся по воздуху пух и клочья бумаги, застывшая толпа, тепличная тьма ненастья – все это возбуждало в нем ощущение подспудного, бродящего счастья. Державший его конвоир был сейчас самый близкий ему человек, во всех смыслах. Молодой человек косил глазами на оскаленную серебряную пасть льва на легионерском панцире. И если бы этот близкий человек, этот геркулес с львиным трофеем на груди, ударил его или приласкал, он был бы способен ответить только благодарным поклоном. Однако охранник не сделал ни того, ни другого. Он указал на черный ход и подтолкнул молодого человека к двери. Тот вошел в предбанник и оглянулся. Нетерпеливо встряхнув рукой, конвоир дал ему знак идти дальше, с глаз долой.

Еще несколько шагов, и молодой человек оказался в детском покое. Тут он осмотрелся с затаенной радостью, потому что покой напомнил ему заветный чертог. Запущенное, заросшее мхом и папоротниками помещение не имело потолка и окон. Каменные огрызки пола сохранились только возле стен. Молодой человек увидел, как его израненные ноги, которых он не чувствовал ниже щиколоток, ступили с порога в густую траву. Из желобка в левой стене бежала струйка воды. Чередой мраморных пеньков справа пролегли остатки колоннады. У дальней стены в тени, припав спиной к расщепленной яблоне, сидел человек в трико и разодранной сетчатой майке. Ветвившиеся половинки ствола выглядывали из-за его плеч, будто кости огромных крыльев, голова склонилась к груди, взгляд был устремлен в землю. Молодой человек было двинулся навстречу ему, однако замер и ахнул, заслонившись локтем: ветви дерева, казавшиеся сухими и безжизненными, пришли в движение, заволновались, как при порыве ветра. В тот же миг он узнал сидящего под яблоней. При том что узнавание это никак не связывалось с воспоминанием, да и с чем бы то ни было из его оглушенного прошлого, он узнал сидящего под яблоней так же наверняка, как если бы сам оказался на его месте и глядел на себя со стороны. Хирург, как будто читая в мыслях молодого человека, поднял голову. Вчера молодой человек мог только слышать этого взбешенного чем-то землекопа (удивительное дело – беспамятное прошлое все-таки дало змеистую, точную, как молния, трещину), нынче же, увидев его, понял, что Хирург не скажет ни слова. Тот был слишком слаб, чтобы говорить. Как тяжелобольной, не желая показать, что ему плохо, он смотрел и на молодого человека, и в то же время будто сквозь него. Время струилось, как вода в камнях, а они все молча глядели друг на друга. Неожиданно струйка зарябила, разорвалась капелью, сгинула. В траве у своих ног молодой человек увидел мелькнувшую змейку и, задержав дыхание, шагнул-таки вперед. Грозные ветви яблони на этот раз остались неподвижны. Но он испытал нечто вроде зрительного расстройства. Левая стена подросла и попятилась, правая стала валиться. На мгновенье ему представилось немыслимое: что перед ним лишь изображение на листе бумаги и сам он – часть рисованного плана. Довеском к плану клеилась и вовсе странная мысль о первых помазанных, выползших из подземелий такой глубины, что наверху они могли являться только ночами, когда воздух был достаточно темен, чтобы не ослепить их, и плотен, чтобы не разорвать легких. Молодой человек расставил руки, точно земля закачалась под ним. Его следующий шаг навстречу Хирургу был вызван не столько желанием приблизиться, сколько попыткой удержаться на ногах. Но шаг этот и стал падением. Вершины стен сомкнулись над ним. Земля ушла, как будто он начал проваливаться, ступив на покрывавшую яму кулису. За этой кулисой, перед тем как тьма мертво и бережно объяла его, он увидел крест, положенный плашмя, с торчащим из середины перекладины лезвием, и чье-то подпоясанное марлей лицо.

* * *

Ливень хлестал в саду с шумом и треском горного водопада.

Диана открыла глаза. Она лежала ничком на полу. Мраморные и белые плитки кафеля разбегались из-под щеки подобно шахматному полю. Она присела, поджав колени. В полном цинковом корыте, напоминавшем опрокинутый циферблат, игрушечный лебедь поворачивался против часовой стрелки. Шум грозы едва достигал душевых, и, если бы не громовые раскаты, его можно было принять за гул в трубах. Взяв полотенце, Диана поднялась в вестибюль и вышла на крыльцо.

Сад был пуст. Деревья стояли под дождем так прямо и напряженно, что казалось, не вода хлещет по ним, а они куда-то несутся сквозь воду. В лужах кружилась оборванная листва, ворочались вспухшие останки картонных доспехов, трепетали клочья размякшей ваты.

Диана растянула над головой полотенце и пошла по бурлящей аллейке. У калитки она озадаченно осмотрелась. На улице тоже никого. Ближнее крыло палаточного штаба рухнуло, накрыв не то ящики, не то столы. Уцелевшая часть шатра была испещрена дырами и разрывами. Местами брезент обгорел. Полотенце тяжелело, напитанное водой, с ним наливались тяжестью руки, и она, обессилев, опустила его. Дождь больно, будто дожидался удобного случая, ударил ее по плечам. Проезжая часть была сплошным бурным потоком. Неподалеку от входа в шатер на спущенных скатах стоял разбитый джип. В кузове зияли пулевые отверстия. Диана направилась к автомобилю прямо через дорогу, но, на середине угодив в колдобину, упала со всего размаху. Асфальт под водой был скользок, точно тающий лед. На передних сиденьях джипа, опрокинувшись с водительского на пассажирское, лежал мертвый полицейский. Под его левой лопаткой кратером курилась лиловая дыра, затылок пересекала достигшая черепа, но почему-то бескровная рана.

Внутри шатра, как и на улице, всюду была вода – хлестала в дыры на потолке, сочилась сквозь разрывы в стенках, заливала и превращала в кипящую кашу земляной пол. Босыми ногами Диана то и дело натыкалась в этой холодной жиже на что-то острое, похожее на рассыпанную щебенку. Заинтересовавшись, она подняла из грязи целую пистолетную пулю и зачем-то сунула в карман. Она шла сквозь пустые, разделенные завесами помещения, точно сквозь каюты тонущего корабля. Одни комнаты выглядели нетронутыми, на походных столиках стояли портативные компьютеры, рации, одноразовые стаканы с разбавленным дождем кофе, от других не осталось ничего, кроме каркасных распорок, и глядеть через эти железные ребра в ненастное небо было странно и жутко, все равно что смотреть изнутри обглоданного скелета великана. Мумия лазутчика без ступни лежала под крышкой рентгена в угловой, почти не пострадавшей от пуль палате. Мумию Диана узнала сразу, а вот рентгеновский аппарат, не разглядев значок источника радиации – зачем-то вписанный в гексаграмму, – приняла сначала за солярий.

Хирурга она нашла в самом большом помещении, манеже, посыпанном песком. Арена делилась пополам целлофановой шторой, за которой угадывалось серое, как бы усеянное цветами возвышение – то ли колонна, то ли обелиск. Хирург сидел на ящике возле шторы. От купола над манежем уцелели только сваи каркаса, и было чудно и хорошо, что вода не просачивалась внутрь, что под открытым небом земляной пол оставался утоптан и сух, в то время как остатки навеса по бокам прогнулись и тарахтели под дождем. Диана протянула из-под навеса руки, даже встряхнула ими – ни капли.

Хирург смерил ее колючим взглядом и поманил кивком. Выглядел он отдохнувшим, но все равно не выздоровевшим. Когда Диане до него оставалась пара шагов, он приподнял ладонь, давая знак не двигаться дальше. Она встала. Посреди арены было тепло, как на солнце.

– Нашла, настырная… – Хирург похлопал себя по карманам, нащупывая сигареты, и обмяк с выдохом.

– Вы еще здесь.

– А ты не знала.

– Не знала.

– Знаешь. Все ты знаешь. Только еще не знаешь, с чем это едят. И как с этим живут.

– То есть?

– Да будет уже.

– Что?

– Знания в тебе сейчас… а вот отношения к этому знанию – нуль.

– Ага: дитя с книжкой под мышкой? – догадалась Диана. – По атомной физике?

Хирург почесал в затылке.

– По физике? Почему?

Диана крутила в пальцах мокрую прядь на виске.

– …Ну так что ж – физика? Над чем там сегодня головы ломают? Над теорией всего? – Хирург хитро смотрел на нее, словно она могла поправить его. – И почему ее до сих пор нет?

Диана неуверенно переступила.

– …Да уж, наверное, не потому, что ее не существует, – продолжал Хирург. – А потому что для нее еще нет слов. Слова эти, в свою очередь, растут не в огородах, а в головах, которые тоже надо выращивать.

– Значит, – Диана сложила руки на груди, – человек получает то, к чему бывает готов?

– В точности так, настырная.

– А если на него сваливается состояние, и он спивается и сходит с ума – тоже готов?

– Готов, – усмехнулся Хирург. – Но не к богатству.

– А к чему?

– К сумасшествию.

Встретившись с ним глазами, Диана подумала, что разговор их есть болтовня случайных попутчиков. То есть сейчас был важен не столько смысл слов, сколько их произнесение, инерция речи, отгонявшая неловкость молчания. Все-таки – исподволь, сквозь зубы, как иногда говорила во сне, догадываясь, что спит, – она возразила:

– Вы утверждаете, что теория существует, но не высказана. Но теория и существует, только когда высказана.

– Скажи, закон тяготения существовал до своего открытия?

– Постойте. Да вы сейчас совсем не эти теории имеете в виду. Ведь так?

Хирург взглянул на гремевший и трясшийся позади нее навес предбанника.

– …Ведь так? – повторила Диана.

– Молодец. – Он вскинул брови. – Растешь на глазах.

– Вы же это про них говорите… – Диана кивнула на предбанник. – И – про себя. Да?

Хирург погрозил пальцем:

– Не торопись, настырная. Расшибешься.

– А вы можете рассказать эту… теорию?

– Забавная ты, честное слово.

– Ну – хотя бы в двух словах.

– Вот именно. При изложении сложных вещей теперь в моде простота. Специалист тот, кто умеет объяснить первому встречному суть своей заоблачной профессии.

– А что в этом плохого?

– А то, что сложное постигаемо при сложном изложении.

– Почему?

– Потому что после простого объяснения сложного ты остаешься с дыркой от бублика.

– Короче говоря, – заключила Диана, – еще не доросла.

Хирург выдохнул, как от боли.

– Ну при чем тут ты, господи? Сколько можно? Все, что у нас есть сейчас – это только слова.

– Которые растут в головах, которые еще не выросли?

Не ответив, он снова обернулся к предбаннику и, прислушиваясь, смотрел в пустой проем.

– А как насчет того, что в начале было Слово? – спросила она.

Хирург повозил босыми ногами по земле.

– Называется – слышу звон… Ну, хорошо – и что было дальше? Ну, продолжай. В начале было Слово. Дальше что? Дух над водой? Что еще?

– И… Слово было у Бога, – неуверенно, с досадой уже договорила Диана.

– И как это прикажешь понимать?

В ответ она лишь поджала губы.

– А я тебе скажу… – Встав с ящика, Хирург осторожно, будто ломило поясницу, потянулся в спине и прошелся к шторе и обратно. – Все эти сотрясания воздуха есть словеса, что представляют только самих себя. Производители. Пустобрехи. Пшик.

– Это не мои словеса, – огрызнулась Диана.

– Ну и кто ты есть в таком случае – попугай?.. И чем ты, такая хорошая, отличаешься от них, – Хирург ткнул пальцем в предбанник, – если и думаешь, как они, и надеешься, что к такой двери, – указующий перст нацелился на штору, – может подойти отмычка? Чем?

– Тем, – негромко и зло произнесла Диана, глядя в землю, – что мне от вас ничего не нужно.

– Ах, вот оно как… – снова подбоченился Хирург. – Ну и что же ты тут делаешь?

«Ничего», – ответила про себя Диана.

Хирург, однако, продолжал смотреть на нее, и она сказала:

– Ну а зачем тогда вообще верить?

– Что?

– Зачем нам что-то большее, чем мы?

– Ничего себе. Это, знаешь ли, две разные вещи.

– То есть?

– На что людям порядок и на что людям Бог – это, повторяю, два совершенно разных вопроса.

– Не понимаю.

Хирург пристукнул пяткой по ящику.

– Когда человек огораживает пустошь и три тыщи лет угрохивает на нее столько мозгов и крови, что не поверить в ее божественную природу трудно даже врагам, – вот это, я понимаю, вера…

– А… Бог? – замерла Диана.

Усмехнувшись, Хирург снова ударил по ящику.

– А Бог думает: почему бы и нет?

Она вдруг задохнулась.

– А серьезно?

Он исподтишка и как бы с видом вопрошания опять взглянул куда-то в предбанник, затем подошел к шторе, сдернул ее с троса и придавил ногой.

– Если серьезно, настырная, то милости прошу…

Глава X

Балаганчик

Незадолго до того, как стало известно о беглом агенте, Александр сильно, до крика, поругался с матерью. В разговоре с Андреем, просившим разрешения ехать на Кристианс, он даже не сразу мог понять, что тот хочет от него. В своих покоях ему было душно, чудилось шушуканье прислуги. Он приказал отворить окна, махнул рукой и пошел в парк.

Мать до последнего не выказывала своего отношения к тому, что происходило вокруг третьей палаты, но за ужином вдруг потребовала прекратить «постыдную игру в спасителя и пациента». Застигнутый врасплох, он поначалу пробовал уточнять, кто спаситель и кто пациент, потом стал привычно заискивать перед ней, просить о чем-то и что-то обещать взамен. Поняв наконец, что это не помогает, а, наоборот, еще больше раздражает ее, он сорвался. Новое и беспрерывно обновлявшее его чувство, что жило в нем с тех пор, как появилась во Дворце она, было названо «желанием развлечься на стороне, завести безответную благодарную куклу».

Стоял туман. Как в бреду, раз за разом он прогонял в уме наиболее тяжелые для себя куски разговора и тем помалу почти выхолостил, размозжил их назойливую тяжесть. Единственное, что не утратило остроты, было воспоминание о собственном крике, каким он пытался оглушить сознание беспомощности перед решениями матери, перед теми решениями, которые принимались во имя него и помимо него и были обидны особенно сейчас, когда он так хотел быть независимым, а сознавал себя маменькиным сынком.

Ночь и весь следующий день он провел в садовничьем коттедже. В ожидании звонка или посыльного от Государыни он то присаживался в углу, то прохаживался возле окон. Однако не было ни звонка, ни посыльного. С обеда моросило. В каминном дымоходе посапывал ветер. Сырой день почти не отличался от подкрашенных фонарями сумерек, разве что дождь усилился. Домик был словно отрезан от мира. Усмехаясь своему положению добровольного затворника, Александр слонялся по комнатам, включал и выключал телевизор, пролистывал случайные книги. Тут и там он находил остававшиеся после Магды безделицы – какие-то шпильки, тюбики с кремом, браслетики – и зачем-то прятал с глаз долой, расталкивал, будто улики, по щелям.

* * *

Известие, что Иван при смерти, грянуло птичьим фальцетом Фомы, который без стука открыл входную дверь и, топчась в прихожей, дергал из-за спины не проходивший в проем раскрытый зонт.

Александр встал перед стариком и смотрел, как тот пытается сладить с зонтом. Путано и в то же время запросто прозвучавшая новость об Иване поначалу не коснулась его вообще, он не понял ее. Новость сейчас для него заключалась не в ее буквальном значении, а в том, что должно было следовать за ней, в том, что Фома пробовал втащить за собой через порог. В дверь тянуло дождевой свежестью, мокрой хвоей.

Отстранив наконец камердинера, он взял опрокинувшийся зонт и пошел в парк. На ходу он глядел на зонт как на что-то неизвестное, даже опасное. Он отставлял подальше перепончатый, напоминавший крыло летучей мыши купол и обмахивал намокавший лоб. Затем у него перед глазами возникло лицо Ивана с измазанным чернилами виском, он вспомнил, как брат обещал, что скоро умрет. Чувствуя, как что-то начинает сокращаться под сердцем, он бросил зонт, стал ускорять шаг, сбиваться на трусцу и вскоре, не помня себя, бежал что есть духу в госпиталь.

Больничный двор был пуст. В вестибюле пахло валерьянкой. Откуда-то издали, из-за дверей, слышался приглушенный жалобный вой Ллойда. Александр протиснулся через набитый безмолвной дворней предбанник и, задыхаясь, замер на пороге палаты.

Государыня, подмяв опрокинутую ширму с псовой охотой, стояла на коленях перед кроватью-тележкой сына. В комнате, кроме нее и Ивана, не было никого. Горел весь верхний свет. На замусоренном полу сияли звезды растоптанного стекла, кляксы физраствора, кровяные пятна. Шкафы аппаратуры жизнеобеспечения – обесточенные, с брошенными шлангами и шнурами – были сдвинуты к стене, и что-то в них продолжало мерно, птичьи попискивать. От дверей Александр не видел лица брата, только его слипшийся вихор поверх головы матери, которая одной рукой, поперек, обнимала неподвижное, крытое простыней до живота тело и безмолвно, как к могильной плите, прижималась щекой к ложу возле груди сына. Вздорное и в то же время разительное сходство с могилой постели придавали рассыпанные в изножье маргаритки. Спиной Александр ощущал горячее, давящее молчание в предбаннике, но медлил преступить порог, шагнуть навстречу холодной, разившей лекарствами тишине. Он почему-то был уверен, что Фома не мог опоздать с новостью об Иване и, значит, ничего страшного еще не случилось, и страшного сейчас все ждали именно от него – то ли чтобы он первый сделался свидетелем, первый ужаснулся страшному (которое оттого пока было и не страшно), то ли чтобы сам это страшное и сотворил.

«Да чего вам…» – сказал он про себя и направился к кровати. Еще на полпути он хорошо рассмотрел застывшее, с приоткрытыми глазами и ртом, синюшное лицо Ивана и при этом даже не сбился с шага. Однако что-то в нем уже немело с ознобом, и он понимал, что тело на кровати – больше не Иван, а лишь нечто напоминающее Ивана, пустая маска, личина. Приобнятое матерью тело не виделось ему еще ни страшным, ни отталкивающим. Оно, скорее, завораживало, да и то не само по себе, а благодаря вопросительной чепухе будних вычитаний: кто теперь будет кричать под руку в тире, с кем станет ругаться из-за нарушений больничного режима Государыня, что произойдет с самим госпиталем и проч. Подойдя к ширме, Александр остановился и, не зная, что делать, молча смотрел перед собой.

Эти несколько секунд совершенной, мертвой тишины, пережитые им будто заочно, стоявшие особняком не только от него, но от времени как такового, он и вспоминал потом как страшное, то, чего все ждали от него, но что не открылось ему самому, так как страшное это было – перерыв, слепое пятно в его существовании, он отсутствовал в эти несколько секунд для мира и для себя, не был. И как бездна прикрывается никчемными картинками, предпочитая отшучиваться, чем показываться, так и страшное отгородилось от него несусветной чушью, вопросом, убивалась бы так же мать по его смерти, и следовавшим из этого вопроса открытием: в жалкой фигуре из своего сна, что падала замертво от выстрела, он увидел не самого себя, а Ивана.

Из оцепенения его вывели возгласы и шум возни в предбаннике. Раздалось удивленное «ах!», после чего гвалт как обрезало и от порога палаты в направлении опрокинутой ширмы устремился кто-то грузный и громко дышавший. Александр, повернувшись, увидел Ллойда. Обежав кровать-тележку и поскользнувшись, пес вскочил на задние лапы, навалился передними – накрыв при этом одной руку Государыни – на живот и грудь своему маленькому хозяину и со срывающимся в хрип поскуливаньем стал исступленно вылизывать его лицо. Голова Ивана стала ворочаться на плоской подушке. У Александра заколотилось сердце, он подумал, что брат пришел в себя и пытается увернуться от собачьего языка. Левый глаз Ивана полностью открылся, блестел и был устремлен на Ллойда. Государыня приподнялась и отерла затекшую щеку о плечо. Высвободив руку из-под лапы Ллойда и, видимо, совсем не замечая собаки, она поводила открытой кистью перед лицом сына. Выше локтя рукав ее пуловера был запачкан свежими мазками крови, она шмыгала носом. Александр понял, что недавно у матери было носовое кровотечение, и зашел с другой стороны, чтобы стащить Ллойда с кровати. Однако при первом же прикосновении Ллойд страшно, высоко взвыл и прижался ничком к груди Ивана. Эта поза отчаянья, так похожая на человеческую, означавшая «мое!» – заставила Александра отдернуть руки и сделать шаг назад. Он растерялся. Кровать, после того как Государыня подалась от нее, стронулась под напором Ллойда, который продолжал вылизывать лицо Ивана, стала подвигаться в сторону окна. Александр хотел задержать тележку, но едва успел поднять руку, как сильнейшим ударом в плечо был сбит с ног и отброшен на ящики аппаратуры. В палате при этом, померещилось ему, полыхнуло зенитным солнцем, и ящики, еще до того, как он успел налететь на них, пропали из виду. Сущее мгновенье он был уверен, что увидит за ящиками страшное, то самое, к чему все подталкивали его, однако там не было ничего – сплошная, емкая и даже, что ли, уютная тьма.

* * *

Это был шоковый обморок.

Сознание вернулось к нему, пока он лежал на кушетке в другой палате и хирург, пропитывая зеленкой шов на его сломанном носу, делал распоряжения насчет повязки. Еще не открыв глаз, Александр понял, что с ним случилось, из разговора между хирургом и кем-то из телохранителей Государыни, бывшим тут же, возле кушетки. Стало ясно и то, что произошло с братом: два часа назад Иван сделал себе смертельную инъекцию морфина, который бог знает как вытащил из опечатанного сейфа.

Голова гудела, в горле ходил ком, в животе была тошная тяжесть. Все хирургические манипуляции отзывались в нем как через полотенце. И, подобно ватным тыканьям в лицо, в сознании эхом толклись слова, что Государыня в припадке горя прогнала его от смертного ложа Ивана, когда увидела, что он хочет оттеснить ее от кровати. Сам Александр не мог пока ни согласиться с этими словами, ни усомниться в них. Поначалу он вообще воспринял их как рассказ о неизвестном негодяе, посмевшем встать между Государыней и смертью ее ребенка. В мыслях его царил сонный разброд. Свет операционной люстры резал глаза даже сквозь веки. Собственное тело, будто мог отлежать всего себя целиком, он ощущал чем-то вроде душного костюма. От случившегося в палате Ивана контузия оставила лишь впечатление невесомости, простого и легкого выхода за кулисы безобразного действа, в котором, единственный из его участников, он так и не сумел разглядеть ничего страшного. По-настоящему страшное – это он помнил прекрасно, контузии тут уже не хватило пороху – отъединилось от него выстрелом в брата из духового ружья, но да неужто за такие мозговые фокусы полагалось бить головой о стену?

Повязка, закрепленная пластырем на переносице и щеках, застила снизу почти до половины правый глаз, поэтому первое время – пока оставался на кушетке и затем спускался по лестнице под руку с санитаром – Александр чувствовал себя так, словно лежал лицом в горячем сугробе.

Вестибюль по-прежнему пустовал, и, хотя со стороны Ивановой палаты был слышен гул множества голосов, оказался почему-то погружен в темноту. Сейчас во всем зале горела только лампа на вахтенном столе. Прежде чем шагнуть через порог тамбура, Александр бросил взгляд на дежурного гвардейца. Тот стоял, уткнувшись в стену лбом.

В парке бушевал дождь. Кровля крыльца гудела и трещала под струями, бившими с крыши здания. Госпитальный двор поглотила бурлящая лужа. Санитар возвратился в вестибюль, чтобы вызвать машину. Александр привалился спиной к косяку двери. Ему ни с того ни с сего вспомнилась детская мечта: сбежать из Дворца, спрятаться в дремучем лесу, «показать им всем», после долгих лет поиска его вызволяют из медвежьей берлоги, уговаривают вернуться домой, предлагают торт со свечками, но главный итог побега, конечно, не свечки, а то, что мать прилюдно просит у него прощения.

Привыкая смотреть поверх повязки, он механически взглянул в другой угол крыльца и увидел на скамье девушку с большой собакой в ногах. В девушке он тотчас признал ее, в собаке – Ллойда, однако узнавание это было так же тупо и бесчувственно, как толчки в замороженное лицо. Он вполне давал себе отчет, кто перед ним, – притом несколько раз, точно примерялся к забытому слову, повторил про себя: она, – и все-таки продолжал смотреть на нее приветливо и отстраненно, как на занятного чужака. Она тоже приветливо и отстраненно смотрела на него и, скорей всего, не спускала с него глаз, как только он появился на крыльце. Взгляд их был ясный, ни к чему не обязывающий взгляд двух случайно сошедшихся прохожих, каждого при своих заботах. Александру даже представилось, что он смотрит куда-то в обратную сторону, внутрь самого себя. К крыльцу подъехала машина, санитар раскрыл над ним зонт и позвал садиться. Он рассеянно, чуть не ощупью, забрался в салон. Дверца захлопнулась, машина стала разворачиваться, по стеклу пролегли косые струйки. Немного выждав и как бы прислушиваясь к себе, он спросил беззвучно: «ничего?» – подумав, повторил с кивком: «ничего» – и пожал плечами.

«Ничего» – пустое и вместительное это словечко затем долго донимало его. «Ничего», – шептал он, когда вспоминал ее взгляд и чувствовал, что смалодушничал, не заговорив с нею. «Ничего», – приговаривал он, вытирая идущую из носа кровь и глядя на окровавленные пальцы. Постепенно, чем более кошмар пережитого в Ивановой палате настаивался в нем, тем верней он определял ее взгляд уловкой, спасительным обезболивающим. И это было и унизительно, и подло. Унизительно, потому что обезболивающее сейчас и в самом деле требовалось ему, подло – оттого что он чувствовал в себе страшную уверенность в том, что такое обезболивающее могло бы теперь не просто заглушить, но заменить для него все. Абсолютно все.

* * *

Полночи, часов до двух, он промаялся под снотворным.

Он искал какую-то важнейшую и в то же время простую, обыденную вещь. Простая вещь эта служила объяснением всего и вся и, значит, была разрешением боли, прологом к покою. Он высматривал ее и в грозовых просветах бескрайних сумеречных пространств, и в потолке спальни. Несколько раз он был готов схватить, уяснить ее, но либо обманывался, либо запутывался. В конце концов он подал кому-то знак, что выходит из игры (кому-то – так как не было сомнений, что кто-то за всем этим стоит), и услышал жалобный голос Ивана, звавшего на помощь. Иван задыхался от изнеможения, что-то просил и напоминал о чем-то. Не в силах вникнуть в его мольбу, Александр догадался, что тайный водитель погони, тот, кто именно и нуждался в утолении боли, и был сам Иван. Брат находился где-то неподалеку, но скрытый от глаз в сумеречном пространстве, заключенный в нем, как в тюрьме. Александр хотел отозваться, но почему-то не мог вымолвить ни слова. На миг он отвлекся на себя, пытаясь разрешить свою немоту, и понял, что не может не только говорить, но и дышать от ужаса, причиной которому был голос брата, а именно: Иван обращался к нему садящимся, на последнем издыхании, собачьим лаем.

Проснувшись, он бессильно, горько плакал. Плакал оттого, что, пусть и страшный, сон этот дал пищу надежде на то, что происшествие в госпитале было таким же мороком, недужной выдумкой. Но даже сейчас, сквозь слезы, он понимал, что плачет не так от горя по смерти брата, как от жалости к себе за пережитое. Растирая в сухую грязь кровь, опять сочившуюся из носа, он будто раздвигал перед собой пелену и видел, что удар об отключенные аппараты жизнеобеспечения, разбивший ему лицо, разбил и все прежние устои его жизни. Той жизни, до удара и хирургического стола, для него уже не было. Как быть теперь, он еще не знал, но одно чувствовал наверняка: оставаться здесь, во Дворце, после госпиталя, особенно после нокаутирующей выходки матери, он более не мог, даже не имел права.

«Пусть мертвецы хоронят своих мертвецов» – случайная и страшная эта мысль до того напугала его, что он разбудил камердинера и потребовал немедля готовить машину, чтобы ехать «в отдушину». Спросонья слуга не понял, про какую отдушину он говорит, и, объясняя, что имеет в виду балаганчик, третью, морскую, резиденцию, Александр в горячке накричал на него.

* * *

Он бежал в балаганчик, как в укрытие от отчаянья, причина которого виделась ему уже не столько в событиях последних суток, сколько в том, что послужило им сценой, в самом Дворце, но, приехав на побережье, испугался еще больше, так как понял, что источник его мучений никуда не делся, бежал вместе с ним. В заливе было сильное волнение. Воздух даже в запертых комнатах казался неспокойным, отзывавшимся ненастью. Сидя в потемках в мансарде, Александр пробовал определить для себя, чем это текущее положение вещей лучше того, что было час тому назад, и заключал, что не только не лучше, а хуже – из Дворца он еще мог сбежать, бежать же отсюда, кроме того, как пойти и утопиться в море, было некуда. Громыхавший под балконом залив, однако, раздроблял и рассеивал его подавленность, и мысль, что это шум предела, угла, куда он прочно и, может, навечно загнан, оказывала на него гипнотическое действие. Он просидел на оттоманке до рассвета, когда безо всякой видимой причины пластырная повязка вдруг отвалилась от лица. После госпиталя он успел свыкнуться с ней, перестал замечать ее и теперь, подхватив на ладонь, растерялся так, будто начало распадаться само лицо. Пришлось снова ложиться под лампу, смаргивать слезы и выслушивать дежурную болтовню приехавшего по звонку хирурга. Александр чувствовал, что доктор ждет от него вопросов о госпитале, но молчал, так как тот вряд ли мог понять его насущный интерес: почему вечером она была с собакой на крыльце и что с ней в эту минуту, где она? Воспоминание о ней заключало неожиданную подсказку – мысль об обезболивающем, – которой он не преминул воспользоваться, выпросив себе «такой укол, чтобы немного поспать».

Двухчасовой сон ободрил его физически, но стал лишь перерывом в душевной муке, более того – ужас пережитого ночью как будто тоже набрался свежести. Отказавшись от завтрака, Александр спросил у камердинера сигарету, взял зонт и пошел на пляж.

Безлюдный, терявшийся в свинцовой мути берег казался краем света, последним оплотом мира. Навалы ломаного плавника и кучи взморника были похожи на разлагающиеся трупы, выброшенные после кораблекрушения.

– Ничего, – нашептывал он на ходу, зябко поеживался и придерживал повязку с таким видом, будто нес что-то хрупкое, – ничего…

Четверть часа спустя его догнал охранник с известием, что приехала княжна Закревская. На недоуменный вопрос Александра: «Зачем?» – гвардеец с готовностью, точно делился секретом, пояснил, что та желает обсудить не терпящее отлагательств «личное». Это было в духе Магды: если ей требовалось видеться с ним, пусть вопреки обстоятельствам, она могла обращать преграду в таран (его охранников – в своих делегатов), не брезгуя ни мольбой, ни флиртом. Однако, вместо того чтобы ответить коротким отказом, Александр стал убеждать гвардейца в том, что не может сейчас никого видеть («…так как это просто дико, смешно…»), и для пущей убедительности прикрывал его зонтом от дождя. Охранник растерянно откланялся. Александр прошел еще немного и сел в ветхой галерее, охватывающей санаторский двор для солнечных ванн. «Что за дура», – думал он, катая по настилу опущенный на концы спиц зонтичный купол. Воспоминание о Магде тянуло отставленную еще с пробуждения мысль, что на госпитальном крыльце, не заговорив с ней, он прозевал что-то очень важное, то, к чему уже не будет возврата вовеки. Он даже приподнял зонт, как будто надеялся увидеть подтверждение этой мысли, но тотчас бросил и повторил: «Дура». Дождь перемежался снегом, белые росчерки пропадали в сыром песке без следа, но по ледяному ветерку с моря чувствовалось, что к ночи будет настоящий снегопад. Закурив, Александр глядел на чаек, качавшихся в воде, и видел себя таким же безмятежным, отдавшимся на волю стихии существом. Заведомо проигрышное противоположение Магды ей дразнило его. Чтобы сгладить неудобное неравенство, он сначала в шутку, примериваясь, но затем всерьез представил Магду на ее месте в госпитале, и это было так отвратительно, что, словно его окликнули, он бросил окурок и встал со скамьи.

* * *

В балаганчике его встретил красный от волнения камердинер, сказавший, что звонила Государыня и требовала либо срочно связаться с ней, либо возвращаться во Дворец.

– Не сейчас, – отмахнулся Александр. – Княжна уехала?.. Все. Больше никаких приемов. – Он отдал слуге зажигалку и пошел на второй этаж.

В мансарде были распахнуты окна, открытая дверь балкона поскрипывала на сквозняке. По восточному скату крыши не то разгуливала чайка, не то скребла ветка. Александр запер дверь комнаты, сел на оттоманку и обхватил мокрую голову.

Теперь, когда любая мысль о ней казалась чем-то не сообразным месту, он чувствовал себя как под операционной люстрой: вот-вот должен был явиться некто и возобновить пытку с ватными толчками в лицо. Однако время шло, а пытка не только не возобновлялась, но ему приходилось заставлять себя думать о страшном, чтобы вызвать хотя бы подобие скорби. Страшное же оказывалось почти и не страшно. Единственное, что по-прежнему пугало его, было воспоминание о сне, когда Иван просил о чем-то собачьим лаем.

Он закрыл окна и балкон, промокнýл волосы портьерой и хотел спуститься в натопленную гостиную, но, раздумав, опять сел на оттоманку. Под пальцами на голове проскакивали острые, как искры, крупинки песка. «В углу, в углу», – говорил он про себя. После двух настойчивых телефонных звонков он отключил комнатный аппарат и попросил оставить его в покое, когда затем постучали в дверь. Что-то продолжало скрести по кровле. Он трижды подходил к тому месту под косым потолком, откуда слышался звук, пробовал понять, ветка это или птица, но шарканье, как назло, стихало, он трогал стену и возвращался на оттоманку, забывая, зачем вставал с нее.

Время, отмечаемое шарканьем по крыше, текло так же неравномерно. Только что был день, моросило, как вдруг наступила ночь, повалил снег. Голос камердинера, через дверь звавшего спуститься ужинать, застал Александра на оттоманке, с валиком под головой. Это показалось ему невозможным. Он помнил, как сидел в темноте, как потом на пляже включилось освещение и стало видно, что идет снег, – то есть было непонятно, каким образом он умудрился проспать больше трех часов. Странная мысль, что подобные провалы в сознании могли составлять бытие не его, а кого-то другого, привела его в себя. Выйдя на балкон, он таращился в ненастную мглу залива и топтался на площадке.

– Ничего, – приговаривал он, не слыша себя. – Ничего…

* * *

Так, засыпая и пробуждаясь, когда придется, он, как в тумане, провел еще два дня. Погода установилась бессолнечная, сырая, днем накрапывал дождь, ночью шел снег, и круглые сутки, то стихая, то усиливаясь, доносилось скребущее шарканье с кровли. На третий день он уже и рад был бы вернуться во Дворец, но звонки по прямой связи прекратились, а дворня, сочтя наконец его затворничество знаком траура, втихомолку заворачивала всех просителей.

Вызов человечка, служившего личным архивариусом Андрея, он принял случайно, когда на первом этаже, выгнав прислугу на заднее крыльцо, хозяйничала горничная. Человечек обратился с просьбой о «неотложной» аудиенции, Александр ответил согласием, и через полчаса они сошлись в гостиной.

Возбужденный с дороги, человечек отказался от чая и с улыбкой непонимания смотрел на камердинера, возившегося с посудой. Александр придержал слугу за локоть, сказал ему оставить их, но не отпускал, пока не почувствовал на себе тот же взгляд человечка. Камердинер замер. Александр убрал руку. Человечек проводил слугу глазами, привстал, сел, снова привстал и сел, закусил губу и уставился на люстру.

– Что-то случилось? – спросил Александр, подумав, что тот безликий мучитель, которого он выдумал себе, вот он, явился.

– Час тому назад… – ответил человечек вполголоса, не спуская глаз с люстры, поперхнулся и кашлянул. – Час назад у Государыни был удар, второй за сегодня… простите…

Слово «удар» прозвучало с заминкой, и сперва Александр понял его буквально, как удар о что-то твердое, вроде аппаратов жизнеобеспечения. Когда же до него дошло, что у матери второе за день и, скорей всего, сильнейшее кровоизлияние в мозг, он прижал пальцем край повязки на переносице, встал, подошел к окну и уперся кулаками в подоконник.

Пляж блестел от луж, между навалами взморника чайки что-то выклевывали и тащили из песка, над морем парили рваные завесы дождя, а он глядел в туманную бровку деревьев на другой стороне залива, и там, в сосняке, ему рисовалась опушка с берложьим лазом.

Осторожный оклик человечка заставил его вернуться в кресло. Человечек говорил об «ужасном случае» с Иваном, о «нечеловеческих переживаниях» Государыни и «греческом хаосе», царившем теперь во Дворце. Александр не торопил гостя и почти не слышал его. Рассматривая то клокастый край гобелена, висевшего между окнами за спиной человечка, то золотого петушка на вертушке часов в другом простенке, он сравнивал себя с приговоренным к казни.

Человечек беспокойно ерзал в кресле. Взяв в руки пустую чашку на блюдце, он смелел, набирался духу с каждой фразой. Александр продолжал смотреть на гобелен, но уже так, как вглядываются в пустоту перед припадком. Ненастный полдень сгущался в комнате до плотности закатной тени. Свет из-за стекол словно выгорал на полпути.

Так, подгоняемый безотчетным страхом, он взмахнул рукой, чем заставил человечка тоже обернуться к стене, и, путаясь, стал зачем-то рассказывать историю гобелена. Это была репродукция брейгелевского «Зимнего пейзажа с ловушкой для птиц». Какой-то там век. Что-то в картине приглянулось Ивану, и Государыня заказала копию на ковре. Поначалу гобелен висел в покоях брата, затем в госпитале. Иван говорил, бахрома из белых косичек делает его похожим на пролом в настоящую зиму. Ллойд тоже находил сюжет подозрительным и не уставал облаивать его. Но облаивание было только поводом, чтобы гобелен переехал в балаганчик. Причиной стало Иваново переименование пейзажа в «Подледный ад»: когда-де потянут за веревочку и колышек упадет под крышкой, прихлопнет не только птиц на снегу, но и людей на льду, которые из-за совмещения планов тут одного размера с птицами.

Человечек закивал и накрест потер ладонью о ладонь.

– Богатая картина, – заключил он. – Взросление начинается с глаз. Настоящие художники больше прячут, чем рисуют. Нам бы сюда одного. Ведь почти та же история. Одни ходили по льду, другие дергали за веревочки. Ей-богу, ваше высочество…

– Вы о чем? – спросил Александр.

– Брожения на островах начались не с археологии.

– А когда?

– Когда государь не позволил папе… – Человечек надул щеки. – …насчет одной… спецмиссии.

– Спецмиссии? О чем вы?

– То, за что нам предлагали до десяти миллиардов. Двести миллионов сразу, живьем, остальное в долевых проектах…

– Какими деньгами? – снова перебил Александр. Несколько передохнув, но все еще торопея в ожидании страшного, он досадовал, что собеседник никак не перейдет к делу. – Каким живьем?

Человечек сложил перед собой ладони, умоляя не прерывать его.

– Все началось по рождении вашего высочества. Мощи стащили в Ватикан, а когда выяснилось, что костям сто лет от силы и часть из них от хорька, дознаваться, кто что откопал, было поздно. – Он уставился в окно… – Почему-то считают, что взрыв этот направлялся против государя. Но по-настоящему рвануло только через двенадцать лет – на площади храма Пресвятой Богородицы…

«Да что ж такое, сколько можно», – подумал Александр.

Человечек замолчал, озадаченный переменой в его лице. Александр кивнул, давая понять, что отвлекся.

– Итогом площади, в свою очередь, считается второй брак Государыни. То есть – Даниил… – Тут ни с того ни с сего человечек встал, подошел к окну, поглядел в обе стороны на пляж, шаркнул ладонью по подоконнику и оперся на него с шалой улыбкой. – Ну, уж это… – Он встряхнул головой. – Простите, ради бога… но здесь надо… Ведь с чего бы комитету окучивать Даниила? Сугубо в интересах бездетного монарха. Но ваша матушка завернула депутацию сватов. Тут-то и является Рождественский комитет. Даниила вынуждают не только отказаться от женитьбы на подруге детства, но заставляют убедить ее, чтоб она приняла предложение государя. Он уговаривает ее. И через день уходит в первый запой. А еще через неделю – голосование в парламенте, то самое…

– Какое? – спросил Александр. Он прекрасно знал, о чем речь, но говорить ему сейчас нужно было, чтобы хоть как-то держать себя в руках.

Человечек обмер. Только теперь он обнаружил, что стоит у окна, а не сидит на своем месте. С видом ребенка, застигнутого на месте проступка, он вернулся в кресло.

– Про какое голосование вы говорите? – повторил Александр.

– Когда… единовременную поправку… в Акт о престолонаследии… ну, чтобы государь… о наследовании сначала супруги, а не ребенка. – Человечек вопросительно взглянул на Александра, и тот снова кивнул. – Поправку внесли правящие, но автор, как говорится, предполагается. Да и не важно кто. Важно, что государь, имевший бесплодный брак, так или иначе не оставлял трон без наследника.

«Клонит к созыву Императорского Совета, – решил с облегчением Александр. – Но к чему такая гонка?»

– …Однако рождение наследника, вас, вызвало беспокойство не у этого меньшинства, – разъяснял человечек уже с каким-то учительским видом. – Заволновался тот, кто обеспечивал поправке большинство, – комитет.

– И вы хотите сказать…

– Пока – ничего. В том-то и дело: все сидели сложа руки. Кряду еще шесть лет глядели богородицами на то, как стране подкладывают салюты под стул. И самое замечательное, что, когда гром грянул и все забегали, то не изменилось ничего. Никто даже не мог толком услышать про цели спецмиссии. А именно, что она обеспечивает – говорю дословно – условия и надзор явлению Сына Человеческого. Смех и грех: сама миссия и казалась нам папской ширмой на островах…

– Господи, – не выдержал Александр, – сколько вы еще будете мучить меня?

Человечек, казалось, только и ждал вопроса. Подавшись к Александру, сколько было возможно, чтобы не выпасть из кресла, он произнес полушепотом:

– Затем, что сейчас вы можете разрешить этот кошмар. Кошмар, который затевался во имя же вас. Который может прорваться настоящим подледным адом на днях.

Александр сидел с приоткрытым ртом.

– О чем вы?

– Отдайте им… этого… человека, – сказал человечек еще горячее. – Отдайте! Так или иначе, они добьются своего. Но мы, если не согласимся сегодня, завтра будем на пепелище, будем отброшены на годы назад. Да и к тому же смотрите – нужда в этом отпала. Его высочества нет, Государыня при смерти. Звоните начальнику охраны, прошу вас.

– Андрею?

– Да.

– Зачем?

– Скажите, что он должен выдать того, кого незаконно удерживает на острове.

Александр отер лоб.

– Беглого агента?

Человечек с обессиленным видом навалился на подлокотник.

– Так вы ж ничего…

– Что? – нахмурился Александр.

– Ее! – выпалил человечек; по лицу его, на мгновение будто сдувшемуся, очертившему донный рельеф какой-то равнодушной наставнической злобы, шли бурые пятна. – Все это время мы говорим только о ней, ваше высочество. О пациентке вашего госпиталя, о соседке вашего брата. О ней и ни о ком больше! Господи!

У Александра было ощущение, что он погружается в полынью. Из всего известия человечка он воспринял не то, что оно значило, а то, что шло за ним – свою острую обиду на нее. «И она туда же, – заключил он. – Значит, конец. Теперь – конец». И с этой нелепой, ниоткуда не следовавшей обидой что-то отмерло, окончательно высвободилось в нем. Нарыв, зревший последние годы и набухший в последние дни, прорвался. Теперь он отстранялся от своей жизни не только до хирургического стола, но и до нынешней минуты. Робко улыбаясь новому чувству все потерявшего и поднявшегося надо всем человека, он делал вид, что слушает человечка.

– Считают, отцы поправки пеклись о стабильности, – говорил тот, глядя в окно. – Может, и так. Комитет считал, государь после женитьбы не протянет и трех лет, а к трону тогда ваша матушка пропускала многих первоочередников, отца того же господина майора, шурина государя по первой супруге…

– Что еще? – перебил Александр.

– …Пункт, что дети уступают трон вдове, не допускает толкований, – продолжал человечек. – Ну, то есть вдова получает августейший статус между смертью монарха и совершеннолетием наследника. Но все встрепенулись не оттого, что кто-то мог подсидеть наследника, а оттого, что речь вообще зашла о наследнике. И больше всех забегал комитет. Потому что ему и его мальтийским эскулапам тут утерли нос так, как они и не думали, что можно утереть.

– И ладно, – хмыкнул Александр. – Чем плоха медицина мальтийцев?

– Да в том-то и дело.

– То есть?

– Скажем, при мужском бесплодии помогает не всегда… – Мизинцем человечек поддел чашку. – Но главное, беременность Государыни стала обсуждаться до того, как государь успел к ним обратиться.

В комнате за стеной раздался глухой дробный удар и послышался недовольный голос горничной. Человечек аккуратно, подушечка к подушечке, составил пальцы рук.

– Я уже говорил, как Рождественский комитет всполошило рождение вашего высочества…

– Смешно. Почти каламбур.

– Да. Но я не сказал причины.

– И что за причина?

– Бесплодие государя.

– Ага, – кивнул Александр. – Теперь понятно, чем нехороша медицина мальтийцев.

– Простите?

– Не только не вылечат, но и диагноза не поставят.

Человечек приподнял и бросил брючины на коленках.

– Ладно, с диагнозом они оплошали. Но почему не пошли прочь, а наоборот – с претензиями?

– И почему?

– Да потому что сами почувствовали, что обмануты.

– Кем?

– Ее величеством.

– При чем тут ее величество?

– Потому что после замужества она узнала правду о спецмиссии. И поняла роль, которую комитет отводил ей на деле.

– Какую еще роль?

– Ступеньки для коронования Даниила.

Александр, чувствуя вкус крови в носоглотке, запрокинул голову.

– Это… какая-то чепуха.

Человечек пристукнул по подлокотникам.

– Смотрите сами. То, что комитет планирует на третий или четвертый год брака, это отложенное чудо, рождение наследника, происходит сразу. И безо всякого комитета.

Александр прижал ногтем отставший уголок пластыря на щеке.

– И что?

– А то, что комитет понял, какую новую фигуру имеет за доской. Да и мудрено было не понять, когда его люди вычищаются со всех постов или получают собачьи лимиты по должностям, а Даниил удаляется в такое подполье, что два года до него не могут достучаться даже кредиторы… – Человечек обмахнул пятерней глаза, как бы рассеивая пелену, и рассмеялся: – Только ведь они и в самом деле уверовали в чудо! Не в то, что их облапошили, а в самое настоящее, без дураков!

– В какое еще чудо?

– А в такое, что где-то в сейфе лежит документ, и из него следует, что ваше существование невозможно, что вас – нет.

– Какой документ?

– Справка о бесплодии государя.

Александр зажмурился.

– …И вот, допустим, мать не уверена в правах сына, – рассуждал человечек, подойдя к гобелену и перебирая косички бахромы. – И даже знает о справке. И тут бах – площадь Богородицы. Зачем комитету стрелять, когда у него имеется оружие куда серьезней – нотариальная печать? Но, если знать, что отец господина крон-майора обвинял в измене особу, причем с пленкой, где эта особа, пусть и в подпитии, заявляет, что государя отравили за отказ папе…

– Господин советник не пьет, – возразил Александр.

– Я и не говорю о нем.

– Андрей?

Человечек снял с гобелена невидимую ниточку.

– Нет, что вы.

– Да кто же?

– Князь Ферзен.

– Час от часу…

– В Иване видят желание Государыни укрепить ветвь рода. Но Иван призван не так подкрепить ветвь, как уничтожить печать. И этот план работает, пока его высочество не оказывается в госпитале. И так призрак печати является снова. И как тают надежды ее величества на врачей, так растет вера в чудо. И что ж?.. – выпучился человечек.

– И что?

– Чудо происходит. Можно сказать, въезжает во Дворец.

– Въезжает?

– Да.

– Вы о чем?

– О рейсовом автобусе.

Александр распустил воротник.

– Значит, все было подстроено.

– Да.

– Как именно?

– Автобус угнали не с маршрута, а из парка, и всплыл он не на маршруте, а у Дворца. С заложниками работал Факультет, в полиции по ним нет ничего, и значит, это тоже факультетские. Пассажиры были мертвы еще до штурма, захватчик не вооружен, девушка – без сознания до того, как попала в автобус.

– Откуда она взялась вообще?

Человечек потянул за косичку бахромы, так что гобелен перекосился.

– Оттуда, где была спецмиссия, но не сразу.

Александр смотрел на гобелен.

– Так миссия была проведена?

– Все, что происходило эти двадцать лет, вся эта каша с пушками и соборами – служила только прикрытием для миссии. Которую в конце концов протащили у нас под носом.

– А почему девушку не могли увезти на автобусе оттуда, с миссии?

– Потому что этому провалу почти полгода.

– Но, если ее удалось увезти, отчего же провал?

– Я, видать, неправильно… – Человечек уперся плечом в стену… – Мы прошляпили спецмиссию – это провал. Но провалом-то все кончилось и для комитета.

– И в чем тут чудо?

– А в том, что она – в одиночку – спустила в трубу все двадцать лет, все миллиарды комитета и сам комитет, который уже праздновал победу.

Александр едва успел подхватить отлепившийся на лбу кусок пластыря, прижал его снова и так и сидел, приставив палец к голове.

– Но разве ваше чудо… разве это не значит, что она и была целью миссии?

– Цель миссии комитет и не скрывал. Слишком это было… ни в какие ворота. – Человечек говорил вполголоса, но разборчиво, как будто обращаясь к кому-то еще. – Поэтому если мы и ждали чуда, то так, как ждем его от фокусника, когда знаем, что это только то, чей секрет остается за кулисами. Вот, например, номер с нашими святейшествами. Вот представьте: мятеж, эхо, стрельба, кровь на перилах… И вот мы спрашиваем: это знамение Сына Человеческого? Да, говорят, оно. Ладно, ну, а что Он Сам? Как нам понять, что не чародей какой-нибудь?.. О, чего тут только не возникает! И золотой пояс, и волосы белее снега, и прочее. Но вот святейшества призываются на спецмиссию. Сказать: Он – не Он. Поясá и прочее сдувает в мгновение ока. Да что там – самих батюшек комитет теряет из виду насовсем, а мы находим через неделю. Один полностью свихнулся в собственной богадельне, другой упился до чертей в борделе. Тогда многие решили, что зря мы ввязались в дело. Комитет заварил кашу, пусть бы и расхлебывал. Ведь нам даже пришлось хоронить его людей, которые перестреляли друг друга. Но Факультет – это система допусков. И те, кто был в курсе всего, держали свои сомнения при себе. Тут-то и случается – чудо.

– То самое?

– Да. Полгода, пока нахождение девушки неизвестно, – не происходит ни-че-го. Ну, верней, ничего из того, чего мы ждали от провала… Чудо. Тот самый секрет за кулисами. Мы, ей-богу, были как дети, которые нашкодят, смотрят на осколки и ждут взрослых. И то, что за дверью, что осаживает нас, – вот чудо. Да. Но тогда стали проговариваться о совсем уж черт знает… Говорили – я передаю своими словами, – что боятся не фигуральной кары, не этих достоевских бездн, а чего-то в духе того, что моря сделаются кровью или явится саранча с человеческим лицом. Раньше об этом никто ни сном ни духом, но после записей с батюшкой, где тот стоит перед зеркалом и видит себя мальцом, которому Иисус завещает царство небесное, после экспертизы по агентам, которые перебили друг друга, почему бы не быть саранче?

– Все это понятно, – сказал Александр, мало что понявший и решивший, что человечек не говорит обещанного и то ли раззадоривает себя перед тем, как перейти к главному, то ли вообще старается избежать его. – Но мы же не о том. При чем тут она?

– Она… Ее и вырывают во Дворец как последнюю соломинку.

– Вырывают?

Человечек поправил гобелен.

– В госпиталь. А вы думали, к вам?

– А зачем?

– За несколько дней до автобуса у его высочества нашли опухоль мозга.

Александр глядел в темное от падавшего снега окно. Где-то в задних комнатах звонил телефон.

– Вы не знали? – удивился человечек.

Не так озадаченный самой новостью, как тем, что ее скрывали от него, Александр зачем-то ждал, когда прекратятся звонки.

– Химиотерапия была невозможна, операция тоже. – Человечек махнул рукой. – Кстати, и опухоль связывают с его стажем… с этими уколами. В общем, автобус – решение Государыни.

– Последняя соломинка…

– Что?

Александр кивнул на валивший снег:

– Пролом в зиму.

Человечек тоже засмотрелся на снег. Александр смерил взглядом фигурку, против света будто тлевшую по краям, и зажмурился, различив под капюшоном пологое вздутие горба. Мнимая безопасная поза отщепенца, впервые за последние дни вернувшая его в расположение духа, была чуть не опрокинута известием о Иване. При всем при том он отдавал себе отчет, что Иван служил тут прикрытием, причиной было что-то другое, еще только всходившее за околичностями. Но колебался он недолго. Подумав, что его положение отказчика выдержало испытание, он решил идти до конца. Сколь горькой ни стала бы правда, он должен был узнать ее. В палате Ивана от него ждали страшного, сейчас страшное подсовывали под видом чуда, но вряд ли кто-нибудь догадывался, что представлял он сейчас сам собой.

– Вы хотите, чтобы я связался с Андреем? Но для этого я должен знать все, что произошло. И там, и тут.

– С Андреем? – Человечек будто был застигнут врасплох.

– Вы хотите, чтобы я связался с ним? – повторил Александр.

– Да. Тем более господин майор… ведь с самого начала во всем этом… Я имею в виду, когда у восточных ворот…

– К воротам я вытащил его. И это дело поручил тоже.

Человечек покачал головой.

– Не совсем. Приказ о поручении дела подписали сразу после того, как оно было заведено.

– А когда оно было заведено?

– Помните там вертолет?

– И что?

– Государыня была в нем.

Александр, чувствуя, что свербит в носу, потер ноздри. На пальцах остались рубиновые мазки. Из двери на мансарду доносилось проклятое шарканье. Между мокрой террасой и заснеженным пляжем ворона пыталась прогнать чайку от чего-то на земле, чего было не разглядеть из-за настила.

– Хорошо. Андрей назначен Государыней. Что дальше?

– Назначен… И вот как, казалось бы, просто: назначен. А с какой стати? Вот взять его назначение два года назад. Как прикажете понимать, что главную роль тут сыграла история с отцом, с площадью Богородицы, верней, что он – цитирую – с высокой вероятностью возьмется за собственное расследование?

– И что же?

– А то, что он сейчас на Кристиансе, и можете не сомневаться – больше из-за отца, чем из-за Шабера.

– Да и пусть.

– Пусть… – Человечек закивал. – Хорошо. Но вы понимаете, что к его дежурным открытиям – что целью покушения были не вы, а отец, и к пленкам насчет смерти государя – ко всему этому приложится печать?

Александр взял салфетку, крепко, до ломоты в пальцах, сдавил ее и промокнул кровь.

– Продолжайте.

Человечек церемонно, как по клавиатуре, пристукнул щепотью по подоконнику.

– Не так давно господин майор попал в переплет. И даже, по-моему, под капельницу. Он, наверное, рассказывал об этом? Ну, что на его глазах стреляли в приятеля его подружки и сестру приятеля?..

Александр молча глядел на кровяные следы на салфетке.

– …Так вот в том-то и дело: ничего такого. За ним велось наблюдение, и видеозаписи того дня – датированные и заверенные – на Факультете имеются все до одной.

– И что там?

Человечек ткнул кулаком в ладонь.

– Ни-че-го. То есть с момента, когда он вышел от своей подружки, и до того, как упал через несколько кварталов, не произошло ничего из того, о чем он пишет в отчете.

– Выходит, солгал?

– Нет.

– Тогда в девочку с братом стреляли?

– Брат девчонки – проигравшийся маклер – сначала застрелил сестру, потом хотел застрелить мать, а когда той удалось сбежать из дома, застрелился сам.

– Я ничего не понимаю. Это все бред какой-то, ей-богу.

– Правда бывает разная, ваше высочество.

– Что?

– А то, что Факультет вцепился в его сиятельство. И кое-какую кривую событий удалось нарисовать. Что именно, не знаю. Да и не важно это. Кроме одного: развязка действия уплывала из города и вообще с материка. Я, знаете, был как зритель на номере с фокусом, который пошел вразнос. Шутники поднимали кулису, чтобы посмотреть секрет номера, а я ждал, когда рухнет потолок и всех погонят к чертовой матери. И тогда-то до меня и стало доходить, что господин майор не просто назначен на дело – нет, он предназначен ему.

– Предназначен?

– Ну вот, пожалуйста – приказ Государыни отправить ее под его опеку. Ведь что произошло? Верней, чего не произошло? Чуда не произошло.

– Опять чудо…

– Да. А почему не произошло? Потому что то, чего так ждала ваша матушка, имеет свои понятия об адресатах. Его пути, говорят, неисповедимы, но верно одно: мы не главные цели на этих путях. Его карточная колода не столько чудесна, сколько чудовищна, потому что безразлична к нам. Мы уповаем на него, когда наши дети больны, но вот оно приходит и забирает их у нас. Мы уповаем на него, когда наших детей хотят лишить самого родства с нами, но вот оно приходит и вкладывает оружие с печатями в руки врагов. Помилуйте, за что? А – бог весть. Неисповедимы пути его – те самые, ага. Любое искусство условно, но условие этого фокуса в том, что ждать его нужно с раскрытым ртом, а когда он происходит, то как раз из-за раскрытого рта его и не увидать. Ну и вот он наконец, его закулисный Устроитель. Видеть Его нельзя, но со временем в ком угодно просыпается шутник, готовый лезть под кулису. И мы лезем под нее – и что видим? Другую кулису. И когда мы спрашиваем о Нем кассиров кулис, нам или отвечают, как детям, или сбегают к зеркалу, в котором видят малолетку. Мы тогда обращаемся к таким же, как мы, шутникам, но те огораживаются теми самыми ширмами, под которые лезли. Наконец, мы начинаем выгораживать Его перед самими собой, строим балаган внутри себя и это уже черт знает что. Если Он видит нас, то не нашим убогим зрением хищников. И когда мы распускаем сопли, что ничего не находим за кулисами, в нас говорит это урезанное зрение зверей. Но мы-то ладно. А Он? Неужто не видит, как мы страдаем? Да и черт бы с нами. А дети? А их слезы? Когда безумная мать бьет дитя смертным боем, где Он и что Он в это время – смотрит на слезы и на вылетающие детские мозги сквозь пальцы? И кто, скажите, дал нам право закрывать Ему глаза в этот самый момент, когда вылетают детские мозги? Наконец, с чего мы отказываем Ему в положении Того, кто единственно за это отвечает? Он необходим нам уже и не на знаменах, а на нашей воспитанной, бархатной совести: «Бог – это любовь». Да только Бог – не любовь. Любовь – так говорит наше звериное зрение, привычка не видеть лишнего. Бог – страшная нужда находиться в сознании. И если бы мы имели Распятие не как средство для разглаживания складок на совести, а как событие, которым держится сознание, то все сопли вроде того, что мир не сто´ит слезинки, улетучились бы сами собой. Ведь какова логика Распятия? Логика эта проста, страшна, но гуманна: один виновный принимает смерть за всех виновных. Но тогда какого черта городить огород на слезинках и сперва не давать Ему выпустить кому-то мозги, когда Он пожертвовал Сыном, а потом отказывать себе в мысли, что тут дело тоже касается всеобщего спасения? Скажете, можно было обойтись без выпускания мозгов, а то и вовсе исключить зачатие несчастных? Но тогда женщинам следовало бы воспретить рожать вообще, и человечество в таком случае не спаслось бы уже в силу того, что не существовало. Пути Господни неисповедимы, опять скажете, и знаете, что этим сделаете? Перечеркнете Христа окончательно. Крест-накрест. Потому что Распятие значит, что Он уже не Тот, Кого ищут в потаенных комнатах, а Тот, Кто Сам участвует в поиске, значит, что Он вынимает из наших рук лопату, которой мы раскапывали Его, как сундук, и ставит перед нами зеркало. В которое не мы смотримся, а которое в нас смотрится, такое, что мы и не существуем, пока не отразимся в нем. Конечно, как только встали перед этим зеркалом, мы стали делать из Него то, что единственно и можно было ожидать от нас – кулису. Но мы таковы, каковы есть. Нам не надо давать спуску, но и не надо совсем пускать без шкуры. И тогда, убив вместо всех себя Одного, мы сделали выбор. Потому что было понимание, что ноша, Им предлагаемая – не по нам. Как и с самого начала, когда Он угодил между нас, как неразорвавшаяся граната. И выбор был сделан. И то же самое сейчас. Что мы пытаемся удержать на Кристиансе, мы не удержим ни за что. То, чего можно было ждать от чуда, мы и так получили. Мы все – последнюю черту перед развалом. Ваш брат – смертельную дозу из запертого сейфа. Ваша матушка – удар. И если вы не хотите, чтобы нас добили, чтобы господину майору вручили печать и вас при августейшем родном брате объявили бастардом, то вы прикажете господину майору оставить, отдать ее. Ему уже намекнули на печать. Но это будет его война. И воевать ему придется без оружия, которое вы одним своим словом можете сейчас выбить из его рук. В общем, выбор за вами, ваше величество… – Отдуваясь, человечек прошел, сел на свое место и отер взмокший лоб.

Александр кивнул, давая понять, что все слышал, но ему не до того. В последнюю минуту его внимание было поделено между тем, что говорил человечек, и каким-то комком в углу подоконника. На вид из белой шерсти, испачканной то ли ржавчиной, то ли травой, комок напоминал мертвую крысу. Встать и подойти к нему прежде, чем ответить человечку, он почему-то считал невозможным, однако и отвечать, не уяснив, что там лежит на подоконнике, не мог. Он знал только, что еще недавно подоконник был пуст. Значит, комок явился, пока человечек произносил свою пылкую речь. Александр стал прогонять про себя то, что говорил человечек, как если бы искал пропущенную уловку, но скоро стал как бы спотыкаться, вязнуть в сказанном. Слова, казавшиеся издали знаками опасности, сами оборачивались катастрофой. Признать за ними правду значило уничтожить себя, но, так как они не сделались бы страшны, не будучи правдой, единственно возможным отношением к ним было смотреть на них глазами постороннего. И он решил, что это правда, но правда не о нем, а о том, кто сгинул под огнем операционной люстры. И вовсе не выходка матери, а эта правда, что целилась в него из духового ружья, караулила за каждым углом, и заключилась истребительным обмороком в госпитале. И как она охотилась на него, так он откладывал ее в долгий ящик. Он должен был предпринять нечто, чтобы отгородиться от нее навсегда, и не предпринять даже – ведь все случилось еще на днях, когда он не смог заговорить с ней, – а дать знать о своем перевороте другим. Всего-навсего: дать знать другим то, что те и так знали, но без его согласия стать козлом отпущения знали как бы про себя.

Так, тихо, чуть не шепотом, он спросил у человечка, не хочет ли тот заручиться его письменным требованием Андрею.

Человечек побежал прочь, чем-то громыхнул в передней, зашипел от боли и вернулся с кожаным бюваром. В футляре были прозрачный конверт с чистым бланком и перьевая авторучка. Чтобы распечатать конверт, Александру пришлось вырвать из-под клапана невесть как приставший проездной билет. Пока человечек расписывал перо, он сгреб к краю стола посуду, положил перед собой бланк и, рассматривая рябые от зеленки пальцы, прикидывал текст приказа. Он никак не мог сосредоточиться, наконец, взяв протянутую ручку, спросил, что именно следует писать. Человечек сконфузился:

– Ну… тут, извините… каждый по-своему.

Александр подумал еще и написал: «Андрей, если хочешь, чтобы мы остались друзьями, прошу и требую отпустить ее». «Вот и все», – с этой мыслью, которая скоро стала казаться ему тем, что именно и легло на бумагу, он подписал приказ. Лист выпорхнул из пальцев, прошелестела спутанная благодарная фраза, клацнула защелка бювара, потом защелка двери, и он остался один.

«Вот и все…» – повторял он про себя и смотрел по сторонам, словно собирался куда-то идти. О загадочном комке на подоконнике он вспомнил ровно тогда, когда в комнату ворвалась княжна Магда. В обсыпанной талым снегом распахнутой шубке, простоволосая, она перехватила его, едва он успел подняться, как-то судорожно, по-детски обняла, поцеловала в щеку и повисла на шее. Ее неожиданное объятье взволновало его. Он подумал, что недооценивал ее и со всеми своими женскими слабостями она, по крайней мере, была очень хороша собой, не хуже некоторых.

– Что? – опомнился он, услышав, что Магда что-то говорит.

– Тут жгли что-то? – переспросила она, продолжая льнуть к нему.

– Жгли? Кого? Что? Я ничего… Погоди… – Он отстранил ее и подошел к окну.

То, что издали мерещилось мертвой крысой, оказалось брошенной пластырной повязкой. Он ощупал свои голые щеки, лоб и коснулся острых, как иглы, концов шовной нити, торчавших из правого бока носа. У него вдруг стали слабеть ноги. Княжна подошла и снова обняла его. В недрах ее шубки как будто развертывалось что-то упругое. Александр сдвинул повязку подальше в угол.

– Что это? – с деланым испугом спросила Магда.

Он закашлялся.

– Это… не мое.

Глава XI

Крепость

Паром опаздывал. Шел промозглый дождь. Андрей коротал время в пустом портовом ресторанчике. Насыпав сахару в кофе, он тотчас забыл о нем и придерживал сахарницу на стойке, точно стакан. Под стойкой зазвонил телефон. Бармен, уронив что-то, взял трубку. Андрей пересел к окну. После встречи с Шабером он не спал ночь, вновь и вновь возвращался к их разговору, словно мог пропустить что-то важное. Он знал, что ходит по кругу, разве только острая боль от главного, страшного известия – что отца убили не случайно – тупела, и он больше поражался не известию, а тому, что мог сейчас сидеть в баре и встречать бог знает кого. Бармен принес остывший кофе, сказал, что паром на подходе, и забрал сахарницу. Андрей посмотрел на часы. Рейс опаздывал на сорок минут. В подставке для салфеток торчала рекламка рыбного базара. Вид с открытки точь-в-точь повторял вид из окна.

Еще едва рассвело, базар пустовал. Площадка с крытыми прилавками имела в плане форму треугольника. По бокам она была стиснута подъездными путями, верхушкой упиралась в стену между флагштоками пропускных пунктов, а основанием выходила на стоянку перед ресторанчиком. Сами пропускные пункты и пристань скрывались за прилавками. Была видна только дымовая труба большого подходившего судна. Наверное, именно поэтому – чтобы получить обзор обоих проездов – двое человек, до сих пор прятавшиеся от дождя в машине, покинули свое укрытие и, разойдясь, встали с одного и с другого углов базара. Легковушка осталась попыхивать на холостом ходу. Андрей обмахнул мутное стекло. Того, что пошел караулить въезд, было не разглядеть, но здоровяк, вставший на выезде, показался ему знакомым.

Допив кофе, он вышел на стоянку. Верзила стоял за крайним прилавком, привалившись к столу. Андрей еще от дверей заметил вздутия от ремней кобуры через широкую спину и клыки электрошокера под завернувшейся полóй. Хорошая мишень, подумал он и тотчас сбавил шаг: мысль про мишень послышалась повторением чужой фразы. Он как будто услышал ее. «Потом, потом», – сказал он себе, возвращаясь к широкой спине и уже ничуть не удивляясь тому, что узнавал о верзиле. Час назад тот с напарником приземлился на аэродроме яхт-клуба, оба были тертые калачи, но, имея приказ задержать неизвестную с парома, не имели времени для подготовки операции; фотография неизвестной – копия карточки, доставленной вчера с приказом Государыни, – лежала в кармане над электрошокером, верзила нервно позевывал, от бессонной ночи у него ломило виски, от запаха сырой рыбы он дышал ртом, его оглушенные мысли ходили кругом такой же свихнутой уверенности, что задержание обернется кровью, и, наконец, предчувствие чего-то грозного производило в нем странное желание припадка, забытья. Когда он начал валиться под стол, Андрей подумал, что нервы взяли свое, но, кинувшись поддержать здоровяка, сам был вынужден искать опору, налечь на край стола – вместо того чтобы помочь обморочному, чуть не всадил в него новый разряд электрошокера, который сжимал в руке. Встав на ноги, он бросил электрошокер недоуменно, будто искал свидетелей происшедшего, огляделся и пошел на пристань.

Паром пришвартовался, носовые ворота были подняты. Андрей держался за ограду, пропустив пальцы в холодную сетку, и, все еще не в силах опамятоваться, продолжал поглядывать по сторонам.

Свою подопечную он скоро заметил у стенки причала. Одетая, как на вчерашней фотографии – правда, поверх свитера и шапочки сейчас был прозрачный дождевик с капюшоном, великоватый, сидевший мешком, – девушка держала за руку мальчика лет пяти. Оба ждали кого-то. От нечего делать мальчик пинал сумку-тележку. Андрей подошел к ним, когда сумка вот-вот была готова упасть. Он подхватил и переставил ее. Тут же явилась и мать мальчика, дородная и парившая, как лошадь после забега. Сглатывая от недостатка воздуха, она сообщила Андрею, что забыла в каюте телефон и «заплутала как в кошмаре». И ей, и девушке, и даже мальчику без слов стало ясно, кого он встречал, и они молча, словно знакомые, шли до стоянки. Тут женщину ждало такси. Кивнув Андрею и девушке, она на ходу одернула сына, спросившего, почему она отдала ей свой плащ. «А я – машинку!» – громким шепотом, в отместку, объявил мальчик. Затем, встав спиной вперед на заднем сиденье, он махал девушке рукой, пока такси не свернуло на дорогу.

– Вы знакомы? – спросил Андрей.

Девушка ничего не ответила, да он уж и забыл, что спрашивал ее. Он глядел на рыбный базар и как будто не понимал, где очутился: за угловыми прилавками не было ни верзилы, ни его напарника, а со стоянки пропала подплывавшая дымками машина.

* * *

Хотя Шабер советовал ему сменить гостиницу, он съезжать не стал, а только перебрался из номера в номер, со второго на третий этаж. В регистратуре выяснилось, что из документов при девушке имеется лишь билет на паром. В ответ на просьбу портье дать документ, удостоверяющий личность, она шарила у себя по карманам, не расстегивая дождевика. Андрей помог ей снять плащ. Когда, выронив автомобильчик, она положила на конторку подмокший квиток с изображением волны, он достал портмоне с медальоном, прижал его раскрытым к доске и заявил, что девушка подселяется к нему «по служебной необходимости». При виде императорского герба портье так растерялся, что не слышал звонившего телефона.

В номере Андрей проводил девушку в спальню, сам, не раздеваясь, лег в холле на кушетке и смотрел в потолок. Во всем теле у него была какая-то перебродившая, распирающая пустота. Он казался себе дырявым шаром, в прорехи которого воздух не улетучивался, а, наоборот, нагнетался, отчего он взмывал, терялся в кромешной выси. Несколько раз его заставлял насторожиться шум с улицы – кто-то словно катал туда-сюда тяжелую бочку, – но, выглянув в окно, он увидел лишь собаку на мостовой. Редкие снежинки мелькали со скоростью падучих звезд и все же успевали станцевать под дождем. Сквозь сизую хмарь над гаванью порта угадывалась тень то ли низкой тучи, то ли дымной гряды. Собака смотрела куда-то за угол, из навостренных ушей левое ворочалось лежа, правое, стоявшее, неприятно напоминало поднятую пригоршню.

Вернувшись на кушетку, Андрей предоставил мыслям течь, как им заблагорассудится, и скоро вновь подступил к рыбному прилавку. Верзила стал валиться не от удара ручной молнии, а оттого, что он сказал ему бессмысленную фразу, прозвучавшую неестественно громко, так, будто слова были не уловлены, но произведены слухом: «Он сейчас будет загодя».

Из комнаты девушки не доносилось ни звука. В белесом зареве от окна было заметно, как густо люстра поросла паутиной. Пыльные лианы всколыхнулись, когда собака залаяла, и сразу, словно отзываясь на лай, постучали в дверь.

– Кто там? – спросил Андрей.

Ему не ответили, но стук послышался снова. Он взял из кобуры пистолет, сел и глядел на дверь. Краем глаза он видел, что на ствол навинчен глушитель, и, отдавая себе отчет, что этого не может быть, так как глушитель просто не поместился бы в кобуре, ждал, что будет дальше. Из-за собаки, все скулившей под окнами, он думал, что не разбирает происходящего за порогом, но вдруг понял, что просто сидит не с той стороны кушетки, с какой ложился. Значит, скулили не на улице, а в коридоре. Встав, он услыхал жалобный голос портье, лепетавшего что-то о неправильной регистрации. «Господи, этого не может быть, я не в себе», – решил Андрей. Из-под двери лезли побеги дыма. «Мы – это то, что защищаем», – сказал портье. Фраза эта как будто служила сигналом к страшному толчку, опрокинувшему дверь. На месте прихожей стала закручиваться звездчатая воронка дыма. Андрей шарахнулся в спальню, чтоб звать девушку, но, как будто мог ошибиться дверью, увидел, что идет по улице. Страх, тягучий, тяжелый, как грязь, спутывал ноги, и когда он поглядел вниз, то чуть не вскрикнул. Юркие фигуры под ним выламывали доски из мостовой, через дыры в настиле поднималась дымная жижа, и местами прорехи были так велики, что через них приходилось прыгать. В прыжке он замечал внизу головы и руки тех, кто, несмотря на то что урвал свой кусок опоры, тонул в грязи. Он стрелял, когда его пытались схватить, и, чувствуя с иным выстрелом сильное эхо или тротиловый чад вместо порохового, на миг замирал, как если бы слабина забытья могла усовестить рассудок, растолкать его. Шел снег. Во дворах по одну и другую стороны прохода фигуры подвязывали себе доски на манер доспехов. Со спины они походили на оживший штакетник, спереди – на марионеток, прикрученных к крестам-вагам. Дорога забирала вниз и вбок. Мостовая и трясина под ней усыхали, пока не обрывались пустырем с подполом. Доски и жижа пропадали в начале съезда, ведшего в цоколь, но со своим снегопадом, со своим гремящим фронтом прибоя. Фигуры здесь срастались с досками совершенно, так что нельзя было сказать, где кончается плоть и начинается дерево. Плоть, конечно, брала свое. Андрей видел, как дерево исчезает в коже, сходит, подобно испарине; но, когда дерево брало верх, ублюдка – отличного от других фигур разве скованностью членов – устанавливали стоймя на пригорке, протыкали острогой и оставляли истекать соком. Крови было столько, что ее закладывали мостками. Настил скоро делался единственным проходом по топи. Выбирая, куда ставить ногу, Андрей поневоле сбавлял шаг, чем вызывал косые взгляды. Чтобы отмести от себя подозрения, ему пришлось помахивать топором, потом и рубить. Тут, начав, уже было не остановиться. Сворачивая на чей-то шепоток про галерею, заказанную для пришлых, он, как будто просыпаясь, понимал, что орудует не топором, а боевым ножом, которым отводит от лица лезущие с потолка волокна, что в другой руке у него пистолет, и он то тычет им назад, в направлении трясины, то пытается привлечь внимание девушки, идущей по коридору впереди.

«Мы вообще не поднимались из вестибюля», – заключил он, еще не столько думая, сколько испытывая сонную мысль, накачивая ее воспоминанием, как разминают затекшую руку. Разминка не удалась – он вспомнил и спуск по пожарной лестнице из номера, и все, что произошло потом. Гостиница была оцеплена, но захватчики, мало того, что стягивались к номеру на втором этаже, оставили без внимания прачечную в полуподвале. Меж тем запасный выход из нее отсутствовал только на бумаге. В дальней половине, за выгородкой, где сохранился фундамент разбомбленной комендатуры, доживала свой век допотопная стиральная машина, и цементный слив за ней маскировал вход в потерну. Загвоздка была в том, что сливная решетка прикипела к раме. Андрей, подыскивая, чем можно ее поддеть, вернулся в предбанник и здесь налетел на спецназовца, который, судя по мизерным преклонениям колен, заплутал на пути в уборную. Андрей прихлопнул его по бронированной груди, посторонился и продолжал заглядывать в углы и в полки. Спецназовец спросил что-то и даже бормотал извинения. С тем, может быть, они и разошлись бы, но в руке у Андрея был пистолет. Обернувшись, он увидел, что молодчик нашаривает перекинутый за спину автомат. На скованном шлемом лице встречные приливы просветлений – начальник августейшей охраны, князь крови, объект задержания – не сменяли, но как бы смывали друг друга. Андрей на всякий случай помахал медальоном. Спецназовец кивнул лишь для того, чтобы столкнуть на глаза броневое стекло. В его пальцах проклевывался автоматный ствол. Тогда Андрей поднял пистолет. Первый выстрел, под ложечку, заставил упрямца отступить и кашлянуть, два других пришлись по забралу, отчего, казалось, шлем набился снежистым льдом. Спецназовец сел к стене, заскреб автоматом по полу. Где-то за потолком бухали шаги. Андрей забрал автомат, взял из набедренных ножен нож, а из разгрузочного жилета – две гранаты, обычную и дымовую. Молодчик что-то задушенно лепетал. Андрей приподнял разбитое забрало, спросил: «На крупного зверя?» – и обрезал шнур гарнитуры. На то, чтобы вернуться за выгородку и расковырять лаз в потерну, уже не было времени. Подпружиненная дверь толкалась на сквозняке. На лестнице гудели перила. Андрей сунул нож за пояс, выдернув чеку, бросил в витраж дымовую гранату и едва успел подхватить автомат – дверь застучала и затряслась под пулями так, словно по ней стали колотить молотками. Стекло полетело брызгами. Погас свет. Андрей ответил очередью, затем, когда ненадолго выстрелы прервались и дверь стало заволакивать фиолетовым дымом, схватил за шиворот спецназовца и втащил в прачечную. Пули, бившие через две двери, зарывались в составленные вдоль стиральных машин тележки с бельем. Молодчик сбросил шлем и что-то кричал Андрею. Их разделяли ходившие ходуном, щепавшиеся створки. У Андрея голова звенела колоколом, но главное он расслышал: группа захвата имела право использовать боевые гранаты. И, будто в подтверждение этих слов, в дверное окно влетела и закатилась под тележки железная груша. Спецназовец нырнул обратно в шлем и сложился калачиком. Андрей не нашел ничего лучшего, как накрыть уши и считать секунды до взрыва. Однако взрыва не было. Он опустил руки и таращился на тележку. Но еще бóльшим сюрпризом, как видно, осечка стала для атакующих. Они ринулись в прачечную, как если бы применение гранаты исчерпывалось броском. Безликие, шароголовые, точно слепившиеся из дыма фигуры в тепловых очках напоминали заблудившихся водолазов, и можно было подумать, что очередь в упор заставила их не отступить, а снова стать фиолетовой тьмой, развоплотиться. Расстреляв остаток магазина, Андрей бросил автомат и взял из кармана гранату молодчика. Бросок сквозь дым, судя по крику и громыханью ног, удался. Взрыв треснул в коридоре, как полено в огне. В прачечную нанесло фиолетового дыма, терпко дохнуло тротилом. Потом по дверям опять стали стрелять. Андрей ответил из пистолета и попятился за выгородку. Поддеть чугунную решетку слива ножом и открыть вход в потерну уже не составило труда. Он только не мог понять, где была его подопечная. То есть он помнил, что она находилась поблизости, но так, будто имел дело не с событием, а с другим воспоминанием. Он спрятал нож и хотел окликнуть ее, но осекся, вспомнив то, чего просто не могло быть, – как спецназовец, прикрывая его, стрелял из пистолета в шароголовых. Преображению молодчика предшествовала пара слов, до которых у памяти уже не доходили руки, она летела дальше, к неразорвавшейся гранате под тележкой, и тут, в потемках, забираясь под белье, под алюминиевую рубашку, под тротиловую мантию, утыкалась уже черт знает во что. Трубка замедлителя перед детонатором выгорела до середины. Огонь тлел, насилу переваливая с выдохшихся головешек на свежие зерна, будто порох утратил горючесть. Гнойник этот, наверное, мог проваливаться в себя до бесконечности, но было достаточно мысли о донном капсюле, чтобы вид на его солнечное ядро расчистился. Взрыв застал Андрея в потерне. Встав, он ткнулся пистолетом в каменную кладку. Под потолком моргала лампа. Волокна колыхались в тяжелом воздухе, как в воде. Девушка стояла впереди, и по ее приподнятой руке было видно, что она тоже ощутила толчок. Он хотел сказать что-то, но лишь отдернул пистолет и сам приложился лбом к камню.

* * *

Метров через сто потерна выходила в подвал жилого дома. Под почтовыми ящиками спала рыжая кошка. Полуденная улица была пуста, моросило. Прикрывая девушку бортом плаща, Андрей шел до вывески о сдающихся комнатах. Хозяйка пансиона выглянула на стук и лишь отмахнулась. Не успел Андрей опомниться, как дверь отворилась снова, и женщина втащила их с девушкой в подъезд: «Простите, ради бога!» На ней был стоявший колом плотницкий фартук, в вязаной шапке и в бровях засели, точно снег, опилки. Провожая новых постояльцев в квартиру на втором этаже, она суетилась так, словно не могла вспомнить их. Последний клиент съехал четыре месяца назад, и теперь ей показалось, это «опять ходят эти, с богом и с предложениями». Андрей заплатил за три дня вперед, запер дверь, прошелся по комнатам и спросил девушку, не нужно ли ей чего. Та огладила волосы и только пожала плечами.

Приняв душ, он, чтобы не заснуть, сел в кухне и глядел на улицу. Спать он хотел страшно, но еще больше не хотел повторения того, что случилось. Проем окна с цветком в горшке гулял, как иллюминатор. Цветок напоминал ему садовничий домик, где он прятался от нагоняев матери. Он прогонял наваждение, но память возвращала его к садовнику, и он, как будто уступая чьей-то просьбе, решил, что лучше иметь в мыслях домик, чем мощеную кровь.

Полуглухой старик с похожей на печеное яблоко лысиной был, кроме собак и кошек, единственным существом в усадьбе, равнодушным к его беспокойному присутствию. Домик, как в сказке, стоял под развесистым дубом и звался «хрустальным» за то, что по осени желуди дырявили крышу пристроенной оранжереи. Однажды, тайком встав на пороге кухни, Андрей увидел, как садовник, держа за уши ослепительной белизны кролика, ударил ни в чем не повинное животное молотком между глаз, сунул ему в глотку нож, подвесил к перекладинке и запросто, будто застрявшую варежку на руке, стал сдергивать с него шкуру. Изо рта кролика бежал маслянистый сок, белоснежная шубка раскрылась осклизлым пузырем, а от тела осталось расщепленное бурое поленце. Андрей потом прятался в зарослях до темноты. Происшедшее открылось ему на другой день. Он узнал от матери все. Хрустальное убежище обратилось в загородку для волчьей ямы, где жизнь, выворачиваясь на осклизлую изнанку, разверзалась адом, про который говорили на воскресных проповедях. В домик с тех пор он заходил только однажды, надеясь вымолить жизнь отца, но, когда понял, что храбрится впустую, выбил в кухне окна. Тогда же он заработал, как говорила мать, «первую звезду» – шрам на лбу от отскочившего камня.

Где-то в доме слышалось завывание циркулярной пилы.

Андрей вышел в прихожую и встал перед дверью. Работали внизу, скорей всего, в подвале. Спохватившись, он сдернул с вешалки перевязь с кобурой. От пистолета еще разило порохом, курок стоял на взводе. Он вынул магазин и передернул затвор. Патрон, выскочив, подкатился к оброненной открытке с базаром. Андрей подобрал и патрон, и карточку. От воды, натекшей с плаща, бумага покоробилась, и было не понять, пролежала открытка тут все четыре месяца, как съехал последний жилец, или выскользнула нынче из кармана. Залитые солнцем торговые ряды несли следы ретуши. В размякшем небе проступали волокна целлюлозы. Он отложил открытку, но, как будто пропустив что-то, опять взял ее. В объявлении, в последней строке, значилось: «Парковка с видеонаблюдением».

* * *

В ресторанчик он возвратился, когда стемнело. После дождя стоял туман. Камера наблюдения, глядевшая на стоянку с полудюжиной машин, крепилась к столбу у самого входа в заведение. Свет фонаря едва достигал базарных прилавков.

Зал ресторанчика оказался полон. За стойкой перебирал листы заказов тот самый бармен, что был тут утром. Андрей сел за стойку. Когда бармен подошел к нему, он раскрыл на столешнице портмоне и сказал, что должен изъять записи с камеры наблюдения. Бармен не сразу узнал его, узнав же, оперся прямыми руками на стойку.

– Их забрали.

– Кто? – опешил Андрей.

Бармен кивнул в угол зала.

Андрей обернулся.

За угловым столиком, похожий на филина, в свитере, в своих очках с увеличительными стеклами, сидел господин первый советник. Находясь лицом к барной стойке и притом, как будто нимало не догадываясь о присутствии Андрея, он смотрел на конверт с компакт-диском, которым постукивал по чайной чашке. Андрей пошел в угол и сел перед стариком.

– Как вы узнали, что я вернусь?

Вместо ответа советник подтолкнул к нему конверт с диском.

– Как вы узнали? – повторил Андрей.

Советник кивнул бармену и подождал, пока тот заберет диск.

– Не забывай, я все-таки еще при должности.

– Точно, – поддакнул Андрей.

Советник приподнял очки и отер слезящиеся глаза.

– Если ты про этих… если про гостиницу, то я узнал обо всем из сводки.

– То есть это не Факультет?

– Нет, это Факультет.

– И тогда как вы могли не знать обо всем? И кто… – Осекшись, Андрей покачал головой. – Черт…

– И кто, как не я, мог отдать приказ? – договорил советник. – Открою тебе тайну: не я. И заодно уж глаза: Факультет не есть мой личный сундук с пистолетиками.

Андрей расстегнул и оправил плащ.

– А чей?

Советник взял чашку с остатками чая, понюхал ее и поставил обратно на блюдце.

– Чей угодно.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, такого даже в войну не было.

– В войну?

– Да, когда мы жгли архивы.

– Значит, эти… – Андрей постучал по блюдцу. – Гостиница – не наша операция?

Советник, как будто давил что-то, тер кулаком столешницу.

– Ты сейчас лезешь на рожон, – сказал он тоном рассуждения. – Все у тебя виноватые, все – чучела с глазами. Это хорошо. У меня было то же самое. Только я сам, от греха подальше, соскочил в виноватые.

Андрей раздраженно выдохнул.

– В какие еще виноватые?

Советник жестом указал бармену куда-то вверх и кивнул Андрею. Пересев, Андрей обернулся к стойке. Бармен включил телевизор. На экране появилась картинка блестевшей от воды стоянки. Лужи рябили на ветру. Вдоль пустых прилавков трусила собака. Из единственной машины на стоянке вышли два человека и направились один – в сторону въездного пути, другой – в сторону выездного. Верзилу, вставшего за крайний прилавок слева, от головы до лопаток скрыл навес. С этим изображение как будто застыло. Несколько секунд не происходило ничего. Даже ветер улегся. Часы виртуального дисплея показывали половину восьмого. Собака обнюхивала мусорный бак. Ожидая своего выхода, Андрей едва не пропустил главного. Верзила взмахнул руками и сполз под стол. К нему подскочил напарник, поднял его и довел до машины. Они уехали. Андрей зажмурился, подумав, что будет, если он вообще не покажется в кадре. Однако вскоре он увидел себя. Помятая фигура в плаще возникла в нижней части экрана и двинулась к выездному пути – так и пропала из виду, не подойдя к прилавкам.

Бармен выключил телевизор.

– И что он вам сказал? – спросил Андрей советника.

– Кто?

– Этот, с базара.

– Ничего. Молчит да мычит.

– И все?

– Все. Ну, кроме ожога в загривке.

– Электрошокер?

Советник смотрел перед собой, будто считал что-то.

– Так что ж – открылись чакры?

Андрей хмыкнул.

Советник сбивал мизинцем со стола сахарные крупинки.

– Будешь играть в молчанку, от меня тоже ничего не жди.

– А я чего-то жду?

– Продолжения шаберовской эпопеи.

– Так вы имеете отношение к стрельбе на площади?

– А ты к электрошокеру имеешь отношение?

– Вы все видели.

– Нет, не все.

– Да – имею отношение! – выпалил Андрей. – Но не имею понятия, какое именно!

– А к гранате?

– К какой еще гранате?

– К той, которая шарахнула по идиотам, которые бросили ее.

– Имею, да! Беру все на себя. Что еще?

– Ничего, – вздохнул советник. – Остынь.

– Вы имеете отношение к площади Богородицы? – повторил Андрей.

Советник откашлялся.

– Имею.

– И так просто об этом говорите?

– А как еще об этом говорить? На площадь я тогда смотрел, как ты на меня сейчас. Но в одном я как тогда был уверен, так и сейчас – уж прости, – родитель твой получил по заслугам. Знал, на что шел.

– Знал, что шел на смерть?

– Человек, если он не дурак и не святой, всегда знает, когда переходит черту.

Андрей облокотился на стол.

– Какую еще черту?

Советник тоже налег на столешницу.

– Шабер сказал тебе, что целью покушения был отец, что ранение цесаревича должно было приковать внимание к цесаревичу?

– А разве не так?

– А он не сказал, что сначала это и была отцова операция?

– Какая операция? – Андрей глядел с ненавистью в воспаленные, из-за плюсовых стекол как будто вытаращенные глаза советника. – Собственное убийство?

– Убийство ее величества и свое легкое ранение.

– Вы с ума сошли?

Советник с равнодушным видом отшатнулся.

– Ну так вот… Отец твой, как и некоторые, был уверен, что ее величество причастна к смерти государя…

– Ничего подобного! – вскинулся Андрей.

– …Скажу сразу, – продолжал советник громче, – заговор с ее участием – чепуха. Только благодаря ей государь прожил больше того, что отмерял комитет. У твоего отца на этот счет были свои резоны. Он дружил с государем. Даже породнился. И стоило роженицам помахать бумажкой про яд, как они заполучили союзника. Бумажка, правда, потом заменилась другой бумажкой. Да и кому нужен яд, если дело сделано?

– Какой еще другой бумажкой?

– Справкой. Даже двумя.

– О чем?

– О бесплодии государя и об отце цесаревича.

Андрей подумал, что ослышался.

– О бесплодии? Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать одно, – подхватил советник, краснея. – Я хочу сказать, что биологический отец наследника – Данила Мертвый. Я хочу сказать, что твой отец решил чинить суд по своему разумению. Я хочу сказать, что он увидел корону у себя на голове. И хочу сказать, черт вас всех дери, что все это начинается по новой.

Андрей приподнял руку.

– Стойте. Цесаревич – это… – Он недоуменно фыркнул. – Но как вышло, что стреляли в отца, если он готовил операцию?

– Перехват.

– Какой перехват?

– Мы перехватили операцию.

– Но почему вы хотя бы не арестовали его?

Советник почесал щеку.

– А за что? За красивые глаза?

Андрей взял солонку и, пытаясь читать этикетку, вертел в пальцах. Буквы скакали и рассыпались у него перед глазами.

– И вы просто вели его. Как зверя в засаду.

– Как зверя в засаду, – отозвался советник. – Вопрос только, в чью засаду… Да и что еще оставалось? Вызвать на беседу, чтобы он плюнул нам в морду?

– И значит, тот, кто стрелял по его команде, стрелял в него?

– Тот, кто стрелял по его команде, и должен был стрелять в него.

– Но его пулю, ту, в ногу, получил цесаревич?

– Ну, в общем, да.

– И вы хотите, чтобы я поверил, что ее величество дала на это согласие?

– Ее величество не давала согласия.

– Она была не в курсе операции?

– Будем считать, я не слышал вопроса.

– Почему?

– При чем тут ее величество, если тебя интересует пуля?

– Ладно. И что с пулей?

– Ничего. Не было никакой пули.

– А что?

– В кармане у цесаревича сработала шутиха, или как ее там. Если бы кто видел все это вблизи, он бы увидел и подлог.

– Час от часу… – Андрей озадаченно расставил руки. – А шрам?

– Какой шрам?

– Шрам от пули у цесаревича.

– А шрам – и была забота того, кто потом вырезал из ноги то, чего там не было отродясь.

– Хорошо. Те справки, из-за которых сыр-бор, – ведь после площади они никуда не делись?

– Никуда не делись.

– Тогда какой смысл был в стрельбе?

– Смысл был не в стрельбе.

– А в чем?

Советник покусал губу.

– В предощущении короны на голове.

– Опять… вы не понимаете… – Андрей раздернул плащ. – Того, кто там что-то ощутил с короной, – вы убрали его. Концы в воду. Холостые патроны. Я это понял. А что со справками?

– А что со справками? – выпучился советник. – На кой черт они сами по себе? Кому их было предложить? Тебе?

– Зачем мне?

– А кому еще?

Андрей пожал плечами.

– Газетам…

Отдуваясь, советник стал ворочаться на скамье, как если бы чувствовал удушье.

– Скинуть справки в газеты значило выкинуть белый флаг. Оплеуха вышла бы сочная, спору нет. Но прощальная. После этого комитет мог рассчитывать разве что на вторжение.

– То есть отец был единственный, в чьих руках эти справки имели вес?

– Именно так.

– Одним выстрелом двух зайцев…

– Нет. Если второй заяц – комитет, если ты об этом, то нет. Роженицы после площади поджали хвосты, но они уже и так были сбоку припека.

– Мятеж?..

– И это тоже. Но и справки, как ты сам говоришь, никуда не делись.

– Выходит, Даниилом… верней, Иваном она страховала не цесаревича, а случай, если эти справки всплывут?

– Да. И теперь именно такой случай.

– Вы о чем?

– Иван умер позавчера.

Андрей почувствовал, как что-то ледяное возникает под ложечкой, расходится по груди.

– Как?

– Пока неизвестно. Но – морфин. Смертельная доза. Сам.

– А что не ясно?

– Ампулы были в ординаторской, в сейфе. И сейф не отпирался накануне ни днем ни ночью.

– Если ампулы оттуда, значит, отпирался.

– А если судить по журналу учета, по пломбам, по сигналам с камер – нет.

– Да как такое возможно?

– Вот и спроси у своей… подопечной.

– Что?

– Перед смертью он был у нее.

– Но не она же дала ампулы?

– Нет, конечно.

– Так откуда они?

Советник снял очки и водрузил обратно.

– А откуда у идиота след от электрошокера, если никто к нему близко не подходил?

Андрей встряхнул плечами, будто хотел сбросить что-то стеснявшее, давившее его. В зале стоял гомон, сдабриваемый то смехом, то телефонным треньканьем. Пахло свечами, жареным мясом. В несколько присестов, заодно с перевязью, он снял плащ и сложил его на скамье.

– Я вот одного не пойму. После моей встречи с Шабером вы должны бы упечь меня… А вы говорите такое, что переплюнет двух Шаберов.

– После твоей встречи с Шабером кое-что было.

– Что?

– Иван, та же прачечная…

– Электрошокер.

– Электрошокер, да.

– Вы опять про мою подопечную?

– Нет. Про тебя.

– При чем тут я?

– Хороший вопрос. От себя скажу: если бы я не понял, что то, что было после Шабера, не заставило тебя измениться, – не случилось бы и этого разговора.

– Почему?

– Потому что я еще помню твой сундук с пистолетиками.

– Ну а это, господи, тут к чему?

– А к тому, что сундук этот ты опять притащил на Факультет. Ты и не расставался с ним.

Андрей примял плащ, чувствуя под складками бугор кобуры.

– А если и до сих пор таскаю?

– А вот это мы сейчас и проверим.

– Да?

Советник поерзал на скамье.

– Что, по-твоему, было самым трудным в покушении?

– Перевербовка снайпера, – сказал Андрей наобум.

– Если внушить ему, во что сам веришь, – яд, липовое престолонаследие, – наобещать черт-те чего, думаю, ничего особенного.

– И что тогда?

– А то, что так намылило глаза, что на него и не смотрят, что считается чем-то как дважды два.

– Фантом, что ли?

– Молодец.

– Почему?

– Потому что цареубийцы не дают объявлений, а убедить нормального человека, что он уйдет живым из такого переплета, нельзя. Остается одно: открыться исполнителю. То есть искать самоубийцу. Но это такой народ: семь пятниц на неделе. Брать полного психа себе дороже.

– И что остается?

– А то, что и сделал твой батюшка.

– Что?

– Найти святого, юродивого.

– В смысле?

– В прямом смысле. Божьего дурачка.

– И как же найти – дать объявление?

– Шутки шутками, а через газеты всё и сошлось. Парень – бывший детдомовец – просил денег для больных сестры и матери, но давал счет приюта для собак.

– Что-то не похоже на святого.

– Нет, похоже. И твой отец сразу понял, что похоже… – Советник откашлялся. – У тридцатилетнего детины не было семьи. Дневал и ночевал в приюте. И всю семейную жизнь выдумывал себе. Ну, или семьей для него были те псины, такие же горемыки. Обработать такого не проблема. Даже по телефону с модулятором.

– То есть вы прослушивали их…

– Слушали, куда деваться.

Андрей, делая вид, что глядит на часы, поддел рукав, пропустил под него пальцы и со всей силы сдавил предплечье.

– Ведь я прослушал все… – Советник неуверенно уставился в стол. – Да. Все. И сперва все было как обычно. Но потом… Потом, скажем так, я понял, как втягиваюсь. Ведь твой отец не только соблазнял малого сего. Он соблазнял его после того, как соблазнил себя, когда сам начал верить в то, что обещал. Фантом верил ему, как ребенок. Именно – как дитя. Но это доверие не так невинно. Оно такой же залог предательства, как ложь. И как по-другому объяснить, что отец, когда говорит ему про закладку, путает номера домов? Вот так по-детски, ни с того ни с сего? Что делать?

– В смысле? – удивился Андрей.

– Если бы Фантом не нашел закладку, отец должен был перенести тайник.

– Ну и перенес бы.

– Да. И увидел, что боевые патроны стали холостыми.

– Так вы подменили их?

– Ты как с луны свалился. Встань на мое место – да хотя бы со своего не сходи – и скажи, как мы могли пустить к трибуне вооруженного человека?

– И вы после этого считаете, что чем-то лучше его?

– Ты не слушаешь.

– Ну и что дальше?

– А дальше я завел шарманку, позвонил Фантому и дал координаты закладки. И это… – На мгновенье лицо советника раздвинула плоская, страшная улыбка манекена. – Этот секретный фонд – самое чудовищное, что есть в архиве. А там есть много чего. Теперь без расшифровки не скажешь, где твой отец и где твой покорный слуга.

– Угрызения совести? – усмехнулся Андрей.

Советник достал портмоне, вытянул из него потрепанную карточку и положил на стол.

– Про совесть у кого-нибудь еще спроси. Не знаю. Но вот что скажу за себя: предательство того, кто доверился тебе, – сильная штука. Убойная. Угрызениями не спасешься.

Андрей взял фотографию. На передержанной и смазанной картинке мало что можно было различить. Из белесого, будто прошитого светом тумана выступало похожее на палаточную эстраду помещение с земляным полом и протянутой от стены к стене занавеской. Андрей заглянул на обратную сторону и отложил снимок. Карточка бог знает отчего навеяла его мечту о темной комнате.

– Что это?

Советник спрятал снимок и, как если бы собирался молиться, приставил сложенные ладони поперек лба.

– Вот ты говоришь: угрызения… И вот если, скажем, одни коптят небо, чтобы испытывать их на подлость, – ну, вроде меня, – то другие, конечно, солнечные зайчики. Эти предают только блох в своем приюте. Мы, кто делает их святыми, еще тут остаемся с тем, что они вытягивают из нас: с наушниками на головах и с головнями под задницами. Мы грязные чудовища, а они солнечные зайчики. Хорошо. Если вся эта каша варится, чтобы одних пустить в царство небесное, а других куда подальше, так и быть. Но только у меня вопрос: а что делает это царство тем, что оно есть? Вот скажи.

– Я? Не знаю.

– …Ну, что´ позволило бы устроиться ему тут, на земле? Скажешь – истина? Не-а. Это – как раз там, у Него. Для нас – что-нибудь проще. Правда. Вернее: доступ к любому знанию. И это мог бы быть сайт или телефон, точка доступа, тарелка на стене, что хочешь. Но только чтобы в этой тарелке не было зайчатины. Чтобы в этой точке кто угодно и когда угодно мог узнать, что хочет и про кого хочет. То есть чтобы пошло к чертям то, чем держится любое наше здание, – тайна. Коммерческая, военная и прочая. Даже тайна исповеди. Да и что такое эта тайна, как не ложь, которой выключили звук? Мы-то думаем, правду никому не показываем, но мы и понятия не имеем, что как только на нее вешают замок… что это не скрытая, а угробленная правда, яд, имя блудницы на Звере. И не это ли говорил Он, когда… ну – что не мир, но меч?.. – Советник потыкал пальцем в стол у портмоне. – Вот она, где собака зарыта. Тут вот, с саламандрами. Когда выясняется, что строить царство небесное у нас в принципе можно, встает другой вопрос: а многие-то захотят жить в нем? И, если захотят, как долго простоит наша точка доступа? Как будут искать и корчевать ее?..

Андрей привскинул руку.

– Что? – нахмурился советник.

– Если ее нужно искать, значит, она сама есть ложь, которой выключили звук.

– Есть ложь и ложь.

– В смысле?

– Есть ложь, которую хватаешь за руку. И есть правда против истины.

– И значит, та точка…

– И значит, вопрос: как долго она продержится в тебе?

Андрей помотал головой.

– Детский сад какой-то.

Советник дотронулся до бумажника.

– Именно.

– Что?

– Детский сад. Угадал.

– Погодите, это не там, где…

– Там.

– Куда вы…

– Куда я отправил сына.

– И что?

– Это он там.

– Зачем?

– Это я и хочу знать.

Андрей ткнул себя пальцем в грудь.

– У меня?

– У твоей подопечной.

– Опять двадцать пять…

– Ты так и не понимаешь?.. И в госпитале, и в саду, и тут… – советник кивнул на окно, – нет?

– Нет, – отрезал Андрей. – Как он мог пропасть, если там был Факультет, полиция – все, кто только можно?

– Я уже сказал… Не мы начинали операцию. И даже когда вытащили ее, не мы заканчивали.

– Кто – мы?

– Кто? – Советник катал в пальцах салфетку. – Не предатели. Не чучелá с глазами.

– Я уже запутался…

– Ну так протри глаза. Фантом – мой закадычный ад. Ни от чего не отказываюсь. Ни от чего. А чего хотят эти… когда говорят, что для того, чтобы спасти страну, надо отказаться от того-то и от того-то, – это и есть предательство. И к черту такое спасение. Это уже будет не страна – музей. Сегодня сдадим, что скажут, завтра придут за нами. Да и какое «скажут» – сами распялимся по стенам, вперед свистка.

Андрей со злым видом отвернулся к окну. Он думал увидеть рыбные прилавки, но видел лишь собственное отражение – силуэт головы на фоне стены с россыпью карточек в рамах. Чтобы собраться с мыслями, он опять вспоминал темную комнату, однако и эта картинка уже расслаивалась, сквозь нее показывалась фотография занавески – так ребенком, предвкушая сказочную пещеру, он отпер дверцу в каком-то аттракционе, а попал в грязные гремящие задворки, которым не было ни конца, ни названия.

Советник сунул в рот таблетку и запил ее остатками чая. Из его плаща, переброшенного через спинку скамьи, доносились звонки.

– Зачем вы отправили его туда? – спросил Андрей.

Советник убрал портмоне, одернул свитер и снова подхватил салфетку. На его очках блестели бороздки капель с чашки.

– Испугался.

– Чего?

– Не «чего»… За него.

– Не понимаю.

– Заимеешь своего фантома, поймешь.

– В смысле?

– Заведешь свою шарманку – поймешь, говорю.

Андрей и хотел, и был не в силах сдержать свою догадку:

– И так вот кого вы похоронили у себя?

Советник разминал салфетку с таким усилием, что она крошилась. По щекам его ходили желваки. Он вдруг сказал:

– Не отдавай им ее, слышишь.

– Что?

– Сейчас против нее бросят всё. Во Дворце ей уже не выжить. Государыня выиграла день-другой, отправив ее сюда. Но теперь есть шанс. После гостиницы у Факультета полные штаны, а что лезет в тебе на рожон, пусть лезет.

Андрей сидел как пораженный громом.

– Почему ей не выжить?

Советник достал из плаща звонивший телефон и выключил его.

– …Если бы я только мог… Но уже ничего не заиграешь… – Он ощерил зубы, словно перемогал боль, ахнул и поскреб ногтями по столу. – Хотя, если бы я не имел понятия о той точке, то и не просил бы защитить ее, верно? Думаешь, зря она с тобой? Да она же и столкнула эту точку в тебе. И ты, по дури, это, видать, в крови, от отца, ты ответил ей на то, от чего шарахнулся бы любой в здравом уме. А знаешь, сколько их разбежалось? Или, думаешь, почему ее – ведь она так же, без задней мысли, прикрыла то, от чего даже их преподобия бежали как черт от ладана, – почему на нее наткнулись только в детском саду?

– Наткнулись – кто?

– Не знаю. И знать не хочу. Когда я об этом… у меня… – Прижав карман брюк, где тиликал другой телефон, советник посмотрел на часы. – В общем, у тебя день-два. Исчезни. Тут они вряд ли пойдут внаглую. Когда ты приехал, паром ведь был пуст?

Андрей переложил плащ на колени.

– Да.

– Погляди за прибытием завтра-послезавтра – только издали. Не светись. На пристани, там, кстати, камера висит.

Советник встал, кивнул кому-то у дверей, но, одеваясь, как будто вспомнив о важном, полез куда-то глубоко, во внутренний карман, и опустил перед Андреем визитку:

– Музей. Батарея и прочее. На переучете. Сразу за городом. Недалеко маяк, так что не спутаешь. Двое смотрителей – мои последние люди тут. Звони, если припечет.

Андрей не глядя взял визитку. Советник хотел добавить что-то, но пристукнул по столу пальцем и ушел. Возле чашки остались лежать ошметья салфетки. Форточка покачнулась на сквозняке. Сквозь гул голосов пробивался вой полицейской сирены. Андрей приподнял плащ на край столешницы, ткнулся в него лбом и сидел с закрытыми глазами, пока бармен, окликнув, не тронул его за плечо.

* * *

На другой день погода совсем испортилась. Проснувшись около семи, он было стал собираться, чтобы снова ехать в порт, но выглянул в окно и только пристукнул по раме. Дождь хлестал. Улица походила на речку. Голые липы чернели у домов, как трещины в стенах. Он пошел в кухню, кивнул сидевшей в своей комнате девушке, налил из-под крана воды, однако сделал всего глоток, вспомнив, что перед тем, как встать, разговаривал с ней. Сама беседа почти выветрилась, он припоминал лишь, как говорил, что верит не советнику, а своей памяти об отце, причем обращался к девушке по имени и смотрел на залитую солнцем улицу. Поставив стакан, он взглянул на часы, потом на расплавленное дождевой мутью окно и сел к столу. Мысли о рыбном базаре, о гостинице и теперь об этом сне обращались чем-то вроде страха перед неизвестной болезнью. Хорошо помня, что начал собираться после слов девушки о том, что опаздывает к парому, он прижимал ладонь к голове, как держат руку на лбу больного. Успеть к прибытию уже было и впрямь невозможно. Посидев еще немного, он тихо, точно боялся разбудить кого-то, вышел из квартиры и спустился к домохозяйке. Та уже была в своем фартуке, с чертежом какой-то балюстрады в руке. Он хотел спросить о пароме, но осекся, заметив на компьютерном мониторе картинку причала с веб-камеры. Женщина все поняла без слов, позвала его войти и махнула чертежом на экран.

Паром стоял с поднятыми воротами и опущенной аппарелью. Выгрузка с автомобильной палубы, судя по красному глазу светофора перед съездом, еще не началась. По трапу сходили редкие, горбившиеся под дождем фигуры. Изображение обновлялось каждые четыре-пять секунд, так что человека, исчезавшего, как по мановению волшебной палочки, в начале схода, не всегда можно было признать в том, кто затем возникал в конце лестницы. Когда включился зеленый сигнал, на аппарели на те же несколько секунд встал почтовый фургончик, после чего картинка будто залипла, и что камера продолжала работать, было видно лишь по гуляющему рисунку дождевой ряби на бетоне.

– Это у нас вместо развлечений, – сказала домохозяйка. – Утром и вечером.

– А музеи?

– Ну, это не для нас.

– А… мятеж?

– А что – мятеж?

– Такое событие.

– Мятеж… У меня тогда было два события: канализацию прорвало и мужа не стало.

– Мужа?

– Пошел в управу за слесарем – телефон тогда тоже отключили, – завернул к полюбовнице, да так и остался… Так что кому событие, а кому – кой-что из трубы. А вы кого-то встречаете?

– Да нет. – Андрей поднялся. – Скорее… как вы.

– Развлекаетесь?

– Жду новостей.

Выйдя на лестницу, он по рассеянности спустился в вестибюль, минуту-другую, как будто раздумывая, куда идти, смотрел на улицу, потом вернулся в квартиру и снова сел в кухне. Настенные часы с мутным, точно заросшим солью стеклом показывали без четверти восемь. По карнизу барабанил дождь. Андрей ткнулся затылком в угол. Мысли скакали с пятого на десятое, от парома к гостинице и от гостиницы бог знает куда, и, как мог, он оттирал их к глухим, безопасным закоулкам, где памяти недоставало бы рук до настоящего. Ему снилось, что в ту, полусказочную, поездку на остров он играл возле каких-то старых, с геранями и кошками, домов на солнцепеке и что, не исключено, один из домов был тот, в котором сейчас он прятался в темном углу. Вещи, думал он, переживают людей, если смотреть на них со стороны. Цветы и кошки маскируют обрыв. Прохожий волен обманываться открыточным видом кулисы, но тот, кто попадает внутрь, оказывается в западне. Тут, с исподу, небо разваливается целлюлозной фиброй и время выпарено, как соль. Жить тут можно только на положении проекции, от света до света, исчезать в одном месте экрана и являться в другом. Все приемлемо и равно с этой бархатной изнанки зрения, ложь и правда, солнечные зайцы и грязные чудовища – все имеет виды на становление, и узнавать себя в темном типе через улицу бывает не более странно, чем слышать по телефону эхо своего голоса. Мальчишка, игравший под липовой сенью будущего, проиграл, так как не углядел негодяя, не окоротил его ни когда тот, полагая свой выбор единственно возможным, как самоубийца к стволу, прикладывался к телефону, ни когда, подтягивая кобуру, шел открывать на стук домовладелицы – звук хотя и не громкий, но тревожный, частый, с трубным дребезгом. Он опять посмотрел на часы, отвернулся, как от наваждения, от слепых стрелок, срезавших больше часа, и через силу, как от ложа, подался от стены – в дверь действительно стучали…

Домовладелица, взволнованная настолько, что задыхалась, не могла говорить, жестом позвала его за собой и, когда они спустились к ней, ткнула пальцем в монитор:

– Вот!

У причала было ошвартовано новое судно. Посреди паромной аппарели застыл армейский грузовик. Мокрый тент машины лежал на кузовных арках, как кожа на ребрах. Секунду спустя грузовик пропал и его место занял джип. Потом на съезде возник автобус с обрешеченными окнами. За автобусом – дважды, в воротах и в конце платформы, вероятно, заглохнув посередине, – опять показался тентованный тяжеловоз. Домовладелица вскидывала руку всякий раз, когда на сходнях возникал очередной автомобиль.

– Можно от вас позвонить? – спросил Андрей.

– Ну я же о чем вам… – Хозяйка кивнула на экран и на телефон на стене. – Амба, всё.

Андрей снял трубку с рычага. В эфире струилась тишина. Женщина сказала что-то, он что-то ответил и так, задумавшись, пошел из комнаты, поднялся к себе и снова встал в кухне. В одной руке у него была визитка с номером батареи, в другой – телефон. «Ну, хватит», – прошептал он, хотел идти обратно к домовладелице и ничуть не удивился, когда та, встав в дверях, взяла у него пустую трубку и подала свой мобильник: «Пока еще есть…» Андрей, сверяясь с визиткой, набрал номер. Первый звонок сорвался, на второй ответил вялый мужской голос (тотчас оживший), и они договорились, что Андрей и девушка будут ждать «машину с человеком» в кафе через пару кварталов, напротив гостиницы.

В кафе не оказалось свободных столиков, место было только за стойкой, Андрей усадил девушку на барный табурет, сделал заказ и посматривал в окна. Чувство необычной легкости происходящего боролось в нем с таким же странным впечатлением переворота. «Прошло, и бог с ним со всем», – думал он. С криком радости к девушке подскочила, обняла ее и назвала Дианой девочка лет шести, а он спокойно, будто все так и должно было быть, смотрел на них. И что девушка, в ответ обнявшая девочку, ничего не говорила, и что он вспомнил, как сам называл ее во сне Дианой, и что подоспевший отец сказал крикунье: «Обознатушки», – и объяснил девушке, что дочь приняла ее за няню из сада, причем какого-то нездешнего, – все это было удивительно именно потому, что его не удивляло, казалось чем-то давно случившимся. Потом их везли куда-то в прокуренном пикапе, а он повторял про себя имя девушки так, будто называл что-то в себе самом.

* * *

За городом поднимался туман. Булыжная дорога бурлила под колесами.

В форт взобрались в потемках. Пахло взморником, печным дымом и хвоей. Батарея напоминала ту, куда Андрей ездил три дня назад, разве что главная башня имела одно орудие, позиции были безлюдны, и запиравшая их балка с дотами поросла сосной, а не березой. Старик, водитель пикапа, был главный смотритель музея. Жилистый, с угловатыми и хищными, будто рыцарское забрало, скулами, он не сказал в пути ни слова и только прокашливался, не решаясь закурить при пассажирах. Машину встречал его племянник и подручный. Сухопарый, невысокий, как дядя, но приветливый, не стеснявшийся радоваться новым лицам, он назвался Петром и без лишних слов повел гостей в «апартамент».

За поросшим мхами сквозником они прошли толстенный бронелюк и очутились в батарейном бункере. Спуск куда-то на «четвертый уровень», под землю, вел по крутой «парадной» лестнице. Несло солидолом и сырым камнем. От площадок на этажах во тьму разбегались петлистые, обитые связками кабелей и разделенные переборками, как на судах, анфилады отсеков. «Апартамент», бывший заново отделанным казематом на шесть двухъярусных коек, отстоял недалеко от лестницы, но когда Андрей попробовал в одиночку вернуться, то сразу заплутал. Дождавшись, пока Петр объяснит девушке, как пользоваться светом, телефоном и санузлом, он взял его под локоть, увлек в тамбур и попросил показать батарею. Петр ответил, что на это потребуется дня два. Андрей снял плащ и сказал, что должен знать все входы и выходы. Петр привел его к дверной нише в главной галерее. На плите между рычагами бугрился трафарет стрелы-молнии, бьющей в череп. С деланными заминками, сторонясь рычагов, за какие брался, чтобы Андрею было видно, что и в какую сторону крутить, он выдвинул мощные засовы и толкнул дверь. Та легко и беззвучно откинулась на петлях. Дохнуло склепом. На правой стене хода сколько хватало глаз моргали, просыпаясь, фонари. Петр кивнул за порог. По «магистрали», сообщаясь с подземельями дотов, потерна шла на сто с чем-то метров, но недалеко – он ткнул пальцем куда-то – пускала «рукав», секретный отвод; то есть это был тайник внутри тайника; «рукав» уползал вбок, к какому-то взорванному пороховому погребу в долине; развалины те прикрывали внешний вход «рукава», а внутренний, с тамбуром, был замаскирован под щитовую; потерна служила единственной запасной лазейкой в бункер, а все прочие ходы, кроме «парадного», оставались задраены изнутри уже много лет. Андрей спросил, кто еще может знать о существовании потерны. Петр закрыл люк и потер ладони о штаны. Кроме него, дяди и, самое большее, пары ветеранов на материке, никто ничего не знает, а если бы и знал, все равно обе двери – эта и «парадная» наверху – имели стопоры с внутренней стороны. Он постучал по рычажку в верхнем правом углу двери:

– Вот.

– На «парадной» – такой же? – спросил Андрей.

– Так точно… А вы, что же, будете запираться?

– Конечно.

– Уф-ф. – Петр, опешив, почесал в затылке. – Ну, тогда, если нам сюда надо будет, то мы – телефоном…

– Договорились, – кивнул Андрей.

Он закрыл за Петром дверь и, отчасти из любопытства, отчасти из-за того, что чувство душевного переворота, чего-то разрешившегося, не отпускало его, пошел пройтись по бункеру. Он грезил этими береговыми фортами с детства, рисовал их в альбомах и притом до сих пор лишь однажды был в крепости – в тот раз.

Бесконечные галереи, потолки с подвесными рельсами и застывшими на цепях крючьями талей, зёвы снарядных казематов, залы, уставленные пыльными пультами и планшетами во всю стену, многопалубный лабиринт отсеков, трапов и переходов главной башни, железисто-смоляной, как будто таящийся дух скованного по членам гигантского зверя, – все это мнилось ему слепком собственных треволнений, но выхода, объяснения того, что действительно было на душе, не подсказывало и близко. Включив в какой-то каморке свет и увидав лежавший манекен в мундире, он понял, что видит не то, что было перед ним, а то, что было в нем, свою темную комнату. Так он плутал больше часа, но достиг лишь того, что сильно ушибся плечом, а рукава и штанины схватились от солидола на сгибах.

Часа в два пополудни Петр зашел узнать, что привезти на обед. Андрей в ответ спросил, каждый ли день он ездит в город за обедом, потому что в противном случае это может вызвать подозрения. Петр сказал, что ездит каждый день, так как готовить еду в музее выходит очень хлопотно. Андрей дал ему денег, назвал свой размер одежды и попросил купить пару джинсов, какой-нибудь свитер и штормовку.

Потом они все вместе обедали в музее, бывшей бане, где теперь помещались выставка гарнизонного быта, пост охраны и квартира администрации. Грубо сбитый стол, где не оставалось живого места от вырезанных имен и допотопных дат, угловатые скамьи и алюминиевая посуда походили на декорации. Петр угощал гостей анекдотами про туристов. Историю грека, который на ночь спрятался в орудийной башне и умудрился к утру развернуть ее на тридцать градусов, он рассказывал так долго и путано, что в конце концов осталось не ясно, чем все кончилось. Старик, сидевший бирюком, ни с того ни с сего сказал, что в городе неспокойно. Вчера была стрельба в гостинице, сегодня подожгли казармы с каким-то спецотрядом, народ собирается на площади. Со смертью младшего великого князя Государыню хватил удар, и все это неспроста, Кристианс опять могут начать причесывать, и завтра паромом встречают какую-то шишку. Петр, только что вернувшийся из города и ничего такого не слыхавший, стал расспрашивать дядю, откуда это все ему известно. Старик отставил початый чай и ушел. Обед был кончен.

Андрей было направился с девушкой в бункер, но с полдороги она потянула его к морю. По выбитым в скале ступеням они спустились на галечный пляж. Шел мокрый снег. Громовой шелест прилива был так силен и ровен, что казалось, стоял в голове, а не окрест. Груды взморника ворочались на бурных мелях. Еще прежде, чем понял, что делает, Андрей подхватил из-под ног голыш и со всей силы, отчего штормовка хлопнула на плечах, запустил в воду. Он сразу опомнился, полуобернулся с видом мальчишки, желающего убедиться, что никто не заметил его проказы, и встретился глазами с девушкой. Щурясь от снега, та, как будто с затаенным снисхождением улыбалась. Он что-то растерянно сказал ей. Она молча кивнула. Андрей, то ли указывая на свет маяка вдали на мысе, то ли приглашая идти, взмахнул рукой. Они пошли дальше, но уже во всю прогулку он не видел и не слышал ничего, готовый поклясться, что эта взявшая его врасплох улыбка относилась не столько к нему, сколько к тому сопляку, который так запросто затмил его. Ему было и совестно за себя, и хорошо при мысли, что, так или иначе, все устраивалось.

* * *

Под утро он проснулся, как ему послышалось, от звонка будильника. Он сел на неразобранной постели и огляделся. В каземате горела ночная лампа. Девушка спала через две кровати от него, в дальнем от входа углу. Он вышел в тамбур. На полке трещал полевой аппарат с индукторной ручкой. Андрей подергал дверь в коридор и снял трубку.

– Алло.

В эфире раздавались трески помех и едва различимый, ходивший волной отзвук скрипки. За дверным косяком торчал календарик со всеми зачеркнутыми числами. Было начало шестого. Андрей уже хотел бросить трубку, но, перевернув ее, понял, что следовало нажать разговорный клапан.

– Ал-ло.

– Здравствуйте! – моментально, будто из открывшегося окошка, отозвался Шабер.

Андрей оперся на стену.

– Как… вы нашли меня?

– Долгая история, ваше сиятельство.

– Я кладу трубку.

– Стойте! – всполошился капитан-лейтенант. – Ну что вы, в самом деле! Разумеется: если я вас нашел, то другие и подавно. Но вы посмотрите – вас ведь не берут приступом? Да, скажите, если бы и собирались, стали бы предупреждать? Что же до того, как нашел, – вы извините покорно, но что прикажете думать, когда я узнаю о немытом типе, который заходит в дорогой магазин и берет одежду на размер больше своего?

– А вам повезло рядом стоять?

– Мне повезло, что я не забываю свои навыки.

Андрей прикрыл дверь каземата.

– Что вам нужно?

Шабер помолчал.

– Скажите… она – ну, она – с вами?

– Черт, вас это не касается.

– Полгода назад касалось. Правда, и дозвониться до нее было полегче.

Андрей отпустил и снова прижал разговорный клапан.

– Вы же говорите, она погибла.

– Я так сказал? В самом деле? – Шабер недоуменно прокашлянул. – Впрочем, может быть. Не знаю.

– Вы зачем звоните? – вздохнул Андрей.

– Минутку… Вы, может, помните – я упоминал про дочь. Она исчезла без вести после той операции в саду. Помните?

– И что?

– Я знаю, что покажусь параноиком, но мне было бы много легче, если бы я знал, что она – я имею в виду не дочь, конечно, ее, – что она сейчас хотя бы неподалеку от вас. Это ведь просто… – Шабер закряхтел, должно быть, пересаживаясь поудобней, потом повисла неспокойная, дышащая, подзвученная скрипкой тишина.

– Да, вы кажетесь параноиком, – отозвался Андрей. – При чем тут ваша дочь?

– Ну, что до паранойи… – Шабер шмыгнул носом. – …Вы еще не всё… а тогда я… Слово, знаете, не воробей. И вот сегодня, когда… то есть я подумал, представляете, что и хочу, и не хочу найти дочь. Как и ваш господин первый советник, кстати. Что оба мы боимся даже не того, что найдем трупы – к этому-то мы как раз давно готовы, – а боимся найти то, чего не знаем. Вы вот докапываетесь до отца. Его высочество вон уже докопался. Но точно вы знаете, что ищете?

– Можно конкретней?

– Можно. Пожалуйста. По линии комитета – впрочем, по линии Факультета тоже, да и по всем прочим, надо думать, – идет активный вброс насчет того, что нынче паромом, то есть через пару часов, прибывает эта ваша подруга, как ее…

– Зельда? – уточнил Андрей и, словно не мог поверить тому, что назвал это имя, уставился в черный от крестов календарь.

– Зельда, – вторил Шабер.

– И что?.. Ну, Зельда… Зачем?

– Ей будто бы сказали, что вы при смерти и хотите видеться.

– Нет – зачем им?

– Затем, что этот вброс идет вместе с другим.

– С каким?

– Что тут ее ждет снайпер. И угадайте с каких пор. И угадайте кто.

Андрей потер лоб.

– Со вчерашнего, что ли?

– Нет. Сразу за вами.

– Да кто же?

– Кто-о? – торжествующе ухнул и зафырчал, подражая барабанной дроби, Шабер. – Дамы и господа – антре! Наш стрелок! Собственной персоной!

Андрей навалился на стену.

– Откуда вы знаете, что это он?

– А я этого не знаю. Но что я знаю точно, так это то, что установить, он это или не он, можно будет запросто. Влет.

– Как?

– По выстрелу. …То есть вы понимаете, – продолжал Шабер, – это классическая, кондовая, избитая провокация?

– Так стрелок – кто-то другой?

– Нет. Стрелок наш.

– Но он не будет стрелять?

– Нет. Стрелять он будет. Дело в другом: любыми средствами, не мытьем так катаньем, выкурить вас из катакомб.

Андрей, сколько позволял шнур, стал прохаживаться по тамбуру.

– Так они все-таки знают, где я?

– Не цепляйтесь к словам, господи.

– …и какого черта им далась Зельда? – рассуждал он вслух на ходу. – Да и кому взбрело, что она мне… чепуха…

– Вот поэтому, – вставил Шабер, – они и придернули к ней стрелка.

Андрей остановился как вкопанный.

– Стоп. А как я найду его? Ведь я должен его искать? Ладно – я встречу ее. Но как я узнаю, где он будет?

– Ну, так это запросто. В порту он не сможет стрелять. По дороге – в машину или автобус – тоже. Остается одно – по месту пребывания. Но говорю вам: как только вы узнаете место, вы получите на блюдечке и его позицию.

– И что за место?

Шабер засопел, словно взялся за что-то тяжелое.

– А вы точно хотите знать?

Андрей перехватил трубку другой рукой и встряхнул пальцами, которыми, оказывается, давил на клапан до онемения.

– А вы звоните не поэтому?

– Я звоню, потому что не хочу, чтобы вы узнали об этом от какого-нибудь мужика.

– Так что?

– Но вы же сами видите, это провокация, – выходя из себя, растерянно выпалил Шабер, – и главное, чего они хотят, – вытащить вас оттуда, от нее!

– Так они знают, где я, – заключил Андрей.

– Да, знают. Чего там… А не знают, так догадываются. Но еще они знают, что было в порту и в гостинице. Но главное, знают, что после Ивана вы получаете равные, если не большие, права с его высочеством. Вот их диспозиция. И вы хотите знать то, что они хотят, чтобы вы знали. Но знайте и вот что: запираясь, Зельду вы, может, и спасете, а ее погубите наверняка.

– Ее они не получат ни в коем случае.

– Почему вы так уверены?

– А зачем вам знать?

Шабер начал что-то отвечать, но он оборвал его:

– И если вы там и все всё знаете, то странно строить планы на меня – с моими бóльшими правами – и пробовать мстить мне. Потому что в таком случае я не прощу никого… – Шабер опять хотел ответить, и Андрей опять не дал ему раскрыть рта: – Так и скажите: если с головы Зельды и тем более с ее головы упадет хотя бы… – У него вдруг заперло горло, он закашлялся.

– Вы так говорите, как будто тут у них есть своя воля! – вклинился Шабер.

– У кого нет воли? – спросил Андрей. – У Факультета?

– Ну как вы не понимаете… – Шабер перешел на молящий, вкрадчивый полушепот. – Оставить все как есть – это значит для них подписать приговор всему, на чем они стоят. И, если уж на то пошло, да – сейчас не распоряжаемся ни мы, ни папа. Сейчас тут выступают такие… – Он помолчал, подбирая слово, но только ахнул с досады. – …вы даже не представляете! Пусть Государыня гениальна: чтобы спрятать ее здесь, среди этого балагана в миллиарды, который делали, чтобы только отвести глаза от нее там, на материке, – да, этого никто из них не ждал. Но Государыня выиграла дни. А теперь счет на минуты идет.

– Зачем им она?

– Им – ни за чем.

– То есть?

– Они ее ищут, как вы ищете название болезни. Но они знают свою статью.

– Какую еще статью?

– Да как они могут терпеть то, что отменяет их? Как это может быть? Что такое место под солнцем? Я удивляюсь, ей-богу, как нас тут еще не разбомбят в щепу, а вы…

Мотая головой, Андрей опять уставился в черный календарик. В эфире как будто что-то беспрестанно рвалось.

– Я и спрашиваю: что они собираются делать с ней?

– А что они делают в таких случаях? Почитайте хотя бы Евангелия. Но с поправкой на все это нынешнее… на рациональное это паскудство с микроскопами и скальпелями…

– Они не могут так просто взять и… убить ее.

– Еще как могут. И, уж конечно, не просто так. То есть я не назвал бы это убийством.

– А что это?

– Да что угодно. Ритуал. Вивисекция.

– Что?

Шабер, засопев, понизил голос:

– Камлания при работающем сердце. Довольны?

Андрей ткнулся плечом в стену и глядел на помаргивающий фонарь. За решеткой вентиляции в стене лежало что-то настолько обросшее грязью, что было не понять, ветошка это или притаившееся живое существо.

– Половина шестого, – сказал Шабер.

Андрей перевалился на спину.

– Лембке, я все-таки не пойму, ей-богу. Вы говорите про Зельду, говорите про паром, но…

– Дом мальтийского посланника, – чуть не выкрикнул Шабер. – Дом мальтийского посланника! Теперь – довольны?

– Что?

– Она приедет сюда, ко мне! Вы представляете?

Андрей обмер.

– Вы серьезно?

– …Вы поддакиваете моей паранойе, – продолжал, все более раздражаясь, Шабер. – А я еще давеча сказал, что стрелок будет здесь и будет охотиться за нами. И что вы теперь скажете? Говорите, странно, что Факультет хочет мстить вам. Но это не месть! Боже мой! Это – принцип, воздух для них! Прощать для них – то же самое, что стреляться. Вы, ей-богу, сидите на Факультете в какой-то ширме с солдатиками. А настоящий Факультет – вот он, еще только подбирается к вам. Как хотел, он не может по вам ударить, да. И он заменил вас Зельдой. Но он даже не подумал отступить от своего. И вы по-прежнему должны быть наказаны – у меня и заодно со мной… Вы слышите?

– То есть башня… – сказал Андрей при отпущенном клапане и медленно, как фигуру на доску, опустил трубку на аппарат.

* * *

Вид в смотровые щели бронеколпака скрадывал слабый снег. Фонари в предутренних потемках почему-то придавали дотам сходство с пасекой. Пикап стоял на своем месте у опущенного шлагбаума. Где-то вверху, за соснами, едва заметно полыхал отсвет маячного огня. Время от времени Андрей перебирался в соседний пункт наблюдения, откуда виднелись только черные силуэты скал и примыкавшая к сходу на берег площадка с противодесантным орудием. Шум моря отдавался под колпаками, как в раковине. В росе на щелях висели крохотные созвездья.

Вспоминая прежнюю свою поездку на остров, он был уверен, что мальтийский особняк где-то недалеко.

В половине седьмого он спустился в каземат, разбудил девушку и сказал, что должен уйти ненадолго. Дело было пустяковое, но если бы он и задержался, ей следовало не подходить к «парадному» входу, не впускать ни Петра, ни дядю, ни даже его самого, если он не постучит условным стуком, а именно, если это не будет сигнал SOS – ничего лучшего ему не пришло в голову – три коротких удара, три длинных и три коротких. Он взял ее руку и пальцем выстучал SOS на узкой, сжимавшейся от щекотки ладони. Затем подвел к двери с черепом и молнией, показал, как ставить и снимать стопор, и попросил, чтобы она сама подняла и опустила рычаг. Она покорно подняла и опустила рычаг. Андрей довольно кивнул и постучал условным стуком по черепу. Она губами, как на музыкальную фразу, отозвалась на стук. Отперев люк, он уже хотел войти в потерну, как она задержала его и потянулась к нему. Он думал, она хочет сказать что-то, но, встав на носки, она лишь обняла его за шею. Он ощутил щелчок под ухом и сухие, накрывшие немую складку шрама губы на лбу. Тотчас что-то как бы полилось ему за ворот. Он пропустил пальцы под свитер и с шалой улыбкой шарил по ключице, пока не взялся за серебряный крестик на цепочке. «Зачем?» – сказал он, чувствуя, что кровь бросается в лицо, и, значит, тот молокосос, каким вчера она видела его на пляже, опять просыпался в нем. Она молча смотрела на него. Он тоже загляделся на нее, и этот взгляд, похожий на обморок, точно кто-то спускался внутри него по ступеням и выключал все, что попадалось по пути, заставил его искать опору. Пробормотав что-то, он не столько вошел в потерну, сколько спрятался в ней и даже не помнил, как задраил за собой люк. Потом, открыв «рукав» и сняв со стены ручной фонарь, он вернулся проверить дверь и ткнулся в нее лбом. Дверь была заперта, замок поставлен на стопор.

* * *

«Рукав», такой тесный, что не разминулись бы двое, затхлый, с гофрированным сводом, напоминавшим грудную клетку, змеиный костяк, тянулся в темноте на все двести метров и выходил в предбанник с дверью, присохшей к раме. От удара ногой дверь просто упала плашмя. Обождав, пока сядет пыль, Андрей выбрался в низкий, покрытый цементной пылью и усеянный обломками кирпича подвал. Наверх, в рассветную муть, вели разбитые ступени. Он оставил фонарь, взял пистолет, высматривая, не поджидает ли кто снаружи, поднялся в проем и встал с разведенными руками. Разбитые ступени вели в недостроенный и уже заброшенный храм. Подпол порохового погреба занимал место крипты. Снежинки опускались через голые стропила на груды строительного мусора и полурастащенные штабеля балок. В алтаре стояла бетономешалка без двигателя.

Андрей было двинулся вдоль главного нефа, но поглядел в окно и свернул в трансепт, к ближайшему выходу. За окном маячил церковный шпиль, снизу его перехватывал, словно срезая, проблесковый огонь, а еще ниже, по камню, трепетали космы плюща. Хотя сразу стало ясно, что это за шпиль и что за огонь с камнем, для того чтобы убедиться, что все это составляло то место, куда он поднимался несколько дней назад с Шабером, Андрей должен был непременно выйти наружу. Сердце гуляло у него в груди. Он смотрел на громоздкую, похожую на донжон и, вероятно, когда-то служившую донжоном церковную башню, вспоминал ее виды на открытках и удивлялся, как не понимал прежде, до чего она была замечательно сложена. Башня перекрывала вид на мальтийскую резиденцию, и, значит, с лоджии, на которой сейчас должен был находиться стрелок, не просматривались ни заброшенная стройка, ни западные подходы к самой церкви. Все же, опасаясь, что снайпер мог переходить с места на место и поглядывать в эту сторону и кто-то мог прикрывать снайпера с земли, Андрей пошел к маяку в обход, по дну обросшей вереском лощины.

Он старался не думать, что его ждет впереди, но притом не допускал мысли, что Шабер, падкий до общих слов и забывавший свои собственные, мог обманываться или был обманут. Развлекаясь, он осматривал пистолет, сдвигал затвор, глядел на патрон в патроннике, вытаскивал магазин и не сразу, как не сразу замечают пропажу, увидел, что у него всего четыре патрона. Оказывается, после гостиницы он не перезаряжал пистолет, а запасной магазин остался в бункере, в подсумке на ремне измазанных солидолом брюк. «Хватит и этого», – заключил он, пораженный своей мальчишеской оплошностью.

Кругом церковной ограды и внутри нее не было ни души. Снег припустил, но таял быстрее, чем ложился. Выйдя из лощинки, Андрей перебежал дорогу против ворот. На парковке стояла легковушка настоятеля, со свежей грязью на порогах.

О самого настоятеля он споткнулся в складской пристройке. Из пристройки вели ходы в подклет и на лестницу в башню, и, судя по еще мокрым следам, с лестницы сюда и стащили тело. Священник, моложавый, военной выправки человек, лежал на боку поперек двери. На ветровке под левой лопаткой лоснилось небольшое и от торчавшей рукояти стилета как бы червивое, сгущенное посередине маслянистое пятно. Андрей закрыл за собой дверь, протиснулся между трупом и стеной и, успокаивая дыхание, прислушиваясь, встал у выхода на лестницу.

Тут, в полутьме, над трупом, он впервые подумал, что не только недооценивал своего врага, но, в сущности, никогда не верил в него. До сих пор он представлял себе какого-то злого гения и только сейчас понял, что и ненавидел его детски, не всерьез. Ненавидеть же готового к отпору врага было все равно что падать перед ним без чувств. Следовало просто набраться терпения. Когда мимо церкви к особняку пройдет машина, даже самому подготовленному врагу станет не до того, чтобы приглядывать за лестницей. Андрей приник лбом к камню и считал удары сердца. Он не ожидал, что мог так растеряться. Вскоре с дороги и в самом деле послышался шум машины, а вверху башни как будто стукнула дверь. От нижней площадки до той, что выходила на лоджию, было ступеней полтораста, и он поднимался по ним не столько к стрелку, сколько от своей детской ненависти к нему.

Он даже не сразу понял, что убил его. От четырех выстрелов из-за двери, каждый из которых был убойным, нацеленным в центр воображаемого маслянистого пятна под лопаткой, стрелок поначалу словно оторопел. Потом, когда из-под куртки появилась кровь, он отвалился от винтовки на балюстраде и так же медленно, как бы устраиваясь, разлегся навзничь на полу. Это был Корнилий. Испустив дух, он, казалось, продолжал чувствовать боль. Андрей смотрел на него, словно еще не мог поверить тому, что произошло. С лоджии на лестницу залетали снежинки, и он заслонялся от них ладонью, как от света.

Из оцепенения его вывел далекий звук клаксона. Сторонясь прибывающей лужи крови, он прошел на лоджию. От ворот особняка в сторону церкви отъезжал легковой автомобиль, в него кто-то запрыгивал на ходу. Андрей взял с перил винтовку, старую «беретту», пропахшую табаком. В жерло с крестовым прицелом было ясно видно двух человек на передних сиденьях в машине, причем одетый в штатское пассажир вертел перед собой солдатскую каску. Андрей взглянул на пустой двор особняка, на закрытую входную дверь, на слепые окна фасада и льва в фонтане, затем было опять прицелился в машину, но та уже мчалась по дороге за деревьями. Тогда, проверив полный, на пять патронов, магазин, он сложил сошки, зарядил ружье, вернулся на лестничную площадку и прислушивался к дороге. Машина, против его ожиданий, миновала церковь, не сбавляя хода. Он оглянулся на Корнилия, на кровь, уже забиравшую порог и словно теснившую его с площадки, и стал спускаться по лестнице. Чем ниже он сходил, тем больше уверялся в том, что он сделал что-то не то. Он чувствовал себя преступником, выползавшая с лоджии лужа указывала на него как на преступника, и при всем при том его преступление составляли не выстрелы в спину. Он не знал, что это было. О Зельде он вспомнил не сразу и даже поначалу поморщился от одного имени на языке, но понял, что сейчас это было единственное, что могло сделаться ключом к происходящему. Из пристройки он пошел не на улицу, а в подклет. Вход в подземный коридор к мальтийскому особняку был не заперт, однако в дубовую заслонку, запиравшую дверь в библиотеку, ему пришлось стучать – сначала кулаком, затем прикладом.

– Лембке, я знаю, вы там! – кричал он, отдуваясь. – Откройте!

На лестничной площадке была кромешная тьма. Из дома слышались шарканье и гулкий грохот, будто передвигали мебель. В сердцах он ударил по заслонке так, что с другой стороны посыпалось стекло – не выдержало зеркало на двери.

– Богом клянусь: считаю до трех и стреляю!..

– Сейчас! – ответил глухой, как из шкафа, голос Шабера. – Только, слышите, без глупостей! Тут мы… – Он не договорил. – Сейчас… всё!

Стукнули запоры, дверь подалась, и на лестницу хлынул свет. Андрей забросил ружье на спину, переступил осколки и вошел в библиотеку.

Шабер, таращась на него и накрывая ладонью прижатый к ляжке дамский пистолет, пятился к стене. На кафедре у стола стояла Зельда в дорожном платье и в мудреной шапочке с вуалькой. Она еще держалась концами пальцев за подлокотник кресла, из которого ее поднял шум, испуганно ухмылялась и не знала, сесть обратно или подойти к Андрею. Встретившись с ним глазами, она решила сесть.

– Как добралась? – спросил он.

Она не отвечала.

– Скажите, это правда? – обратился к нему Шабер.

– Что?

– То, что она говорит?

– С прибытием, – сказал Андрей Зельде.

– Так она говорит, вы ее вызвали, – тоном сплетни произнес Шабер.

Андрей как будто не слышал его и продолжал что-то спрашивать у Зельды. Та, поддаваясь его тону, так же издевательски отвечала. Огрызаясь, то есть на миг забыв про себя и свои шапочки, она была вызывающе хороша, и он с удовольствием распалял ее. И все же то, что было сказано Шабером, пусть не сразу, как идет с запозданием ударная волна, нагоняло его, опрокидывало в мыслях. И это кончилось тем, что он перестал слышать и себя, и Зельду, и Шабера. С какого-то момента он находился в библиотеке как бы обособленной частью, и даже если что-то сто´ящее, страшное пробивалось к внутреннему слуху – вроде того, что первый его звонок, пока Зельда не проснулась, был записан на автоответчик, а второй длился минут десять, так как ему стоило труда уговорить ее, чтобы она пропустила сегодняшний зачет по этике, – если все это и доходило до него, то как сквозь сон. Хитрость тут, вероятно, заключалась в громадном расстоянии, которое теперь отделяло его внешний слух от внутреннего, в том, что голая правда могла оставить от него мокрое место, но в то же время он чувствовал, что если не хотел сойти с ума, то должен был выяснить ее наверно. С видом, что хватился чего-то, он попросил минутку и вернулся в коридор. От самой лестнички он пошел так быстро, словно боялся погони. Но бежал он от своих приходивших в сознание мыслей, ударной волны, шедшей за ним. И она, эта простая, топорная, страшная мысль – что он наделал? – настигла его в подклете. На минуту он точно перестал чувствовать себя. Он метался среди бочек, сетей, каких-то валящихся багров и удочек и орал так, как, должно быть, орет на последнем издыхании тонущий в водовороте. Хватая и разбрасывая, что мог бросить, и ударяя в то, что было не сдвинуть, цепляясь за него что есть мочи, он будто требовал от окружающего сгинуть, поддаться той самой волне, что била в него изнутри. Но когда волна сошла и, задыхаясь, он смотрел на разгромленный подклет, он вспомнил, что собирался выяснить, почему все так произошло. И, бог весть с чего, теперь в этой мысли забрезжила надежда.

Из церкви он кинулся обратной дорогой по лощинке. Снег падал крупными, похожими на перья клочьями. Раскисшая земля сплошь подергивалась белым. Ему чудилось, он идет в каком-то незнакомом месте, даже в другом мире. Красные россыпи вереска горели точно гирлянды на рождественской вате. Воздух был свеж, и это пусть казавшееся не к месту ощущение новизны, преображения мира ободряло его настолько, что, пройдя больше половины оврага, он услышал, как шепчет какой-то вздор. Сбавив шаг, он понял, что повторяет то, что говорил много лет назад, когда отец уронил в гостиной елку и крошево из слюдяной изнанки звезд вспыхнуло на полу: «Ну па-ап…» Картинка эта, свежая, как снег, нисколько не теряла при том, что детской фразой он обращался к нынешнему разгрому в подклете, и развлекала его, пока он не дошел до заброшенного храма.

Общее обновление ничуть не касалось этого места, напоминавшего то незаделанную дыру, то место крушения. Тут было меньше и снега, и света. И такое же тяжелое предчувствие беды схватило его, когда он спускался к «рукаву». Он искал оставленный фонарь, но вместо фонаря почему-то подбирал всякий хлам. Его бросало то в жар, то в холод. Ребристый, заплывший плесенью свод «рукава» наползал на него из темноты, как нёбо. По полу змеилась гнилая разлезшаяся веревка. Дверь в замаскированный под щитовую тамбур была приоткрыта. Млея, он уже было потянул ружье из-за спины, но догадался, что, скорее всего, сам и оставил ее так. В потерне тотчас пошли моргать, зажигаясь, лампы. Он осторожно двинулся к люку в бункер, но уже через пару шагов не стерпел, сорвался на бег. Дверь оставалась запертой и заблокированной. Просияв, он постучал условным стуком и смотрел на большой рычаг-маховик. Ответа не было, да и не могло быть так скоро. Он навалился на броню, прихлопнул по ней и снова постучал. Не только потерна откликалась эхом позади, но и за дверью был слышен отчетливый, пространный отзвук. Выбив очередной SOS, он прикладывался ухом к плите. Ни звука шагов, ни тем более щелчка снятого стопора он не услышал, но не унывал. Девушка могла со скуки отправиться гулять по бункеру и, чего доброго, заблудиться, могла, наконец, опять заснуть в каземате, и поэтому терпеливо, как стучат, когда знают, что обязательно откроют, он продолжал нахлопывать по рычагу. Со временем перерывы между его вызовами укорачивались. Делался более отрывистым, нервным и сам стук. Потому что никто не отзывался ему. И потому что он начинал понимать, что никто не отзовется. В бункере стояла тишина. Мизерное эхо стуков лишь оттеняло ее. Чувство беды, ожидания чего-то страшного теперь целиком забирало его. Он уже как будто просил не открыть, а помочь ему. И не столько стучал, сколько скребся. И когда ему стало ясно, что это мольба о помощи и ничто другое и что после всего произошедшего он велением то ли гордости, то ли глупости продолжал надеяться на помощь и возвращался сюда именно за помощью, он оттолкнулся от двери и пошел прочь. Наверное, если бы сейчас потолок стал опускаться ему на голову, он не удивился бы, но и зная, что потолок не опустится, все равно думал, что невозможно это было потому, что теперь он не заслуживал даже подобного. Пройдя до конца потерны, он уперся в такую же дверь, что вела в бункер, и, прежде чем отпереть ее, зачем-то тщательно вытер руки о штормовку.

Из дота, в амбразуру, выходившую на подъездную дорогу к бункеру, было видно военный джип, карету «скорой помощи», стоявший под парами черный лимузин и автобус с обрешеткой. Вокруг машин собралось человек шесть спецназовцев, все при полном снаряжении и автоматах. Был там и кто-то еще, прохаживавшийся за автобусом, кого он не мог разглядеть, пока тот сам не показался в виду, и не просто показался, а буквально атаковал спецназовцев. Андрей не поверил глазам – солдатам устраивал разнос священник, тоже, можно сказать, при полном снаряжении: в расшитой золотом белой ризе, в митре, с длинным, выше себя, и таким же раззолоченным епископским посохом. Риза почти пропадала на снегу, отчего при беглом взгляде возникало чувство, что перед спецназовцами реет привидение.

Плюнув, Андрей пошел искать выход к батарее, но на двери висел замок. Лаз в подземный ход, сообщавшийся с другими точками, был накрыт листом фанеры. Ход вел в самый восточный, ближайший к батарее дот. В амбразуру боевого каземата тут по-прежнему было видно лишь рощу с дорогой. Медленно, стараясь унять вдруг взявшее в разгон сердце, Андрей забрался по насыпи на крышу.

На заметаемой снегом земле пологий подъем к батарее походил на грязную, оброненную каким-то чудовищем подкову. Люди – в основном штатские, но часто под дырявым настом зонтов виднелись бирретты и фуражки – стояли так сосредоточенно, каждый на своем месте, что образовывали не столько толпу, сколько процессию. Вот-вот все как будто собирались сдвинуться куда-то и поглядывали как на распорядителей на нескольких человек у входа-сквозника. Смотрительский пикап на стоянке за шлагбаумом был затерт военными джипами и автобусами в решетках. Между стоянкой и «подковой», лицом к «подкове», раскинулся шатер с большим, почти пропавшим под снегом красным крестом поверху. Шумело невидимое море.

Андрей поглядел на часы, закрыл и открыл глаза – снег склеивал ресницы, – опустился на колени, поставил на сошки ружье, лег и приложился к прицелу. Первым, кого он увидел, был Йо. В кепи с наушниками, в какой-то очередной шутовской куртке с наплечниками, архивариус был в группе «распорядителей» у сквозника и, кажется, распоряжался даже среди них. Одной рукой он держал под наушником телефон, другой, указывая морскому офицеру в сторону главного орудия, рисовал в воздухе сложные фигуры, то и дело зажимал ладонью трубку и, выписывая фигуры уже обеими руками, истошно кричал на моряка. Дверь в бункер, судя по тому, как многие входили и выходили через сквозник, была открыта. Андрей пробовал отыскать Петра или смотрителя, оглядел всю «подкову», даже стоянку и уже решил было, что ничего не найдет, как заметил позади шатра два тела в пластиковых мешках. Снег делал мешки похожими на насыпи. Андрей, как бы не веря глазам, протер окуляр краем рукава, затем снова взглянул на мешки и водил с одного на другой перекрестье прицела, словно пересчитывал их. Волнение понемногу отпускало его. Он даже не задумывался, каким образом могла открыться броневая дверь. По деловитой возне у входа он видел только то, что произошло это недавно. Он смотрел на кричавшего Йо, на морского офицера, на солдата, зачем-то сдиравшего лопатой снег со склона, будто хотел получше запомнить происходящее. И по мере того, как успокаивался он, успокаивалась, стихала и возня перед сквозником. Йо, отставив телефон, молча таращился на вход. Морской офицер поправлял фуражку. Солдат стоял, опираясь на древко. Так все замерло от бункера до шатра. Наконец из сквозника вышел спецназовец. В броне и в шлеме, сильно раздававших его, он был похож на тень. Через два шага от входа он развернулся и встал, покачивая автоматом в опущенной руке. За ним, то вполоборота, то вообще пятясь, в халате, в марлевой маске, в сбитом колпаке, с медицинской сумкой, показался врач. Следом два спецназовца вывели ее. Гул общего вздоха был слышен даже в роще. «Подкова» пришла в волнение. Люди на минуту будто очутились не на твердой земле. Но скоро все опять замерло. Она была в одной ночной рубашке и едва могла идти. Рубашка запачкалась на груди и левом боку кровью, и бывший с этой стороны спецназовец поддерживал ее за руку, согнутую так, словно она прижимала вату после укола в вену. По выходе случилась какая-то заминка. Она не то могла упасть, так что оба спецназовца подперли ее, не то не хотела идти дальше. Один из солдат ошарашенно кивнул врачу. Тот бросил на землю свою сумку, порылся в ней и дрожащими руками взял приготовленный шприц. Спецназовец, стоявший перед сквозником, указывал своим товарищам на что-то в землю у самых ее ног. Наступила гробовая тишина. Не было слышно даже моря. Марлевая маска то припухала, то прилипала к лицу врача, и когда, выпрямившись, он принялся стравливать пузырьки из иглы, Андрей выстрелил в него. Шприц, колпак и брызги крови полетели в спецназовца. Эхо выстрела хлопнуло где-то вверху. «Подкова» опять пришла в волнение, но уже не успокоилась, а начала разваливаться, откатываться от бункера. Со стоянки затараторили автоматы. С сосен неподалеку от дота стал сыпаться снег, полетели сбитые ветки. Оглушенный собственным выстрелом, Андрей подвигал подбородком, обмахнул снежинки с ресниц, перезарядился и опять приник к окуляру. Спецназовцу, кроме шприца и брызнувшей крови, как видно, досталось из-за врача и прошедшей навылет пулей. Он сидел на земле, шарил себя по бронежилету и пробовал снять шлем. Солдаты, продолжавшие держать ее, делали это так, будто не только подпирали бог весть какую массу, но и могли спрятаться за ней. Одному и другому Андрей выстрелил в голову и, до того, как они попадали, видел, как за треснувшими стеклами вместо лиц словно расцвели громадные красные кристаллы. У сквозника она теперь оказалась в одиночестве (спецназовец таки лег), но, вместо того чтобы зайти внутрь, спрятаться, прижимала левый локоть к испачканному кровью боку и, жмурясь от снега, другой рукой держалась мшистой стенки сквозника позади. Люди врассыпную бежали от батареи, укрывались кто за машинами, кто в шатре. Из-за кузовов, из-за угла бывшей бани показывались зубастые звезды выстрелов. В роще продолжали сыпаться ветки со снегом. «Подкова» больше не собралась, но на оставленную ею грязную, как от кострища, плешь под прикрытием джипов стягивались и вставали в цепь спецназовцы с бронещитами. Думая, что чем больше она сейчас проведет на холоде, тем верней решит укрыться в бункере, он искал теперь такую цель, которая могла бы дать ей время, чтобы прийти в чувство. И он водил крестом по шлемам, по помпонам на бирреттах, пока не заметил мелькавшее за щитами кепи с наушниками. Йо продолжал распоряжаться. Трое дюжих спецназовцев опекали его, и опека эта казалась непробиваемой. Но, после того как к бункеру пробовали подогнать джип и тот скатился обратно, общее внимание сосредоточилось на цепи, выступавшей задом наперед, пятясь к сквознику. Так в тройке возникла брешь, Андрей увидел кургузую от горба курточку и выстрелил. Йо как подкошенный влетел лицом в снег. Тройка шарахнулась в стороны, однако спецназовцы в цепи лишь прибавили шагу – так, наверное, был поразителен вид курящейся вулканом спины. Простреленный горб заставил кого-то вспомнить о дымовых гранатах. Перед шатром и сбоку от него пустились, вспухая, молочные волчки. Она так и оставалась у сквозника. Между ней и цепью, уже захватывавшей полукруг под прицельной перекладиной, оставалось не больше десяти шагов. От колес джипа на склоне чернела как бы дважды пущенная, иззубренная стрела. Андрей зажмурился, стряхивая с глаз снежинки, и дослал в патронник последний патрон. На ледяном камне сейчас он не чувствовал холода. Все существо его как будто переселилось в зрение, стало видом, перечеркнутым накрест. Когда прицел стал подергиваться белой мглой, он, забыв про дымовые гранаты, решил, что у него мутится в глазах. Но все же он надеялся поймать ее взгляд прежде, чем все пропадет окончательно. И, точно это его последнее желание могло быть услышано, она опустила руки и спокойно смотрела перед собой. Казалось, она видит рядом с ним веселый огонь. Ударная волна – небывалая, слепящая, жаркая – неслась на него, и, приподняв перекрестье куда-то к солнечному сплетению, к складке под уже стиравшейся чертой крови, он спустил курок.

* * *

Всю следующую неделю он оставался на острове.

Зима разошлась необычно даже для поздней осени Кристианса. Снег валил днем и ночью. В городе чистили только главную улицу и дорогу в порт. Свет то и дело гаснул. Толстая свеча круглые сутки плавилась на столе. Андрей не выходил из номера и почти все время проводил у окна. Гостиничка стояла через дорогу от того самого кафе, где он ждал с ней машину смотрителя. Так он надеялся увидеть девочку, назвавшую ее Дианой.

Несмотря на то что не мог думать ни о чем другом, кроме как о ней, меньше всего в эти дни он думал о ней самой. То есть он думал о ней как о жертве своей гордыни. Любая мысль о ней тотчас проваливалась к кровяной черте на рубашке, в которой он лишь с запозданием и с усилием воли, с ужасом распознавал жалость к самому себе. Его последний выстрел как бы опрокинул все, чем он жил, в разряд окончательно пережитого, сбывшегося прошлого. Но и самые надежные глубины, куда вколачивает помрачение – вроде того, что оставило от его исхода из крепости только синяки по голове и телу и кровоподтеки от наручников, – могли преподносить сюрпризы. Он понимал, что вряд ли тут все могло оставаться на безопасных местах. Примером ненадежности забытья служил ночной звонок Зельде, что он вспомнил вполне, до мелочей. Его нынешняя благостная созерцательность была оглушением человека, которого собрали по кускам после катастрофы. Он остался в живых и после звонка, и после сквозника, но как быть с этим выстрелом, который, хотя и не сильно, будто винтовка была в руках кого-то другого, слышался каждую ночь, – это ему только предстояло понять, потому что он не сомневался, что в полную силу выстрел еще прозвучит.

Однажды в номер принесли два письма, оба в неподписанных фельдъегерских пакетах. Подтянутый, пахнущий одеколоном субъект из числа тех, что теперь всюду окружали его и смотрели ему в рот, хотя и старались не показываться на глаза, был смущен и на вопрос, откуда письма, или не знал, что сказать, или боялся отвечать. В одном, напечатанном на нескольких листах с печатями и подписями, был отчет о генетической экспертизе, и изо всей этой массы заумных слов Андрей мог захватить только заключение, что покойный государь и престолонаследник не являлись родственниками. Затолкав листы обратно в пакет, он кинул его под стол. В другом письме, написанном на бланке Императорской канцелярии (на таком же Государыня сообщала, что он отвечает за нее головой), была просьба цесаревича отпустить ее, если он хотел остаться другом его высочества. Две эти строчки он пробежал раз, затем еще, затем снова и снова принимался читать их, потому что не ожидал, что при виде нескольких слов на бумаге у него могла начать неметь и двигаться от ярости кожа на голове. Письмо он разорвал и выбросил в туалет заодно с пакетом, но все равно, поневоле вспоминая просьбу отпустить ее, не мог не переживать новых припадков злости и терялся при этом так, что ходил из комнаты в комнату и забывал выглядывать в окно.

Девочку с отцом – те как раз заходили в кафе – он увидел утром седьмого дня и, натягивая пуловер, сорвался следом. Кто-то из подтянутых субъектов побежал за ним с пальто в руках, но он отмахнулся со страшным криком.

В дверях кафе, сбивая снег с ног, он как доброму знакомому улыбнулся отцу, который шел с подносом к дочке и еще не видел его. Девочку звали Майей. Она, едва Андрей без спросу подсел, ничуть не удивилась, словно знала, что он войдет и сядет, отставила свое пирожное и спросила, где Диана.

– Майя… – повторил отец с укоризной, по-видимому, признав Андрея.

Девочка снова спросила, где Диана, почему он не с ней.

Андрей хотел что-то ответить, отшутиться, но, чувствуя, что становится трудно дышать и горло точно насаживается на кадык, уставился на тарелку. Майя молча терла большим пальцем ложку в кулаке, в ее собранные пучком волосы был вправлен красный бант, в баре пиликала музычка, и Андрею казалось, что из-за этого пиликанья у него до боли, отливающей в лицо, гудит и в горле, и в голове. Он было совсем собрался с духом, даже улыбнулся, опять открыл рот и опять, прокашлявшись, уставился на тарелку. Где-то в полу, прямо под ним, словно стопорился огромный мотор.

– Почему вы плачете? – спросила Майя.

Кругом все как будто снялось со своих мест, пошло в пляс, понеслось пьяным коловоротом. Майя подошла к нему и как могла, по-детски успокаивала его, говорила какие-то серьезные, взрослые слова. Он нашел ее крохотную кисть и благодарно, бережно сжал ее. В горле у него горело, как если бы жар стекал от лица, но боль уже была терпима. Между пальцами запуталась какая-то цепочка. Он собрал ее в пригоршне, провел себя по ключице и понял, что сдернул крестик пуговицей на рукаве. Майя торжествующе смотрела на него.

– Честно говоря, я уже не знаю, что и думать, – вздохнул отец.

– Про что? – сказала девочка, не отрываясь от Андрея.

– Я почему-то ее помню… не знаю… – Энергично, как будто стараясь разрешить недоумение, отец стал размешивать кофе. – Не знаю – совсем другой.

– Какой? – спросил Андрей.

– Ну… милой, конечно. Дети любят таких. Отзывчивой. Майку вон отводила. Но – так. Ничего необычного. – Отец посмотрел на дочь. – И ничего похожего, по-моему.

Майя, однако, сейчас не видела и не слышала его. Она наклонилась перед Андреем и похлопала себя по пучку на затылке:

– А это она меня научила. Класс?

Андрей не слышал ее, и она снова похлопала по пучку:

– Класс?

– Класс, – сказал он и обратился к отцу: – А в каком саду она работала?

– В сто тридцать девятом! – рапортовала Майя, выпрямившись и приставив руку к голове.

– В сто тридцать девятом, да, – кивнул отец. – Но только у них ремонт с весны. Дети по домам. И что странно… – Он не договорил, засмотревшись на стол.

Андрей, поигрывая с Майей, ловившей его за пальцы, тоже взглянул на стол.

– Что странно?

Отец промокнул рот.

– В кухне, говорят, баллоны взорвались…

– И что?

– …Ну, допустим, баллоны. Но зачем было весь район эвакуировать? И что там можно до сих пор чинить?

– А вы как думаете?

– Ну, что-то было, конечно. Не знаю. И с жертвами, если крест поставили.

Андрей выпрямился, защищаясь от Майи, которая теперь стучала ему кулаком в ладонь.

– Крест?

Отец пожал плечами.

– Распятие. Причем – не власти… Майя, прекрати.

По-прежнему держа перед собой ладонь, хотя девочка перестала бить в нее, Андрей смотрел на улицу, где прохаживался один из подтянутых субъектов. Майя что-то говорила и опять трясла его, но, поддакивая ей, он не замечал ее. Что-то между столиком и окном как бы увлекло его. Он говорил себе, что не может быть, чтобы это была цена всему. Как в спасательный круг, он раз за разом просовывал голову в эту фразу, которая пока не давала ходу мысли. Он просто повторял ее и ждал, что будет. Пусть ответ стал бы кроваво-огненной трещиной поперек зала, пошел клином, разламывая чашки и лбы, он все равно ждал его. И сквозник, и листы с печатями, и две куцые строчки, и заснеженная улица выстраивались в такую простую цепь, что вот-вот она должна была замкнуться сама собой.

Все, однако, оборвала Майя, потянувшаяся к цепочке. Он спрятал крестик в кулак перед самым ее носом:

– Это не мое.

Глава XII

Арена

Когда Хирург примял завесу, Диана подошла и хотела встать рядом с ним, но он отступил. Она осталась одна под тросом. Возвышение, которое сквозь целлофан выглядело усыпанным цветами обелиском, было распятым человеческим телом. Однако она поняла это не сразу. Поначалу она не так рассматривала то, что открылось взгляду, как искала название увиденному, узнавала его. И даже самое очевидное из открывшегося – что тело прикреплялось ремнями к составленному из эмалированных желобов кресту – далось ей в последнюю очередь. Главной преградой памяти был разящий дух свежего мяса. В то же время запах этот помог ей понять, отчего тело выглядело столь непривычно даже для трупа, отчего разделенные по грудине ребра были распахнуты на манер буфетных створок – так что в черно-красной глубине угадывался позвоночный столб, – и выпотрошенная брюшная полость с закатанными, стянутыми прищепками краями, была до половины вывернута наизнанку. Посеченное на тонкие ломти мясо рук и ног напоминало цветы, и казалось, не в рассеченную плоть, а именно в багряные соцветия были вдеты конечности распятого. Лицо, почти целиком снятое с трепанированного черепа и державшееся на нем благодаря перешейку кожи у горла, лежало в ванночке у плеча. Ванночка покоилась на металлической консоли, которая выходила из бескровной раны в основании шеи и также служила опорой для крепления театральной маски, заслонявшей то, что некогда заслоняло лицо. Прорези рта на маске не было, прорези глаз чернели, как приложенные к яме. Безучастная – не улыбающаяся, не скорбящая – картонная личина дополняла неуловимое и невероятное впечатление балагана, праздничности свершившегося события, придавая распятой фигуре свойства не столько портрета, сколько натюрморта или даже гербария. «…Нашли меня среди ищущих меня», – услыхала Диана позади ворчанье Хирурга. Она хотела повернуться, но еще прежде, чем пошевелилась, поняла, что увидит, – и увидала, не оборачиваясь, – Хирурга и саму себя чуть издали, свысока, с точки зрения маски на черепе. Стянутую наспех, скотчем по кости и пластырем по коже, полую эту макушку она почувствовала, будто стягивающую повязку на собственной голове. И не одну макушку – все тело на кресте сейчас словно оказалось частью ее самой. Это было страшно, все равно что впервые войти в пустую комнату погибшего любимого существа. Прислушиваясь к себе, она понимала, что лишается чувств, что чувства простираются куда-то прочь, вовне ее. Единственное, что она пока могла ощущать в себе определенно, оставался посторонний взгляд, каким приценивались к ней и к тому, что ее окружало. Но, в отличие от случая в зимнем саду, она была соучастницей оценки. Чем дальше, тем больше удалявшиеся чувства виделись ей лишь беглыми заглавиями смыслов, и многие из них, к ее удивлению, до сих пор сами-то и представлялись смыслами, были двойниками никогда не существовавших вещей. Вместе с тем, понимала она, воображение при таких удаленных чувствах равнялось созиданию воображаемого. Это был талант, навык выбора действительности. Перебирая ландшафты своих фантазий, она улыбалась своей уверенности в праве владения ими. Все эти места были не только известны до нее, но и обитаемы в то время, когда она открывала их. Они принадлежали ей лишь постольку, поскольку она потрудилась соотнести их с собственными чувствами. И что такие же чувства не давали прочим «хозяевам» мест узреть ее, друг друга и нередко самих себя, казалось ей утешением едва ли большим, чем известие слепцу, что мир перестал быть видимым. Но прохладный чертог – греза молодого человека, принявшего безболезненную крестную смерть, – выделялся среди сонма подобных себе. Диана даже залюбовалась им. Молодой человек пребывал в своем воздушном убежище в счастливом одиночестве. Еще не желая отпускать чувств ни от себя, ни от креста, он держался за них так же мертво, как прикреплялся его выпотрошенный труп к самому кресту. Крестные чувства были для него тем волшебным фонариком – то ли источником света, то ли экраном на пути луча, – что выхватывал дворец из небытия. Как увлеченный игрой ребенок не ведает ни о чем, что превосходит его видимый круг удовольствия, так молодой человек забавлялся крестными чувствами – единственной игрушкой, способной обеспечить существование миража. Однако блаженство его, питавшееся памятью о бывших страданиях и ожиданием будущих мук, было преходяще. Даже вор более достоин своей поживы, чем тот, кто завладевает чужим волею случая. Так молодой человек цеплялся за крест, потому что не стоил своей смерти, был вероломным чужаком среди собственной мечты. Понемногу он и сам догадывался об этом, ибо крестная хватка его слабла, чувства отпускали его. Крест не мог более служить ему опорой и скелетом миражу. Заросший дремучими травами замок, не то растворяясь в глазах молодого человека, не то растворяя их, в то же время прибывал под сторонним взглядом, частью которого сейчас была Диана. И чем меньше оставалось от несчастного – от всего того, что, захламляя тончайшую полосу отчуждения между телом и душой, составляло его личность, местоимение внутреннего бытия, – тем пристальней Диана вглядывалась в Хирурга. Значит, Бог думает: почему бы нет? – спросила она. Ответа она не ждала, вопрос ее вышел опалубкой другого, куда более насущного интереса. И пускай это подспудное обвинение имело немудреный вид догадки, нечаянного открытия – так вы ничем не лучше нас, – простота его была обманчива, простым оно становилось при том невозможном условии, что тот, кто выдвинул его, и тот, кто получил на него ответ, являлись одним и тем же существом. Так или иначе, услышав утвердительное ничем, Диана отнесла это не насчет себя, а насчет гипсового распятия за своей спиной, к которому ее позвал кивком обернуться Хирург. Она присмотрелась: на вздыбленной сусальной груди Христа лежал серебряный крестик.

Content

Андрей Аратович Хуснутдинов
Дни Солнца

Глава I Сад

Глава II Дворец

Часть I

Часть II

Глава III Оранжерея

Глава IV Госпиталь

Часть I

Часть II

Глава V Свод

Глава VI Театр

Часть I

Часть II

Глава VII Кухня

Глава VIII Маяк

Часть I

Часть II

Глава IX Чертог

Глава X Балаганчик

Глава XI Крепость

Глава XII Арена