Джон Шелби Спонг

Иисус для неверующих

Основатель христианства без мифов, легенд и церковных доктрин

John Shelby Spong

JESUS FOR THE NON-RELIGIOUS

Published by arrangement with HarperOne, an imprint of HarperCollins Publishers

Copyright © By John Shelby Spong, 2007

© Горячева С.А., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Предисловие

Дитрих Бонхеффер однажды призвал христианский мир отделить христианство от религии. И говорил о некоем «безрелигиозном христианстве» – так это называл он сам… Надеюсь, на основе его идеи мне удастся найти свой путь – через человека по имени Иисус, но за пределы религии, к тому, что, по моему нынешнему убеждению, и значит слово «Бог»[1].

В каком-то смысле я писал эту книгу всю жизнь. И вот, судя по всему, на последнем десятке я наконец-то смог объединить два мощных потока мысли, что текли во мне независимо друг от друга с тех пор, как я себя помню. Первый возник из глубочайшей преданности Иисусу из Назарета, всегда бывшему в сердце моей религиозной традиции. Второй был порожден все более глубоким отчуждением от традиционных символов и форм, посредством которых значение этого Иисуса передавалось на протяжении столетий. Вместе эти два потока создали внутреннюю напряженность, которая сформировала и мою личную жизнь, и карьеру.

Иисус, привлекавший меня, всегда оставался еврейским Иисусом – поистине реальным, предельно человечным и в то же время связанным с чем-то вечным и запредельным. Десятки лет я был убежден, что ключ к пониманию этого Иисуса следует искать в иудейской среде, породившей, воспитавшей и сформировавшей его. Вместе с тем, когда я обращался к тому Иисусу, которого почитали в христианской церкви, мне казалось, что и его еврейские корни, и его человечность либо игнорировались, либо яростно отвергались.

Такой сугубо еврейский Иисус впервые появился на страницах моих трудов в 1974 году, в книге под названием «Еврейский Господь» (“This Hebrew Lord”). Книга, по-видимому, затронула нечто глубокое и важное не только для меня, но и для моей аудитории: она выдержала три пересмотренных издания, выходила под четырьмя новыми обложками, ее неоднократно перепечатывали, но даже сейчас, 33 года спустя, все новые и новые ее экземпляры выходят в свет. Издательство HarperCollins относит ее к «классике» – по-видимому, это означает, что они и впрямь не знают, как с ней поступить: книга слишком стара, чтобы ее рекламировать, однако по-прежнему слишком хорошо продается, чтобы изъять ее из печати!

Спустя год после публикации «Еврейского Господа» книга послужила катализатором для диалога, к участию в котором я привлек рабби Джека Дэниела Спиро, в то время духовного лидера Храма Бет-Ахава в Ричмонде, Виргиния, а теперь руководителя отделения иудаики в Университете Содружества Виргинии. Материалы дискуссии впоследствии были изданы под заглавием «Диалог: в поисках иудейско-христианского взаимопонимания». После этой встречи моя приверженность еврейскому Иисусу не только укрепилась, но и вышла на совершенно новый уровень.

Еще позже, под влиянием выдающегося профессора Нового Завета Майкла Дональда Гулдера из Бирмингемского университета в Соединенном Королевстве, я сумел значительно глубже проникнуть в еврейские корни христианства. Итог своего исследования я подвел в книге «Отпускаем Евангелия на свободу: Библия глазами иудея» (“Liberating the Gospels: Reading the Bible with Jewish Eyes”), в которой постарался показать, что на момент своего создания христианская Церковь представляла собой одно из движений в жизни синагоги, коим и оставалась в первые 50–60 лет своего существования. Христианство отделилось от иудаизма около 88 года нашей эры. Это означает, что из четырех канонических Евангелий в Новом Завете два (Марк и Матфей) были написаны до окончательного разрыва. Впрочем, Лука, который, по-видимому, писал уже после 88 года, пребывал под столь сильным влиянием Марка, что структура Марка, возникшая еще до разделения, все еще присутствует в третьем Евангелии. И только Иоанн находится по другую сторону возникшей пропасти, отражая со всей очевидностью и сам факт раскола, и (в некоей мере) связанную с ним горечь.

В свете этой тесной связи христианства и синагоги неизбежно было то, что первые последователи Иисуса, пытаясь выразить словами свой опыт общения с ним, пользовались при этом уже привычным для них языком еврейских священных писаний. И если изучить этот процесс, мы придем к выводу: именно человечность Иисуса вдохновила их на разговор о его божественности.

Второй поток, пронизывающий как мою профессиональную жизнь, так и карьеру писателя, заключался в понимании того, что расширяющийся горизонт познания секулярного общества все в большей степени делал традиционные богословские формулы (выраженные в таких основополагающих христианских доктринах, как Боговоплощение, искупление и даже Троица) в лучшем случае бессмысленными для слуха людей XXI века, а в худшем – просто не имеющими силы. Раз за разом я видел, как Церковь защищала тылы и проигрывала битву за битвой, когда ей приходилось приспосабливать свои взгляды к новым волнам открытий, ставившим под угрозу ее «вечную истину, данную свыше». А «истина» оказалась не просто не «данной свыше», а еще и не «вечной»!

В дополнение к этой проблеме я обнаружил, что разрушению привычных формул веры под влиянием светского и научного знания на самом деле способствовала еще одна революция в познании, рожденная в недрах самого христианства. За последние 200 лет Библия стала предметом нового критического исследования, в прямом смысле слова выбившего у большинства христианских представлений почву из-под ног. Именно научные выкладки ученых-христиан вынудили их оспаривать символы веры, умалять значение доктрин и отвергать догмы. Сначала это критическое мышление ограничивалось рамками христианской академии, но в конечном счете вырвалось на свободу и стало достоянием широкой публики, когда в 1834 году вышел монументальный труд немецкого ученого Давида Фридриха Штрауса – “Leben Jesu” или, в переводе, «Жизнь Иисуса, критически обработанная Давидом Штраусом»[2]. Эта книга впервые подняла публично вопросы о точности, подлинности и надежности ряда важнейших деталей в евангельских рассказах о жизни Иисуса. Она же стала началом сражения, в итоге приведшего в ярость фундаменталистов всех мастей – и католиков, и протестантов, побуждая их ко все более истеричным заявлениям о непогрешимости вероучительных авторитетов или безошибочности священных текстов. И в то же время новое знание полностью деморализовало их более умеренных собратьев, уже не знавших, как рассказывать другим о своем Боге или о своем Иисусе.

Сегодня уже не сделать вид, будто этой революции в познании не случалось. Библейская критика, пройдя путь в несколько поколений, в наши дни задает рамки дискурса для христианской академической науки, четко отделяя Библию от того, что там в голове у рядовых прихожан. Вместе с тем представители духовенства, как правило, закончившие академии, едва приняв сан, вступают в молчаливый заговор, стремясь подавить это знание – по-видимому, в страхе, что стоит обычным прихожанам узнать о реальной сути споров, они навек утратят веру – а следом за ней, что важнее, они перестанут официально поддерживать христианские структуры.

Я всегда полагал, выражаясь словами моего первого преподавателя богословия, Клиффорда Стэнли, что «любой бог, которого можно убить, заслуживает быть убитым». Кроме того, мы должны считаться с фактом: любое божество, которому нужна защита от истины, где бы та ни рождалась, уже мертво. Бог и истина не могут быть несовместимы. Пытаясь совладать с этими новыми реалиями, я начал публично отвечать на поднятые библейской наукой вопросы и создал немало книг: «Защитим Библию от фундаментализма» (“Rescuing the Bible from Fundamentalism”), «Христианство: перемены или смерть» (“Why Christianity Must Change or Die”), «Новое христианство для нового мира» (“A New Christianity for a New World”) и даже «Грехи Писания» (“The Sins of Scripture”).

Моя преданность Иисусу, которого я все чаще рассматривал сквозь иудейскую призму, а также потребность переосмыслить все привычные христианские символы под влиянием обретенного знания, стали меня весьма тревожить. Сколь бы глубоко я ни любил Церковь, ее вероисповедные и литургические формулы содержали утверждения, которые я сам разделить не мог. Чем реальнее становился для меня Иисус, тем меньше мне был по душе тот богословский язык, на котором я о нем говорил.

Лишь когда этот конфликт разрешился, я смог написать эту книгу – «Иисус для неверующих». Я начал понимать, что именно иудейское изображение Иисуса из Назарета, образ совершенного человека I века нашей эры, открыл мне глаза на то, что имела в виду Церковь, когда устами Павла провозгласила, что “Бог был во Христе”. Именно полнота человечности Иисуса позволила его последователям ощутить в нем божественное начало. Человечность и божественность вовсе не были двумя разными явлениями, которые следовало мирить между собой, – чем так усердно занималась церковь первые пять веков христианской истории. Сама по себе предпосылка, постулировавшая необходимость такого примирения, оказалась ложной. «Ортодоксия», слово, по определению означавшее «верное учение», всегда исходила из дуалистической природы мира, разделенного на природное и сверхъестественное, духовное и телесное, человеческое и божественное. Сейчас этого мировоззрения уже не существует – и, следовательно, попытки примирить человеческое с божественным утратили силу. Как раз «ортодоксальность» и привела сперва к забвению человечности Иисуса; а затем Христос веры – все, что осталось после его «обожествления» – был уничтожен сочетанием взрыва светского знания и новых прозрений в библеистике. Теперь мне кажется, что новая отправная точка, в которой так нуждается христианство, не должна требовать от верующих участия в спорах о том, как соотносятся божественное и человеческое в Иисусе.

В этой книге я постараюсь найти эту новую отправную точку. Я не намерен препятствовать академическому знанию развенчивать одну за другой прочитанные буквально библейские истории или богословские конструкции, возникшие вокруг Иисуса из Назарета. Я последую туда, куда поведет меня истина. Как только эти конструкции распадутся – что, безусловно, и должно случиться, – я возьму то, что останется, а именно Иисуса-иудея, и заново взгляну на его жизнь, чтобы понять, что же в его человеческом облике заставило евреев в I веке утверждать, будто именно в этой жизни они соприкоснулись и общались со святым Богом. Мой путь лежит от известного к неизвестному, от человеческого к божественному, от земного к небесному, но не наоборот. Я постараюсь отделить исторического Иисуса от многочисленных мифологических наслоений, интерпретаций и претензий на чудеса, порожденных миром, ориентированным на сверхъестественное. На мой взгляд, можно показать, что большая часть из этих аспектов истории Иисуса не входили в ее смысл изначально, а являются лишь толкованиями, добавленными позже. Вопрос, к которому я намерен обратиться, звучит так: возможно ли постичь Иисуса, рассматривая его как совершенного человека, через которого мы проницаем смысл слова «Бог»? Если «да» – а я убежден, что «да», – тогда два моих параллельных потока смогут наконец слиться воедино. Если этот труд и правда приведет к такому итогу, не исключено, что он подготовит почву для нового мощного всплеска христианской энергии, равного которому не было уже много веков.

Выбор, перед которым стоит сейчас христианский мир, для меня очевиден. Мы можем и дальше делать вид, будто с буквалистским, безнадежно устаревшим и утратившим силу языком нашей веры нет никаких проблем и в нем ничего не надо менять, но результат, в конечном счете, будет только один – христианство умрет. Или же мы можем создать совершенно новое видение Иисуса и новую концепцию Бога, и они станут основой радикального пересмотра того, что мы называем христианством. Из книги станет ясно, что выбрал я.

Уверен, христиане-традиционалисты, хранящие верность отмирающим принципам прошлого, сочтут мою книгу не просто трудной для восприятия: они начнут сочиться негативом. Любая новая истина подрывает системы безопасности, что действовали в мире прошедшем. Но если речь и правда об истине, она всегда несет свободу, и ее нельзя приносить в жертву страхам. Весь мой путь шел под девизом моей богословской семинарии: «Ищите истину, откуда бы она ни явилась, любой ценой»[3]. Единственное, о чем прошу ревнителей традиций – не откладывайте книгу в сторону, пока не дойдете до конца. Она слишком важна, чтобы просто ее отбросить, так и не сделав для себя новых выводов, даже если они порой причиняют сильную боль.

Тех же, кто уже не следует традиционному христианскому образу мыслей, но, тем не менее, все еще в поиске «трансцендентного» и «священного» и потому готов заново взглянуть на переформулированное христианство, моя книга, надеюсь, вдохновит и настроит на оптимизм. У таких людей пустота в душе – и кто-то, кажется, Сартр, метко назвал эту пустоту «дырой размером с Бога», которую ничто иное не заполнит. Я называю их «верующими в изгнании». Хочется надеяться, здесь они найдут тот путь, по которому смогут следовать и который приведет их к грядущему христианству, полному жизненных сил.

Пока я обдумывал и писал эту книгу, я обрел внутреннее единство. И потому во мне живет надежда на то, что на обломках отмирающих форм христианства, «завязанных» на всяких сверхъестественных чудесах, должна вырасти живая вера будущего. Мы выходим за рамки нынешнего определения религии, и на этом пути с нами может идти Иисус. Я нарек его «Иисус для неверующих». Дитрих Бонхеффер однажды призвал христианский мир отделить христианство от религии, заговорив о том, что сам он называл «безрелигиозным христианством»[4]. Он погиб от рук нацистов в концлагере Флоссенбюрг в 1945 году и так и не сумел вывести свою идею за грань этого манящего намека. Надеюсь, на основе его идеи мне удастся найти свой путь – через человека по имени Иисус, но за пределы религии, к тому, что, по моему нынешнему убеждению, и значит слово «Бог».

У меня есть еще один литературный проект, который надеюсь осуществить, уже переступив отведенный нам библейский срок в «семьдесят лет». Я хочу рассмотреть идею нетеистического, но вместе с тем совершенно реального Бога, встреченного в человеке по имени Иисус, и с этой точки зрения рассмотреть вопросы и жизни, и смерти, и того, что Церковь столь много веков пыталась сказать о вечной жизни. Хочу сопоставить эти прозрения с тем, в чем люди до сих пор видят угрозу окончательного небытия. Мы по большей части не отдаем себе отчета в том, что как раз страх смерти в первую очередь и породил образ теистического божества, а уже затем эта концепция задала рамки, в которые был заключен опыт Иисуса. Но когда мы стоим перед лицом смерти, ставящей окончательный предел любому смыслу, – что могут нам сказать нетеистический Бог, человек Иисус и новое христианство, которое рождается на моих глазах по всему миру? Вряд ли я смог бы написать подобную книгу до тех пор, пока сам не подошел к той грани, где чувствуешь это, как говорится, «шкурой». Если моя идея Бога и мое пересмотренное представление об Иисусе не смогут дать ответ на страх людей перед смертью, значит, я не нашел ни нового начала истории Иисуса, к чему так стремился, ни хоть какого-то другого начала, имеющего силы выжить. Надеюсь, я проживу достаточно долго, чтобы закончить этот труд и изложить свои доводы публично. Книга пока в проекте, выход намечен на 2009 год, когда мне уже стукнет 78! Да, жизнь прожита не зря. Но только время покажет, удастся ли мне достичь столь амбициозной цели.

А теперь позвольте мне выразить признательность множеству людей, которые помогли сделать эту книгу реальностью. Прежде всего хотелось бы поблагодарить тех, кто слушал мои первые лекции на темы, отраженные в книге. Их поддержка не только придала мне сил продолжить путь, но и помогла значительно улучшить текст через обмен новыми идеями.

Первым в списке стоит заведующий Библиотекой св. Дейниола в Хардене (Уэльс), Питер Фрэнсис, с его женой Хелен и их замечательной рыжеволосой дочерью Люси. Библиотека св. Дейниола первоначально предназначалась для размещения частной книжной коллекции премьер-министра Уильяма Гладстона, однако за минувшие годы ее полки пополнились тысячами новых томов. Сегодня это и конференц-зал, где я не раз выступал – рассказывал, о чем буду писать свои книги. Дружеское тепло и поддержка, которую я получил от Питера Фрэнсиса, его семьи и многих других людей, посещавших мои конференции, сделали эту библиотеку совершенно особым местом как для моей жены Кристин, так и для меня. Я был глубоко польщен, когда несколько лет назад руководство центра св. Дейниола выбрало меня почетным членом, невзирая на возражения перепуганного архиепископа Кентерберийского, Роуэна Уильямса. Эта книга, по сути, родилась там.

Позже я выступал с лекциями, частично затрагивавшими содержание этого труда, в различных конгрегациях Объединенной церкви Канады, в том числе в таких городах, как Эдмонтон, Питерборо, Торонто, Маркем и Гуэлф. Мои идеи развились в Епископальной церкви в Дейтоне, Огайо, а также в конгрегационалистских, пресвитерианских, унитарных общинах, в церквях «Единства» и «Религиозной науки» в таких местах, как Силвер-Бэй, Нью-Йорк; Сан-Диего, Калифорния; Колорадо-Спрингс, Колорадо, и Неаполь, Флорида. Потом я читал лекции на темы этой книги в округе Хайленд-Кашьерс, штат Северная Каролина. Глава о гневе впервые прозвучала в Центре Скарджилла в Кетлуэлле, графство Йоркшир, Англия. В каждом из этих мест общение с различными аудиториями не только побуждало меня разъяснять снова и снова свои идеи, но также убедило меня в том, что книга, ставящая целью представить Иисуса нерелигиозному миру за стенами Церкви – дело нужное и весьма стоящее.

Особая признательность моему прежнему издателю из компании HarperCollins, Стиву Хансельману; моему нынешнему издателю, Марку Тауберу; моему редактору, Майклу Модлину; специалисту по печати и рекламе Джули Рей Митчелл и всем сотрудникам офиса компании в Сан-Франциско, в том числе Синди Ди Тиберио, Клодии Бутоут, Лайне Адлер, Крису Эшли, Иену Уиду и Лайзе Суньига. Я также хочу поблагодарить Келли Хьюз из фирмы по связям с общественностью “DeChant-Hudges” в Чикаго, которая выпустила в свет мои последние шесть книг.

Я также благодарен моему онлайн-издателю, компании WaterFrontMedia, и прежде всего ее владельцам – Бену Уолину и Майку Кириакосу, а также своим посредникам и редакторам Мекадо Мерфи, Тони Бранкато и Марку Робертсу, которые помогли превратить мою еженедельную колонку в важное средство коммуникации, к которому обращаются сотни тысяч раз в неделю.

Я приветствую друзей по всему миру, которые вместе со мной трудятся – каждый в своей стране – над тем, чтобы преобразовать христианство в подлинную силу XXI века. Люди обычно не осознают, что колоссальный прилив реформаторской энергии наблюдается в таком множестве самых разных мест.

В Канаде это преподобная Гретта Воспер, которая возглавляет канадский Центр за прогрессивное христианство; преподобная Мэри Джозеф в Маркеме, Онтарио; преподобный Рэнди Маккензи в Брантфорде, Онтарио; его высокопреподобие Питер Элиот в Ванкувере, Британская Колумбия; его преосвященство Майкл Ингем, епископ Нью-Уэстминстера в Британской Колумбии, а также англиканский архиепископ Британской Колумбии, ныне находящийся на пенсии, Дэвид Сомервилл, ставший настоящим духовным отцом большинства энергичных перемен в Западной Канаде.

В Новой Зеландии – мои близкие друзья и христиане в изгнании, Лиз и Джефф Робинсон, а также преподобный д-р Ллойд Дж. Джиринг, отважный и решительный сторонник нового христианства для Новой Зеландии.

В Австралии это преподобный д-р Грег Дженкс, который возглавляет организацию под названием «Вера, устремленная в будущее» (“Faith Futures Forward”), пасторы Объединенной церкви Австралии преподобный Дэвид Картер, преподобная Розмэри Картер, преподобный Шон Гильберт и покойный Наим Керр, которые вместе создали Прогрессивную христианскую сеть в этой стране. Среди других австралийских архиепископов, епископов и священнослужителей, оказавших мне особую поддержку – Питер Карнли, Филип Эспинол, Иэн Джордж, Иэн Браун, Роджер Херфт, Найджел Ливс, Иэн Пирсон, Кэролайн Пирс и Дороти Макмеон.

В Соединенном Королевстве я приветствую преподобного Хью Доуса и его супругу, Джилл Сэндхэм, которые вместе возглавляют Прогрессивную христианскую сеть в Великобритании, а также красноречивых и бесстрашных христиан из числа священнослужителей и мирян – это Ричард Киркер, Дон Кьюпитт, Кит и Мэриан Уорд, Майкл Гулдер[5], Фред и Антея Каан, Хилтон и Джоан Бутройд, Эдриан и Кристин Олкер, Джон и Джудит Сэдлер, а также Ричард и Хелен Трасс. Я также глубоко признателен трем родственным душам в Соединенном Королевстве: Ричарду Холлоуэю в Шотландии, Эндрю Ферлонгу в Ирландии и Сьюзен О’Хейр в Уэльсе.

В Скандинавии отдаю должное таким людям, как архиепископ Шведской лютеранской церкви К. Г. Хаммер, епископ Клас-Бертель Иттерберг и рукоположенные пасторы Кристер Бейер, Пелле Содербек, Марианна Блум, Ханс Ульфсбранд, Нильс Аберг и Йохан Линман. Церковь Швеции, на мой взгляд, представляет собой ярчайшее выражение христианства во всей Европе. В Финляндии выражаю свое глубокое почтение Вилле Риеккинену – пожалуй, единственному в этой стране епископу, который понимает стоящие перед Церковью проблемы. К счастью, он пользуется поддержкой таких способных представителей духовенства, как Ханну Салоранта, Ярмо Таркки и Сакари Хаккинен. В Дании это издатель по имени Хенрик Брандт Педерсен и два пастора, Эрик Фонсбол и Торкильд Гросболл, которые неустанно трудятся над расширением границ христианства. В Норвегии это, опять же, два замечательных пастора, Грете Хауге и Хельге Хонеста, и две энергичных мирянки, Джейн Робертсон и Эльсе-Маргрете Струмай.

На африканском континенте я благодарен трем выдающимся англиканским епископам – это Дезмонд Туту, Ньонгонкулу Ндунгане и Хотсу Мкуллу, – которые непрестанно противостоят бессмысленной гомофобии, овладевшей, судя по всему, большей частью организованной христианской Церкви в этой части света.

Я также хочу отдать дань двум людям, возглавляющим две организации, которые во многом изменили ход религиозных дебатов в нашей стране. Это преподобный Джеймс Адамс, который основал и более десятилетия руководил Центром за прогрессивное христианство в Кембридже, Массачусетс, и покойный д-р Роберт Фанк, основатель и президент Института Уэстар, который подарил миру «Семинар по Иисусу». Обе организации оказали огромную поддержку моей работе, и обе по праву займут видное место в истории христианства в США XX века, когда та будет написана.

Данная книга вряд ли могла бы выйти в свет без усилий Гейл Декенбах, которая перевела мои накарябанные в блокноте заметки в текст в формате Microsoft Word. Гейл когда-то сотрудничала со мной более двадцати лет и теперь, уже выйдя на пенсию, вернулась помочь еще раз. Она одна из самых замечательных людей, которых я когда-либо знал.

И, наконец, хочу выразить признательность моим родным. Моя фантастически прекрасная жена, моя спутница жизни, мой главный редактор и организатор моей новой карьеры – все это она, Кристин Мэри Спонг. Я люблю ее со страстью, которую некоторые сочтут неподобающей для моего возраста и, кроме того, уважаю за невероятную компетентность и цельную личность. Не представляю себе жизни без нее и считаю, что женитьба на ней сделала меня счастливейшим в мире. Далее наши дети: Эллен Элизабет Спонг и ее муж, Гас Эппс; Мэри Кэтрин Спонг и ее муж, Джек Кэтлетт; Жаклин Кетнер Спонг и ее партнер, Вирджил Спериозу; Брайан Янси Барни и его жена, Джулиэнн, а также Рэйчел Элизабет Барни. И, наконец, наши шесть внуков – Шелби, Джей, Джон, Лидия, Кэтрин и Колин, – которым и посвящена эта книга. Каждый из них внес в нашу жизнь нечто особенное – не говоря уже о великом множестве прирученных ими кошек и собак, которые, к счастью, живут в их домах, а не в нашем!

Жизнь наполнена счастьем, и именно мои родные сделали ее такой.

Шалом!

Джон Шелби Спонг

Моррис-Плейнз, Нью-Джерси

27 февраля 2007 г.

Пролог:

Плач верующего на реках Вавилонских

Куда ты ушел, Иисус?

Когда мы тебя потеряли?

Быть может, когда мы решили,

Что точно владеем тобой?

Когда обращали весь мир?

Евреев прозвали жидами?

Когда отлучали от Церкви?

Жгли ведьм?

Полыхали войной?

А может, когда узнавали

Все больше и больше – и мифы,

Хранимые с первых столетий,

Нам стали уже не нужны?

А может, когда библеисты

Сказали нам ясно и просто,

Что в Библии все не про то –

И все мы неправильно верим?

А может, когда христиане

У нас на глазах

Людей обращали в калек –

Своею виной,

Вечным страхом своим

И верой слепой,

Мракобесием,

Злобой?

А может, когда осознали,

Что те, кто взывал к тебе: «Боже!»

И с Библией не расставался –

За рабство стояли стеной?

За расизм?

За Линча закон?

За право унизить детей?

Бить женщин?

Казнить тех, кто любит

Таких, как он сам?

А может, когда мы познали,

Что ты, обещавший нам жизнь,

Не мог повелеть ненавидеть,

И ползать во прахе и пепле,

И каяться в плаче до смерти?

А может, когда осенило,

Что если мы служим тебе,

То гнать должны прочь предрассудки,

Которые нам столь сладки?

Мы алчем тебя, Иисус,

Но мы уже просто не знаем,

Где ныне искать тебя нам.

В церквях, где ни капли сомнений?

А может, в других, где трясутся

От страха при слове «раскол»,

Где Бога сменила «сплоченность»

И где просто нечем дышать

И все умирают со скуки?

Да можешь ли быть ты в церквях,

Где гонят бессильных и нищих,

Самарию нашего мира –

И тех прокаженных,

Кого ты нарек нам родными?

А может, искать не в церквях?

А там, где в чести доброта?

Любовь безвозмездна?

И там, где вопросы любые –

Доверия знак?

Скажи, Иисус, а возможно,

Что именно мы, христиане, –

Убили тебя?

Отравой буквальных прочтений,

Оковами символов веры,

Отживших доктрин

Умирающих догм?

И если все это – причина,

Вернешься ли ты,

Если все устранить?

Скажи, мы тогда возродимся?

А может, как кто-то сказал,

Ты – просто мираж или призрак?

И только завеса забвенья

И страх потерять свои шкуры

Нам правду познать не дает?

Я все еще жажду и верю,

Я вижу в тебе, Иисус:

Исток и дорогу

К началу всей жизни,

К началу любви,

К столпам бытия,

Дверь в тайну святую.

Стремлюсь за порог…

Ты там меня встретишь?

Меня испытаешь?

Направишь?

Ты встанешь напротив?

Откроешь мне все о себе?

И там, у последней границы,

Ты примешь меня, Иисус?

В предел мироздания, к Богу,

Которым живу,

И дышу,

И надеюсь?

Поистине, в этом

Суть книги моей,

Иисус.

Часть первая

Иисус: человек и миф

1 Введение: на пороге новых исканий

Как бы ни воспринимали Иисуса его современники, в наши дни его образ опутан паутиной средневековых доктрин – древних, истлевших, недостойных доверия.

Чем вызвано мое стремление освободить Иисуса из Назарета от массы наслоений в виде сверхъестественных чудес, символов веры, древних мифов? Ответ довольно прост: я – христианин. И, как христианин, я живу внутри религиозной системы, которая, в основе своей, утверждает, что в жизни Иисуса мы повстречали, узнали и обрели то, что называем Богом. В этом убеждении – сокровенная суть моей личности. Но это лишь отчасти вдохновляет мой поиск.

А еще мною движет то, что я живу в самом конце христианской эры и уверен, что застану кончину христианства в его историческом понимании. Христианство, возникающее у нас на глазах в Америке и в странах третьего мира… нет, с ним мне не по пути. Не хочу полнить душу борьбой за нелепые притязания, беспокойством и гневом. Не хочу преклоняться пред Богом, который требует только ползать во прахе, и хранить верность традиции, что велит глушить голос рассудка. Я жажду подлинной веры, и многое из того, что столько веков говорили об Иисусе, счесть правдой уже не могу. И должен признать это честно и откровенно.

Иные в стенах официальной Церкви заходятся от восторга, крича на всех углах, будто я не в силах хранить преданность древним догматам, ибо ушел от веры отцов и уже не смею звать себя христианином – или, по крайней мере, относить себя к «верным христианам». Эти критики, похоже, не отдают себе отчета в том, сколь скомпрометировано в наши дни само понятие «верного», ортодоксального, традиционного христианства. Ни один сколь-либо мыслящий человек сегодня не может утверждать, будто Земля находится в центре Вселенной. И тем не менее, в традиционном христианстве и традиционной христологии это утверждение – гораздо более важный компонент, нежели это готовы признать нынешние апологеты веры. Несмотря на поистине революционные перемены в нашем представлении о необъятном космосе, эти люди по-прежнему видят Бога как некое сверхсущество, которое обитает вне нашего мира, где-то за пределами небес, и время от времени вторгается в ход человеческой истории. А история Иисуса, изложенная в таком ключе, предстает как ярчайший пример такого божественного вмешательства. Традиционная христианская доктрина все еще изображает Иисуса как пришельца свыше, который был рожден от Бога чудесным образом и по завершении своей миссии снова вернулся к Богу, вознесшись в космическое пространство. Миссия же эта, по словам ортодоксов, заключалась в том, чтобы принести спасение падшему миру – что и было достигнуто через смерть Иисуса на кресте. Все эти утверждения, на всех уровнях смысла, стали для меня просто чепухой, чем-то вроде богословской абракадабры. И все же каждое воскресное утро в той или иной форме они звучат на литургиях в большинстве христианских церквей по всему миру. У меня нет желания и дальше делать вид, будто подобные понятия по-прежнему имеют для меня значение или стоят того, чтобы и дальше держаться за них.

Иногда, когда приходится отвечать на непрестанные нападки тех, кто живет в узах «вчерашнего христианства», возникает такое чувство, будто меня хочет заклевать до смерти стадо гогочущих гусей. Эти ревнители «традиций» так заняты отстаиванием ответов из давно минувшего прошлого, что уже не помнят, в чем, собственно, заключались изначальные вопросы, на которые были даны эти ответы. Они не понимают, что, по сути, сами похоронили Иисуса в гробнице иного мира, иного времени и иного места. То ли из страха, то ли из инстинкта самозащиты они все время винят меня в отречении от Иисуса, даже не сознавая, что для меня подобное совершенно немыслимо. Моя верность Иисусу прочна и непоколебима. Он не только в центре моей веры, но и в центре всего моего бытия. Но я верен Иисусу как опыту встречи с Богом, а не его традиционным толкованиям. И разница весьма велика.

Я никогда не мог понять, почему до сих пор мы так и не признали, что никакими фразами – призванными отразить наши намерения, желания, мнения, восприятия, представления, – вечную истину не охватить. Всякий раз, когда возникает потребность истолковать некое сильное вневременное переживание, его истинность оказывается в оковах языка, уровня знаний и мировоззрения толкователя. Любое объяснение всегда дается в терминах и идеях, обусловленных и ограниченных временем. Отождествлять предельную истину Бога с ее объяснением – все равно что смешивать вечное с преходящим, а конечную реальность – с ее крошечной частью. Именно эту ошибку извечно делают религии, и именно поэтому все они рано или поздно умирают. Христианство, как ясно теперь – не исключение.

Как бы ни воспринимали Иисуса его современники, в наши дни его образ опутан паутиной средневековых доктрин – древних, истлевших, недостойных доверия. И из-за этой паутины любой серьезный богословский диспут способен разве что возвести стену и отделить тех, кто громче всех орет, от тех, кому на все плевать. Иисус или становится пленником религиозных истериков, вечно запуганных, неуверенных в себе, невротичных – или же превращается всего лишь в бледную тень самого себя, символ давно ушедших веков и ностальгической тоски по былой вере, ушедшей навсегда. Ни один из этих двух вариантов меня не устраивает. Но пусть даже я и сознаю все это, меня по-прежнему влечет к этому Иисусу, и я намерен и дальше следовать за ним – столь же страстно и неутомимо. Истину, которую я, по моему глубокому убеждению, сумел в нем обрести, я не отдам ни тем, кто стремится оправдать то, что нельзя оправдывать, ни тем, кто жаждет избавиться от всех идей прежней эпохи, которые в наши дни кажутся совершенно бессмысленными.

Отождествлять предельную истину Бога с ее объяснением – все равно что смешивать вечное с преходящим

И не какая-то там сторонняя сила, а именно моя Церковь в одной из своих аккредитованных богословских семинарий научила меня воспринимать Библию критически. Почему же теперь я должен бояться подхода моей собственной Церкви к Священному Писанию? Нет, я применю полученные знания – и покажу моим читателям со всей ясностью, как мало исторические факты на самом деле говорят нам о предпосылках, на которых строится вся излагаемая нами история Иисуса. Иных этот анализ шокирует, ведь они и не подозревали, что все это известно академикам уже много веков. Однако я не хочу на этом останавливаться. Я воспринимаю Библию со всей серьезностью – и потому исследую ее страницы в поисках разоблачающих, но скрытых от взора подсказок-ключей. Я использую эти подсказки, проникшие в евангельскую традицию, и явлю смысл изначального опыта Иисуса. Именно впечатления тех, кто повстречал Иисуса, породили все сверхъестественные объяснения, – а не наоборот. И надеюсь, я смогу ясно показать: эти подсказки выходят на свет, если взглянуть на сугубо иудейские документы – известные нам, христианам, как Евангелия от Марка, Матфея, Луки и Иоанна, – сквозь призму иудейского мировоззрения. Я перечисляю их в порядке исторического возникновения: на мой взгляд, уже это послужит ценным подспорьем для их толкования. Я обозначу эти ключи ясно и четко и постараюсь провести читателей в самую суть впечатления, явленного Иисусом, – впечатления, сила и глубина которого и привели к тому, что его историю облекли в слова и записали.

Эта внутренняя потребность познать образ Иисуса за гранью Евангелий стала частью меня с тех пор, как я, еще мальчишка, впервые испытал на себе всю силу его личности. Я обрел в нем твердую опору в довольно бурном море жизни. Он дал мне безопасность, которую мне обещала моя фундаменталистская Евангелическая Церковь. Сейчас, глядя в прошлое, нетрудно объяснить, чем он меня так привлек. Я рос с отцом-алкоголиком, который умер, когда мне было двенадцать, и матерью, обреченной на бедность, неизбежно настигающую любого, кто пытается выжить в нашем мире, не закончив даже школу. Я отчаянно жаждал уверенности, которую, по уверениям моей Церкви, мог дать только Иисус. Все, что от меня требовалось – верить и повиноваться. Жить по Библии, в прямом смысле слова.

К тому времени, когда я подрос, мои взгляды сместились – от прежней библейской суровости к более утонченной церковной. Но я все так же алкал безопасности. Росли мои знания, и воспринимать Библию буквально я больше не мог, но не желал и отказываться от Иисуса. Тогда-то я и нашел временную передышку в справедливом, как я тогда считал, утверждении Католической Церкви: только через вероучительный авторитет Церкви обретается окончательная истина о Боге, и именно здесь – «неизменная вера». Со временем и это оказалось всего лишь иллюзией, которую я отверг по мере роста кругозора в студенческие годы.

Следующий этап в моем развитии настал, когда я впервые почувствовал, что Иисус стал для меня человеческим обликом той величайшей тайны, которую я называю Богом. Вся моя духовная жизнь, как я понял, была не чем иным, как одной бесконечной дорогой, призванной привести меня к этой тайне. Пауль Тиллих[6], один из ведущих богословов, повлиявших на мой образ мыслей, называл этого Бога «само-Бытием», а это означало, что мой поиск Бога будет тождествен поиску себя. Я и по сей день в пути, и не надеюсь достигнуть конца, пока живу «по эту сторону Иордана»[7]. Вместе с тем я не думаю, будто преследую некий мираж, рожденный моей же фантазией. Бог для меня – постижимая реальность, но когда я пытаюсь о нем говорить, Бог всегда превосходит любые объяснения. Уже сам этот факт выводит меня за пределы любой религиозной системы, уверяющей, будто именно ей ведома окончательная истина о Боге. С тех далеких дней религия стала для меня потеряла «непогрешимость», и ни одну ее форму нельзя воспринимать как окончательную.

Я пишу об этом так подробно лишь для того, чтобы вы поняли: мне лучше многих известно, сколь привлекательны религиозные системы, сулящие безопасность в обмен на признание безошибочности Библии или непогрешимости папы. Но теперь в этих заявлениях я вижу лишь обычные следствия религиозной истерии. Довольствоваться ими? Ну нет! Как и мои светские друзья, я считаю эти заявления самообманом, в котором больше не хочу участвовать. Но я не отказываюсь ни от поисков подлинного Иисуса, ни от попыток проникнуть в ту предельную тайну, которую именую Богом. Мне кажется, по этому пути в той или иной форме идет любой живущий на Земле, ибо поиск Бога – неотъемлемая часть того, что означает быть человеком.

Я все еще постоянно читаю библейские истории об Иисусе, но меня снова и снова отталкивают навязываемые самой их сутью предпосылки, ни с одной из которых я, человек XXI века, согласиться не в силах. Не верю, что некто способен в прямом смысле слова накормить пятью хлебами огромную толпу, – тогда миру никогда бы не грозил голод. А люди и сегодня, что ни день, умирают от голода. И если кто цепляется за такое понимание Бога, тогда логичен вывод, будто Бог в наши дни сам обрек голодающих на смерть, а мы просто отказываемся прямо признать, что такое божество ничем бы не отличалось от демона.

Не верю, что кто-то, обладающий сверхъестественной властью, может вернуть зрение слепым, слух – глухим, заставить немых петь, а хромых – встать и идти. Если такое возможно, зачем нам тогда медицина? Но она нам нужна, – а понимание причин болезней и поиск лекарств всегда были ответственностью людей, а не Бога.

Иногда утверждают, в защиту, будто век чудес миновал. Удобно: веришь в сверхъестественное и в то же время объясняешь, почему в современном мире оно не работает. А еще такая точка зрения противостоит нарастающему осознанию того, что никакого «века чудес» и не было, – а то, что наши предки называли чудесами, представляло собой или фантастические домыслы, с годами обраставшие ворохом сплетен, или неверное объяснение реальности, рожденное недостатком знаний об устройстве мира в те давние времена. По воде, аки посуху, у нас ходят разве что на поле для гольфа в скверных шутках. А бури рождает непрестанное движение атмосферных фронтов. У них нет личности, они не служат тайному замыслу божеств и уже потому не могут покориться человеческой воле.

Умершие – будь то дочь Иаира, сын Наинской вдовы, человек по имени Лазарь, – в наши дни не восстают из могил и не приходят к нам занять свое место. Мы знаем: смерть окончательна и бесповоротна. Если оставить мозг без кислорода на несколько минут, он необратимо разрушится, и все функции организма угаснут. Сейчас мы воспринимаем смерть как естественную часть жизни, а не как наказание, ниспосланное нам за грехи разгневанным божеством. И, разумеется, распятый человек, казненный и погребенный в пятницу, не может в воскресенье выйти живым и невредимым из гробницы, а его тело не может одолеть гравитацию, вознестись на небеса и вернуться к Богу, который, как верили в те давние времена, живет в заоблачной выси.

Поиск Бога – неотъемлемая часть того, что означает быть человеком

Вот лишь несколько примеров того, почему история Иисуса кажется мне скорее благочестивой фантазией, чем «словом Божьим». Я должен отринуть все эти вещи как невозможные, неистинные в прямом смысле слова. Но отказ от сторонних деталей не мешает мне по-прежнему верить в то, что Иисус ведет меня в иную, запредельную область, и через него мне открывается ее высший смысл.

Сверхъестественные библейские истории об Иисусе, звучавшие неоднократно на всем протяжении христианской истории, я уже не способен воспринимать в прямом смысле. Но меня по-прежнему влечет и вдохновляет его жизнь. Если кто-либо из вас, мои читатели, чувствовал нечто подобное, если этот конфликт вам знаком, то, быть может, я сумею стать для вас спутником или помощником на пути. По крайней мере, я очень на это надеюсь.

И сперва обращусь к тирании религиозного страха. Неужели вера настолько слаба, а жизнь так опасна, что те, кто осмелится задавать вопросы, должны ждать нападок и упреков в безверии от тех, кому без религии не продохнуть? Я не враг христианской веры и не намерен завлекать всех в яростный спор. Да и дебаты в наше время вызваны взрывным расширением знаний, меняющим то, как мы видим мир, и библейской наукой, которую прежде не выпускали за пределы академических кругов из страха подорвать веру простых прихожан. Почему же эту вновь открытую истину так упорно отвергают и евангелическое, и католическое крыло христианской Церкви? Не кто иной, как покойный сенатор от штата Нью-Йорк, Дэниел Мойнихэн, однажды заявил: «Каждый имеет право на собственное мнение, но только не на собственные факты». И религии за ее «фактами» не скрыться от правды. Как, спрашиваем мы, согреть сердце, пренебрегая разумом? Как может сердце поклоняться тому, что разум отвергает, – если только страх перед небытием не порождает истерию, гасящую любые зачатки разума? Да, есть и другая сторона этого уравнения: сердце не способно бесконечно выносить пустоту, и чисто человеческое чувство опустошенности побуждает разум обретать новую почву под ногами, открывать новые возможности, искать иные пути. Духовной реальности, которую мы стремимся найти в наши дни постмодерна, никогда не достичь, не просветив ум, – но без доброго сердца к ней тоже не приблизиться. Уверен, именно это и побуждает нас к поиску новых форм почитания Бога, затрагивающих и сердце, и разум. Но прежде нам нужно избавить ум от всех прошлых формул, в наши дни уже не имеющих силы. Да, есть некое чувство безопасности в грезах об истине, не подлежащей обсуждению, или в жизни столь замкнутой, что для нее хватает и прежних объяснений всего и вся, но если не задавать серьезных вопросов, то искренне служить Богу невозможно. Нам следует признать этот факт – прямо и честно.

Я начну поиск с радикального разбора традиционных евангельских повествований об Иисусе. Да, многие из них не выдерживают критики. Иных это удивит, заденет, а то и приведет в ярость, когда они поймут, что большая часть из сказанного и написанного об Иисусе не имеет отношения к истории – и никогда не имела. Я со всех сторон рассмотрю эти рассказы и, если факты того потребуют, либо отложу их в сторону, либо выявлю их подлинный смысл. Я хочу сделать это смело и открыто. Возможно, кто-то обеспокоится тем, что в конце концов от традиционной истории веры не останется камня на камне. Но меня это не заботит. Моя цель – не уничтожить Иисуса, а разрушить те застывшие железобетонные стены, под которыми его погребли. И как только это будет исполнено, мы сможем продолжить наш путь к новому видению, где нас ждет новый Иисус – Иисус для неверующих.

Надеюсь, цель вас увлекла. Тогда вперед, в дорогу!

2 Звезда над Вифлеемом не сияла

Истории о чудесном рождении – извечные сказки. С историей они не связаны никак. Никто не ждет великих у роддома.

Мы приступаем к изучению истории Иисуса с самого начала библейского описания его жизни. Правда ли Иисус родился в Вифлееме, городе царя Давида? Ответ прост и очевиден – нет. Крайне маловероятно, что это исторический факт.

Иисус родился в Назарете. Самым обычным образом. Как все. От земных отца и матери. И рождение в Вифлееме, и традиция непорочного зачатия – это элементы разворачивавшегося процесса богословских толкований, проникшие в христианскую письменную традицию не ранее 90-х годов нашей эры, то есть спустя пятьдесят, а то и шестьдесят лет после того, как завершилась земная жизнь Иисуса. Традиционные верующие, по большей части узнающие о рождении Христа не из Библии, а из праздничных театрализованных представлений, в которых им, может статься, даже доставалась роль, могут и нервно заерзать от столь бесцеремонного проникновения в миф о божественном рождении. Романтические, ностальгические, никем не оспариваемые легенды умирают с трудом.

Истории о чудесном рождении – извечные сказки. С историей они не связаны никак. В конце концов, никто не ждет великих у роддома. Сначала человек становится великим, а уж потом его рождение овеивают мифы о грядущей славе. Как правило, в них скрыт намек на то, что с юных лет герой владел особыми дарами – характером, силой, умом. Со временем момент явления этой личности на свет, возможно, облекают разными чудесами и знамениями – предвестниками будущей судьбы. И потому так важно начать наш поиск человека по имени Иисус именно от библейских рассказов о его рождении, которые по ошибке слишком часто принимали за исторические свидетельства[8]. Эти рассказы полны необычных деталей. В них поют ангелы, блуждают звезды, возвещая о земных событиях, в них даже есть плод, взыгравший у матери в чреве в знак грядущего величия другого плода. Все эти детали следует сразу же отнести к символике истолкований, коей они и являются – но только не к истории в прямом смысле слова. А теперь – несколько уместных фактов из мира реальной исторической науки.

По свидетельству светских историков, царь Ирод Великий скончался в 4 году до нашей эры, после чего страну евреев поделили на три области. Несколько лет спустя прокуратором одной из этих областей, Иудеи, стал Понтий Пилат. Согласно тем же светским историкам, Пилат занимал свой пост с 26 по 36 год уже нашей эры. Если верна традиция, по которой Иисус родился в дни правления Ирода – как об этом говорят два евангельских рассказа (Мф 2:1, 22; Лк 1:5), – и был распят при Понтии Пилате, как на том сходятся все Евангелия (Мк 15:1; Мф 27:2; Лк 3:1, 23:1; Ин 18:29 и сл.), мы можем довольно точно определить время его жизни. Сопоставляя указанные даты с другими известными данными, ученые сошлись на том, что жизненный путь Иисуса из Назарета начался около 4 года до нашей эры и закончился распятием примерно в 30 году нашей эры. И с этими предварительными сведениями сосредоточим внимание на подробностях его жизни.

Где родился Иисус? Он был широко известен как Иисус из Назарета (Мк 1:24, 6:1–6, 16:6; Мф 21:11, 26:71; Лк 4:16, 18:37, 24:19; Ин 1:45, 18:5), и, видимо, местом его рождения и был Назарет. Во всяком случае, автор Евангелия от Марка, самого раннего, предполагает именно так. В тексте Марка нет никаких упоминаний не только о Вифлееме, но даже о чудесном рождении. Это означает, что Вифлеем как место рождения Иисуса вошел в христианскую традицию не ранее 80-х годов, когда свое Евангелие написал Матфей. И такое чувство, что вифлеемская традиция взята не из воспоминаний очевидцев, а из мессианского текста в Книге пророка Михея (Мих 5:2), написанной, как принято считать, в конце VIII века до нашей эры. Матфей, рассказывая о встрече Ирода с волхвами, говорит, что царь призвал своих книжников, чтобы узнать у них, где должен родиться обетованный Мессия. Книжники исследовали Писание и истолковали слова Михея как скрытый мессианский намек (Мф 2:5–6). Почему же Михей писал, что Мессия родится в Вифлееме, близ Иерусалима? Потому что в этом городке родился великий царь Давид, а евреи уже давно внесли в развивающуюся мессианскую традицию пункт о том, что Мессия, помимо прочего, восстановит трон Давида.

Евангелия от Матфея и Луки – единственные, в которых приводится история Рождества и вообще какие-либо сведения о происхождении Иисуса, что уже само по себе подтверждает их шаткость, – едины в том, что Иисус родился в Вифлееме, однако расходятся в том, как именно так вышло. На самом деле два этих рассказа много чем разнятся, однако в сознании людей они смешались до такой степени, что мало кто уже отделит подробности повествования Матфея от истории Луки. Но нам крайне важно провести между ними четкую грань.

Матфей предполагает, что Мария и Иосиф жили в Вифлееме, – да, так легко объяснить, почему Иисус там родился. По словам Матфея, Мария и Иосиф имели там дом, ясно заметный, над которым могла застыть звезда, изливая на него свой ровный яркий свет. И все же Матфей прекрасно знает, что исторический Иисус был галилеянином – и равно так же, как и все, кто знал Иисуса взрослым, он разделяет мнение о том, что Иисус был выходцем из Назарета. В те дни почти никто из Иерусалима и Иудеи не переселялся в Галилею. Ехать в те края, хоть в города, хоть в селения, не желал никто. Вся жизнь евреев – социальная, политическая, торговая, – если и поощряла переселение, то как раз в обратном направлении – в сторону Иерусалима, а не от него. Иерусалим воплощал собой мир возможностей, а Галилея олицетворяла бедность. Даже римский гнет в Иерусалиме отчасти смягчался благодаря политическому весу города. И тем не менее Матфей отправляет семью Иисуса именно в ту сторону, чтобы объяснить галилейское происхождение Иисуса. А чтобы такое поведение не показалось парадоксальным, он включает в повествование о младенческих годах весьма натянутую драму, призванную показать, что заставило семью Иисуса покинуть благородное место его рождения – Вифлеем Иудейский – и растить его в сельской глубинке Галилеи. Это надуманное объяснение включает и массу сверхъестественных посланий, полученных во сне, и даже элементы придворной интриги, когда весь дом правящего монарха, Ирода, восстает против простого младенца, которого сочли угрозой царской власти (Мф 2:7–23). О том, что вся эта история – не более чем миф, свидетельствуют дальнейшие слова Матфея о том, что Иисус был сыном плотника (Мф 13:55). В реальной жизни очень-очень мало царей озаботятся явлением на свет простолюдина и станут плести заговоры, пытаясь защитить трон от «угрозы» со стороны такого ребенка. Все эти мотивы в оригинальном повествовании Матфея о рождении Иисуса явно не имеют отношения к истории. Скорее, они отражают возрастающую силу претензий, которые появились уже после смерти Иисуса, – притязаний на то, что он был наследником трона Давидова: такой была черта обетованного еврейского Мессии.

В Евангелии от Марка нет никаких упоминаний не только о Вифлееме, но даже о чудесном рождении

К тому же, воспринять рассказ о Вифлееме как о месте рождения Иисуса в прямом смысле можно лишь в том случае, если признать правдивым рассказ о волхвах. Но ни один хоть слегка уважаемый библеист в наши дни не станет всерьез защищать их историчность. История о волхвах, приведенная лишь у Матфея – по всем признакам проповедь. Она допускает разные толкования и строится на драматическом развитии эпизода из 60-й главы Книги пророка Исаии. У Исаии говорится: цари придут к «восходящему над тобою [над Иерусалимом] сиянию [Бога]» (Ис 60:3). Эти цари прибудут верхом на верблюдах из Савы[9] и привезут с собой золото и ладан (60:6). Вот ядро истории волхвов.

Как же тогда туда попала мирра, которой у Исаии явно нет? Ответ прост, но требует познаний в еврейской истории. У Исаии есть другая деталь: цари прибывают из Савы. Слово «Сава» могло напомнить еврейским толковникам еще один эпизод их священной истории, когда другая царственная гостья явилась почтить царя Израиля, – и мудрецы тут же ушли с головой в библейские тексты. В Третьей книге Царств есть рассказ о том, как царица Савская посетила Соломона (10:1–13). Сказано, что она путешествовала верхом на верблюдах и привезла с собой великое множество благовоний. Видимо, так мирра и проникла в историю волхвов.

В изложении Матфея волхвы (или цари) идут за волшебной звездой, а та с небесных высот на востоке возвещает о рождении царя Иудейского (Мф 2:2). Потом звезда плывет по небу так медленно, что эти ближневосточные звездочеты могут проследовать за ней до места назначения (Мф 2:9). Звезды, что возглашают с небес о земных событиях, представимы лишь в мире, где небосвод видится крышей Земли и подножием небесной сферы. В той картине мира они были чем-то вроде фонариков, которые Бог развешивал на небе, объявляя о рождении некоей важной персоны. В этом качестве они часто использовались в еврейском фольклоре. В раввинистической традиции одна такая звезда возвестила о рождении Авраама, отца множества народов; другая – о рождении Исаака, обетованного дитяти; а третья – о рождении Моисея, сотворившего самосознание еврейского народа. Да, обитай Бог за пределами небес, как верили в те времена, и будь Земля объектом его постоянного внимания, такое было бы вполне представимо. Но в нашу космическую эпоху – нет. Мы живем, осознавая размеры Вселенной, непредставимые для людей I века. В нашей картине мира самолеты несутся к другой стороне земного шара, ракеты – к далекой Луне, а беспилотные космические аппараты – к планетам Солнечной системы. «Хаббл» показал нам, что в нашей Галактике, известной как Млечный путь, более 200 миллиардов звезд, и большинство из них превосходят по размеру ту, которую мы именуем Солнцем. Наша Галактика простирается более чем на 100 000 световых лет. Иными словами, свет, мчащийся со скоростью почти в 300 000 километров в секунду, пересек бы ее из конца в конец примерно за сто тысяч лет. Чтобы приблизительно оценить это расстояние, умножьте 300 000 на 60 секунд, затем на 60 минут, потом на 24 часа и, наконец, на 365,25 суток, и получите величину одного светового года в километрах – которую для общего итога следует еще умножить на 100 000. Результат превосходит любое воображение. И еще современное сознание должно принять во внимание тот факт, что наша Галактика – лишь крошечная часть видимой Вселенной, а в ней сотни миллиардов других галактик, и что ни день, открывают все новые и новые, а космическое пространство неуклонно ширится и сейчас. Звезды – безличные физические объекты. Они не объявляют о земных событиях. В нашей Галактике нет блудных звезд. У каждой из них своя траектория, ее можно ввести в память компьютера и точно рассчитать положение звезды на небе в любой момент, будь то в прошлом или в будущем. И потому в реальном мире ни одна звезда не могла привести волхвов сперва во дворец царя Ирода – где те узнали от царских книжников, что еврейскому Мессии надлежит родиться в Вифлееме, – а затем и в сам Вифлеем. Эти идеи, столь важные для библейской истории, просто неправдоподобны, если только мы не намерены выдавать желаемое за действительное. Они – не более чем фантазии древности и Средних веков.

Вифлеем был городом Давида. Трон Давида пустовал или был занят чужеземцами с начала VI века до нашей эры, когда вавилоняне положили конец еврейской царской династии, убив всех сыновей и наследников царя Седекии, а самого Седекию ослепили и увели в вавилонский плен (4 Цар 25:7). Уже после смерти Иисуса, когда его имя овеяли мессианские легенды, память о нем облекли в одежды этой древней традиции. Рождение Иисуса в Вифлееме – не исторический факт. Его не предсказывал пророк Михей. О нем не возвещала звезда, за которой следовали волхвы. Звезда не привела их ни в царский дворец, ни в дом в Вифлееме, где, по преданию, родился младенец Христос. Волхвы не подносили ему в дар золото, ладан и мирру. Все эти детали – часть изменчивой мифологии, которую следует отделить от человека по имени Иисус, если мы хотим увидеть его таким, каким он был на самом деле.

Словно давая понять, что он плетет ткань из мифологических толкований, Матфей заимствует из еврейского прошлого историю Моисея, ставит ее как фон и облекает в нее рождение Иисуса. Когда-то давно нечестивый фараон, правитель Египта, решил расправиться с Моисеем, богоизбранным освободителем народа, и приказал убить всех еврейских младенцев мужского пола, родившихся в стране. По преданию, он хотел уничтожить маленького Моисея прежде, чем тот успеет вырасти и вывести еврейский народ из египетского рабства. Моисею удалось спастись лишь потому, что мать спрятала его в зарослях тростника у берегов Нила, где его нашла дочь фараона, взяла во дворец и воспитала как собственного сына (Исх 1:15 – 2:10). Сестра Моисея, Мариам, появляется в этом древнем предании как раз вовремя, предлагает найти для ребенка еврейскую кормилицу, которая поможет растить его при царском дворе, и советует взять на эту должность собственную мать, – а та как раз приходится матерью и Моисею. Все круги замыкаются. Такое часто случается в развивающейся мифологии. В реальной истории – никогда[10].

Матфей вводит тему Моисея в историю волхвов, когда те, с благословения царя, отправляются в Вифлеем. Ирод, по словам евангелиста, требует лишь, чтобы волхвы возвратились к нему, когда найдут царственного младенца, «дабы и я пришел и поклонился Ему» (Мф 2:8). Пока мудрецы идут по караванной тропе длиной в десять километров из Иерусалима в Вифлеем, их снова ведет чудесная звезда, которую они видели на востоке (Мф 2:9). Затем звезда останавливается над домом, где живет Иисус, и они преподносят младенцу дары – золото, ладан и мирру (Мф 2:9–11). Однако Бог предупредил ближневосточных звездочетов во сне – не возвращайтесь к Ироду, – и они «иным путем удалились в страну свою» (Мф 2:12). Ирод, осознав, что иноземцы отказались шпионить в его пользу и искать новоявленного претендента на престол, приходит в ярость, решает прибегнуть к «плану “Б”» (Мф 2:16–18), собирает армию и шлет солдат в Вифлеем, веля убить всех еврейских младенцев мужского пола в тщетной попытке уничтожить обещанного Богом освободителя – то есть поступает точно так же, как поступил египетский фараон, когда родился Моисей. Матфей снова связывает две эти истории, когда говорит, что действия Ирода повлекли бегство семьи в Египет. Все эти символические намеки умелый рассказчик искусно вплетает в повествование о мнимом рождении Мессии в Вифлееме. Они романтичны и занятны, но в них нет и следа исторических свидетельств. Рождение в Вифлееме – лишь еще одна часть развивающейся мессианской традиции. Если бы нас заботила в первую очередь реальная история, нам следовало бы петь на Рождество: «О, малый город Назарет!»[11] – ибо, по всей вероятности, именно там появился на свет тот, кого мы знаем под именем Иисуса из Назарета.

Лука писал примерно десять лет спустя. У него рассказ о рождении Иисуса принимает совершенно иной оборот. Да, он тоже исходит из того, что Иисус родился в Вифлееме. Но это почти все, в чем схожи их с Матфеем повествования.

Лука не просто знал о том, что рождественская традиция уже развивалась. У него было Евангелие от Марка. Он изначально хотел ввести темы, которые бы после развил в своем Евангелии, и ему было важно показать, что Иисус, как законный наследник трона Давидова, родился в Вифлееме. Но, в отличие от Матфея, Лука соглашался с Марком: семья Иисуса жила в Назарете. И появилась проблема: как у обычной четы из Назарета мог в Вифлееме родиться чудесный младенец, чтобы исполнились пророчества, связанные с Давидом? Лука выбрал довольно занятный, но, как мы увидим, сомнительный с исторической точки зрения литературный прием. Еще до рождения Иисуса, писал Лука, кесарь Август издал указ о всеобщей переписи, и указ этот требовал, чтобы люди вернулись в те места, где жили их предки (Лк 2:1–5). Иосиф, по словам Луки, происходил из «дома и рода Давидова», и потому ему пришлось вернуться в Вифлеем. Он взял с собой беременную жену, которая вскоре должна была родить (2:5). По этой-то причине, утверждает Лука, чета из Назарета оказалась в Вифлееме как раз тогда, когда ребенок появился на свет, – весьма остроумное решение мифологической проблемы.

Сесил Демилль и Мэл Гибсон восхитились бы богатой фантазией Луки, однако с историей его рассказ не имеет ничего общего. Утверждать обратное невозможно, если только не отказать себе во всякой способности к рациональному мышлению. Слишком много проблем, связанных с этой историей, доказывают снова и снова: эти сведения, дающие массу толкований, а порой и неточные, были прежде всего призваны для того, чтобы евангелист мог показать, кем он считал Иисуса. Их и не собирались представлять как реальные события.

Во-первых, Лука говорит: перепись по приказу кесаря Августа имела место, когда Квириний был правителем Сирии. Из светских документов следует: Квириний стал правителем Сирии зимой 6–7 годов нашей эры. Если, как полагает Лука, Иисус родился, когда Ирод еще находился на престоле (4 г. до н. э.), то к тому моменту, когда Квириний занял свой пост, ему уже было десять или одиннадцать лет. Уже один этот факт сотрясает «историчность» всего рассказа.

Во-вторых, нигде, ни у одного древнего историка, нет никаких указаний на то, что какой-либо властелин ради переписи или сбора податей приказывал людям возвращаться в края предков. Для такого нужна столь эффективная работа правительства и такое искусство учета, которого у нас нет и сейчас. И уж тем более его не представить в древнем мире, где никто не получал никаких свидетельств о рождении, браке или смерти. Есть и еще одно обстоятельство, которое делает такое предположение абсурдным. В генеалогии Луки (3:23–38) перечисляется сорок одно поколение от Давида до Иосифа. Вопрос: сколько прямых наследников наберется у человека за сорок одно поколение? Их число должно измеряться миллионами! У царя Давида было множество жен – возможно, не тысяча, как у его сына Соломона, но не меньше нескольких сотен. Пара-тройка поколений, может, чуть больше, – и чуть ли не все кругом могли претендовать на право зваться потомками Давида. Сама идея о том, что правительство – любое правительство – знало в точности, кто кому кем приходится, и могло потребовать от людей вернуться в «город Давидов» для переписи, непредставима, если не сказать – абсурдна. Если бы такой подход применяли в прямом смысле слова, стоит ли удивляться, что в гостинице не нашлось свободных мест! Ни на Ближнем Востоке, ни даже в современном мире, нет такого города, нет такой страны, способной совладать со столь огромным притоком людей. Истории здесь нет и не было!

Стоит воспринять детали рождественской легенды у Луки в прямом смысле – и она рассыпается на глазах. Люди, в общем-то, не представляют, что от Назарета до Иерусалима примерно 150 километров, а от Назарета до Вифлеема – где-то сотня. Это неделя, а то и десять дней пути. В ту эпоху путешествовать можно было или пешком, или верхом на осле. Ни кафе тебе, ни мотелей. Спишь в чистом поле, ешь все, что взял, да может, купишь что в дороге. Днем палит, надо искать тень. Ночью тьма кромешная, и после заката идти опасно. Если собрать все это воедино, встает вопрос: какой муж в здравом рассудке потащил бы в такое путешествие беременную жену на восьмом, а то и девятом месяце? Как ему вообще могло прийти в голову взять ее с собой? В конце концов, в то время женщин не вносили в списки для голосования, их не облагали налогами, а в жизни общества они не принимали решений вообще. Очевидно, что литературный прием, к которому прибегнул Лука, чтобы привести Иисуса к моменту его рождения в Вифлеем и тем самым подкрепить растущую мифологию, имеет немало уязвимых мест.

Далее. У Луки Иисус и его родители не бегут в Египет, как предполагал Матфей, а остаются близ Иерусалима и ждут церемонии обрезания младенца на восьмой день его жизни и обряда очищения на сороковой день. Лишь затем все семейство неспешно возвращается в свой дом в Назарете, где, согласно традиции, Иисус и вырос. Несомненно, там же он и родился.

Рождение Иисуса в Вифлееме – лишь часть искусственно созданного мифологического образа. Он родом из Назарета, ничем не примечательного городка, о котором люди позже говорили: «Из Назарета может ли быть что доброе?» (Ин 1:46). Но Иисус был явно выходцем из Назарета – и едва мы выходим за пределы мифотолкований, которыми овеяна его жизнь в Евангелиях от Матфея и Луки, это со всей ясностью следует из самой библейской истории.

Анализ ставит ряд вопросов. Что такого было в этом Иисусе? Отчего люди приписали ему рождение в Вифлееме и окружили его космическими знаками и чудесами? Каким нужно было быть человеком, чтобы собрать вокруг себя столько мифов? Почему их приложили к нему? Какая сила в истории побудила людей возвысить Иисуса и переместить место его рождения из глухого закутка Иудеи в город великого царя?

От Назарета до Вифлеема – где-то сотня километров… Какой муж в здравом рассудке потащил бы в такое путешествие беременную жену?

Стоит воспринять все в прямом смысле, и миф, овеявший жизнь Иисуса, рушится на глазах. Но значение его жизни по-прежнему требует объяснения. Завершив наш анализ, возможно, мы сумеем его дать. Но пока достаточно сказать: Иисус родился в Назарете Галилейском. Не было никаких звезд, никаких ангелов, никаких волхвов, никаких пастухов и никаких яслей. Таков наш первый вывод. Пойдем дальше.

3 Родители Иисуса: литературный образ

Не Он ли плотник, сын Марии?

Мк 6:3

Не Он ли сын плотника? Не Мать ли Его называется Мариам?

Мф 13:55

Едва рождественские рассказы отложены как не имеющие ничего общего с историей, возникает вопрос: кем на самом деле были родители Иисуса? Что мы можем сказать о них с исторической точки зрения – и можем ли мы вообще хоть что-то о них сказать?

Некоторых удивит сама постановка вопроса – ибо они слишком долго считали мифологию историей. Всем известно: земного отца Иисуса звали Иосиф. В конце концов, разве мы не встречались с ним неоднократно – в произведениях христианского искусства, в рождественских вертепах, на праздничных открытках? Он столь знаком, что мы узнаем его с первого взгляда. Вот он идет в Вифлеем рядом с осликом, на котором восседает беременная Мария; вот он с решительным видом у яслей, держит посох в руках, оберегает жену и младенца, лежащего в колыбельке. И почти никто и никогда не подвергал сомнению ни достоверность этих изображений, ни то, что Иосиф – настоящее имя этого человека.

Если сказанное выше справедливо для Иосифа, то для Марии справедливо стократ. Ее образ преобладал в искусстве западного мира веками. Почти в каждой христианской церкви мира – ее изображения: и витражи, и прочие формы. Мы так привыкли к ее облику, что в истории люди не раз уверяли, будто она являлась им в видениях. Благодаря таким видениям существуют святыни в Фатиме и много где еще. Говорят, не так давно ее якобы видели над мостом в Чикаго, причем сообщения об этом вызвали многокилометровые пробки. О явлениях снят не один документальный фильм. Ватикан проводит специальные расследования, отделяя «истинные» явления от тех, что «недостаточно подкреплены документальными свидетельствами». Во всей истории христианства Мария значила намного больше, чем Иосиф, и мы удивимся, узнав, что в самых ранних книгах Нового Завета дело не всегда обстояло так. Ничто не сможет с такой же ясностью засвидетельствовать силу мифов, возникших вокруг имени Иисуса в период от его смерти до написания Евангелий, как исследование подробностей библейского рассказа о его родителях. И все же эти детали не подкрепляют мифы о его рождении, столь прочно вошедшие и в историю зарождающегося христианства, и в наши сердца. Вот почему, отклонив легенды о Рождестве как не имеющие отношения к истории, мы должны обратить внимание на историчность пары, которую, наряду с Иисусом, относим к Святому семейству.

И первое, что следует отметить: ни один из родителей не упомянут в доступных нам письменных документах вплоть до восьмого десятилетия нашей эры. Нет даже намека на то, будто хоть кто-то из них играл сколь-либо заметную роль в христианской традиции до 90-х годов I столетия. Во всем корпусе Павловых посланий, написанных не ранее 50 и не позже 64 года, нет ни одного упоминания о родителях Иисуса. О его происхождении Павел говорит лишь одно: Иисус родился «от женщины» и «под законом» (Гал 4:4). Слово, переведенное здесь как «женщина», не имеет в данном тексте ни малейших коннотаций со словом «девственница». В еврейских кругах того времени, как и в наши дни, девственность и материнство – это взаимоисключающие понятия. Ребенок просто не мог родиться от девственницы. Иными словами, в этом самом раннем тексте Павел говорит о происхождении Иисуса лишь одно: он появился на свет самым обычным образом, его родила женщина, как каждого из нас, и, кроме того, он родился под законом, как все евреи. Послание к Галатам было написано в начале 50-х годов нашей эры. Павел, по-видимому, и знать не знал о чудесном рождении Иисуса – просто эта традиция к тому времени еще не возникла. В том же Послании к Галатам он упоминает об Иакове, которого называли «братом Господним», и, следовательно, представление о вечном девстве Марии также было для него немыслимо (1:19). Несколько лет спустя, в середине или ближе к концу 50-х годов, Павел написал Послание к Римлянам, где впервые связал Иисуса с Давидом. Как раз тогда зародилась традиция рождения в Вифлееме, но для Павла она не предполагала никакого божественного отцовства. Он писал, что Иисус происходил «от семени Давидова по плоти» (Рим 1:3), но лишь для того, чтобы быть поставленным «Сыном Божиим в силе, по духу святости, в воскресении из мертвых» (Рим 1:4). Похоже, Павел не знал никаких других подробностей, связанных с родителями Иисуса, да и не интересовался ими.

Закономерный вопрос: есть ли у нас другие документы, более ранние, чем послания Павла, к которым мы могли бы обратиться за дополнительными сведениями? Ответ: есть две возможности, но точная датировка этих документов – все еще предмет споров у исследователей Нового Завета, и потому не вполне ясно, какой вес им следует придавать. Тем не менее они заслуживают отдельного упоминания. Первый из них – тот, который ученые именуют «источником Q» – это гипотетический текст, который до сих пор никто никогда не видел. О том, что он есть, предположили на основе исследования Евангелий от Матфея и Луки. Исследователи согласно утверждают: главным источником обоих Евангелий было Евангелие от Марка. Матфей взял от текста Марка примерно 90 %. Лука – меньше, примерно половину. Это означает, что ученые могут извлечь из текстов Матфея и Луки весь материал Марка – то есть все совпадающие элементы их Евангелий, – и затем изучить, как каждый использовал текст Марка и что именно добавил или изъял. Но стоит это сделать, и становится ясно: помимо Евангелия от Марка, и Матфей, и Лука опирались и на другой общий источник. В их Евангелиях есть отрывки, которых нет у Марка, но которые идентичны (или почти идентичны) по содержанию. Почти все ученые решили, что этот источник, ныне, по-видимому, утраченный, был письменным документом. Его назвали Q – сокращение от немецкого слова Quelle, «источник». Гипотеза об «источнике Q» – дар немецкой науки XIX века. Оказалось, что его содержанием были в первую очередь изречения Иисуса. Но даже если эта теория верна, остается проблема датировки. Нам известно лишь, что «источник Q» должен быть более ранним, чем Евангелия от Матфея и Луки, ведь оба на него опирались. Но Марк к нему явно не прибегал. Так может, «источник Q» возник позже Евангелия от Марка? Может быть. Но не исключено, что и напротив, предшествовал, а Марк о нем просто не знал. В «источнике Q» нет никаких повествований, в нем не упоминаются даже важнейшие моменты в жизни Иисуса – Распятие и Воскресение. Иные научные круги, тот же «Семинар Иисуса» (группа ученых, посвятивших себя поискам исторического Иисуса), весьма склонны присваивать ему как можно более раннюю дату, вплоть до 50-х годов I века. Но нам незачем вдаваться в споры по этому поводу. Важно лишь отметить: независимо от датировки, «источник Q» не приводит никаких сведений о родителях Иисуса, даже их имен[12].

Павел, по-видимому, и знать не знал о чудесном рождении Иисуса

Единственный другой христианский источник, который, по мнению ряда ученых, был написан прежде канонических Евангелий – это Евангелие Фомы. Обнаруженное в XX веке в пещере в Египте, у местечка Наг-Хаммади, Евангелие Фомы состоит из одной главы и тоже представляет собой собрание изречений Иисуса без повествовательных вставок. Там нет ни рождественских рассказов, ни сцен Распятия и Воскресения, ни историй о чудесах. Независимо от датировки Евангелие Фомы не сообщает нам ничего ни о семье, ни о происхождении Иисуса[13]. Что же до более поздних Евангелий, их сведения о родителях Иисуса стоят на весьма шатком историческом основании.

В Евангелии от Марка – втором и последнем из новозаветных источников, написанных прежде, чем рождественские рассказы вошли в христианскую традицию, – о появлении Иисуса на свет не сказано ничего. Трудно представить, чтобы Марк намеренно опустил такую историю, знай он ее. А то, что он на самом деле говорит о семье Иисуса, лишь подтверждает: он и не слышал ни о каких легендах, связанных с его происхождением. Марк упоминает семью Иисуса дважды и в обоих случаях выставляет ее в самом невыгодном свете (3:31–35, 6:1–4). Марк предполагает, что семья Иисуса состояла из матери, четырех братьев (Иакова, Иосии, Иуды и Симона) и по крайней мере двух сестер (которые не названы по имени, однако слово «сестра» используется во множественном числе). Отец не упомянут ни разу. Родные Иисуса в рассказе Марка обеспокоены его психическим здоровьем и тем, как его странности отразятся на их положении в обществе. «Когда Его близкие услышали об этом [о том, что Иисус открыто проповедует], они пришли, чтобы силой Его увести, решив, что Он сошел с ума» (3:21, перевод «Радостная весть»). Тогда же книжники обвиняли его в одержимости бесами (стих 22). Иисус, по словам Марка, резко отвергает вмешательство родных в свою жизнь и, по сути дела, во всеуслышание отказывается от матери и братьев, утверждая, что единственные мать и братья, которых он признает, – те, кто исполняет волю Божью. Такой ли реакции ожидать от матери, которой ангел с небес принес весть о том, что ей предстоит родить божественное дитя? Эти пассажи просто не согласовать ни с ангельской вестью, ни с божественными обетованиями касательно будущей жизни «Сына Божьего» и «Сына Всевышнего».

Даже имя матери Иисуса, Мария, упомянуто у Марка лишь однажды. Более того, это единственное упоминание ее имени в христианских письменных источниках вплоть до 90-х годов, и оно вложено в уста безымянного человека из враждебной толпы, которую, по словам Марка, удивила и разгневала проповедь Иисуса в местной синагоге. В данном эпизоде собравшиеся задаются вопросом, откуда у этого местного юноши такие необычайные познания, и тут кто-то из толпы выкрикивает: «Не Он ли плотник, сын Марии?» (6:3). Марк передает это замечание как заведомо грубое и оскорбительное. Взрослого еврея никогда не называли «сыном матери» – если только не желали сказать, что настоящий отец Иисуса либо неизвестен, либо его отцовство сомнительно. Это выражение содержит ту же коннотацию, что и наше слово «ублюдок»! Марк должен был отдавать себе в этом отчет, когда писал свой пассаж.

Перед нами разворачивается фактическая подоплека истории Иисуса, и мы можем наблюдать развитие традиции, не опасаясь, что, разоблачая детали одну за другой, подвергаем сомнению установленную истину. Никакой истины о семье и рождении Иисуса не существует. Скорее, мы выявляем то, что прирастили к описанию его жизни, когда эти «добавки» проникли в возникающую традицию.

Иосиф – имя земного отца Иисуса – впервые появляется у Матфея в середине 90-х годов. Как только идея непорочного зачатия стала частью традиции, возникла потребность в мужской фигуре, призванной защитить и «принять под крыло» беременную Марию в жестоком патриархальном обществе.

В истории Рождества у Матфея главную роль играет именно Иосиф. Мария в этой драме – не более чем статист, просто «дева», обрученная с Иосифом. Прежде чем они сочетались браком, пишет Матфей, обнаружилось, что Мария «имеет во чреве» (1:18). Матфей добавляет слова «от Духа Святого»[14], однако из остальной части его рассказа явно следует, что более раннее предположение содержало намек на некий скандал. Матфей описывает Иосифа как мужа «праведного» (1:19), который не желает обречь невесту на позор, объявив о ее беременности публично, и потому решает негласно разорвать помолвку. Тогда-то Иосифу и было первое из серии сонных видений – неотъемлемая часть драмы толкований, созданной Матфеем. Безымянный ангел, явившись Иосифу во сне, сообщает тому, что, во-первых, ребенок зачат не от другого мужчины, а от Духа Святого; во-вторых, что ребенка следует наречь Иисусом, и, в-третьих, что его рождение есть исполнение пророчества Исаии (Мф 1:20–23). Лишь тогда Иосиф, повинуясь полученному откровению, берет Марию в жены и принимает ее ребенка под свое покровительство. Символ этого покровительства – в том, что Иосиф нарекает младенца именем, которое открыл ему ангел.

Взрослого еврея никогда не называли «сыном матери»

Именно тогда в христианскую историю и вошла легенда о непорочном зачатии. Судя по всему, этот красивый, но явно вымышленный рассказ – творение самого Матфея. Матфей даже стремится найти для него обоснование в еврейской истории, что вообще присуще его стилю. По его словам, беременность Марии стала исполнением пророчеств Писания. Как библейское обоснование чуда он приводит греческий перевод Книги пророка Исаии, однако его попытка вызывала и вызывает множество проблем. Во-первых, слова «дева» нет в исходном еврейском тексте Ис 7:14. Во-вторых, текст Исаии на иврите подразумевает не то, что дева «во чреве приимет», как его цитирует Матфей, но что молодая женщина уже «зачала». Для меня уже одно это означает, что она не девственница! В-третьих, молодая женщина с ребенком у Исаии должна стать знамением дальнейшего существования Иудейского царства, в тот момент осажденного объединенными войсками Северного (Израильского) царства и Сирии, которые пытались силой увлечь царя Иудейского на совместную войну против ассирийцев. Исаия дает это знамение, чтобы успокоить царя Иудеи, – а тот боится, что его собственное царство падет под натиском двух царей. Вряд ли в условиях кризиса знамение от Бога, которому суждено исполниться не ранее чем восемь веков спустя, имело бы хоть какое-то реальное значение!

Меня удивляет, как эти непоследовательные, порой почти бессвязные толкования сначала стали восприниматься в прямом смысле, а потом оказали столь сильное влияние на христианскую мысль. Использование текста Исаии само по себе было немалой натяжкой, и Матфей явно должен был отдавать себе в этом отчет. Еще еврейские авторы II века указывали на это христианским вождям, но без особого успеха[15]. Решение уже было принято, и никаким фактам не позволялось встать на пути развивавшихся христианских институтов. Но если мы хотим распутать этот клубок – что я считаю совершенно необходимым и чем христианские ученые занимаются вот уже почти 200 лет, – то следует признать, что даже изначально рождественская легенда не имела под собой никакой реальной основы и должна была служить иной цели. Вероятно, она возникла, чтобы скрыть ряд уязвимых мест христианской истории. Не исключено, что в дополнение к уже упомянутому грубому замечанию у Марка ходили разные слухи о настоящем отце Иисуса. Отголоски тайного скандала проступают во многих местах Нового Завета. Так, у Луки, в гимне, известном как Magnificat («Величит душа Моя Господа…») Мария говорит, что «обратил Он [Бог] взгляд на ничтожную слугу Свою»[16] (Лк 1:48). Не намек ли это на скандал? В ту пору для женщины не было большего позора, нежели беременность вне брака. У Иоанна толпа заявляет Иисусу: «Мы не были рождены в блуде» (Ин 8:41). Еще один намек? Ведь из данного замечания со всей очевидностью следует, что для них сам Иисус был «рожден в блуде»! Эти пассажи, разумеется, наводят ученых на размышления. Но вне зависимости от того, можем ли мы выявить подлинные причины появления легенды о непорочном зачатии или нет, надо по крайней мере признать: они не были частью изначального предания об Иисусе. Скорее это более поздние толкования традиции, куда вошли символы, которые никогда не предназначались для восприятия в прямом смысле. В античном мире чудесные рождения были обычным приемом, призванным объяснить необычные качества вождя.

Вместе с тем, как только девственное рождение вошло в традицию, сюжет драмы потребовал земного отца – в патриархальном обществе без него не обойтись. Так непорочное зачатие и земной отец появляются в традиции одновременно. Не будь девственного рождения, не был бы создан и персонаж по имени Иосиф. Я намеренно использую слово «создан»: я уверен, что его образ возник именно так. Иосиф ни разу не появляется в евангельском повествовании вне рассказов о Рождестве[17]. Есть, однако, интересная и, на мой взгляд, весьма красноречивая правка, внесенная Матфеем в рассказ Марка о семье Иисуса, смущенной его поведением и пришедшей забрать его домой. У Марка некий человек из толпы кричит: «Не Он ли плотник, сын Марии?» Матфей, явно имевший перед собой текст Марка, столкнулся с проблемой, ведь он уже создал историю Рождества, в которой был Иосиф. И он отредактировал данный фрагмент диалога, изменив слова Марка так существенно, что устраняет все следы скандала и в то же время упоминает Иосифа. Текст Матфея звучит так: «Не Он ли сын плотника? Не Мать ли Его называется Мариам?» (Мф 13:55). И вот эта одна-единственная фраза Матфея, переписавшего Евангелие от Марка, породила традиционное представление об Иосифе как о плотнике. Матфей сглаживает текст Марка – и приводит его в лад с введенной им самим темой чудесного рождения.

Я не верю, будто человек по имени Иосиф – земной отец и защитник Иисуса – когда-либо существовал. Тексты, рассмотренные нами, подтверждают это мнение. Иосиф – персонаж мифологический от начала до конца, и он создан автором текста, названного нами Евангелием от Матфея.

Еще одним веским аргументом в пользу этого утверждения служит то, как именно Матфей рисует образ Иосифа[18]. Единственные во всей Библии биографические детали, связанные с Иосифом, содержатся в рассказе о Рождестве. Выделим три самых важных момента. Во-первых, у Иосифа есть отец по имени Иаков. Во-вторых, Бог, как кажется, общается с Иосифом только через сны (приводятся четыре таких откровения: 1:20, 2:13, 2:19, 2:22). В-третьих, роль Иосифа в драме спасения – спасти обетованное дитя от смерти, взяв его с собой в Египет (2:13–15). Каждая из этих деталей, безусловно, была знакома евреям, читавшим Матфея и прекрасно знавшим историю патриарха Иосифа из Книги Бытия (главы 37–50). У «того» Иосифа тоже был отец по имени Иаков (Быт 35:24). «Тот» Иосиф тоже был тесно связан со сновидениями (Быт 37:5, 9, 19; 40:5 и сл., 16 и сл.; 41:1–36) и более того, достиг высшей власти в Египте как искусный толкователь снов (Быт 41:38). Роль Иосифа в драме спасения состояла в том, чтобы спасти избранный народ от голодной смерти, уведя его в Египет (Быт 45:1–15). Эти биографические связи едва ли случайны. Они слишком очевидны и искусственны, чтобы служить историческим свидетельством. Речь идет лишь о еще одной попытке привить Иисуса к древу библейского эпоса, который формировал мифологическое самосознание еврейского народа.

Не будь девственного рождения, не был бы создан и персонаж по имени Иосиф

Есть и еще одна, последняя причина, по которой имя Иосифа имело такое значение в истории Иисуса. После царствования Соломона еврейский народ разделился на два царства: Северное, которое в период политического раскола звалось Израилем, а во времена Нового Завета – Галилеей, и Южное – это царство Иуды во времена раскола и Иудея в Новом Завете. Этот раздел в истории евреев был настолько глубоким, а порожденная им враждебность – такой устойчивой, что еврейские рассказчики поместили его истоки в своей предыстории, представив патриарха Иакова, основателя нации, имевшим двух главных жен: Лию, мать Иуды, чье колено господствовало в Южном царстве, и Рахиль, мать Иосифа, чьи колена (Ефрем и Манассия) властвовали в Северном. Если Иисус, живший в I веке нашей эры, хотел по праву претендовать на титул Мессии, он был обязан примирить эти две фракции. Матфей достигает этой цели сначала при помощи генеалогии (1:1–17), связав жизнь Иисуса – по сути, его ДНК, – с династией царя Давида, то есть, с точки зрения генетики и родословной, с коленом Иуды. Затем он дает Иисусу земного отца по имени Иосиф (Мф 1:16), чья жизнь выстроена по образцу патриарха Иосифа из Книги Бытия, и тем увязывает свое толкование Иисуса с другим ответвлением еврейской истории – коленами Иосифа. Прием довольно остроумный, но не имеющий ничего общего с реальной историей. Не думаю, будто кто-то, в том числе и авторы Нового Завета, знали, кем был отец Иисуса. Марк вообще о нем не упоминает. Матфей и Лука утверждают, что его настоящим отцом был Дух Святой. Иоанн, чье творение часто называют четвертым Евангелием, опускает удивительную историю рождения Иисуса, но дважды называет его сыном Иосифа (Ин 1:45, 6:42).

И вот причина, по которой Иосиф во всей христианской истории оставался в тени: он изначально был литературным персонажем, созданным из мифов, что накопились в ходе толкований. Вопросы становятся глубже, а сюжет – все запутанней. Мы отвергаем идею о том, что Иисус родился в Вифлееме. Затем – идею девственного рождения, как чистую фантазию. Затем показываем, что персонаж, которого обычно считают земным отцом Иисуса – не историческая личность, а легко распознаваемый литературный прием.

И теперь, сделав вывод о том, что Иосиф – создание Матфея, обратим внимание на Марию. Как уже отмечалось, ее имя появляется в одном-единственном стихе у Марка, причем ее поведение по отношению к Иисусу в этом Евангелии представлено в негативном свете. И перед нами еще более тревожащий вопрос: была ли в истории Мария, мать Иисуса? Да, конечно, у человека по имени Иисус мать, безусловно, была. И по крайней мере он сам – не говоря уже о других его родственниках – хорошо ее знал. Но правда ли ее звали Марией? Этот вопрос остается открытым, а ее образ девственницы – не что иное, как итог более позднего развития традиции. Когда Марк, писавший десятилетием раньше, ввел в повествование мать Иисуса, не называя ее по имени, он упоминал: помимо Иисуса, она была матерью еще четырех сыновей и по меньшей мере двух безымянных дочерей (6:3). Едва ли мать семерых детей могла быть девственницей в глазах Марка! Судя по всему, создание этой легенды следует приписать Матфею.

Примерно в конце 90-х годов или, возможно, даже в начале II столетия Лука пишет свое Евангелие и привносит в историю о девственном рождении множество новых деталей. Кроме того, у него характер Марии развит намного полнее, чем в линейной истории Матфея. У Луки мать Иисуса объята страхом при мысли о предначертанной ей роли (Лк 1:29). Мария, по словам Луки, приходится родственницей Елисавете, матери Иоанна Крестителя (Лк 1:36). Она же поет гимн, получивший название Magnificat (Лк 1:46–55), и слагает слова о божественных знамениях в сердце своем (Лк 2:19). Она идет с двенадцатилетним Иисусом в Иерусалим на праздник Пасхи (Лк 2:41). (Тут можно задаться вопросом, не идет ли речь о прообразе более поздней церемонии бар-мицва[19].) В том же рассказе она упрекает Иисуса, когда он остается в храме после ее отъезда (Лк 2:48). Затем ее имя исчезает из повествования. Во всем корпусе Луки Мария упомянута еще лишь один раз, в Книге Деяний (Деян 1:14): она пребывала вместе с апостолами в горнице в день Пятидесятницы. Ни в одном из трех первых Евангелий не сказано, что она присутствовала при Распятии.

Одна из вышеупомянутых ссылок у Луки поднимает, по крайней мере, для меня, вопрос об историчности имени «Мария». Лука говорит о Елисавете, матери Иоанна Крестителя, как о «родственнице» Марии. В английской Библии короля Иакова это слово переведено как «кузина», и хотя степень родства не уточняется (1:36), предположение, что Иоанн Креститель и Иисус – троюродные братья, вытекает из этого единственного текста у Луки. У меня вызывает подозрение то, что имя Елисавета, на иврите Элишева, появляется только однажды во всей Библии – так звали жену Аарона, брата Моисея. Теперь обратим внимание: Лука представляет Елисавету как одну «из дочерей Аароновых» (1:5). Очевидно, что он имел в виду Аарона и Моисея, когда писал свое Евангелие. Вспомним также: у Моисея была сестра по имени Мариам: она играет очень важную роль в истории Моисея, охраняет его при рождении (Исх 2:4) и ликует вместе с ним при переходе Красного моря (Исх 15:2 и сл.). Еврейское имя «Мариам» соответствует нашему «Мария». Может быть, создавая семью Иисуса, Лука взял семью Моисея за образец? Этим вопросом, по крайней мере, стоит задаться: мы знаем, что он заложил историю Авраама и Сарры в основу рассказа о родителях Иоанна Крестителя (Захарии и Елисавете). Кроме того, в истории Рождества у Луки встречаются и другие отголоски, связанные с Марией и заимствованные у различных персонажей из еврейской Библии, прежде всего из Книги Бытия[20].

И перед нами еще более тревожащий вопрос: была ли в истории Мария, мать Иисуса?

Только в четвертом Евангелии говорится о том, что мать Иисуса присутствовала при Распятии. Цель Иоанна, поместившего ее туда – дать возможность Иисусу вверить ее заботам ученика, «которого Он любил» и который отныне должен стать ей «сыном» (Ин 19:25–26). Это Евангелие всегда выставляет любимого ученика в героическом свете, и ни один библеист не считает данный эпизод историческим воспоминанием. И широко распространенное в католическом благочестии представление о матери Иисуса, оплакивающей его у креста или держащей на руках мертвое тело сына – не более чем чистой воды фантазия. Оно подходит для фильма, но не для исторического труда.

В Евангелии от Иоанна есть еще только одно упоминание о Марии, и его никак не назвать лестным. Оно появляется в предании о свадьбе в Кане Галилейской (2:1–11). Здесь текст Иоанна входит в разительное противоречие с благочестивой традицией, окружающей образ девы в истории. Иисус укоряет мать за попытку ускорить события, обращаясь к ней со словами: «Что Мне и Тебе, женщина? Еще не пришел час Мой».

Люди нередко поражаются, осознав, что на этом и кончаются сведения о матери Иисуса во всем Новом Завете. Они не только скудны – порой они связаны с враждебностью и отторжением. Едва ли не все положительные элементы христианской традиции, связанные с библейским образом Марии, содержатся в рассказах о Рождестве, которые уже почти никто не воспринимает как исторические. А смущающие рассказы о матери Иисуса отцы Церкви либо игнорировали, либо давали им иное, «творческое» толкование. И все же Мария идет сквозь века – во многом благодаря постоянно расширяющейся и насыщенной чудесами мифологии. Сперва она становится вечной девственницей – до родов, во время родов и даже после родов. Затем ее полностью лишают земного облика, приписывают ей непорочное зачатие и телесное вознесение на небеса после смерти. Однако ни один из этих рассказов о Марии даже не претендует на какую-либо историческую основу[21].

Древо нашей истории веры, понимаемой в прямом смысле, начинает сотрясаться, как только берешься за поиск реальных исторических данных, подтверждающих ее притязания. Стоит лишь отвергнуть легенды о Рождестве как не имевшие места в истории – и образы обоих предполагаемых родителей Иисуса меркнут. Эти легенды обладали огромной эмоциональной силой в развивающейся традиции, но не имеют под собой никакого фактического основания. Утверждать обратное – значит не только поддаться иллюзии, но и игнорировать все, что мы сейчас знаем о библейской науке. Поэтому мы отклоним их как чистую мифологию. Лишь тогда исторический Иисус начнет постепенно проникать в наш кругозор, и мы заметим его человеческую сторону.

Нашим привычным религиозным играм в притворство пришел конец. Мы не можем больше прятать голову в песок, скрываясь от реального мира. Но на руинах мы отыщем знаки, а они позволят нам лучше понять того, на кого мы возложили это тяжкое бремя традиции. И еще спросим: что же такого в нем было? Почему миф о нем так расцвел? Этот вопрос возникает снова и снова, требуя ответа.

4 Историчность двенадцати апостолов

Но вы те, которые пребыли со Мною в испытаниях Моих; и Я завещаю вам, как завещал Мне Отец Мой, Царство, чтобы вы ели и пили за трапезою Моею в Царстве Моем. И сядете вы на престолах и будете судить двенадцать колен Израилевых.

Лк 22:28–30

Вы когда-нибудь задавались вопросом: кто именно входил в группу ближайших учеников исторического Иисуса? Принято считать, что их было двенадцать и все были мужчинами – традиция, на которую ссылался не кто иной, как папа Иоанн Павел II, отстаивая правило, по которому духовенство в Римско-Католической Церкви может быть исключительно мужского пола. Имена учеников приведены в ряде мест Нового Завета, хотя в том, что касается состава Двенадцати, эти тексты расходятся. Кроме того, первые три Евангелия приводят довольно стилизованный рассказ об избрании Двенадцати, которого в четвертом Евангелии нет.

Если эта группа и правда стояла у истоков христианской Церкви, как столетиями уверяли духовные лидеры, то поражает, сколь мало христиане о них знают. Люди, свято уверенные, что апостолов было именно двенадцать и что это реальное, сакральное число, не могут назвать имена этих апостолов, даже если бы от этого зависела их собственная жизнь! Да у нас проще отыскать того, кто сможет ответить, как зовут оленей Санта-Клауса! А вы не думали о том, почему мы так часто приписываем чему-либо огромную важность, но не подтверждаем ее делами? Многие политики полагают, что десять заповедей значимы, но не в состоянии их перечислить. Евангелисты утверждают, что Библия – слово Божие, однако, судя по их речам, лишь очень немногие из них с нею знакомы. Церковь заявляет, будто следует вере и свидетельству апостолов Иисуса, – но мы не можем даже сказать, кем были эти апостолы. На самом деле то, что мы говорим и то, как мы поступаем, – две разные вещи, и наша религия устроена так, что зачастую скрывает это даже от нас самих.

Итак, позвольте мне сосредоточить внимание на двенадцати апостолах, проследив состав данной группы во всех четырех Евангелиях. Возможно, рядовой читатель и не захочет знать больше, но это весьма важно для развития моего тезиса. Даже просто перечислить имена – и то невозможно! Я уже говорил, Евангелия в этом расходятся. Готовьтесь: мы откроем, что даже «Двенадцать» – реальность скорее символическая, нежели действительная.

Ассоциация Иисуса с группой из двенадцати учеников входит в традицию довольно рано. Так, уже в середине 50-х годов Павел в Послании к Коринфянам называет две главные вещи, которые были им «приняты». Во-первых, это детали Тайной Вечери (1 Кор 11:23–26), а во-вторых, хроника последних событий в жизни Иисуса (1 Кор 15:3–8). Именно в рассказе о последних днях Иисуса Павел вводит в христианскую историю идею «Двенадцати». Воскресший Иисус, по словам Павла, явился нескольким свидетелям: сначала Кифе (или Петру), а затем «двенадцати», как если бы выражение «Петр и Двенадцать» уже стало общепринятым. Разумеется, из Евангелий со всей очевидностью следует, что Петр был одним из Двенадцати – по сути, их лидером в глазах Павла. Слово «Кифа» – арамейское и означает «камень», что соответствует греческому слову petros – отсюда наше имя «Петр». На самом деле Кифа – прозвище, чем-то похожее на современное «Рокки». Оно стало прилагаться к человеку, чье настоящее имя было Симон, отчего этого персонажа часто называют Симон Петр – то есть «Симон Камень». Из Евангелий складывается впечатление, что именно Петр стал тем самым камнем, на котором была построена христианская Церковь.

Церковь заявляет, будто следует вере и свидетельству апостолов Иисуса, – но мы не можем даже сказать, кем были эти апостолы

Довольно любопытно: Павел дает нам самую раннюю ссылку на «Двенадцать» как синоним для группы учеников, но ни разу не называет их имен. В Послании к Галатам он рассказывает о встрече с Петром спустя несколько лет после обращения. Павел говорит, что до этой встречи и не пытался вступить в общение с теми, «которые были раньше меня апостолами». И здесь нас снова ждет проблема. «Двенадцать» и «апостолы» – это вообще одна и та же группа? Для Павла, видимо, нет. Он причисляет к апостолам «Иакова, брата Господня», однако ни в одном библейском рассказе этот Иаков не назван одним из «Двенадцати». Сам Павел без стеснений постоянно отстаивает свое право именоваться апостолом. В 1 Кор 15:5 он ссылается на «Двенадцать» как на единую отдельную группу, однако всего двумя стихами ниже, в 1 Кор 15:7, он особо выделяет «апостолов», тем самым давая понять, что видит в них иную группу. Традиция смешала обе группы, но мы не увидим такого смешения, внимательно прочитав послания Павла.

Намного позже, в Книге Деяний (написанной примерно в 95–100 гг.), Лука говорит: когда Павел приехал в Иерусалим, «он пытался пристать к ученикам. Но все боялись его, не веря, что он ученик» (Деян 9:26). По-видимому, когда Лука писал свою книгу, слово «ученик» означало для него просто последователя Иисуса. Из контекста следует, что эта группа значительно шире той, которую он ранее назвал «Двенадцатью». Затем, описывая другую встречу лидеров христианского движения с Павлом в Иерусалиме (Деян 15:1–35), Лука называет их «апостолы и пресвитеры». Судя по всему, «Двенадцать» к тому времени уже не играли сколь-либо важной руководящей роли. Смысл приведенного анализа в том, чтобы показать: хотя представление о «Двенадцати», возможно, и было ранним, но их точный состав из этих ссылок не ясен и, судя по всему, не особенно существен.

Стоит обратиться к Евангелиям, и все усложнится. Евангелие от Марка, самое раннее, впервые дает нам имена Двенадцати и приводит драматический рассказ об их избрании (3:13–19). Список Марка содержит некоторые интригующие сведения. Симон не просто назван первым: Марк добавляет, что сам Иисус дал ему прозвище «Петр». За ним следуют Иаков Зеведеев (то есть сын Зеведея) и его брат Иоанн. Марк говорит, что Иисус назвал обоих сыновей Зеведея «Боанергос», то есть «сыны грома»[22]. Затем он приводит другие имена, не дав нам никаких биографических подробностей. Следующие четверо – Андрей, Филипп, Варфоломей и Матфей. (Еще раньше Марк указал Андрея как брата Симона и предположил, что эти двое братьев, как и сыновья Зеведея, были рыбаками и вместе ловили рыбу, когда откликнулись на призыв Иисуса и последовали за ним. Иисус, как сказано в тексте, обещал сделать их «ловцами людей» [Мк 1:16–20].) Продолжая список, Марк упоминает Фому, Иакова, сына Алфеева (названного так, по-видимому, для того чтобы отличить его от другого Иакова, сына Зеведея), Фаддея и Симона по прозвищу «Кананит».

Некоторые комментаторы, в том числе Иероним, видели в этом прозвище указание на то, что Симон был родом из деревни Кана, – того самого места в Галилее, где, согласно четвертому Евангелию, Иисус присутствовал на свадьбе в начале своего общественного служения (Ин 2)[23]. Однако эта идентификация сегодня считается маловероятной. Другие пытались отождествить слово «Кананит» с жителями земли Ханаанской – то есть населением той страны, которая, как верили израильтяне, была обещана им, иными словами, их врагами, принявшими на себя главный удар при вторжении Иисуса Навина (Ис Нав 5). Если это верно, то Симон должен был быть язычником. Однако и это толкование ныне рассматривается как малоправдоподобное. Лучшая из гипотез на сегодняшний день – та, согласно которой прозвище «Кананит» происходит от слова Qan’ana. Так называли сторонников революционного движения, позднее известного как «зилоты». Лука явно соглашается с таким определением: в своем списке он опускает слово «Кананит», использованное у Марка, и заменяет его словом «зилот». Это могло служить намеком на то, что у группы галилейских сторонников Иисуса имелись определенные связи или отношения с революционным движением, которое, в конечном счете, привело к войне, вспыхнувшей в Галилее в 66 году, приведшей к разрушению Иерусалима в 70-м и закончившейся, по словам Иосифа Флавия[24], самоубийством последних выживших бойцов еврейского сопротивления в крепости Масада (73 г.) Отметим лишь, что Евангелие от Марка было написано, по всей вероятности, вскоре после разрушения Иерусалима, и не исключено, что он хотел приглушить эту связь с зилотами. В любом случае, Симон Кананит стоит одиннадцатым в списке Марка.

«Двенадцать» и «апостолы» – это вообще одна и та же группа?

Двенадцатый ученик, Иуда Искариот, отождествляется с тем, «который и предал Его». Обратите внимание: именно здесь в христианской традиции впервые появляется идея о том, что один из «Двенадцати» – предатель. Павел, писавший намного раньше, как мы уже отмечали, ничего не знает о предательстве одного из учеников: да, он упоминает сам акт предательства в Первом послании к Коринфянам как средство датировки, но ни разу не связывает это действо с одним из Двенадцати (11:23–26). Когда Марк описывает историю предательства в саду Гефсиманском, он говорит: в полночь «приходит Иуда, один из Двенадцати, и с ним большая толпа с мечами и кольями, от первосвященников и книжников и старейшин» (Мк 14:43–50). При помощи заранее условленного знака (поцелуя) Иуда должен был указать стражам на Иисуса, чтобы те могли схватить его и увести – что он и делает, сопровождая свой поступок словом «Равви» или «Учитель». Затем, по словам Марка, «один из стоявших тут», не отождествленный прямо с кем-либо из учеников, «выхватив меч, ударил раба первосвященника и отсек ему ухо». Следом за этой сценой насилия, как предполагает Марк, Иисуса отвели к первосвященнику. После Марка традиция «Двенадцати», по-видимому, начинает разрастаться.

Мы знаем: Матфей основывал свое Евангелие на тексте Марка, и те места, где Матфей этот текст изменил, позволят увидеть многое в ином свете. Как только мы задаемся вопросом, почему Матфей изменил, убрал или добавил ту или иную деталь, перед нами открывается волнующая перспектива заглянуть в его внутренний мир. Но сосредоточим наше внимание только на том, как Матфей понимал роль Двенадцати и кто вошел в их список, и обратимся к его рассказу о том, как Иисус избирал группу учеников.

Марк говорил, что Иисус выбрал Двенадцать, «чтобы были с Ним, и чтобы посылать их проповедовать, и иметь им власть изгонять бесов» (Мк 3:14–15). Матфей слегка изменяет поручение: «Он дал им власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их и исцелять всякую болезнь и всякую немощь» (Мф 10:1). Затем он перечисляет апостолов. Первым идет «Симон, называемый Петром». В отличие от Марка, Матфей не уточняет, что прозвище тому дал Иисус. Андрей, брат Симона, следует перед сыновьями Зеведея. Иаков и Иоанн не описываются как «Боанергос» – опять же, в отличие от текста Марка. Фома и Матфей идут в обратном порядке. Матфей назван как «мытарь»: в дальнейшем это привело к отождествлению его образа с Левием, о котором впервые поведал Марк, но чье имя изменено в Евангелии от Матфея (Мк 2:13–14: ср. Мф 9:9). Туман сгущается. Марк называет Левия сыном Алфеевым; Матфей именует так Иакова. Возможно, Левий – брат Иакова. Возможно, Левий – иной вариант имени Иакова. Возможно, было несколько сыновей Алфеевых. Вариантам толкований нет числа. Матфей завершает список без каких-либо других изменений.

Переходим к Луке. Путаница все больше. Если внимательно изучить Евангелие от Луки, мы увидим: он пишет на основе текста Марка, но не следует ему так строго, как Матфей. Сравнивая повествование об избрании Двенадцати с двумя другими Евангелиями, мы обнаружим ряд вариаций. Лука добавляет к рассказу Марка, что Иисус поднялся на гору, но не для того, чтобы призвать к ученичеству тех, кого он хотел, а скорее ради молитвы (ср.: Мк 3:13 и Лк 6:12). Только проведя там всю ночь в молитве, он избирает Двенадцать, которых, как добавляет Лука, он «и наименовал апостолами» (Лк 6:13). Определение Двенадцати как «апостолов» теперь уже окончательно закреплено, но следует помнить: Лука писал примерно через тридцать пять, а может, и через сорок пять лет после того, как Павел разделил «учеников» и «апостолов» на две отдельные группы (1 Кор 15). Затем Лука перечисляет их по именам. Сначала он следует порядку Матфея, связывает Петра с Андреем и ставит обоих перед Иаковом и Иоанном; последние у него не обозначены ни как «Боанергос», ни как сыновья Зеведея. Потом он переходит к порядку Марка, ставит Матфея перед Фомой и копирует заимствованную у Марка историю Левия, – но, в отличие от Матфея, не меняет его имени (Лк 5:27–32). Он совершенно не упоминает Фаддея и сразу переходит к Симону, который прямо назван «Зилот». Наконец Лука добавляет еще одного ученика вместо Фаддея, Иуду Иаковлева (не путать с Искариотом), и завершает свой список Иудой Искариотом, «который сделался предателем» (Лк 6:16).

Иными словами, в списке Луки нет Фаддея, но есть два Иуды, один из которых носит прозвище «Искариот». По-видимому, оно призвано описать характер второго Иуды: по самому вероятному предположению, оно происходит от слова sicarios – «политический убийца». Оно может указывать и на то, что зилоты, принимавшие участие в войне против Рима, назывались sicari. Лука приводит еще один список учеников во второй части своего труда, которую мы называем Деяниями Апостолов, или просто Деяниями. Здесь их порядок слегка изменен: Андрей следует в списке четвертым, о его родстве с Петром не упоминается, Фома идет на шестом месте, а не на восьмом, как в Евангелии. В остальном порядок тот же самый.

Перейдя к четвертому Евангелию, мы найдем там всего три ссылки на Двенадцать – две из них встречаются в главе 6 (стихи 67 и 71), и еще одна в главе 20 (стих 24). Однако у Иоанна нет законченного списка Двенадцати. Чтобы внести еще большую неразбериху, Иоанн рассказывает о человеке по имени Нафанаил (1:43–51): тот явно принадлежит к внутреннему кругу последователей Иисуса, но его имя не появляется ни в одном из более ранних списков. Ближе всего Иоанн подходит к перечислению группы учеников в главе 21 (стих 2), но там всего семь имен, включая Нафанаила. У Иоанна среди учеников также упомянут некий Иуда «не Искариот» (14:22), что, по-видимому, подкрепляет версию списка Луки. Наконец, Иоанн говорит: Андрей и другой, не названный по имени ученик Иоанна Крестителя были первыми, кого призвал Иисус. Затем Андрей находит Петра – иными словами, именно он приводит Петра в группу учеников. И только Иоанн дает нам подробности о Филиппе и Фоме. Филипп, как и Андрей с Петром, был родом из Вифсаиды, говорит Иоанн и добавляет, что Филипп привел с собой Нафанаила. В Евангелии от Иоанна именно у Филиппа Иисус спрашивает: «Где бы нам купить хлебов, чтобы они поели?», подготавливая, таким образом, почву для рассказа о насыщении пяти тысяч (Ин 6:5 и сл.), – на что Филипп педантично отвечает: «На двести динариев не достать для них хлебов, чтобы каждый получил хотя бы немного». Точно так же Иоанн выводит из тумана безвестности Фому, называя его «неверующим», – выражение, прочно вошедшее в наш секулярный язык (20:24–29). Фома появляется на короткое время в тексте Иоанна еще трижды (11:16, 14:5, 21:2), причем последний эпизод содержится в главе 21, которая теперь считается позднейшим приложением к Евангелию от Иоанна: в ней описано, как Иисус явился ученикам в Галилее после Распятия. Здесь Иоанн упоминает только Петра, Фому (которого он теперь называет «Близнец»), Нафанаила, сыновей Зеведеевых и еще двоих учеников, не названных по имени. Кажется, число «двенадцать» утратило свое значение, и особенно примечательно отсутствие среди них Андрея.

Разумеется, имена «большой четверки» – Петр, Андрей, Иаков и Иоанн – возникают в текстах Евангелий снова и снова. Трое из них – Петр, Иаков и Иоанн – присутствуют при преображении Иисуса и в Гефсиманском саду. Андрей нередко появляется вместе с этими главными учениками, и пусть его роль при этом довольно обычна и не содержит ничего примечательного, она становится выражением благодати. Когда четверка сокращается до тройки, всегда устраняется именно Андрей.

Факт остается фактом: наш анализ подходит к концу, и у нас нет ни малейших деталей о жизни почти половины из тех людей, которые, как утверждается, были ближайшими последователями Иисуса из Назарета. Среди них Варфоломей, Матфей (да, его отождествляют с мытарем, упомянутым в Евангелии от Матфея, но, может быть, это неверно), Иаков Алфеев, Симон (нам известно лишь его прозвище «Кананит» или «Зилот»), Фаддей и Иуда «не Искариот».

Из двенадцати учеников в Евангелиях больше всего подробностей относится не к Петру, а к ученику, представленному антигероем истории Страстей. Мне уже приходилось немало писать об Иуде Искариоте в других книгах, но для полноты картины я должен заострить на нем внимание и здесь[25].

Чем больше мы узнаем об Иуде Искариоте из Евангелий, тем меньше он похож на исторического персонажа, и теперь я склонен думать, что он на самом деле никогда и не существовал. Исследование привело меня к выводу о том, что Иуда, как и Иосиф, – искусственно созданный образ, изначально лишенный черт предателя и впервые наделенный ими только в Евангелии от Марка, в восьмом десятилетии нашей эры. Эта идея способна повергнуть многих в шок, а потому позвольте мне вкратце изложить причины, приведшие меня к столь поразительному заключению.

Первое подозрение о том, что Иуда мог быть литературным персонажем, а не реальной исторической личностью, возникло, когда я обратил внимание на то, что Павел, судя по всему, ничего не знает о том, будто Иисуса предал один из Двенадцати. Павел говорит о том, что Иисус был предан, в следующих словах: «Господь Иисус в ту ночь, когда Его предавали, взял хлеб…» (1 Кор 11:24). Именно с этого стиха, как я полагаю, берет начало история предателя. Однако четырьмя главами ниже, когда Павел описывает последние события в жизни Иисуса, он ни словом не упоминает об измене, а вместо этого говорит, как уже отмечалось ранее, что когда Иисус был воскрешен, «Он явился Кифе, потом – Двенадцати». Сама мысль, что предатель мог присутствовать в числе двенадцати апостолов при явлении Христа после воскресения, просто неправдоподобна. По словам Матфея, к моменту Пасхи Иуда уже повесился. Похоже, что Павел никогда не слышал о предательстве Иисуса одним из Двенадцати.

Едва семя сомнений относительно историчности Иуды посеяно, дальнейшее исследование Евангелий в связи с этим персонажем ведет к разоблачению. С каждым новым Евангелием, если ставить их в хронологическом порядке, Иуда явно выглядит все более и более порочным, тогда как Понтий Пилат – напротив, все менее и менее зловещим. Обе тенденции следует рассматривать параллельно, чтобы уяснить их смысл. Такое чувство, что образы Иуды и Пилата развиваются в диаметрально противоположных направлениях.

Исследование других историй предательства в еврейской Библии тоже ведет к неожиданным открытиям. Каждую деталь из истории Иуды можно встретить в более ранних библейских повествованиях. В истории о двенадцати сыновьях Иакова из Книги Бытия, когда Иосифа продали в рабство его же братья, тем братом, который предложил заработать деньги на этом поступке, был Иуда, он же Йехуда, четвертый сын Лии (Быт 37:26–27). Иуда и Йехуда – по сути, одно и то же имя. Иуда выручил от этой сделки двадцать сребреников. В истории, когда Ахитофел предал царя Давида (2 Цар 15:12 – 17:23; см. также Псалом 40/41), упоминается, что предатель ел за столом «помазанника Господня». Этот царский титул, «помазанник Господень», соответствует еврейскому слову maschiach, позднее переведенному как «Мессия» или «Христос». Эпизод с Ахитофелом, безусловно, стоит за одной из подробностей последней трапезы, вошедшей во все Евангелия, а именно словами вроде «один из вас предаст Меня: он ест со Мною» (Мк 14:20, Мф 26:23, Лк 22:21, Ин 13:18). Когда предательство Ахитофела раскрыли, он ушел и повесился; то же рассказывают и об Иуде. Рассказ о «поцелуе предателя» восходит к истории о том, как Иоав поцеловал Амессая и заколол его кинжалом, держа правой рукой за бороду (2 Цар 20:9). В Книге пророка Захарии мы находим ссылку на царя-пастыря Израиля, оцененного в тридцать сребреников (Зах 11:14). Он позже швырнул серебро обратно в храм, и точно так же, по словам евангелиста, поступил и Иуда.

Иуда – искусственно созданный образ, изначально лишенный черт предателя

Если к этому смешению деталей предательства, заимствованных из разных мест еврейской Библии, добавить еще и тот факт, что антигерой истории Иисуса, оказывается, носит то же имя, что и сама еврейская нация, – которая к моменту написания Евангелий уже считалась главным врагом христианского движения – наши подозрения усилятся. Когда же, наконец, мы обнаружим, что и у Луки, и у Иоанна сохранились отголоски не полностью задушенной памяти о «хорошем» Иуде, принадлежавшем к числу Двенадцати, и что Церковь поместила в свой священный канон послание, приписываемое некоему Иуде, которое также подкрепляет эти воспоминания, подозрения превратятся во всепоглощающее сомнение.

Исторический контекст, в рамках которого создавалось Евангелие от Марка, задавшее, в свою очередь, тон по крайней мере для Евангелий от Матфея и Луки, проливает еще немного света на образ Иуды. Впрочем, рассказ о нем столь глубоко вошел в повествование о Распятии, что я предпочел бы рассмотреть его несколько позже, в том контексте. Сейчас же достаточно сказать, что роль Иуды, прозванного Искариотом, значительно сложнее и в ней намного больше толкований, чем это представляется большинству христиан. Мой окончательный вывод таков: ни Иуды Искариота, ни предательства не было.

Когда мы начинаем сводить воедино разрозненные данные об учениках, первое, к чему мы приходим, – это понимание того, что их идентичность, по-видимому, была для первых христиан не столь важна, как само число «двенадцать». Авторы Евангелий не всегда сходятся в том, кто именно входил в состав группы, а может быть, никакой отдельной группы из двенадцати учеников и не существовало, и когда сама идея «Двенадцати» все же появилась, авторам Евангелий пришлось постараться, давая им имена.

Во-вторых, если порядок следования в списке указывает на значимость – как это, судя по всему, и задумывалось изначально, – то роль отдельных учеников варьируется от списка к списку, что может попросту отражать факт соперничества различных групп в раннем христианстве. Имя Фомы, как кажется, «мечется» чаще других, – по мнению профессора Принстонского университета Элейн Пейглс, это может указывать на конфликты между группой, создавшей Евангелие Фомы, и другой, породившей четвертое Евангелие. По ее мнению, внимательное чтение Евангелия Фомы наводит на мысль, что четвертое Евангелие, по крайней мере отчасти, было создано как ответ на Евангелие Фомы – и на то, как в нем воспринят образ Иисуса[26].

Третий вывод, который здесь следует привести: у Иисуса были и ученицы, и они были с ним всегда, но не вошли ни в один список. И все же Марк говорит нам, что эти женщины, среди которых первой почти неизменно упоминается Мария Магдалина, «следовали за Ним и служили Ему, когда Он был в Галилее» (Мк 15:40–41). Матфей ссылается на них и повторяет: они «последовали за Иисусом из Галилеи, служа Ему» (Мф 27:55). И Лука упоминает о женщинах, «последовавших за Ним из Галилеи» (Лк 23:49). Возможно, сама идея о том, что у Иисуса было двенадцать учеников, введена в историю Иисуса Павлом ради другой, сугубо еврейской повестки дня.

Мой окончательный вывод таков: ни Иуды Искариота, ни предательства не было

Если Иисус, как гласило одно из связанных с ним утверждений, должен был стать основателем нового Израиля, то в этом новом Израиле, как и в Израиле древнем, должно было быть двенадцать колен, или племен. В Евангелии от Матфея, незадолго до своего входа в Иерусалим, Иисус обращается к ученикам со словами: «Истинно говорю вам, что вы, последовавшие за Мною, – в новом бытии, когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах и будете судить двенадцать колен Израилевых» (19:28). Лука цитирует слова Иисуса, сказанные ученикам во время Тайной Вечери: «Я завещаю вам, как завещал Мне Отец Мой, Царство, чтобы вы ели и пили за трапезою Моею в Царстве Моем. И сядете вы на престолах и будете судить двенадцать колен Израилевых» (Лк 22:30). Сторонники гипотезы «источника Q» утверждают: эти идеи, отсутствующие у Марка, но у Матфея и Луки достаточно сходные, чтобы заподозрить общий источник, могут быть заимствованы из этого ныне утраченного документа, причем более раннего, чем Евангелие от Марка. Если так, нам следует добавить: эти слова предполагают наличие Иуды в составе Двенадцати – возможное указание на то, что на момент создания «источника Q» история о предательстве одного из Двенадцати еще не получила развития. То же самое, как мы уже видели, справедливо и в случае с посланиями Павла.

Наконец, из истории, которую приводит Лука в Книге Деяний (1:15–26), со всей ясностью следует, что значение имело само число «Двенадцать», а не их личный состав – ибо сразу же после рассказа об отступничестве Иуды возникает настоятельная потребность восстановить число учеников до двенадцати, что приводит к избранию Матфия.

Итак, снимем с традиции еще один слой. Библия при внимательном прочтении не подтверждает то, во что почти всех нас приучили верить. Вероятно, и не было никакой группы из двенадцати учеников. У тех, кто привык воспринимать евангельскую историю буквально, может возникнуть ощущение, что все, чему они когда-то доверяли, рушится на глазах. Но все, что мешает нам воспринять Иисуса, который и породил изначально все эти объяснения, должно рухнуть так или иначе. Впрочем, суть евангельской истории не сводится к этим деталям, которые можно легко отставить в сторону, не ставя под угрозу саму суть христианской веры. Мы еще не завершили эту часть книги. Осталось удалить еще немало наслоений. Но уже сейчас некоторые неизбежно начнут задаваться вопросом: что же от нее останется – если останется вообще – к тому моменту, когда эта фаза подойдет к концу. Наберитесь смелости. Я не знаю иного способа достичь своей конечной цели, и потому настоятельно прошу вас продолжить путь со мной, даже если временами вам начнет казаться, будто мы вместе устремляемся во все более глубокую пропасть.

5 О чудесах евангельских: а надо ли?

Я убежден, что Бог, которого отвергает ум, никогда не станет тем богом, которого будет почитать сердце. Я не хочу, чтобы мне говорили, будто вера требует от меня оставаться ребенком или, по крайней мере, вести себя как ребенок в присутствии сверхъестественного, подобного родителю божества.

Творил ли Иисус чудеса? Есть ли вообще чудеса – сверхъестественные события, выходящие за рамки естественных причин? Может ли слепой от рождения прозреть, если помазать ему глаза слюной? Можно ли одним человеческим велением усмирить бурю? Почти во всей истории христианства учение Церкви о чудесах было ясным и непреложным. Чудеса, как предполагалось, происходили по двум причинам. Во-первых, о них сказано в Библии, а Библия – не что иное, как «откровение Божие» людям. Во-вторых, Иисус считался самим Богом в человеческом облике, и из этого логически вытекало, что весь сотворенный мир должен подчиняться его воле. Сегодня оба эти утверждения оспариваются как научным сообществом, так и миром христианских исследователей, хотя далеко не все отдают себе в том отчет.

Идею о том, что чудеса случаются, выдвигали в той или иной форме с незапамятных времен. В тех местах, где, по слухам, свершились чудесные исцеления, воздвигались святыни. Сверхъестественные видения описывались так часто, что масса людей исследовала эти феномены, стремясь подтвердить их подлинность. Газеты все еще публикуют отчеты о таких явлениях, словно те и впрямь обладают достоверностью, а туда, где они имели место, по-прежнему стекаются толпы. Евангелисты, притязающие на дар исцелять, даже в наши дни собирают огромную аудиторию и в свои палатки, и на трибуны стадионов, – не говоря уже о телевидении. Означают ли эти притязания или повышенное внимание к ним, будто в нашем мире действительно есть нечто, чего мы не понимаем, – или же они свидетельствуют лишь о повсеместном людском легковерии и страхах? Или, если поставить вопрос прямо: есть ли чудеса? Или все эти рассказы о чудотворной силе – просто вымысел, неизбежное следствие потаенной человеческой потребности верить в высшее существо, готовое за нас вступиться?

Если проанализировать сообщения о чудесах, первое, что бросается в глаза – то, до какой степени рассказы людей об их переживаниях обусловлены культурной средой. Ни у кого из нас нет ни малейшего представления о том, как на самом деле выглядели Иисус или Дева Мария: от тех времен до нас не дошло ни фотографий, ни портретов. Однако мы вправе предположить, что Иисус из Назарета, живший в I веке нашей эры, обладал, по всей вероятности, внешностью типичного жителя Ближнего Востока: смуглая кожа, подстриженные темные волосы, рост – где-то метр семьдесят, вес – килограмм шестьдесят. По крайней мере, такими в массе своей были мужчины, населявшие данный регион в эпоху исторического Иисуса. Тем не менее, если бы человек, похожий на настоящего Иисуса, предстал в видении перед любым жителем западного мира, вряд ли его хоть кто-то бы узнал – до такой степени он не соответствовал бы образу, созданному в рамках нашей культуры. То же относится и к матери Иисуса. Вместе с тем во всех видениях, о которых сообщают жители Запада, Иисус и Мария неизменно выглядят уроженцами Северной Европы, словно только что сошли со средневековых витражей. Разве этот факт сам по себе не доказывает, что мы – творцы собственных видений и что эти сверхъестественные явления не имеют ничего общего с объективной реальностью? Верно и то, что Иисус и его мать крайне редко являются (если являются вообще) приверженцам ислама или индуизма. Иными словами, любой разговор о религиозно ориентированных видениях неизбежно окрашен высоким уровнем субъективности – мы видим лишь то, что хотим видеть, и то, что запрограммированы видеть. Еще истории о чудесных исцелениях, как кажется, несут в себе не только стремление выдать желаемое за действительное, но и определенную долю эгоцентризма, – ведь они сосредоточены на вере в то, что твоя болезнь или беда твоих близких заслуживают особого божественного внимания.

Но тем не менее мы должны считаться с тем, что Евангелия содержат образ Иисуса, способного совершать сверхъестественные вещи, причем с такой регулярностью, что в различных евангельских текстах встречи с чудом можно ждать почти на каждой странице. Поскольку многие в христианском мире до сих пор допускают почти машинально, что если о чем-то сказано в Библии, значит, это должно быть правдой, переломить их образ мыслей и добраться до истины в вопросе о чудесах крайне сложно. Марк, Матфей, Лука и Иоанн наделяют Иисуса властью над природой и даром исцелений, а в трех случаях он даже возвращает умерших к жизни. Вопросы, поднятые этими рассказами, очевидны: это правда или нет? Были чудеса в истории – или их не было? Если вы – фундаменталист, ясное дело, вы скажете «да», ибо «так сказано в Библии», а больше никаких доказательств вам и не нужно. Отрицательный ответ – тоже не проблема: если некто отошел от христианской веры, он, скорее всего, уже ответил «нет» на оба вопроса. Но правда ли у нас нет никаких других вариантов? Или можно отклонить эти рассказы, как не имеющие ничего общего с реальной историей – и вместе с тем признать, что они таят в себе нечто не просто важное, но и неразрывно связанное с сутью христианства? И именно ради последнего вопроса и порожденных им возможностей я обращу внимание на чудеса, которые, согласно Евангелиям, совершал Иисус.

Мы видим лишь то, что хотим видеть

Чтобы начать дискуссию, позвольте выделить и прояснить фактическое содержание евангельских рассказов о чудесах. Как можно классифицировать сверхъестественные эпизоды, связанные с Иисусом в Новом Завете? Иные евангельские христиане уже пытались определить их точное число, но окончательный результат можно оспорить на многих уровнях. Многие из предполагаемых необычайных событий, связанных с рождением и смертью Иисуса, его воскресением и вознесением, обычно в число чудес не включаются, хотя рассказы о них изобилуют сверхъестественными деталями. Мы уже отмечали это, анализируя легенды о Рождестве, и вскоре займемся теми же вопросами в связи со смертью и воскресением Иисуса. Однако это не единственная проблема, которая нас ждет, если мы попытаемся подсчитать евангельские чудеса.

Например, история о чудесном насыщении Иисусом огромной толпы горсткой хлебов и сборе многочисленных остатков в корзины приводится в Евангелиях шесть раз. Идет ли речь об одном чуде – или о шести? Прежде чем поспешно ответить, что сходство рассказов предполагает одно-единственное событие, стоящее за ними, напомним: согласно Марку и Матфею, этот удивительный эпизод на самом деле имел место дважды, причем в двух различных местах, с разным числом и людей, и хлебов, и остатков (Мк 6:30–44, 8:1–10; Мф 14:13–21, 15:32–39). Следует ли понимать это, как два отдельных чуда? А вот Лука и Иоанн не согласны с Марком и Матфеем – у них чудесное насыщение толпы происходит лишь однажды (Лк 9:10–17, Ин 6:1–14). Но даже тут есть разночтения: Иоанн относит данное событие к раннему этапу служения Иисуса в Иерусалиме, ко времени Пасхи (6:4). Да и вообще Иоанн, в чьем Евангелии нет рассказа о Тайной Вечере, вкладывает в этот эпизод все евхаристическое учение, которое в других Евангелиях связывается с последней трапезой. С другой стороны, Марк, Матфей и Лука помещают все эпизоды насыщения толпы в Галилею. Исследование Евангелий – далеко не столь простая вещь, как кажется «истинно верующим» или убежденным критикам Библии.

Путаница, связанная с числом невероятных событий в Новом Завете, только усугубляется, если принять во внимание, что и Лука, и Иоанн приводят рассказ, в котором ученики по велению Иисуса бросают сети по другую сторону от лодки и вытягивают чудесный улов рыбы. Каждый из этих эпизодов знаменует собой разительную перемену в жизни Симона Петра, и в этом смысле они довольно сходны. Однако Лука говорит, что это чудо произошло в самом начале служения Иисуса в Галилее (Лк 5:1–11), тогда как Иоанн согласен с тем, что чудо имело место в Галилее, но датирует его периодом после воскресения Иисуса (Ин 21:1–19). Следует ли нам рассматривать это как одно или два разных события?

Если мы ограничим наш подсчет чудес только теми из них, которые совершил сам Иисус, то у Марка насчитывается 23 различных эпизода, связанных с чудесами, а также общее замечание по поводу множества исцелений, которые не перечислены по отдельности (Мк 1:34). Матфей заимствует большинство эпизодов у Марка, не добавляя новых, однако в своих версиях этих историй непрестанно усиливает долю чудес. Лука, напротив, добавляет к скопированному у Марка списку ряд новых историй о чудесах, о которых последний, судя по всему, не знал. Две из них представлены отдельными событиями: воскрешение сына вдовы из Наина (Лк 7:11–17) и исцеление десяти прокаженных (Лк 17:11–19). К этому Лука добавляет свой общий комментарий, не вдаваясь в подробности: «В это самое время Он [Иисус] исцелил многих от болезней и недугов и духов злых, и многим слепым даровал зрение» (7:21). Список чудес все возрастает. Иоанн добавляет к нему еще четыре, не упомянутые больше нигде: рассказ о том, как Иисус претворил воду в вино на свадьбе в Кане Галилейской (2:1–11); исцеление у Овчей купели в Иерусалиме человека, который был в некотором роде «одержим недугами» (возможно, парализован) в течение тридцати восьми лет (5:1–18); возвращение зрения слепому от рождения (9:1–41), и, наконец, воскрешение из мертвых Лазаря (11:1–44). Каждый из этих эпизодов у Иоанна приводится с массой деталей, включая воздействие (иногда негативное), которое упомянутые чудеса оказывали на окружающих. Если свести все отдельные рассказы воедино, у нас получится в общей сложности где-то тридцать историй о чудесах с подробностями, а также общие списки, не содержащие каких-либо уточнений.

За пределами Евангелий есть и другие чудеса, упомянутые в Новом Завете, в частности, в Книге Деяний. Здесь носителями сверхъестественной силы выступают ученики Иисуса, а не он сам – а это вынуждает нас отметить, что в христианской традиции Иисус был далеко не единственным, кому приписывалась способность творить чудеса. Так, Петр и Иоанн исцеляют хромого в Иерусалиме (Деян 3:1–10). Ангелы представлены открывающими двери тюрьмы, чтобы освободить учеников (5:19), они же дают божественные указания христианам (8:26) в знак особого попечения о них Бога. Павел не только имел сверхъестественное видение на пути в Дамаск, но был также ослеплен и впоследствии исцелен по молитве Анании (9:17–18). Петр возвращает к жизни умершую женщину в Иоппии (9:36–43), а затем, как и Павел, имеет удивительное и судьбоносное небесное видение (10:9–23). Павел излечивает хромого в Листре (14:8–18), изгоняет демона из девушки-рабыни (16:16–18), и, подобно Петру, чудесным образом освобождается из тюрьмы (16:25–34). Все служение Павла направляется небесными видениями (16:9, 18:9, 27:23), и он также воскрешает мертвых, оживив юношу по имени Евтих (20:7–12). Наконец, потерпев кораблекрушение на пути в Рим, Павел остается в живых после укуса ядовитой змеи: все случилось так, что это сочли деянием Бога, и люди ответили, что Павел, должно быть, сам один из богов (28:1–6).

Факт в том, что чудеса, связанные с присутствием сверхъестественного начала, глубоко проникли в новозаветную историю о зарождении христианства. Но можно ли в таком случае считать их неотъемлемой частью этой истории? Не рухнет ли христианство, если эти чудеса изъять, переосмыслить или даже целиком отвергнуть? Стоит ли современным христианам отстаивать историчность событий, якобы случившихся в I веке нашей эры? Или мы можем иначе воспринять эти драматические повествования? И их могли так понять еще в то время, когда истории о чудесах были записаны изначально? Неужели быть христианином в нашем мире постмодерна означает верить в невероятное лишь потому, что так сказано в Библии? Вот проблемы, с которыми мы сталкиваемся, пытаясь проникнуть в яркий и волнующий опыт Иисуса, переданный нам через древние библейские тексты, где чудеса считались чем-то общепринятым.

Позвольте мне с самого начала сформулировать свой вывод ясно и четко. Я не верю, что чудеса, понятые в соответствии с тем определением, которое я дал в начале этой главы, вообще происходят. И я также не верю, что чудеса, описанные в Новом Завете, в прямом смысле слова имели место в жизни Иисуса из Назарета или его учеников. Мои религиозные критики часто спрашивают, как я могу утверждать (и утверждаю на самом деле), что Бог был в Иисусе, и вместе с тем не допускаю мысли о том, что его жизнь была отмечена чудесными знамениями? Данная глава, как и несколько последующих, отвечают на этот вопрос, отражая борьбу, идущую не только в моей душе, но и в душах многих христиан XXI века. Ибо единственный выбор, который сейчас стоит перед нами – это либо окончательно порвать с христианством, либо остановить наши мыслительные процессы, отвергнуть прозрения постмодернистского научного мира, игнорировать большую часть современных богословских идей и всячески изворачиваться, перекраивая наш разум по лекалам I века, и все ради того, чтобы быть или оставаться христианами. Мне такая цена больше не кажется приемлемой. Я настаиваю: есть способ быть и верующим, и гражданином XXI века. Я убежден: Бог, которого отвергает ум, никогда не станет тем богом, которого будет почитать сердце. Я не хочу, чтобы мне говорили, будто вера требует от меня оставаться ребенком или, по крайней мере, вести себя как ребенок в присутствии сверхъестественного, подобного родителю божества.

Но я по-прежнему вижу жизнь как нечто священное. Я все еще верю, что есть некая реальность, пронизывающая все сущее, которую мы называем Богом. Но я не верю в божество, которое творит чудеса, – более того, отказываюсь в него верить. Я не желаю жить в мире, подвластном не естественным законам природы, а причудам такого божества, что вторгается в эти законы по собственной воле. И я считаю своим долгом подходить к проблеме чудес, исторически связываемых с жизнью Иисуса из Назарета, иначе, чем делают это христиане-традиционалисты. В поисках нового прочтения и понимания этой части библейского предания я не спрашиваю себя, происходили упомянутые чудеса в реальности или нет. Я уверен: их не было. Я ставлю другой вопрос: что именно в том опыте встречи с Иисусом из Назарета, который имели мои предшественники по вере, позволило им говорить о нем в категориях сверхъестественного? Путь ведет меня за пределы буквализма древности и Средневековья, если я намерен постичь реальность Христа, который непрестанно, изо дня в день, преображает мою жизнь.

Прежде чем обратиться к конкретным чудесам в истории Иисуса, хочу напомнить читателям о сверхъестественном мировосприятии, которое в ту эпоху было распространено почти повсеместно и пронизывает большую часть Библии. Чудеса не начинаются с истории Иисуса – они присутствуют во всей Библии, начиная с Книги Бытия.

Бог, которого отвергает ум, никогда не станет тем богом, которого будет почитать сердце

Авторы Библии исходили из почти универсального в то время представления о трехъярусной Вселенной. Бог, как считалось, жил за пределами небес и таким образом управлял и нес прямую ответственность за все, что происходило на Земле. Это мировоззрение до сих пор присутствует у некоторых верующих и символизируется жестом спортсменов, указывающих пальцем на небо после победы в соревнованиях. Кроме того, оно подпитывает образ Бога как хранителя записей, отражающих поступки всех людей, – что, разумеется, предполагает весьма тесный контакт с ними! В библейском повествовании такой образ представлен в легенде о сотворении мира, где Бог совершает ежедневную прогулку с Адамом и Евой в райском саду (Быт 3:8). По древнему мифу, когда люди ослушались Бога, съев запретный плод, Бог сам наложил наказание на согрешивших мужчину и женщину (3:16–17).

К тому моменту, когда библейское повествование переходит к преданию о Ное и потопе, перед нами предстает разгневанное божество, сознающее развращенность людей и готовое манипулировать погодой, лишь бы покарать всех ради утоления собственного чувства мести. Только Ной и его семья сочтены достойными: они спасены от всеобщего истребления, которое, как утверждалось, Бог задумал и осуществил единолично. В этом рассказе предполагалось, что естественные законы мироздания состоят на службе у Бога (Быт 7:1 и сл.). Очевидно, так представляли Бога почти все: именно эта идея отражена на страницах Священного Писания – о чем свидетельствуют история Исхода, насыщение евреев небесной манной в пустыне, дарование Закона на горе Синай, призвание пророков, которым было поручено огласить приговор Божий, и многие другие подобные истории.

Этот внешний по отношению к миру Бог, творящий чудеса, – господствующий библейский образ, и он создан как отклик на нашу сокровенную потребность в защите под неусыпным взором божественного родителя, способного дать неуверенным в себе человеческим существам сознание того, что о них заботятся и они в безопасности. Авторы Священного Писания постоянно приписывали чудесные деяния либо самому Богу, либо тем, кто выступал как его представители. И, кажется, чудеса и правда требуют именно такого понимания и определения Бога. Но почти никто не отдает себе отчета в том, что отраженная в Библии точка зрения большинства на Бога-чудотворца – палка о двух концах. Божество, способное проявлять сверхъестественную силу, нередко рождает в ответ детское ощущение вины и зависимости. Если Бог – источник высшей власти, то, очевидно, в наших интересах угождать этому божеству, или, по крайней мере, не навлекать на себя его гнев. И страх побуждает нас всячески ублажать это капризное божество через надлежащий образ жизни или надлежащее богопочитание. Поклоняясь ему, мы либо надеемся обрести божественное благоволение, либо опасаемся божественного возмездия, и этот Бог становится в первую очередь силой-контролером.

Такой супернатурализм не поощряет ни духовную зрелость, ни независимость. Мы никогда не вырастем, если будем всю жизнь ублажать небесного родителя. Нам никогда не принять на себя ответственность за свои поступки, если мы не станем в определенной мере хозяевами своей судьбы. Церкви хотят видеть своих прихожан «родившимися заново» – то есть вернувшимися к статусу беспомощного новорожденного младенца, – тогда как на самом деле люди нуждаются в том, чтобы им помогали расти, а также в осознании того, что они сами несут значительную долю ответственности на свой мир и за собственную жизнь.

Кроме того, божество-чудотворец нередко импровизирует. Мир, полный чудес – место непредсказуемое, а порой и хаотическое. Если законы, управляющие нашими жизнями, можно обойти путем вмешательства свыше, то какие тут опоры, чему тут можно верить? Главной целью религии становится умение манипулировать Богом ради собственного благополучия – и дорога к такой цели неизбежно будет шаткой.

Мы никогда не вырастем, если будем всю жизнь ублажать небесного родителя

Возможно, еще любопытнее то, что божество, творящее чудеса, не всегда-то морально. Сверхъестественный Бог, представленный в Библии, зачастую совершает совершенно безнравственные поступки. Можно ли считать моральным уничтожение детей и стариков в дни Всемирного потопа? (Быт 6:1–8). Или убийство первенцев во всех домах египтян в дни Исхода? (Исх 11:1–11). Могли бы египтяне когда-либо поклоняться такому Богу? А как насчет Бога, который останавливает солнце в небе и тем продлевает день, чтобы Иисус Навин перебил больше аморреев? (Ис Нав 10:12 и сл.). Признают ли такого Бога аморреи? Можно ли считать моральным божество-чудотворца, которое ненавидит всех, кого ненавидят его последователи? Перед всеми, кто пытается оправдать действия такого Бога, стеной встают вопросы и проблемы. Потребность цепляться за чудо далеко не всегда способствует вере, однако именно такое понимание Бога преобладает в библейской истории.

Кажется, будто чудеса встречаются в Библии повсеместно, но на самом деле они ограничены несколькими конкретными сюжетами библейской истории. Так, в еврейском Священном Писании присутствуют отдельные элементы чудесного во вступительных рассказах – о сотворении мира, потопе, Вавилонской башне – включающие чудеса, содеянные Богом. Кроме того, есть два цикла историй о чудесах, которые совершены людьми, действовавшими от имени Бога. Эти истории представляют двух персонажей, которые по праву могут считаться величайшими из героев, стоявших у истоков религиозной системы, впоследствии получившей название иудаизма. Во-первых, это предания, окружающие образ Моисея, который заложил основы еврейской идентичности, избавил свой народ от рабства и дал ему Закон. Во-вторых, это легенды об Илии, который обычно считается отцом-основателем пророческого движения. Даже сегодня иудаизм определяется в первую очередь как «Закон и Пророки» – то есть его идентичность стоит на Моисее и Илии.

В чудесах, представленных в этих двух важнейших частях еврейской Библии, много общих черт. И Моисей, и Илия, судя по всему, говорят от имени Бога, получают от Бога дар творить чудеса и действуют как представители Бога. Тем не менее никто не приписывает ни Моисею, ни Илии божественный статус и не рассматривает ни одного из них как земное воплощение Бога. Да, Бог вершит через них свои дела, но от этого они сами не становятся богами. Многие из чудес, связанных с Моисеем и Илией, позднее предстают в переработанном виде в рассказах об их преемниках, Иисусе Навине и Елисее, которые способны творить удивительные вещи, напоминающие деяния их предшественников. И Моисей, и Иисус Навин разделяют потоки вод, чтобы дать евреям пройти через них посуху (Исх 14:21–22, Ис Нав 3:12–16). И Илия, и Елисей, как утверждалось, повелевали стихиями (3 Цар 17:1 и сл., 4 Цар 6:1 и сл.), могли увеличивать запасы муки и масла (3 Цар 17:8 и сл., 4 Цар 4:1–8) и даже воскрешать умерших (3 Цар 17:17 и сл., 4 Цар 4:18–37).

Кончина обоих покрыта тайной. О Моисее говорится, что, едва увидев землю Обетованную с вершины горы Нево, он умер и был похоронен самим Богом в земле Моав. Место его погребения, как сказано в Библии, остается неизвестным даже до сего дня (Втор 34:1–8) и ведомо только Богу. Однако довольно скоро возникло и распространилось предположение, что Моисей вообще не умер, но Бог забрал его из земной жизни в свое присутствие на небесах. Считалось, что в награду за праведность Моисею не пришлось проходить через смерть.

Об Илии сказано, что когда он достиг конца жизненного пути, то не умер, но был взят прямо на небеса: «Явилась колесница огненная и кони огненные… и понесся Илия в вихре на небо» (4 Цар 2:1–12). То, что ему удалось избежать смерти, как и в случае с Моисеем, считалось воздаянием за праведную жизнь.

В конце жизни сила Божья, пребывавшая и в Моисее, и в Илии, была передана избранным ими преемникам, Иисусу Навину и Елисею, и те вершили чудеса, подобные деяниям предшественников. Моисей возлагает руки на Иисуса Навина, чтобы тот «исполнился духа премудрости» (Втор 34:9). Илия не только избрал Елисея, но при своем вознесении на небо, которое Елисей удостоился наблюдать, наделил ученика двойной долей своего колоссального (но все же человеческого) духа (4 Цар 2:9). Илия оставил ему свою милоть (плащ), которую Елисей надел, разорвав старую одежду надвое (4 Цар 2:13). Передача власти сработала в обоих случаях: когда Иисус Навин «исполнился духа премудрости» через акт возложения рук Моисеем, «повиновались ему сыны Израилевы и делали так, как повелел Господь Моисею» (Втор 34:9), а когда Елисей возвратился к своим людям после прощания с Илией, «сыны пророков» сказали: «Опочил дух Илии на Елисее», – и, выйдя ему навстречу, «поклонились ему до земли» (4 Цар 2:15).

Сходные черты есть и между библейскими повествованиями о деяниях Моисея, Илии и их преемников, и между циклом Моисея/Иисуса Навина и циклом Илии/Елисея. Например, способность разделить воды, чтобы дать людям пройти посуху, которую прежде приписывали Моисею и Иисусу Навину, была также присуща Илии и Елисею (4 Цар 2:8, 4 Цар 2:14). И Моисей, и Илия могли увеличивать запасы еды. Моисей вел народ через пустыню при помощи огненного столпа, связавшего небо и землю, а Илия обладал властью низвести огонь с небес и тем показать, что Бог ответил на его молитвы (3 Цар 18:20–35), и покарать противников (4 Цар 1:10 и сл.).

Чудеса, приписываемые Моисею, Илии и их преемникам, всегда служили национальным интересам евреев. Бог вершил чудеса через Моисея, поражая своих врагов, которые неизменно (и далеко не случайно) оказывались и врагами Израиля, – о чем свидетельствуют казни Египетские. Бог вершил их через Иисуса Навина, чтобы уничтожить «Хананеев и Хеттеев, и Евеев, и Ферезеев, и Гергесеев, и Аморреев, и Иевусеев» (Ис Нав 3:10) – народы, потерпевшие поражение после вторжения израильтян. Через Илию – чтобы уничтожить пророков Ваала на горе Кармил (3 Цар 18:20–35). Через Елисея – чтобы вывести из леса двух медведиц, которые растерзали мальчиков, насмехавшихся над пророком; мальчиков было сорок два (4 Цар 2:23–25). Эти примеры показывают: обладание сверхъестественной властью далеко не всегда (и не обязательно) подразумевало мораль, справедливость или даже цивилизованность. Проблема далеко не так проста, как в то хотелось бы верить религиозным традиционалистам.

В данном исследовании чудес и сверхъестественного нам придется столкнуться и с проблемой «теодицеи» – попыткой согласовать совершенство Бога с наличием в мире зла. Как только Богу приписывается сверхъестественная сила чудотворения, верующим тут же требуется объяснять, почему в одних случаях Бог предпочитает действовать, а в других – нет. Если Бог волен отвечать на молитвы родителей, просящих спасти их дитя от смерти во время войны, означает ли гибель солдата в бою, что родительские молитвы за него не имели силы – или что убитый заслужил свою участь в глазах Бога? Сколь приемлемы такие заключения? Если Бог и правда может накормить голодных манной с небес или преумножить еду так, чтобы ее хватило на всех, но вместе с тем позволяет людям гибнуть от голода в дни засухи или нашествия насекомых-паразитов, можно ли такого Бога назвать моральным? Если Бог мог сокрушить и уничтожить врагов еврейского народа во времена Исхода, почему Он не вмешался, чтобы остановить Холокост? Если вы склонны приписывать Богу сверхъестественную власть, вам придется объяснить, почему Он использует ее так выборочно – и почему в человеческой жизни так много боли, болезней и трагедий. Как говорил драматург Арчибальд Маклиш в своей пьесе[27] J. B., созданной на основе библейской Книги Иова: «Если Бог – на самом деле Бог, то он не благ. Если же Бог благ, то он не Бог»[28]. Если допустить, что Бог обладает сверхъестественной властью и пользуется ею, родится божество настолько капризное, что оно покажется нам безнравственным. Если же помыслить, будто Бог не имеет сверхъестественной власти, родится божество настолько слабое, что оно покажется бессильным! Вот дилемма любой теодицеи. Божество аморальное или бессильное – а возможно, и аморальное, и бессильное, – обладает очень ограниченным сроком годности.

Я прошу читателей признать наличие проблемы, которая встает перед нами, если мы не в состоянии избежать буквализма, столь долго затемнявшего понимание Библии. Сколь бы благочестивым и освященным веками ни выглядело наше невежество, оно по-прежнему остается невежеством и, как таковое, разрушает все, что мы знаем о рациональном мышлении. Только чисто магическая точка зрения на Бога и жизнь могла породить предположение, будто предания и фольклорные легенды, окружавшие человека по имени Авраам, – который жил (если жил вообще) приблизительно за 900 лет до того, как эти легенды были зафиксированы в письменном виде и стали Священным Писанием, – передавались с безукоризненной точностью. Даже истории о Моисее, обычно датируемые 1250 годом до нашей эры, стали частью библейского текста не ранее чем спустя 300 лет после его смерти. Могли ли эти истории пройти через 300 лет устной передачи так, чтобы чудеса не оказались преувеличенными, а детали – приукрашенными? Разве это не чисто человеческая склонность – постоянно расширять повествование по мере пересказа? Когда мы переходим к Иисусу и Евангелиям, период устной передачи сокращается от нескольких веков до 40–70 лет. Но снимает ли это проблему? Могут ли устные предания передаваться без искажений сорок, а то и семьдесят лет?

Этот принцип лучше всего проиллюстрировать на примере важнейшего события еврейской истории, где описан миг рождения Израиля как нации – события, которое ежегодно отмечается богослужением в честь иудейской Пасхи. Кульминационный момент этой истории – грандиозное чудо разделения вод Красного (Чермного) моря (Исх 14). Сесил Демилль внедрил в наше сознание образ данного события благодаря своему фильму, названному «Десять заповедей», – красочному, но далекому от академической науки. Демилль, как и многие сторонники буквального толкования Библии, крайне удивился бы, узнав, что большинство библеистов сегодня рассматривает историю перехода через Красное море (если таковой имел место вообще) в совершенно ином свете, чем это следует из Священного Писания. Иными словами, рассказ о величайшем чуде, заложившем основу еврейской идентичности и ставшем центральным эпизодом их сакральных текстов, теперь рассматривается учеными как в лучшем случае сомнительный, а в худшем – совершенно ложный.

Что же не так с этим рассказом о чуде? Во-первых, если израильтяне в прямом смысле слова перешли через Красное море, они сильно отклонились от цели своего путешествия. Кроме того, ширина Красного моря в самом узком месте достигает почти двухсот километров, и если их путь, даже посуху, занял десять часов, как утверждает Книга Исхода, они должны были в среднем проходить пешком по двадцать километров в час. Километр за три минуты! Это было бы поразительным, невероятным достижением, особенно для смешанной толпы из людей всех возрастов, разного роста и разных сил! Однако оригинальный библейский текст на иврите говорит о некоем водоеме, называемом Ям Суф (Yam Suph). Это название, обычно переводимое как «Красное море», буквально означает «Тростниковое море». Сегодня Ям Суф отождествляют не с Красным морем, а с болотистым участком к северу от нынешнего Суэцкого залива. Глубина там чуть больше метра, ширина – километров тридцать, может, чуть больше, и пересечь его хотя и не просто, но вполне возможно. Уже одно это вызывает подозрения в том, что реальность данного исторического момента сильно отличалась от сверхъестественных представлений о нем, проникших в священную историю евреев лет триста спустя.

Представьте себе, если можете, ужас, охвативший безоружных беглецов, когда они, обернувшись, заметили вдалеке, в считаных километрах, облако пыли, поднятое египетской армией, пустившейся в погоню за ускользающей от них дешевой рабсилой! А перед беглыми рабами было болото, пройти его при всем везении было бы трудно, но как еще спастись от египетских солдат на железных колесницах? Они в любом случае были на грани гибели – либо от меча, либо от утопления. Положение казалось безвыходным. Чтобы по возможности оттянуть смерть, они устремились в болото.

Евреи, рабы, бегущие от угнетателей, шли налегке. У них не было почти ничего, кроме одежды, и они могли следить за каждым шагом, пока близились египтяне. Когда египетские колесницы достигли края болота, или Тростникового моря, евреи, по-видимому, успели уйти на несколько сотен метров. Чувствуя себя в высшей степени уверенно и предвкушая легкую победу, египтяне устремились через болото следом за ними. Но обремененная железными колесницами, тяжелой броней, мечами и копьями, египетская армия увязла в трясине, а еврейские рабы шли вперед, медленно, но неуклонно. Тридцать километров – путь неблизкий, и, наверное, прошел не один день, прежде чем они в конце концов достигли твердой почвы. Когда же Ям Суф наконец остался позади, ликующие евреи, сбросив камень с души, отважно устремились дальше, в пустыню, а египтяне все вязли в болоте. Да, то было поистине судьбоносное событие. Кому еще, как не Богу, они могли приписать свое избавление в те далекие времена? Они никак не могли победить египтян – но выжили. Не иначе, все природные силы божественного мира чудесным образом вмешались, чтобы спасти их!

Прошло примерно двенадцать поколений, прежде чем история этого поразительного события Исхода была записана. Разумеется, она обросла деталями – и, безусловно, элемент чудесного с течением лет только усиливался – однако сам опыт оставил неизгладимый отпечаток на жизни еврейского народа. Бог избавил их. Бог любит их. У Бога для них особое предназначение. С тех пор они стали считать себя избранным народом Божьим, связанным с ним договором или заветом, – тем народом, которому впоследствии суждено стать источником благословения для всех народов мира. Бог в их глазах обладал властью и над природой, и над водной стихией. Евреи провозглашали эту истину в своих литургических текстах, пересказывали вновь и вновь как часть своего эпоса. Когда же этот эпос стал наконец Торой, или Священным Писанием, и когда его стали читать в еврейских синагогах, он обрел название слова Божьего.

В ходе этого процесса сложилась история о главном чуде в еврейской Библии. Может, сходным образом возникли и рассказы о чудесах Иисуса? К этому вопросу мы сейчас перейдем. Но нам следует постоянно держать в уме приведенный выше анализ и связанные с ним проблемы. Возможно, евангельские чудеса – также не реальные события истории, а лишь внешние попытки выразить словами сильное внутреннее переживание. Можем ли мы разобрать их, демонтировать или даже вовсе вычеркнуть их из памяти об Иисусе, не подрывая при этом сам опыт Иисуса? Если нет, то у христианства нет будущего. Если да, то есть шанс, что христианству удастся выжить в мире постмодерна. Думаю, такая цель стоит затраченных усилий. И приглашаю вас еще в одну область, где необходимо отделить высшую истину от буквальных понятий.

6 Природные чудеса: не истина, а символ

В своей христианской жизни я уже достиг того этапа, когда больше не нуждаюсь в Боге-чудотворце, чтобы укрепить свою веру. Да что там – такое понимание Бога лишь отталкивает меня от веры.

Тяга к чудесам отвечает глубинной потребности человеческой психики. Как проявление почти всеохватывающей тоски, она находит отражение в большинстве религиозных систем и происходит, по моему убеждению, от экзистенциального ощущения травмы самосознания. Идея о том, что мы, возможно, одиноки во Вселенной, что ей правят естественные силы, над которыми мы не имеем никакой власти, рождает больше страха, чем мы способны воспринять. От него мы отгораживаемся мыслью, постепенно перерастающей в убежденность: есть некая высшая сила, намного превосходящая ту, которой обладают люди – сила, которая следит за нами и приходит нам на помощь.

Для людей психологически столь важно верить, что события их жизни направляются сверхъестественной силой, что они цепляются за свои иррациональные воззрения еще долгое время после того, как доверие к ним было окончательно подорвано интеллектом. Чем еще объяснить такие факты, как упорное противодействие верующих теории эволюции, которая, судя по всему, не оставляет места божественному вмешательству? ДНК свидетельствует о нашей связи с другими формами жизни, радиометрические данные показывают истинную дату образования Земли, но перепуганные верующие все еще пытаются оспорить ее истинность через суд. Достаточно лишь вспомнить «дело Скоупса» от 1925 года в штате Теннесси или попытки создать некий «научный креационизм» с его побочным отпрыском, «теорией разумного замысла». Если теория эволюции верна, то «естественный отбор» подменяет собой божественную цель во Вселенной, и первобытный страх бессилия перед силами природы наряду с чувством одиночества перед лицом необъятности мироздания становится почти всепоглощающим. Сам по себе фундаментализм – еще одно проявление этой тревоги. Психологи назвали бы это отрицанием. Идея о непогрешимости главы любого религиозного учреждения или безошибочности Священного Писания обращается лишь к человеческим страхам, но не к истине. Но люди даже не ставят перед собой эти вопросы. Отсутствие сверхъестественного вмешательства в их жизнь остается неявным до тех пор, пока они не начнут сомневаться в действенности молитвы.[29]

Вопрос о молитве – почти всегда один из первых, на которые мне приходится отвечать, когда я читаю перед аудиторией лекции, скажем, на темы «Переживание Бога». Когда люди начинают сомневаться в том, что молитва работает, их сознание обращается к древней системе безопасности, в основе которой лежит сверхъестественное божество, способное совладать с силами этого мира, внушающими людям такой ужас. Если в ответ на наши просьбы происходят чудеса, небеса не кажутся пустыми. Наши молитвы обращены к существу, мало чем отличающемуся от нас самих, разве что без человеческих ограничений – тому, кто может прийти на помощь, даровать безопасность, исцелить болезни, победить врагов, предотвратить наводнения или ураганы, заступиться за нас… И мысль о том, что такие чудеса зафиксированы письменно в истории нашей веры, становится для нас колоссальным источником поддержки. А потому любые слова о том, что истории о чудесах нельзя назвать правдой в прямом смысле слова, порождают шок, страх и – довольно часто – гнев. Такая эмоциональная реакция иногда ошибочно принимается за рвение или стойкость в вере. Но на самом деле она – ни то и ни другое, а всего лишь выражение изначальной тревоги осознающего себя человеческого существа, и она напоминает о себе снова и снова по мере того, как «вчерашняя» религиозная система безопасности неизбежно движется к своему концу.

Если в евангельских повествованиях нет в прямом смысле слова никаких чудес или если эти рассказы о чудесах ставятся под сомнение, это колеблет сами основы нашей системы безопасности. Если нет никакого божества, способного защитить нас при помощи превосходящей силы, то тревога, возникшая еще на заре человеческого самосознания – первобытное чувство одиночества – снова нас сокрушит. Но, несмотря на все это, я считаю: пришло время бескомпромиссной честности. Я больше не могу делать вид, будто надмирный теистический Бог былых времен по-прежнему реален и ждет лишь случая чудесно вмешаться в историю человечества. И я больше не могу расценивать легенды о чудесах, окружающие образ Иисуса в Евангелиях, как исторические события, а значит, как исключения из правил, которые, как нам теперь известно, управляют всем во Вселенной. В том мире, в котором я живу, чудес не бывает. Воображаемое вмешательство свыше, нарушающее законы Вселенной – чистой воды иллюзия. Небеса не открываются, чтобы излить Святой Дух от Бога, живущего над ними; вода не превращается в вино, чтобы утолить жажду гостей на свадьбе; эпилепсия не лечится изгнанием демонов; глухонемого не заставишь говорить, освободив его язык от дьявольских пут; мертвые не возвращаются к жизни на четвертый день после погребения (как Лазарь) или даже на третий (как Иисус). И никто не покидает этот мир, поднявшись в небо без помощи реактивного двигателя.

Если для того, чтобы быть христианином, мне придется делать вид, будто эта древняя система взглядов по-прежнему актуальна, то цельность характера в конце концов не оставит от моей веры камня на камне. Я больше не смогу быть верующим, по крайней мере в традиционном смысле слова. Тем не менее я остаюсь преданным христианином. Я все еще убежден в истине, обретаемой в той высшей реальности, которую называю Богом, и по-прежнему вижу в Иисусе полноту божественного и человеческого начала. Это значит, что я уже достиг в своей христианской жизни того этапа, когда больше не нуждаюсь в Боге-чудотворце, чтобы укрепить мою веру. Да что там – такое понимание Бога лишь отталкивает меня от веры. Заложив основу для дискуссии в предыдущей главе, я теперь намерен обсудить в деталях сверхъестественные притязания, связанные с Иисусом в евангельских текстах.

Начну с ряда простых, но весьма показательных вопросов, центральную тему которых можно обозначить по-разному, как то: были ли чудеса, о которых повествуется в Евангелиях, частью изначального опыта Иисуса, или же были добавлены позже как часть споров об истолковании впечатлений, связанных с ним? Рассматривались ли такого рода чудеса изначально как события, имевшие место в истории в прямом смысле слова, или же они еще тогда воспринимались как пророческие символы, призванные дать ответ на вопрос о смысле жизни Иисуса? Возможно ли, что нечто, принятое людьми I века нашей эры за чудеса, перед нами предстанет не как сверхъестественное вмешательство извне, а как внутренний процесс, объединившийся с нашей личностью до столь великих глубин, что в нашем теле, в нашем уме, в нашей душе была рождена совершенно новая цельность? Способен ли этот синтез расширить рамки нашего существования, преодолеть статический диссонанс в наших телах и даже подвести нас к «новому бытию», которое, по словам немецкого богослова Пауля Тиллиха, наступает для тех, кто чувствует свою связь с самой «Основой бытия»?[30] Может быть, единственное реальное чудо, связанное с Иисусом, представляло собой уникальную концентрацию этой силы, дарующей цельность? И теперь, впустив эти новые идеи и мысли в сознание, перейдем к рассмотрению библейских данных.

Вмешательство свыше, нарушающее законы Вселенной – чистой воды иллюзия

Чудеса, по-видимому, не являлись частью самых ранних воспоминаний христианской Церкви об Иисусе. Выше мы отмечали: в посланиях Павла, умершего еще до написания первого Евангелия, чудеса как таковые отсутствуют. Единственный намек на сверхъестественное у самого первого из авторов Нового Завета сводится к вере в то, что Бог воскресил Иисуса из мертвых. Разумеется, можно возразить, что воскресение – весьма немалое чудо, и его нельзя вот так вот взять и отложить. Но внимательное чтение текстов Павла свидетельствует: для него воскресение Иисуса не имело ничего общего с более поздними историями, в которых Пасха описана в терминах телесного возвращения к жизни. Павел говорит: через воскресение Бог в первую очередь являет Иисуса как Сына Божьего (Рим 1:1–4), после чего открывает умы и глаза учеников, чтобы те постигли подлинное значение Иисуса – опыт, который заставил Павла воскликнуть: «Разве Иисуса, Господа нашего, я не увидел?» (1 Кор 9:1). Павел также утверждал: Бог воскресит нас таким же образом, что и ранее Иисуса (1 Кор 15:12 и сл.).

Я разовью свою мысль намного полнее в главе о Воскресении, а здесь упоминаю об этом лишь для того, чтобы освободить Воскресение от концепции чудесного, а также показать, что Павел, судя по всему, ничего не знал о чудесах, связанных с жизнью Иисуса. Павел даже не утверждает, будто он сам пережил некий сверхъестественный опыт обращения, связанный с видением на пути в Дамаск. Ни разу во всем корпусе посланий он не говорит ни о свете с небес, ни о телесной слепоте, ни о том, как эта слепота была исцелена. Он никогда не ссылается на Ананию, по молитве которого, согласно Луке, он прозрел. Все эти приукрашенные подробности входят в христианскую историю лишь с Книгой Деяний, написанной спустя 30–40 лет после смерти Павла.

Без всяких историй о чудесах Павел, тем не менее, знал по опыту, что высшее начало, именуемое Богом, так или иначе присутствовало в жизни человека, которого он называл Христом. Присутствие Бога в Иисусе, а также стремление открыться этому присутствию, было для Павла настолько реальным и мощным, что отразилось в его описании христианской жизни как жизни «во Христе». Он чувствовал, что жизнь Иисуса лучше всего объяснима как жизнь Бога, уничижившего себя и ставшего человеком, и выразил это в Послании к Филиппийцам (2:5–11). Однако, судя по всему, ничто из вышесказанного не заставило его предполагать, что в жизни Иисуса хоть когда-то свершалось то, что мы считаем чудесами. Божественная и человеческая жизнь Павлу казались перетекающими друг в друга. А это, по меньшей мере, открывает нам возможность того, что традиция чудес, связываемых с Иисусом, не изначальна, но представляет собой результат более позднего ее развития. Предлагаю читателям впустить в сознание эту возможность прежде, чем мы пойдем дальше.

Чудеса впервые появляются в письменной истории Иисуса в восьмом десятилетии нашей эры у Марка, а затем, в 90-е – 100-е годы – в других Евангелиях. Таким образом, чудеса – плод периода между 70 и 100 годом, когда Евангелия обрели письменную форму. Если мы следом за виднейшими учеными мира согласимся с этой датировкой, возникает закономерный вопрос: почему чудеса были добавлены к истории Иисуса именно тогда, раз не принадлежали к изначальной традиции, связанной с его жизнью и служением?

Если чудеса – позднейшее добавление к истории Иисуса, то они, как и многое другое, в чем нам еще предстоит разобраться, могут быть не столько проявлением супернатурализма, сколько следствием нашей неспособности осмыслить при помощи естественного языка изначальное впечатление от встречи с Богом. Следует понять: о Боге можно осмысленно говорить лишь на языке самого Бога, а у нас такого языка нет. И потому люди могут говорить о Боге, лишь усиливая земные события до такой степени, что те становятся сверхъестественной реальностью, подобной тому, какой мы ожидаем от Бога и его действий. Это кажется очевидным для тех времен, когда ученики Иисуса искали слова достаточно выразительные, чтобы описать предполагаемую божественную жизнь их учителя – жизнь, которая, как утверждалось, далеко превосходила человеческие возможности и выходила за рамки человеческой ограниченности.

Чудеса, приписываемые Иисусу, обычно делят на три категории. Во-первых, это то, что мы называем природными чудесами; во-вторых, чудеса исцеления; и, в-третьих, истории об Иисусе, возвращающем к жизни мертвых. Во всех случаях суть того, что хотят сообщить нам об Иисусе через эти рассказы евангелисты, несколько отличается, и я обращусь к каждому из них по отдельности, начиная с власти Иисуса над природой – основной темы данной главы.

Евангелия согласно утверждают: Иисус повелевал силами природы. Он ходил по воде, усмирял бурю, велев ветру утихнуть, горсткой хлебов накормил огромную толпу, а еще проклял смоковницу, отчего та немедленно, сверхъестественным образом, зачахла. Вопрос, который я задаю, исследуя эти библейские предания, остается тем же: что же довелось испытать людям, встретившим Иисуса, и отчего они потом окружили его имя массой разных историй о природных чудесах?

В поисках обоснованных выводов важно в первую очередь вспомнить о том, что евангельская традиция была порождением еврейского народа и, как таковая, проникнута его религией и мировоззрением. Сама история еврейской религии началась с того, что Бог утвердил свою власть над природой. В первых главах Торы Бог превратил хаос в упорядоченную жизнь, сотворил солнце, луну и звезды, наполнил океаны рыбой, небо – птицами, а землю – пресмыкающимися и могучими животными, а его величайшими творениями были мужчина и женщина. Бог передал человеческим существам божественную власть над всей созданной им природой. Даже после этого изначального акта творения Бог евреев, как считалось, постоянно вмешивался в жизнь мира. Данная тема неизменно присутствует в историях Адама и Евы, Каина и Авеля, Ноя, Авраама и Моисея. Кульминация истории Исхода – природное чудо с разделением вод, явившее власть Бога над мирозданием. Эта власть позже утверждалась и прославлялась в еврейских литургиях и стала излюбленным мотивом, повторяемым снова и снова псалмопевцами и пророками. Бог имел право приказывать природе: «Он речет, – и восстанет бурный ветер и высоко поднимает волны его» (Пс 106/107:25). Но он же был властен избавить людей от бедствия: «Он превращает бурю в тишину, и волны умолкают» (Пс 106/107:29–30). Пророк Наум писал, что «в вихре и в буре шествие Господа, облако – пыль от ног Его», и далее: «Запретит Он [Бог] морю, и оно высыхает» (Наум 1:3, 4). Захария добавил к этому, что «Господь блеснет молниею и даст вам обильный дождь» (Зах 10:1). Эти тексты ясно показывают, как евреи понимали отношения между Богом и природой.

О Боге можно осмысленно говорить лишь на языке самого Бога, а у нас такого языка нет

Зная, что иудаизм рассматривал Бога как обладающего властью над природой, мы начинаем понимать, что и евангельские рассказы о природных чудесах сформировались под влиянием религиозной истории еврейского народа. Ученики Иисуса множеством различных способов пытались выразить словами свое убеждение в том, что они встретились с этим Богом евреев в Иисусе. Павел говорил, что Бог был во Христе (2 Кор 5:19). Марк писал, что во время Крещения Иисус увидел «разверзающиеся небеса и Духа… нисходящего на Него» (Мк 1:1–11). По словам Матфея, его имя было открыто Иосифу во сне как «Еммануил», что означает «с нами Бог» (Мф. 1:23). Матфей возвращается к теме «Еммануила» в конце своего Евангелия, приписывая воскресшему Иисусу такие слова: «И вот, Я с вами все дни до конца века» (Мф 28:20). Лука утверждает, что Иисус не только явился от Бога, но и вернулся обратно к Богу, завершив свою миссию (Лк 1:26–35, 24:50–53, Деян 1:1–11). У Иоанна Иисус неоднократно заявляет, что он и Бог – одно (Ин 1:14; 5:17, 20; 10:30; 17:1 и сл.).

Таков был опыт учеников Иисуса. Но как рассказать о нем другим? Они решили проблему: просмотрели еврейские Писания, нашли, как те говорят о Боге, и приложили их к Иисусу – не потому, что эти слова описывали реальные события, а потому, что только так они могли выразить суть пережитого опыта. Так ученики превратили образ Бога, чей «путь… в море, и стезя… в водах великих» (Пс 76/77:19–20) в рассказ об Иисусе, идущем по воде. Когда они изображали Иисуса усмиряющим бурю, то хотели тем самым сказать, что Бог, обладавший властью над бурями и морскими штормами, присутствовал и в Иисусе. Они чувствовали, что Бог, так или иначе, пребывал в Иисусе, и отразили это в своих рассказах о природных чудесах, свидетельствующих о присутствии Бога. Эти рассказы никогда не предназначались для отражения объективной реальности! Они были попыткой перевести сильнейший внутренний опыт встречи с Богом, который людям довелось испытать рядом с Иисусом из Назарета, на внешний язык их религиозной традиции. У нас нет отдельного языка для описания внутреннего опыта; внешний язык – все, чем мы располагаем. Почему же нынешние верующие не чувствуют здесь разницы? Почему для них так необходимо воспринимать ограниченный внешний язык буквально, пытаясь проникнуть во внутренние глубины нашей человеческой сущности?

Еще одно природное чудо, приписанное Иисусу – дар умножения хлебов, давший ему накормить многих малым. Просмотрев еврейскую Библию, мы найдем, что и эта история взята из иудейской религиозной традиции – это преувеличенная версия предания о Моисее. Моисей некогда насытил множество голодных в пустыне, упросив Бога послать им манну с небес, которую израильтяне затем собрали в бесчисленные корзины (Исх 16:1–8). Илия и Елисей, как утверждалось, также имели власть сделать запас пищи неиссякаемым (3 Цар 17:1–16; 4 Цар 4:1–7). Еврейские последователи Иисуса, жившие в последние годы I века, заимствовали эти сюжеты из жизни героев веры прошлого и стали прилагать их к Иисусу из Назарета. Внимательное чтение евангельских историй о чудесном насыщении показывает, что их авторы отнюдь не стремились описывать историю, а скорее свое понимание того, кем, по их убеждению, был Иисус. Это особенно ясно, если обратить внимание на детали двух историй о чудесном умножении хлебов, записанных у Марка и Матфея. Первая: насыщение пяти тысяч на еврейской стороне озера пятью хлебами, после чего было собрано двенадцать корзин остатков. Вторая: насыщение четырех тысяч на языческой стороне озера семью хлебами, после чего было собрано семь корзин остатков. Выдвигали массу предположений о значении этих различных чисел и мест. Возможно, говорят иные теоретики, двенадцать корзин – это двенадцать племен Израиля, а семь корзин – семь языческих стран, в то время известных евреям. Однако вне зависимости от значения деталей, в обоих случаях говорится о способности Иисуса накормить досыта как евреев, так и язычников. Возможно, это было попыткой выразить в более ранних Евангелиях в виде объективной истории то, что позднее скажет о личности Иисуса Евангелие от Иоанна: знать Иисуса, по словам Иоанна – значит понять, что он – «хлеб жизни» и способен утолить глубочайший голод в человеческой душе. Иоанн вкладывает такое притязание в уста самого Иисуса, объединяя его с именем Бога «Я есмь [Сущий]», открытым Моисею в эпизоде с неопалимой купиной (Исх 3:13–22). Так, в версии Иоанна Иисус сопровождает рассказ о чудесном насыщении множества людей словами: «Я – хлеб жизни» (Ин 6:35). Затем Иоанн связывает ее с христианской евхаристией, говоря, что только «ядущий Мою [Иисуса] плоть и пиющий Мою кровь» обретает возможность спасения (6:54). В конце концов, евреи во время Пасхи также устраивали пир из плоти и крови агнца Божьего, и, как представляется теперь, различные версии насыщения множества людей подразумевают, что присутствие Бога в Иисусе было достаточным, чтобы наполнить собой жизнь не только евреев, но и язычников. Сравнивая то, как эту историю использовали Иоанн, Марк и Матфей, мы увидим, что перед нами нечто совсем иное, чем просто рассказ о чуде. Стоит устранить сверхъестественный элемент – и выходит из тени его высший, евхаристический смысл.

Завершая рассмотрение природных чудес в Евангелиях, обращусь, безусловно, к одному из самых странных эпизодов в евангельской традиции. Марк приводит рассказ об Иисусе, наложившем проклятие на смоковницу, потому что, когда он был голоден, на ней не оказалось смокв (Мк 11:12–26). В рассказе говорится, что вследствие этого проклятия дерево засохло и погибло. Разумеется, речь здесь идет о чем-то другом, нежели о чуде, и я обращу внимание на это «другое» более подробно в одной из следующих глав, когда буду говорить об Иисусе в символах новой Пасхи. Сейчас же достаточно сказать, что для Иисуса наложить проклятие на бесплодное дерево, когда, по ясному выражению Марка, еще «не было время смокв» (Мк 11:13) – более чем странно. Но если воспринимать этот рассказ как исторический, он попадает в категорию природных чудес, хоть и не несет в себе никакого рационального смысла. В наше время библейские комментаторы обычно не включают его в списки чудес, и даже у фундаменталистов он не вызывает особого восторга, хотя и представляет Иисуса властвующим над природой. Занятно, как «буквалисты» и поныне отбирают себе одни тексты и избегают других, если те несут в себе больше, чем способен вместить их ум.

В этой главе я хотел показать, что все природные чудеса, приписанные Иисусу авторами Евангелий – не более чем средства рассказать евреям I века о том, что пережили ученики, встретившие Иисуса. Эти истории о чудесах не предназначались для буквального восприятия, делающего их невероятными и непостижимыми. И уж тем более их не писали для того, чтобы подтвердить, будто Иисус, нарушая законы мироздания, тем самым являл свою сверхъестественную сущность. Скорее это попытка учеников сказать, что в земной жизни Иисуса из Назарета они совершенно по-новому увидели того же Бога, который сотворил этот мир, который властвует над стихиями ветра и воды, который накормил их предков манной в пустыне и спас их от гибели в Красном море. Бог спас их народ – и равно так же Иисус стал для них источником спасения и исцеления. Им пришлось расширить естественный язык до сферы божественного, пытаясь объяснить в высших выражениях их впечатления от познания Бога. Природные чудеса в Евангелиях, на мой взгляд, вообще не имеют отношения к вмешательству свыше, – но скорее к тому, что ученики, по их мнению, увидели в личности Иисуса из Назарета. Чтобы правильно прочесть эти рассказы, их нужно читать не в прямом смысле, а стремиться проникнуть в тот опыт, который их породил. Но это уже совсем другая история.

7 Чудеса исцеления: видение Царствия Божьего

Мы в Западной Виргинии верим в чудеса, и потому все еще надеемся на чудо.

Губернатор Джо Мэнчин, 4 января 2006 г.

Да благословит Бог всех, кто заперт в подземной ловушке, и всех переживающих за них…

Президент Джордж Буш-младший, 4 января 2006 г.[31]

Обратимся теперь к повествованиям, где утверждается, что прикосновение или словесный приказ Иисуса дарует телесное исцеление. В этих эпизодах слепые прозревают, глухие слышат, хромые ходят, недужные исцеляются, а демоны или нечистые духи изгоняются прочь. Эти истории долгие века оказывали сильнейшее влияние на христианскую веру и практику. Мольбы об исцелении, по всей вероятности, до сих пор господствуют среди прочих. Фраза, так часто используемая в евангелистских кругах: «Слава тебе, Иисусе!», когда кто-то исцеляется, свидетельствует о прочной власти, которую Иисус, как источник исцеления, имеет над умами верующих. Бог, отвечающий на молитвы, – пожалуй, за этот аспект сверхъестественного теистического божества они будут биться до последнего. Люди выработали поразительную способность осмыслять имеющиеся свидетельства и тем объяснять, почему Бог не вмешался, когда исцеления не случилось. Исцелился – хвала Богу. Умер или еще что – всегда обвиняют кого-то еще.

Все это открылось широкой телеаудитории наших дней с болезненной силой, когда случился взрыв на угольной шахте в городке Талмансвилл, штат Западная Виргиния. После взрыва тринадцать шахтеров оказались погребенными в ловушке на глубине в восемьдесят метров под землей, в длинном туннеле, уходившем более чем на три километра в шахту. Все внимание страны было приковано к работе спасателей. Шли томительные часы, родные ждали, понимая, что с каждой минутой растет вероятность того, что их близкие погибнут от нехватки кислорода. Затем, вопреки всем расчетам, прошла весть, что двенадцать шахтеров выжили и лишь один погиб. В баптистской церкви Саго люди ликовали до безумия, их речи были полны религиозной хвалы. Губернатор Западной Виргинии, Джо Мэнчин, объявил случившееся «чудом» и призвал всех отныне «верить в чудеса». Правда, нельзя не задаться вопросом, почему Бог-чудотворец не пожелал спасти человека, найденного мертвым, – возможно, тот не заслуживал права на божественную помощь или его почему-либо сочли недостойным, а может, по некоему странному предопределению ему пришла пора покинуть этот мир. Тележурналисты брали интервью у родных шахтеров, и те почти единогласно приписывали их спасение божественному вмешательству. «Слава тебе, Боже!», «Слава тебе, Иисусе!», «Благодарю тебя, Господи!» – такие рефрены звучали непрестанно.[32]

Однако примерно два часа спустя последовало другое заявление, на сей раз пугающе официальное: предыдущее сообщение оказалось ошибочным. Выжил только один шахтер – и то без сознания, в критическом состоянии, так что возникли опасения, что его мозг получил серьезные повреждения. Остальные двенадцать погибли. Все разговоры о Боге и чудесах прекратились в мгновение ока, а славословия в адрес Иисуса сменились криками гнева и отчаяния и разговорами о будущих исках.

Жизнь в ожидании чудес редко вознаграждается. Молитвы верующих гораздо чаще остаются без ответа, чем наоборот. Однако ничто, как мне кажется, не в состоянии разрушить надежды на то, что сверхъестественный Бог, живущий за пределами небес, способен за нас вступиться; что чудеса доступны для тех, кто пылко о них молится, и для тех, кто заслужил их, снискав божественную милость праведной жизнью. Пожалуй, надежда эта в значительной мере основана на евангельских преданиях, где Иисус представлен как целитель.

При любом исследовании чудес исцеления в Новом Завете первое, на что следует обратить внимание – то, что восприятие болезни в I веке нашей эры на множество световых лет отстоит от ее понимания в XXI веке. Например, люди I века ничего не знали о микробах. Их обнаружил только в XIX веке француз Луи Пастер. Люди I века никогда не слышали о вирусах – это понятие вошло в наши знания лишь в XX веке. У людей I века не было никакого представления о причинах сердечных приступов, о лейкемии, об опухолях, о раке. Болезнь в библейские времена воспринималась прежде всего как наказание Божье за человеческую греховность. В Евангелии от Иоанна ученики спросили Иисуса (о человеке, родившемся слепым): «Равви, кто согрешил: он или родители его, что слепым родился?» (Ин 9:2) – вот он, вопрос, тесно связанный с этим повсеместным в древности представлением. Та же идея отражена в рассказе о недовольстве, охватившем противников Иисуса, когда тот сказал паралитику: «Чадо, прощаются грехи твои» (Мк 2:5–7). Спор тут велся не о грехах как о причине болезни, а о претензиях Иисуса на то, что он мог быть источником прощения: подобное в их глазах выглядело богохульством.

Новый Завет часто приписывал психические заболевания и эпилепсию одержимости бесами (Мк 1:25, 9:25). Глухонемой, по Евангелиям, стал таковым потому, что дьявол связал его язык (Мк 7:35). Учитывая такое понимание причин определенных болезней, идеальным средством исцеления казались положенные в таких случаях молитвы и жертвоприношения, призванные смягчить гнев Божий. Приписать целительную силу Иисусу – значило признать за ним притязание на божественный статус.

Но мы живем в мире медицинских знаний, совершенно непредставимых для людей I века. Как только были обнаружены микробы, современная медицина разработала антибиотики – и те, как оказалось, лечили совершенно одинаково и грешников, и святых. Наука дала людям вакцины от самых разных болезней – от сибирской язвы у овец до полиомиелита у детей, в ходе чего стала очевидной взаимосвязанность всех форм жизни. Сегодня медицинские технологии способны уменьшать опухоли воздействием радиации, поражать их химиотерапией, удалять их при помощи лапароскопии или других хирургических операций. В итоге современная медицина полностью устранила Бога из картины болезни и секуляризировала ее. Однако древние и средневековые представления о болезни так глубоко внедрились в умы и души верующих, что в моей собственной отрасли христианства, Епископальной церкви, идея о том, что болезнь есть наказание за грех, была убрана из молитвенников только при их пересмотре в 1979 году[33].

Сразу после того, как мы выявили существенную разницу между восприятием недугов и заболеваний в I веке и в наши дни, нам нужно обратиться к еще одному культурному фактору, который резко отличает авторов Нового Завета от западного образа мыслей, формирующего современные христианские представления. Авторы Евангелий были не просто людьми I века – они были евреями. Еврейское сознание того времени было встроено в контекст надежды и ожиданий, в которых следует разобраться прежде, чем любой анализ чудес исцеления может стать понятным или законченным.

Антибиотики лечили совершенно одинаково и грешников, и святых

В еврейском мире той эпохи жило энергичное ожидание наступления того, что они называли Царством Божьим. Это ожидание, порожденное долгими годами, даже веками отчаяния, концентрировалось вокруг сугубо еврейской надежды на приход Мессии, который установит это Царство. Признаки Царства приведены во многих местах еврейской Библии, но нигде с такой выразительностью, как в главе 35 Книги пророка Исаии, где пророк описывал явления, которые будут сопровождать наступление Царства Божьего:

Возвеселится пустыня и сухая земля, и возрадуется страна необитаемая и расцветет как нарцисс;

великолепно будет цвести и радоваться… они увидят славу Господа, величие Бога нашего…

Тогда откроются глаза слепых, и уши глухих отверзутся.

Тогда хромой вскочит, как олень, и язык немого будет петь; ибо пробьются воды в пустыне, и в степи – потоки.

Ис 35:1–6

Еще ранее Исаия писал в том же духе:

И в тот день глухие услышат слова книги, и прозрят из тьмы и мрака глаза слепых.

И страждущие более и более будут радоваться о Господе, и бедные люди будут торжествовать о Святом Израиля.

Ис 29:18–19

Именно это четко сформулированное еврейское ожидание прихода Царства Божьего с сопровождающими его знамениями поставило перед авторами Евангелий другой вопрос, выводящий нас далеко за пределы буквализма. Творил ли Иисус чудеса исцеления, или же их добавили к его истории как один из способов подтвердить его мессианский статус? Возможно ли, что чудеса исцеления – еще одна часть развивающейся традиции, что относит их к одной категории с рождением в Вифлееме? Есть ли в Новом Завете намеки, которые делают такую возможность правдоподобной? Думаю, да.

И у Матфея, и у Луки, примерно в середине их Евангелий, имеется одна довольно показательная история (Мф 11:2–6, Лк 7:18–23). Это краткая встреча с Иоанном Крестителем, о котором после сцены крещения Иисуса в самом начале Евангелий ничего не было слышно. Иоанн, находясь в тюрьме, через своих посланцев задает Иисусу вопрос, следует ли отождествлять последнего с широко распространенными мессианскими ожиданиями. Иисус в ответ приводит почти дословную цитату из Ис 35, где разъясняются конкретные признаки наступления Царства Божьего. Чтобы оценить воздействие данного ответа, следует поместить его в контекст еврейской истории.

В поисках контекста вновь обратимся к еврейскому Священному Писанию, а именно к Книге пророка Малахии. Малахия – не имя собственное, а еврейское слово со значением «мой вестник». Малахия объявляет о приходе безымянного вестника, который «приготовит путь», чтобы люди были готовы, когда «внезапно придет в храм Свой Господь, Которого вы ищете» (Мал 3:1). Когда Марк, у которого приведенная выше история об Иоанне в тюрьме отсутствует, представляет нам Иоанна Крестителя, то называет его «глас вопиющего в пустыне» (Мк 1:3). В своем вступлении Марк смешивает цитаты из двух пророческих книг – Исаии и Малахии.

В Евангелиях много мест, где роль безымянного вестника Малахии объединяется с ролью Илии как предтечи Мессии, а затем переносится на Иоанна Крестителя. Иоанн сам отождествляет себя с предтечей в таких самоуничижительных выражениях, как «идет Сильнейший меня за мною, у Которого я недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его» (Мк 1:7). Другие Евангелия повторяют ту же тему.

Вместе с тем Иоанн также неявно отождествляется с фигурой, подобной Илии, и все детали описания Крестителя, жившего в пустыне, чья «одежда была из верблюжьего волоса и пояс кожаный на бедрах его; и пищей его были саранча и дикий мед» (Мф 3:1–4), призваны подчеркнуть его связь с Илией (3 Цар 1:8). Другой скрытый намек – выбор имени Захария для отца Иоанна (Лк 1:5 и сл.). Книга пророка Захарии, считавшаяся частью большей по объему «Книги Двенадцати» (эту часть еврейского Священного Писания иногда еще называли «Малыми Пророками») непосредственно предшествует в Библии Книге пророка Малахии. Если Иоанн Креститель – Малахия, безымянный вестник прихода Мессии, то понятно, почему его отец и, следовательно, непосредственный предшественник должен носить имя Захария. Не следует думать, будто имена в Евангелиях отражают историческую память – они часто выбраны с тем, чтобы подчеркнуть определенную тему.

Теперь снова обратимся к Матфею и Луке и их рассказам о сомнениях Иоанна относительно личности Иисуса. Согласно Матфею (11:2 и сл.) и Луке (7:18 и сл.), Иоанн, сочетающий в себе черты Илии и Малахии, находясь в тюрьме в ожидании казни, отправляет к Иисусу своих посланников со следующим вопросом: «Ты ли Грядущий, или ожидать нам иного?» В ответ Иисус весьма красноречиво и недвусмысленно признает себя Мессией: «Пойдите, возвестите Иоанну, что… видите: слепые прозревают, и хромые ходят; прокаженные очищаются, и глухие слышат; мертвые восстают, и нищим благовествуется» (Мф 11:4–5).

Лука добавляет к этому общее замечание о чудесах, о котором уже упоминалось выше. Не приводя конкретных примеров, он говорит: «В это самое время Он [Иисус] исцелил многих от болезней и недугов и духов злых, и многим слепым даровал зрение» (Лк 7:21). Затем он повторяет слова Иисуса почти в той же форме, в какой они приведены у Матфея. При этом к перечню чудес оба добавляют фразу «мертвые восстают». Хотя она и не входила в список мессианских знамений у Исаии, по ходу развития еврейской мысли возникло убеждение, что мертвые будут воскрешены для Суда в последний день.

В этом эпизоде все чудеса исцеления понимаются как признаки, доказывающие, что Иисус – Мессия. По моему мнению, это веский довод в пользу того, что легенды о них следует рассматривать не как рассказы о действительных событиях, но как мессианские знамения, приложенные к истории Иисуса, чтобы отождествить его с мессианской ролью вестника наступления Царства Небесного. Это не описания сверхъестественных происшествий, а скорее легенды, призванные для истолкования. Все, кто не принадлежал к иудеям и переводил Евангелия со времен «захвата Церкви неевреями» (так я называю период, длившийся примерно от 100 г. н. э. до относительно недавнего времени), не понимали сути этих библейских ссылок. Лишь во второй половине XX века, когда христианство начало наконец снова возвращаться к своим иудейским корням и исследовать Евангелия с еврейской точки зрения, евангельские чудеса стали рассматривать в их изначальном библейском контексте[34]. Эти рассказы говорят крайне мало об истории, но зато много – о тех образах, которые прилагались к Иисусу, чтобы истолковать реальный опыт встречи людей с ним. Как только современный читатель это поймет, история откроется ему с неожиданной и волнующей стороны.

Переходя к рассмотрению с этой новой точки зрения отдельных преданий о чудесах, прежде всего отметим: в самом раннем Евангелии, от Марка, есть два рассказа, в которых слепые обретают зрение (Мк 8:22–26, 10:46–52); две истории, когда глухой снова слышит, а к немому возвращается способность говорить (Мк 7:32–35, Мк 9:17–27)[35]; еще одна, где паралитик смог встать и идти (Мк 2:3–12); несколько эпизодов с изгнанием нечистых духов (Мк 1:23–26, 5:1–14, 7:25–30, 9:17–27), и еще две истории об исцелениях – в одном случае это человек с отсохшей рукой, а в другой – женщина, страдавшая хроническим кровотечением (Мк 3:1–5, 5:25–34). Иными словами, охвачены все пророчества Исаии о признаках, сопровождающих приход Царства Божьего!

Но детальный анализ этих историй свидетельствует не просто о чудесных исцелениях, а о чем-то большем. Они изобилуют скрытыми смыслами и кодовым языком. Например, в рассказе о слепом из Вифсаиды подчеркивается, что его излечение от слепоты было постепенным. Иисус, по словам евангелиста, вывел того за пределы селения и там помазал слюной его глаза, спрашивая: «Видишь ли ты что-нибудь?» Слепой поднял глаза и ответил: «Вижу людей, потому что различаю как бы деревья, но они ходят». Тогда Иисус снова возложил на него руки, оба «пристально» посмотрели друг на друга, и так продолжалось до тех пор, пока человек не «исцелился и стал видеть ясно все». История заканчивается тем, что Иисус отсылает его домой со словами: «Даже и в селение не входи» (Мк 8:22–26).

Сразу после этого, по словам Марка, следует эпизод в Кесарии Филипповой, где Иисус задает вопрос: «За кого Меня почитают люди?» Ученики приводят различные ответы: Иоанн Креститель, Илия, один из пророков. Иисус продолжает настаивать, спрашивая, что о нем думают они сами, и Петр отвечает: «Ты – Христос [то есть Мессия]». Иисус приказывает им никому об этом не говорить и затем начинает объяснять им путь, который предстоит пройти Христу. Об этом пути Иисус выразился так: «Надлежит Сыну Человеческому много претерпеть и быть отвергнутым старейшинами и первосвященниками и книжниками, и быть убитым, и через три дня воскреснуть», – причем, как уточняет текст, он говорил об этом «открыто». Петр начинает укорять Иисуса и сам, в свою очередь, получает от него строгий выговор: «Прочь! За Мною, сатана, потому что думаешь ты не о Божьем, но о человеческом» (Мк 8:27–33)[36].

Я описываю эту беседу в таких подробностях по двум причинам. Во-первых, никакой это не исторический факт. Точное предсказание о страданиях, Распятии и Воскресении – определенно попытка приписать историческому Иисусу знание кульминационных событий его последних дней на земле. Марк, автор этих слов, собирался привести их хронику в своем драматическом повествовании. Во-вторых, Петр представлен как предположительно «понимающий», однако его последующие слова доказывают: на самом деле он ничего не понял. Его «прозрение» произошло постепенно, как утверждает Марк. Если добавить к этой детали сведения из Евангелия от Иоанна о том, что Петр был родом из Вифсаиды (Ин 1:44) и о том, что слепой также исцелился постепенно, а окончательно прозрел лишь тогда, когда Иисус и слепой «пристально» посмотрели друг на друга, вся история начинает больше напоминать притчу из жизни Петра. Когда мы прочтем о его последующем отречении, нам яснее будут видны детали его непонимания в Кесарии Филипповой. Лука, как кажется, обращается именно к рассказу Марка о слепом, когда в истории об отречении Петра указывает: «И обернувшись, Господь взглянул на Петра» (Лк 22:61). Тот же самый пристальный взгляд, который помог слепому из Вифсаиды полностью прозреть, в версии Луки заставляет Петра вспомнить слова Иисуса и горько заплакать. Этот рассказ явно не предназначался для того, чтобы в нем видели рядовую историю исцеления.

В Евангелиях есть еще два рассказа об исцелениях – один из них у Марка, его с изменениями взяли Матфей и Лука, а другой – только у Иоанна. Обе истории предоставляют сходные возможности для небуквального прочтения. Марк рассказывает о том, как Иисус вернул зрение слепому по имени Вартимей (Мк 10:46–52): он по традиции воспринимается и как слепой нищий, и как «сын Тимеев». Обозначение довольно странное, так как «Вартимей» буквально означает «сын (бар = «сын») Тимея», и невольно задаешься вопросом, какой посыл для первых читателей скрыт за этими словами. Рассказ повторяется у Матфея (20:29–34) и Луки (18:35–43), разве что в тексте Матфея не называется имя и тем устраняется путаница, зато один слепой нищий, упомянутый у Марка, превращается в «двух слепых». Лука, приводя эту историю, тоже опускает имя, но, как и у Марка, у него только один слепой нищий. Во всех трех рассказах слепой называет Иисуса мессианским титулом «Сын Давидов» и всегда просит вернуть ему зрение. Однако это не более чем свидетельство разногласий между первыми учениками, которые рассматривали Иисуса в различных мессианских символах (как то: «Сын человеческий» и «Сын Давидов»), имевшими хождение в то время, когда были написаны Евангелия, и создавали память об Иисусе. Я подробнее рассмотрю эти мессианские титулы в следующем разделе книги.

Последняя из новозаветных историй о возвращении зрения слепым приводится с мельчайшими подробностями у Иоанна как одно из «знамений», которые, по его словам, совершил Иисус. История, приведенная в Евангелии от Иоанна (9:1–41), в какой-то мере кажется «сплавом» двух историй об «исцелении слепых», представленных у Марка. Как и в случае со слепым из Вифсаиды, Иисус использует для восстановления зрения слюну, и исцеление также не происходит мгновенно, но требует дальнейших действий – омовения в Силоамской купели. Как и в истории с Вартимеем, слепой – нищий, просящий милостыню у ворот. И, как в обеих более ранних версиях Марка, рассказ затрагивает мессианскую личность Иисуса. Снова встают те же самые вопросы: ты ли – Христос? Ты ли – сын Давидов? Как он может быть Христом, если не соблюдает субботу? В той версии рассказа, что приводится в четвертом Евангелии, есть заявление, будто признание Иисуса Христом – достаточная на тот исторический момент причина, чтобы отлучать его последователей «от синагоги». Кроме того, рассказ Иоанна о слепорожденном включает одно из так называемых «Я есмь»-высказываний, типичных именно для этого Евангелия. «Я свет миру», – говорит Иисус (9:5), употребляя при этом священное имя Божье, открытое в Книге Исхода как «Я есмь [Сущий]», и приносит в мир слепых ослепит[37] ельный свет прозрения, позволяющий людям видеть. В завершение данного эпизода Иоанн приводит слова Иисуса: «На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, и видящие стали слепы». Когда фарисеи слышат эти слова, то вынуждены задать ключевой вопрос: «Неужели и мы слепы?» На что Иисус отвечает: «Если бы вы были слепы, не имели бы греха. Ныне же вы говорите: “Мы видим”. Грех ваш пребывает»[38].

Надеюсь, теперь для всех стало очевидным, что в каждом из перечисленных случаев повествования о так называемых «чудесах» Иисуса, возвращающего зрение слепым, вовсе не предназначались для того, чтобы сообщить о сверхъестественных событиях, но скорее сосредотачивались вокруг непрестанных споров о личности Иисуса. Их буквальное прочтение, по сути, ослепило бесчисленные поколения христиан, скрыв от них истинный смысл. Признаки наступающего Царства Божьего связывались с жизнью Иисуса, который, как считалось, воплощал в себе это Царство, открывая глаза слепым, чтобы те могли заглянуть в самые глубины своей сущности. Можно утверждать, что именно в нашей человечности открывается присутствие святого Бога.

Мы могли бы рассмотреть и рассказы об «отверзании ушей глухих», «исцелении хромых», «развязывании языка немых», – и снова найти в каждой из этих категорий не повествование о сверхъестественных событиях, а мессианские знаки. Евангелия необходимо читать в их подлинном свете. Это не исторические воспоминания, но утверждение общины верующих о том, что свет Царства Божьего забрезжил в Иисусе. Образ целостной человеческой жизни – самое сердце опыта Иисуса. Не случайно эта цельность сопровождает Иисуса повсюду: слепые видят, глухие слышат, хромые ходят, а немые поют. В раскрытии смысла историй об исцелении мы находим новую призму, сквозь которую можно смотреть на Иисуса. В нем видели исполнителя мессианской роли мифического «Сына человеческого». Он же открыл людям глаза на то, какой могла бы быть их жизнь. В этом и сила Иисуса. И чтобы быть его учениками, нам нет нужды притворяться, будто мы верим в сверхъестественное. Нам следует лишь увидеть нашу жизнь такой, какой она могла бы быть, – и то, что человек Иисус способен открыть нам на это глаза, дает нам совершено по-иному воспринимать божественное.

8 Воскрешал ли Иисус умерших?

Иисус: Воскреснет брат твой.

Марфа: Знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день.

Иисус: Я – воскресение и жизнь.

Марфа: Я верую, что Ты Христос, Сын Божий, грядущий в мир.

Ин 11:23–27

Читатели мои! Хотите четкий и ясный ответ на вопрос, поставленный в названии главы? Услышьте же четко и ясно: «Нет!» И все же в Евангелиях есть три рассказа об Иисусе, возвращающем к жизни умерших. Это дочь начальника синагоги Иаира, сын вдовы из Наина и Лазарь. Первое, что следует сказать по поводу этих трех эпизодов: воскрешение сына вдовы встречается только у Луки, воскрешение Лазаря – только у Иоанна, и лишь воскрешение дочери Иаира входит во все три синоптических Евангелия – от Марка, Матфея и Луки. Если бы столь невероятные события и правда имели место, трудно представить, чтобы они не произвели величайшую сенсацию. Да все только о них бы и говорили! В этой главе я рассмотрю каждую из этих поразительных историй, которые на первый взгляд предстают как сверхъестественные чудеса, бросающие вызов смерти, но при более глубоком рассмотрении оказываются символами, предназначенными авторами Евангелий для толкований, но только не для буквального прочтения.

Начнем с того, что в отличие от исцеления разных телесных болезней тема воскрешения мертвых, как кажется, не входила изначально в мессианские ожидания евреев. Возникает даже серьезный вопрос, означало ли воскрешение Иисуса его возвращение к жизни в этом мире, но я освещу его более подробно в главе, посвященной Пасхе. Пока же позвольте пролить свет на три рассказа о воскрешении мертвых, начиная с дочери начальника синагоги.

Три версии этой истории имеют достаточно общих черт, чтобы признать их описаниями одного и того же события, однако существенны и различия. Во-первых, все три синоптических Евангелия называют девочку, с которой произошло чудо, дочерью начальника синагоги. Во-вторых, каждая из версий делится на две части: ее прерывает рассказ о женщине, страдавшей хроническим кровотечением. В-третьих, во всех трех случаях Иисус говорит о девочке, что та не умерла, но спит (Мк 5:39, Мф 9:24, Лк 8:52).

Различия между тремя версиями несколько тоньше. Во-первых, Марк и Лука называют имя начальника синагоги – Иаир. Матфей его опускает. У Марка и Луки Иисус входит в комнату девочки в сопровождении Петра, Иакова и Иоанна. У Матфея – один. Матфей, в отличие от Марка и Луки, опускает ту часть истории, в которой Иисусу, еще не пришедшему к дому начальника синагоги, сообщают, что девочка уже умерла. Возможно, Матфей сильнее, чем другие евангелисты, хочет заострить внимание на предположении Иисуса о том, что девочка не умерла, но спит, и тем сбавить чувство изумления, которым пронизаны тексты Марка и Луки. Наш первый вывод: Матфей, судя по всему, не соглашается с остальными в вопросе чудесных элементов истории. Это само по себе необычно: выше мы отмечали, что в других частях своего Евангелия Матфей обычно склонен усиливать чудеса и даже добавлять к ним новые поразительные детали.

Воскрешал ли Иисус умерших? Услышьте же четко и ясно: «Нет!»

Попробуем найти прообразы данной истории в еврейском Священном Писании. Неудивительно: самое близкое «попадание в цель» обнаруживается в цикле рассказов о Елисее (4 Цар 4:18–37). И в истории Елисея, и в евангельском рассказе речь идет о воскрешении ребенка. В обоих случаях целители (Елисей и Иисус) находятся далеко и должны пройти к месту назначения. В обоих случаях еще до их прибытия встает вопрос, умер ли ребенок. В обеих историях между целителем и ребенком имеет место физический контакт: Иисус взял девочку за руку, Елисей «лег над ребенком, и приложил свои уста к его устам», чтобы вернуть его к жизни. Это телесное прикосновение весьма знаменательно: согласно Торе, любой физический контакт с мертвым телом, даже для священника, делает человека ритуально нечистым на семь дней (Чис 19:11) и требует очистительных действий на третий день, чтобы нечистота не продлилась. В обеих историях целитель возвращает живого ребенка родителям. В обоих случаях «дух» ребенка восстановлен: в рассказе о Елисее это символизируется семикратным чиханием, а в Евангелии от Марка – замечанием, что девочка встала с постели, начала ходить и есть. Между двумя преданиями – очевидная связь. Авторы Евангелий используют историю Елисея для выражения собственных идей. А это означает, что данное повествование следует читать главным образом не как рассказ о чуде, но как попытку истолковать образ Иисуса сквозь призму Елисея, одного из героев еврейского прошлого.

Вторая аналогичная история, встречающаяся только у Луки – рассказ о том, как Иисус воскресил сына вдовы из селения Наин (Лк 7:11–15). Первое: он снова отсылает нас к теме, игравшей столь важную роль в предыдущей главе, а именно к тому, что чудеса исцеления воспринимались как знаки пришествия Мессии. Когда посланцы Иоанна Крестителя спросили Иисуса от его имени: «Ты ли Грядущий?», Иисус ответил ссылкой на мессианские знамения, которые, по словам Исаии, должны сопровождать пришествие Царства Божьего. Однако Иисус добавил к ним еще два: их не было в перечне Исаии, но впоследствии они стали характерной отличительной чертой христианской общины – «мертвые восстают» и «нищим благовествуется». Идея, что воскрешение мертвых служит одним из признаков грядущего Царства, не представляла проблемы для Матфея: он еще до того рассказал, как Иисус воскресил дочь начальника синагоги. А вот Лука приводит этот эпизод в своем Евангелии позже, и у него Иисус, отвечая Иоанну, вряд ли мог сослаться на воскрешение мертвых как на одно из мессианских знамений, отмечавших его жизнь, ведь до сих пор в тексте Луки о таком не было ни слова. Поэтому Лука приводит рассказ о воскрешении сына вдовы в Наине – и сразу переходит к эпизоду с Иоанном Крестителем.

Следуя нашей обычной процедуре, задаем вопрос: есть ли какая-либо аналогичная история в еврейском Священном Писании, которая могла бы послужить прообразом для рассказа о воскрешении из мертвых сына вдовы? Оказывается, есть! И неудивительно: мы снова находим ее в цикле рассказов об Илии и Елисее, из которого так обильно заимствовали евангелисты. Но на сей раз целитель – не Елисей, а Илия (3 Цар 17:17–24). Между преданием об Илии и историей Луки много общих черт. В обеих историях умерший – единственный сын вдовы. В обоих случаях юноша лежит распростертым на погребальном ложе. В обоих рассказах целитель взывает к помощи Бога. В обеих историях сын возвращен матери живым. В обоих случаях воскрешение из мертвых вызывает пророческие притязания: об Илии говорится, что в его устах «слово Господне истинно», а об Иисусе – что «великий пророк восстал между нами, и Бог посетил народ Свой». Полагаю, мы опять приходим к уже знакомому выводу: эти повествования предназначались не для того, чтобы зафиксировать чудесное, вызывающее благоговейный трепет событие, но чтобы объяснить конкретное действие Бога через Иисуса. Этот евангельский эпизод утверждает, что в Иисусе присутствует новый Илия, – эта тема главенствует у Луки, и он рассматривает ее с нескольких разных точек зрения, о чем я подробнее скажу ниже.

Это подводит нас к последней из евангельских историй о воскрешении мертвых, пожалуй, самой известной и вместе с тем до сих пор самой загадочной – о воскрешении человека по имени Лазарь (Ин 11:1–57). Начнем, опять же, с фактов.

Евангелие от Иоанна определяет Лазаря как брата Марии и Марфы. Мария и Марфа представлены в Евангелии от Луки как две сестры, и живут они в Вифании, селении в окрестностях Иерусалима (Лк 10:38–41). Однако в этом более раннем Евангелии нет никаких указаний на то, что у этих сестер мог быть брат. Такое новшество появляется только в четвертом Евангелии. Евангелия не раз упоминают Вифанию как место, где часто останавливался Иисус. Именно в Вифании Иисус и ученики провели неделю, впоследствии получившую название Страстной (Мк 11:11–12). Там же, в одном из домов Вифании, неведомая женщина помазала Иисуса миром из алебастрового сосуда (Мк 14:3, Мф 26:6). Иоанн позже отождествляет этот дом с домом Марии, Марфы и Лазаря (Ин 12:1–3). Именно из Вифании Иисус распоряжается приготовлениями к Тайной Вечере (Лк 19:29). Также Вифанией называлось место крещения Иисуса (Ин 1:28). И в истории о воскрешении Лазаря место действия – снова Вифания.

Детали этой истории, рассказанной только у Иоанна, поражают воображение. Иоанн начинает повествование со ссылки на то, что именно Мария, сестра Лазаря, «помазала Господа миром и отерла ноги Его волосами своими» (Ин 11:3). Проблема только в том, что Иоанн приводит рассказ о помазании только в следующей главе – иными словами, тут он явно забегает вперед! В истории о воскресении Лазаря его сестры, Мария и Марфа, когда их брат заболел, посылают за Иисусом. Иисус сознательно выжидает два дня, прежде чем ответить на их настоятельную просьбу, сказав, что «болезнь эта не к смерти, но во славу Божию, чтобы прославлен был Сын Божий чрез нее» (Ин 11:4). Лишь затем Иисус отправляется в Иудею, несмотря на напоминание учеников, что еще не так давно враги там пытались побить его камнями. Иисус загадочно намекает на то, что он – «свет мира» и ночная тьма не может служить ему препятствием. Затем он сообщает ученикам, что Лазарь уснул и что он собирается его разбудить. Ученики, понявшие его в прямом смысле, отвечают: раз уснул, значит, будет спасен, и Иисусу незачем подвергать себя опасности. Тогда Иисус прямо заявляет: «Лазарь умер» (Ин 11:14). Фома, впервые представленный здесь Иоанном, говорит остальным: «Идем и мы, чтобы умереть с Ним» (Ин 11:16).

Они продолжают путь. Затем нам сообщают: к тому времени, как они прибыли, Лазарь был мертв уже четыре дня. Марфа выходит из дома, чтобы встретить Иисуса до его прихода, и приветствует его словами, полными горечи и возмущения: «Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой» (Ин 11:21).

«Воскреснет брат твой», – отвечает Иисус. «Знаю, – говорит Марфа, – что воскреснет в воскресение, в последний день». На что Иисус отвечает одним из своих «Я есмь»-высказываний: «Я – воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет; и всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек» (Ин 11:25–26). Марфа в ответ называет его полным мессианским титулом: «Господи, верую, что Ты – Христос, Сын Божий, грядущий в мир» (Ин 11:27).

Они вместе отправляются в Вифанию, в трех километрах от Иерусалима, где уже собралась толпа скорбящих. Навстречу Иисусу выходит Мария, укоряя его почти так же, как и Марфа – если бы он прибыл раньше, трагедии можно было бы избежать. Иисус просит проводить его к месту погребения, где горько оплакивает умершего. Видя его любовь к Лазарю, люди задаются вопросом: почему, обладая такой властью, он дал своему другу умереть?

Иисус тогда приказывает убрать камень, закрывавший вход в гробницу. Марфа возражает: Лазарь мертв уже четыре дня, и он, по недвусмысленному выражению Библии, «уже смердит» (Ин 11:39). Иисус молится у входа в могилу, затем взывает к Лазарю, умерший воскресает, выходит из гробницы, все еще связанный по рукам и ногам погребальными пеленами, и Иисус просит скорбящих: «Развяжите его и пустите его идти».

По словам Иоанна, некоторые люди уверовали в Иисуса благодаря увиденному чуду, но другие пошли к фарисеям и сообщили им обо всем. Именно после этого события, согласно Иоанну, все ускорилось и распятие стало неизбежным. С этого мгновения Евангелие переполняется кодовым языком. «Если оставим Его так, – говорят первосвященники и фарисеи, – придут Римляне и уничтожат у нас и храм и народ» (Ин 11:48). Римляне так и поступили, только примерно 40 лет спустя после того, как данный эпизод предположительно имел место. Однако к тому моменту, когда Иоанн писал свое Евангелие, Храм уже лет тридцать как стоял в руинах. Каиафа, первосвященник того года, заявил: «Лучше для вас, чтобы один человек умер за народ, а не весь народ погиб» (Ин 11:50). Эпизод завершается так: «С этого дня они приняли решение убить Его» (Ин 11:53) – и затем Иоанн переходит к событиям иудейской Пасхи, когда и произошло Распятие.

В отличие от двух других евангельских историй о воскрешении мертвых, явных параллелей с историей Лазаря в еврейской Библии нет. Однако у этого эпизода, как кажется, много общих черт с притчей из Евангелия от Луки о человеке по имени Лазарь, который также умер (Лк 16:19–31). Ученые не раз отмечали существование дополнительных связей между Евангелиями от Луки и Иоанна, достаточных, чтобы предположить некую зависимость последнего от первого или, по крайней мере, наличие у них общего источника. Подозреваю, что Иоанн был знаком с трудом Луки. Только в этих двух Евангелиях говорится о женщине, помазавшей миром ноги Иисуса и отершей их своими волосами. Лука, судя по всему, добавил эту деталь к оригинальной истории, что была у Марка и которую дословно скопировал Матфей (Мк 14:3–9, Мф 26:6–13). Впрочем, Иоанн включает в свой текст добавление Луки (Лк 7:36–50, Ин 12:3–8). И Лука, и Иоанн делают мотивом предательства Иуды то, что в него вошел сатана или дьявол (Лк 22:3, Ин 13:2). Ни Лука, ни Иоанн не используют слово «Гефсимания». И у Луки, и у Иоанна в день воскресения Иисуса в его гробнице присутствуют два ангела. Наконец, есть указанная выше связь двух историй Лазаря.

Думаю, рассказ о воскрешении Лазаря у Иоанна – не более чем притча Луки о Лазаре и богаче (его еще именуют Дивес), превращенная в историю. Эти два эпизода не просто объединены именем «Лазарь», еще и тема притчи Луки идентична с тем, что Иоанн пишет о последствиях описываемого чуда. У Луки Авраам говорит: если люди «Моисея и Пророков не слушают, то, когда бы и воскрес кто из мертвых, не убедятся они» (Лк 16:31). Именно так и происходит у Иоанна в эпизоде с воскрешением Лазаря.

Детали рассказа о воскрешении Лазаря в Евангелии от Иоанна, кажется, выстроены по принципу контраста с элементами его же повествования о Пасхе. Лазарь был мертв четыре дня. По представлениям некоторых иудеев, душа умершего пребывала рядом с его могилой вплоть до третьего дня, затем покидала его, и потом процесс разложения становился необратимым. Три дня – именно тот предел, который мы встречаем в истории Иисуса. Как у гробницы Лазаря, так и у гробницы Иисуса женщина по имени Мария оплакивала умершего (Ин 11:33, Ин 20:11). Вход в гробницу Лазаря, как и в гробницу Иисуса, был запечатан камнем (Ин 11:38, 20:1). В истории Лазаря Иисус приказывает убрать камень (Ин 11:39). В пасхальной истории Мария Магдалина находит камень уже отваленным от входа (Ин 20:1). Лазарь выходит наружу, все еще связанный погребальными пеленами (Ин 11:44). Симон Петр и любимый ученик видят погребальные пелены лежащими отдельно, как будто тот просто поднялся из них (Ин 20:6–7).

Иоанн, как представляется, создает намеренный контраст между двумя воскрешениями. В случае Лазаря это было физическим возвращением умершего к жизни в нашем мире. Лазарь по-прежнему облечен в одежды смерти, которая неизбежно настигнет его позже, когда он снова умрет. В пасхальной истории Иоанна Иисус освобождается от савана: он уже никогда больше не будет связан узами смерти. Павел отмечает, что «смерть больше не имеет над Ним [Христом] власти», и что «Христос, восстав из мертвых, больше не умирает» (Рим 6:9). Воскрешение Лазаря было чисто физическим, тогда как воскрешение Иисуса предполагало его телесное преображение, позволившее ему снова подняться к Отцу (Ин 20:17), после чего он уже не был связан никакими физическими законами мироздания. Теперь он мог проходить через стены (Ин 20:19), одним дуновением даровать Святой Дух ученикам (Ин 20:22) и явиться им по своему желанию у Галилейского моря (Ин 21:4).

На этом заканчиваем наше исследование трех евангельских эпизодов, в которых Иисус изображается имеющим власть воскрешать мертвых. Первый из них, судя по всему – пересказ истории Елисея, второй – пересказ истории Илии, а третий – историзация притчи из Евангелия от Луки. Данное исследование еще раз убеждает меня в том, что буквальное восприятие сверхъестественных событий в Евангелиях – нарушение изначального замысла их авторов. Иисус не воскрешал мертвых в прямом смысле слова. Скорее, он представлен в данных эпизодах как стоящий выше Елисея или Илии – пророков, которые, как считалось, получили свою власть непосредственно от Бога. Люди чувствовали в нем жизненную силу, запредельную власть и присутствие вечного и бесконечного Бога. Поэтому они всеми силами пытались передать при помощи языка и понятий еврейского мира I века нашей эры глубинный смысл своего опыта встречи с Иисусом. В нем им открылось присутствие святого Бога, не ограниченного ни условиями человеческого существования, ни временем, ни пространством, ни даже самой смертью.

Чудеса в Новом Завете снова и снова оказываются просто литературными приемами, позволяющими авторам Евангелий говорить о наступлении Царства, доступного для всех, у кого есть глаза, чтобы видеть. Чудеса – лишь часть общего видения цельности, которое побуждает нас стремиться в запредельность, к чему мы предназначены самой судьбой. Иисус – человек, чья способность жить, любить и быть дала возможность всем, кто с ним соприкасался, войти в бесконечную жизнь, испытать неограниченную любовь, обрести беспредельную полноту бытия. Он не нарушал естественные законы природы, не совершал чудес, не исцелял больных и недужных, не воскрешал умерших. Просто лишь чудеса позволяли евреям I века объяснить в достаточно выразительных терминах то, с чем, по их мнению, они встретились в личности Иисуса.

Сегодня этот сверхъестественный язык I века не только затемняет для нас реальное значение Иисуса, но и искажает его. Он либо ведет к истерическим попыткам оправдать то, что оправдать нельзя – просто без них можно рухнуть в страшную бездну небытия, – либо наводит на мысль, что традиционное понимание Бога иррационально и бессмысленно, а это, в свою очередь, вынуждает нас отбросить религию и погрузиться в пустоту мира без Бога. Возможно, если мы сумеем освободить Иисуса из пут религии – символов веры, доктрин, догматов, – то снова услышим его призыв войти в переживание Бога, ведущее к полноте жизни. Именно такого Иисуса я и ищу. Он не чудотворец и никогда им не был. Он не ходил по воде, не исцелял больных и не воскрешал мертвых. Скорее, в своей радикальной человечности он пережил подлинное значение Бога, что и побудило тех, кто видел перед собой его жизнь или ощутил на себе его силу, заявить: «Бог был во Христе» – а значит, как утверждают авторы Евангелий, тот же самый Бог может пребывать и в тебе, и во мне.

Теперь мы перейдем к рассмотрению того, как в истории Иисуса жизнь преображает смерть. По мере того как в человеке Иисусе раскрывается божественное начало, мы начинаем понимать: это начало не слишком-то отличается от человечности.

Если мы сумеем освободить Иисуса из пут религии – символов веры, доктрин, догматов, – то снова услышим его призыв

9 Распятие: литургия под маской истории

Ибо я передал вам во-первых то, что и принял: что Христос умер за грехи наши по Писаниям, и что Он был погребен.

1 Кор 15:3–4a (это все письменные сведения о Распятии, имевшиеся у христиан до 80-х годов нашей эры)

Если, как я предположил в одной из предыдущих глав, посвященной двенадцати апостолам, Иуда, якобы выдавший Иисуса властям и тем самым обрекший его на смерть – не исторический персонаж, то какова доля истории в остальной части повествования о Распятии Иисуса? К этому вопросу мы сейчас и перейдем.

Самый ранний письменный отчет о смерти Иисуса, которым мы располагаем, настолько скуден, что вызывает холодную дрожь. В нем нет почти никаких деталей. Все знакомые прихожанам подробности истории Распятия из евангельских рассказов в действительности появились спустя по меньшей мере сорок лет после смерти Иисуса! Нет никаких указаний на то, что они присутствовали в ней изначально. Поиск подлинных данных о подробностях Распятия – то есть данных, бывших до восьмого десятилетия нашей эры, – дает гораздо меньше результатов, чем можно ожидать. Позвольте мне для начала рассмотреть факты.

Павел, самый ранний из авторов Нового Завета, чьи сочинения дошли до нас, утверждает, что Иисус был распят. Более того, он упоминает о кресте Иисуса по крайней мере восемь раз, а о Распятии – девять, не говоря уже о бесчисленных ссылках на его смерть. Обычно это краткие формулировки с немногочисленными деталями, как будто факт Распятия и смерти Иисуса был просто принят Павлом и стал для него несомненным и неоспоримым. Самый подробный рассказ Павла о распятии встречается в 15-й главе Первого послания к Коринфянам, написанного в середине шестого десятилетия I века, или спустя примерно четверть века после самого события. Однако даже в этом источнике подробностей очень немного (стихи 3–11).

Павел начинает свой рассказ со слов: «Ибо я передал вам во-первых то, что и принял», после чего перечисляет основополагающие, по его мнению, события христианской истории. Все сказанное им о Распятии укладывается в одну строчку: «Христос умер за грехи наши по Писаниям». Судя по всему, это все, что известно Павлу. Здесь нет ни истории предательства, ни эпизода в Гефсиманском саду, ни ареста, ни допроса в доме первосвященника, – словом, ни одной из знакомых всем деталей, расцвечивающих евангельскую историю Страстей. Ни Пилата, ни обвинений против Иисуса, ни требования еврейской толпы казнить его, ни бичевания, ни тернового венца, ни пути Иисуса с крестом на Голгофу. Ни солдат, прибивших его гвоздями к кресту, ни распятых вместе с ним разбойников. Ни полуденной тьмы, ни последних слов Иисуса на кресте. Павел утверждает только, что смерть Иисуса имела спасительную цель: он умер «за грехи наши» – добавив, что это произошло «по Писаниям». Однако никакого описания Страстей не приводится. Иисус умер. Вот и все, что хочет сказать Павел.

Павел продолжает повествование о событиях, последовавших за Распятием, но и тут детали крайне скудны. Погребение Иисуса описано в трех словах: «Он был погребен». В этой самой ранней истории о смерти Иисуса, имеющейся в Библии, нет никаких упоминаний ни о гробнице, ни о погребении Иисуса, ни о благовониях, ни о саде, ни об Иосифе из Аримафеи. Текст Павла звучит почти сухо: когда люди умирают, их хоронят. Других подробностей не приводится. Вот и все письменные свидетельства о смерти и погребении Иисуса, которыми располагала христианская Церковь вплоть до восьмого десятилетия нашей эры (или примерно 15 лет спустя после посланий Павла), когда Марк создал первое Евангелие. Вопрос, встающий перед исследователями, когда они читают первоначальный текст Павла, таков: все ли это, что было ему передано, или же он знал больше?

Все сказанное Павлом о Распятии укладывается в одну строчку: «Христос умер за грехи наши по Писаниям»

Нам было бы гораздо проще ответить, сумей мы выяснить, от кого именно Павел «принял» данную традицию. Исследуя корпус Павловых посланий в поисках подсказок, мы находим в Послании к Галатам, написанном в начале 50-х годов, что спустя три года после обращения Павел отправился в Иерусалим познакомиться с Кифой (или Симоном Петром) и пробыл у него пятнадцать дней (Гал 1:18). Не разумно ли предположить, что свои сведения он почерпнул именно оттуда? Но тогда встает вопрос, правда ли это все, что запомнил Павел из рассказов Петра – или это все, что запомнил сам Петр и позже сумел передать Павлу? Может быть, история Распятия в том виде, в каком мы ее знаем, к тому времени еще не сложилась? Большинство людей никогда себя о таком не спрашивают, но вопросы требуют ответов, если мы ставим перед собой задачу отделить человека от мифа, а опыт – от его истолкования.

Между Первым посланием к Коринфянам и появлением первого Евангелия в начале 70-х годов случилось очень многое. И Петр, и Павел, по-видимому, умерли. Евреи по собственной воле вовлеклись в неудачную и заведомо проигрышную для себя войну против римлян, которая продолжалась с 66 по 73 год. Апогей войны пришелся на 70 год, когда римские легионы под командованием полководца Тита разбили стены Иерусалима и, ворвавшись в город, не только полностью разрушили его, но и сожгли его главную святыню – Храм. После войны последовала вспышка крайней враждебности со стороны римлян по отношению к евреям, в особенности к Иерусалиму и его религиозным лидерам – первосвященникам и храмовой иерархии, несшей, по мнению римлян, ответственность за начало войны. Именно в этом контексте было написано Евангелие от Марка. Марк прекрасно знал о трагедии, случившейся со страной евреев в целом и с иерусалимскими евреями в частности. Это верно даже несмотря на то, что он, судя по всему, не жил в городе во время войны.

Отметим два элемента в рассказе Марка, которые в последующее десятилетие были подхвачены Матфеем и Лукой и глубоко внедрились в христианское сознание. Во-первых, он соотнес время распятия Иисуса с иудейским праздником Пасхи. Это позволило ему сформировать рассказ о Распятии в соответствии с пасхальными образцами. Во-вторых, он попытался разъяснить утверждение Павла, что Иисус умер «по Писаниям», восполнив недостающие детали повествования о его смерти при помощи еврейской Библии. Вопросы, никогда не задаваемые традицией, однако совершенно необходимые для того, чтобы продвинуть вперед наше исследование, таковы: основан ли рассказ о Кресте на показаниях свидетелей – или же это не более чем литургическая драма, созданная уже позже и призванная не описать реальные события, а скорее помочь прихожанам понять, кем был Иисус и почему его смерть имела особое значение? Или, если поставить тот же вопрос немного по-другому, смелее: многие ли из подробностей Распятия Иисуса имели место быть? Не основаны ли детали его смерти, как и подробности его рождения, число и имена двенадцати учеников, истории о чудесах, – на традиции и толкованиях, а не на фактах? В рамках официального христианства эти вопросы по большей части не поднимались. Однако я ищу истину об Иисусе и не намерен их избегать.

Когда Марк взялся за перо, чтобы создать первое в христианской истории Евангелие, то допустил значительный перекос в сторону последних событий в жизни Иисуса. Он сосредоточен на Распятии. Только восемь стихов его Евангелия отражают Маркову версию пасхальных событий, а последним двадцати четырем часам жизни Иисуса отведено более ста. Кроме того, чуть более трети Евангелия посвящено последней неделе жизни Иисуса. Евангелие Марка иногда называют историей Распятия с длинным вступлением. Из текста Евангелия ясно, на что обратить внимание, если мы пытаемся понять, как Марк представлял себе смысл Иисуса. Главным фактом, главным свершением Иисуса была его смерть.

Затем в глаза бросается другое. Распятие не просто помещено в контекст Пасхи. Чуть дальше я покажу: проводится параллель между ним и исходом евреев из Египта, литургическим воспоминанием о котором и служит иудейская Пасха. Эти идеи проникают в наше сознание, и весь рассказ, на котором коренится история нашей веры, начинает восприниматься не как история, а скорее как интерпретация. Задумайтесь. И Распятие, и Исход были главными событиями в истории двух общин верующих – христиан и евреев. Оба события содержат идею избавления от рабства: Исход – от рабства в Египте, Распятие – от «рабства греху». Оба рассказа представляют избавление как переход от смерти к жизни – в случае с Исходом это символическое утопление в водах Красного моря, за которым следует спасение свыше, когда Бог разделил воды, чтобы открыть беглецам возможность новой жизни в земле Обетованной. В случае с Распятием это смерть на Кресте, за которой следует обещание новой жизни в вечной земле Обетованной – Царстве Божьем, первым провозвестником которого был Иисус. Оба повествования дают наказ будущим поколениям – помнить об этом основополагающем моменте и воспроизводить его литургически в общине верующих как историческое событие. В истории Исхода Бог говорит евреям: «И да будет вам день сей памятен, и празднуйте в оный праздник Господу во [все] роды ваши; как установление вечное празднуйте его» (Исх 12:14). Павел в своей версии Тайной Вечери приводит указание Иисуса воспроизводить его последнюю трапезу: «Это делайте в воспоминание о Мне» (1 Кор 11:24). Наконец, и история Исхода, и история Распятия сосредоточены на смерти того, кто назван «Агнцем Божьим». В истории Исхода это молодой ягненок без порока из стад евреев; в истории Страстей – молодой человек без греха, представитель своего народа, о котором Иоанн Креститель в Евангелии от Иоанна скажет: «Вот Агнец Божий» (1:36–37). В обоих случаях говорится, что пролитая кровь литургического агнца символически уничтожает власть смерти так, что агнец становится «носителем жизни». Разумеется, у нас могут возникнуть подозрения насчет историчности рассказа о Распятии, едва мы обнаружим, что четко очерченные идеи, описывающие смерть Иисуса, на самом деле основаны на более ранних литургических текстах, имеющих отношение к истории иудейской веры.

Наши подозрения усиливаются, когда мы смотрим на слова Марка в первом рассказе о смерти Иисуса и обнаруживаем, что он помещен в цикл из двадцати четырех часов, аккуратно поделенный на восемь равных частей. Это делает повествование о Распятии все меньше похожим на историю и все больше – на литургию. Еврейская Пасха обычно представляла собой трехчасовой ритуал, основанный на общей трапезе. Похоже, в христианской истории Распятия трехчасовая литургия евреев была расширена последователями Иисуса до двадцати четырех часов непрерывной службы, также сосредоточенной вокруг общей трапезы.

Когда Марк впервые составил свою историю Распятия, то отметил, что она началась с «наступлением вечера» (14:17). В древнем мире, жившем без электричества, это означало время захода солнца, или примерно 18 часов. Марку, как еврею, было известно: обычно пасхальная трапеза длилась три часа и завершалась пением гимна. И как раз в нужном месте, в конце первого сегмента, он вставляет ремарку: «И воспев хвалебную песнь, вышли на гору Масличную» (14:26). Теперь уже было, по всей вероятности, где-то девять вечера, пасхальная трапеза только что завершилась, а изувеченное тело Иисуса и его кровь, «изливаемая за многих», получили новое символическое толкование (14:22–25). Иисус в смерти должен был стать новым пасхальным агнцем.

Затем у Марка Иисус с группой учеников отправляются в Гефсиманский сад, где, по его словам, трое самых близких учеников (Петр, Иаков и Иоанн) не в силах удержаться от сна. «Не смог ты один час пободрствовать?» (14:37) – спрашивает Иисус, и это повторяется еще дважды. Ученики не в силах удержаться от сна час, два часа, три часа. Марк чувствует литургию безупречно! Настала полночь, а с нею и второй этап 24-часовой литургической драмы.

В полночь свершается предательство, словно автор хотел сказать, что самое мрачное событие в истории человечества случилось в самый темный час. Вслед за тем Марк описывает арест: «И оставив Его, бежали все [все, а не только некоторые из учеников Иисуса]» (14:50). Иисус оказался на последнем испытании совершенно один. Его уводят для допроса к еврейским первосвященникам и старейшинам, которые ищут доказательств, позволяющих приговорить его к смерти. «Ты ли Христос, Сын Благословенного?» – спрашивают его. «Я, – отвечает Иисус, – и вы увидите Сына Человеческого, восседающего по правую сторону Силы и грядущего с облаками небесными» (14:61–62). Синедрион выносит приговор: за свои мессианские притязания он достоин смерти. Время – где-то три утра. Прежде чем продолжить, мы должны отметить: согласно еврейской традиции, освященной Торой, судебные заседания допускались только при дневном свете – еще один намек на то, что здесь нет связи с исторической памятью.

В ту эпоху время с трех до шести утра иногда называлось «криком петуха» – и именно сюда Марк вводит историю троекратного отречения Петра (14:66–72), по-видимому, воспринимая его как еще одно проявление апостольской неверности. Петр, Иаков и Иоанн уже доказали, что не способны бодрствовать ни три часа, ни два, ни даже часа. Теперь же Петр, глава апостолов (чья преданность подчеркивается тем, что он следует за арестованным Иисусом во внутренний двор первосвященника), доводит отречение до конца, трижды отказываясь от Иисуса, – каждый раз вместе с криком петуха, отмечающим конец очередной фазы ночи. Это подводит нас к 6 часам утра.

Словно с тем, чтобы лишний раз подчеркнуть, что он имеет в уме именно непрерывный двадцатичетырехчасовой цикл из восьми трехчасовых промежутков, Марк объявляет: действие продолжилось «тотчас же утром» (15:1) – то есть с рассветом нового дня, в 6 утра. Первосвященники, книжники и старейшины ведут осужденного Иисуса к римскому правителю, Понтию Пилату, у которого, по словам Марка, и проходит «римская» часть суда над Иисусом. Она содержит своего рода сделку о признании вины, причем Пилат ищет выход из положения. По сути, он говорит: «Я не нашел в нем никакой вины. Как насчет Вараввы?» Но ничего не помогает. Смерть Иисуса неизбежна. Его крови, как нам говорят, алчет толпа. Мы слышим гневные выкрики: «Распни его!» Нам стремительно рассказывают о предсмертных пытках, об осмеянии, о бичевании. Иисус одет в пурпурный плащ, словно царь, на голове у него терновый венец, а в руках сломанная трость, напоминающая царский скипетр. Когда жестокие забавы кончились, как пишет Марк, «выводят Его, чтобы распять Его» (15:20).

Даже по пути к месту Распятия Марк не забывает напомнить читателям о литургическом строении драмы, объявив: «Был же час третий», или 9 часов утра, «когда распяли Его» (Мк 15:25). При этом он приводит лишь несколько фактических деталей Распятия. Сначала, по словам Марка, крест к Голгофе нес некто Симон Киринеянин. Перед Распятием Иисусу и двум разбойникам предлагают вино, смешанное с миррой. Проходящая мимо толпа насмехается над Иисусом, первосвященники присоединяются к издевкам, оба разбойника у Марка молча наблюдают.

Затем Марк говорит: «И когда настал час шестой» (15:33) – то есть в полдень, – как будто дождавшись нужного момента, «тьма наступила по всей земле». Это была апокалипсическая тьма, подобная той, которая, как ожидалось, будет сопровождать конец света. Сколько времени она длилась? Три часа, отвечает Марк, подводя, таким образом, свою драму к 15 часам, когда Иисус кричит: «Боже Мой, Боже Мой! Зачем оставил Ты Меня?» (15:34). Этот крик, как сказано, толпа ошибочно приняла за призыв о помощи, обращенный к Илии. Мы снова сталкиваемся с этой титанической фигурой из еврейского прошлого – также апокалипсическим символом[39]. Сразу после того Иисус, «воззвав громким голосом» (содержание его возгласа Марк не описывает), «испустил последний вздох» (15:37). В этот драматичный момент Марк вводит в историю Распятия еще два ярчайших мессианских символа. Завеса в храме, отделяющая Святое место, где могли собираться люди, от Святого Святых, считавшегося местом пребывания Бога, куда ни один человек входить не мог, разорвалась надвое, сверху донизу (15:38), тем самым заново открывая доступ к Богу. Затем язычник, римский центурион, по-своему истолковал драму, сказав о покойном: «Этот Человек был Сын Божий» – то есть тот, в ком ярчайшим образом присутствовал Бог (15:39).

Последние часы непрерывного бдения учеников, а именно с 15 до 18 часов, завершают суточный цикл. В этот временной отрезок Марк помещает погребение Иисуса, впервые в христианской истории вводя образ Иосифа из Аримафеи, который просит у Пилата тело казненного. Могила готова. Тело завернуто в льняной саван и помещено в гробницу, вход в нее запечатан камнем. Все труды закончены до захода солнца, то есть до 18 часов вечера пятницы. Наступает священная суббота.

Этот пространный рассказ из Евангелия от Марка – первое драматическое изложение смерти Иисуса, данное в литургической форме. Он обладает достаточно ясной структурой из двадцати четырех часов, поделенных на восемь трехчасовых отрезков, каждый из которых выделен особо. Форма рассказа приводит к выводу, что эта драма впервые создавалась под воздействием не истории, но литургии. Здесь описано не то, как Иисус умер на самом деле, но то, как его смерть толковали последователи. Это еще очевиднее, если признать, что ни одно слово или деталь здесь не исходят от свидетелей распятия, но заимствованы из древних преданий еврейского Священного Писания, цитируемого почти дословно. Марк, воспринимавший всерьез утверждение Павла, что Иисус «умер за грехи наши по Писаниям» (1 Кор 15:3), использовал эти Писания, чтобы сообщить о главном мгновении в истории Иисуса. К рассказу о нем и обратимся.

10 Рассказ о Кресте: «по Писаниям»

И оставив Его, бежали все [ученики].

Мк 14:50

Христос умер… по Писаниям.

1 Кор 15:3

Бегство учеников – одно из бесспорно исторических воспоминаний о раннем христианском движении. Оно не только выглядит парадоксальным – оно выставляет в дурном свете людей, которые к моменту написания Евангелий уже считались величайшими героями. Ни одно движение не станет создавать предания, порочащие его же собственных основателей. Но оно и не в силах заглушить обжигающую историческую память, настолько живую, что о ней невозможно забыть. В последнем случае обычно подыскивают какое-нибудь приемлемое оправдание и тем смягчают боль воспоминаний.

Именно с этим явлением мы встречаемся в оригинальном и, следовательно, самом раннем рассказе Марка о Распятии. Мало того что ученики не способны бодрствовать вместе с Иисусом – они все оставили его и бежали, и не кто иной, как сам глава апостолов, Симон Петр, трижды отрекся от знакомства с ним. Воспоминание было настолько горьким, что уже в самом начале, в первом Евангелии, предпринимались попытки реабилитировать учеников. Эти попытки вошли в историю Страстей как часть второго трехчасового отрезка литургической драмы Марка. Когда после пасхальной трапезы ученики покинули горницу и с пением гимнов направились в Гефсиманский сад, Иисус сказал им: «Все вы соблазнитесь, ибо написано: “Поражу пастыря, и будут рассеяны овцы”» (14:27, цитата из Зах 13:7). Иными словами, Марк вкладывает в уста Иисуса признание о том, что апостольское бегство было необходимо, неизбежно и даже предсказано самим Иисусом. По уверению Марка, оно было частью божественного замысла. Ученики просто не могли поступить иначе. Если поступка не было, вряд ли имеет смысл искать ему оправдание свыше. Здесь мы определенно имеем дело с историческим фактом. Однако бегство апостолов наводит нас и на другую мысль – а именно на ту, что Иисус умер в одиночестве. Нам следует принять эту реальность, как бы нам ни было больно. Рядом не было никого, кто мог бы засвидетельствовать смерть Иисуса или оставить ее описание.

Бегство учеников – одно из бесспорно исторических воспоминаний о раннем христианском движении

Сразу за тем нужно признать еще один очевидный факт: то, что мы читаем в самой ранней истории Распятия – не историческое воспоминание. Но прежде, чем мы сможем выразить в точности, что же это такое, нам следует сделать следующий шаг в истолковании того, чего именно надеялись достичь своими рассказами авторы Евангелий. Мы исследуем оригинальный рассказ о Страстях у Марка и постараемся выявить источники его повествования, уже ставшего для нас набором хорошо знакомых деталей. Если нам удастся понять, как именно автор изначально строил повествование, нам будет легче понять его цель и намерения и проникнуть в суть опыта, объяснить который был призван его рассказ. Подсказка, с которой мы начнем наши поиски, находится, как я полагаю, в словах Павла из Первого послания к Коринфянам, на которое я уже ссылался выше. В своем кратком рассказе о Распятии Павел утверждал, что смерть Иисуса была «по Писаниям».

Тщательное исследование истории Распятия у Марка выявляет ее сильную зависимость от двух крупных отрывков из еврейской Библии, послуживших, в свою очередь, отправной точкой для других пассажей, призванных восполнить недостающие детали события. Важнейшие из них – Псалом 21/22 и глава 53 Книги пророка Исаии. И следующий этап в нашем интерпретирующем процессе – привлечь внимание читателей к этим двум главным источникам и проследить за тем, как они вызвали в памяти другие библейские тексты для завершения истории.

Самая очевидная подсказка, отсылающая нас к Псалму 21/22 – это единственные слова, которые Иисус, согласно Марку, выкрикнул на кресте (15:34). Марк приводит их и на арамейском языке, и в греческом переводе: «Боже Мой, Боже Мой! Зачем оставил Ты Меня?» Интересно отметить: и Лука, и Иоанн опускают эти слова, заменяя их другими, полными большей уверенности и торжества. Однако Марк делает именно их апогеем драмы Распятия, в чем ему вторит Матфей. Толкователи много веков пытались объяснить смысл этого крика, столь явно противоречившего представлению об Иисусе как о сошедшем на Землю божестве, – представлению, которое господствовало в христианском богословии первые пять веков. Но как ни толкуй этот возглас, приходилось признать, что он взят из первого стиха Псалма 21/22 – и подозреваю, еще задолго до Марка весь псалом использовался для толкования смерти Иисуса. В рассказе о Страстях присутствуют все признаки развивающейся традиции, и влияние данного псалма на ее формирование несомненно. Позвольте провести между ними ряд параллелей.

Псалом 21/22 гласит: «Все, видящие меня, ругаются надо мною, говорят устами, кивая головою: “Он уповал на Господа; пусть избавит его, пусть спасет, если он угоден Ему”» (стихи 7–8). Сравните со словами Марка: «И прохожие хулили Его, кивая головами своими и говоря: О, Разрушающий храм и Воздвигающий в три дня! Спаси Себя Самого, сойди с креста. Подобным образом и первосвященники, издеваясь вместе с книжниками, говорили друг другу: других спас, Себя Самого не может спасти! Христос, Царь Израилев, пусть сойдет теперь с креста, чтобы мы увидели, и уверовали» (15:29–32). Матфей устанавливает еще более очевидную связь с Псалмом 21/22, когда добавляет к заявлению Марка такие слова: «Он возложил упование на Бога; пусть избавит Его теперь, если Он угоден Ему» (Мф 27:43).

Псалом 21/22 продолжается: «Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей. Сила моя иссохла, как черепок; язык мой прильпнул к гортани моей» (стихи 15–16). Этот пассаж создает видимый образ тела распятого человека, прибитого к кресту только гвоздями и примотанного веревками, а также мучительной жажды, от которой страдала жертва. В рассказе Марка говорится, что кто-то из стоявших рядом побежал, «наполнил губку уксусом и, наткнув на трость, давал Ему пить» (15:36). Иоанн позже усиливает повествование, заставляя Иисуса воскликнуть «Жажду», после чего «наткнув на копье губку, полную уксуса, поднесли к Его устам». Иоанн добавляет, что все это произошло, «дабы свершилось Писание» (19:28–29) – очевидно, обращаясь мысленно к Псалму 21/22.

Далее в псалме сказано: «Пронзили руки мои и ноги мои. Можно было бы перечесть все кости мои» (стихи 16–17). Изображение распятия казалось здесь для Марка очевидным. И снова Иоанн усиливает повествование о костях, подчеркивая, что голени Иисуса не были перебиты, чтобы еще раз исполнилось Писание (19:33). Иоанн также развивает мотив, связанный со словом «пронзили» – у него один из солдат, найдя Иисуса уже мертвым, «копьем пронзил Ему бок». Дополненный рассказ включает ссылку на Псалом 33/34: «Он хранит все кости его; ни одна из них не сокрушится» (стих 20), с добавлением ремарки из Книги пророка Захарии: «А на дом Давида и на жителей Иерусалима изолью дух благодати и умиления, и они воззрят на Него, Которого пронзили, и будут рыдать о Нем, как рыдают об единородном сыне, и скорбеть, как скорбят о первенце» (12:10).

Затем в Псалме 21/22 мы находим такие слова: «Они смотрят и делают из меня зрелище; делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий» (стих 18). Марк цитирует этот стих почти дословно, когда пишет: «И распинают Его и делят между собой одежды Его, бросая о них жребий, кому что взять» (стих 24). Иоанн, опять же, дополняет основную сюжетную линию новыми воображаемыми деталями: «Воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части, и хитон. Был же хитон не сшитый, тканый целиком с самого верха. Сказали они друг другу: не будем рвать его, но бросим о нем жребий, чей будет» (Ин 19:23–24). Затем евангелист добавляет: «Да исполнится Писание» (стих 24b) – и продолжает цитировать Пс 21/22:18. История строится по тексту еврейского псалма и Писания в целом, которое авторы явно имели перед глазами, а не наоборот.

Установив очевидную зависимость от Псалма 21/22, обратимся теперь к главе 53 Книги пророка Исаии. Самые ранние толкователи Иисуса в значительной мере опирались на так называемые «Песни Раба» Второисаии, куда входит и глава 53. В следующем разделе этой книги я рассмотрю все тексты Второисаии (главы 40–55, написанные неизвестным пророком и позже добавленные к тексту Исаии) немного подробнее, но для наших целей мне хотелось бы сосредоточиться здесь на том разделе Второисаии, который, по-видимому, имел особое значение для авторов истории Распятия – в особенности для Марка, который, как создатель оригинального рассказа о Страстях, оказал наибольшее влияние на других евангелистов.

Ис 53 описывает то, как смерть «Раба Господня» затронула жизни окружающих, тем самым явно заложив основу для различных теорий искупления, возникших с целью облечь в плоть слова Павла о том, что «Христос умер за грехи наши»: «Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу: и Господь возложил на Него грехи всех нас» (53:4–6).

В Ис 53 далее говорится: «Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих» (53:7). Марк вводит это замечание в свою историю, когда пишет: «И первосвященник, став посредине, спросил Иисуса: Ты не отвечаешь ничего? Что они против Тебя свидетельствуют? Он же молчал и не ответил ничего» (Мк 14:60-61).

Ис 53 указывает, что «Рабу» «назначали гроб со злодеями» (53:9), а несколькими стихами ниже – что он «к злодеям причтен был» (53:12). Марк включает и эти замечания в свой рассказ, говоря: «И с Ним распинают двух разбойников, одного справа и другого слева от Него» (15:27). Эти разбойники у Марка не произносят ни слова, они просто часть антуража. Однако их образам суждено было получить дальнейшее развитие. Матфей говорит о них: «Также и разбойники, распятые с Ним, поносили Его» (Мф 27:44). Позже Лука заставляет одного из разбойников раскаяться, чтобы Иисус мог уверить его в своем заступничестве: «Сегодня со Мною будешь в раю» (Лк 23:39–43). Дополнение Луки послужило ответом на еще один стих из Ис 53, где написано, что Раб Господень «за преступников сделался ходатаем» (53:12). Подобным образом, во исполнение ожиданий из того же текста, только Лука заставляет Иисуса ходатайствовать за римских солдат: «Отче, прости им, ибо не знают они, что делают» (Лк 23:34).

Наконец, Второисаия писал, что «Раб» был «погребен у богатого» (53:9). Именно это, по моему нынешнему убеждению, вызвало к жизни историю Иосифа из Аримафеи, который описан у Марка как «видный член совета» (15:43), а значит, как человек весьма состоятельный. Он предоставил гробницу для погребения Иисуса. Матфей довольно недвусмысленным образом устанавливает дополнительную связь между Иосифом и текстом Ис 53, называя его «богатый человек из Аримафеи» (27:57).

Как только становится очевидным, что история, призванная описать Распятие Иисуса, заимствована из еврейского Священного Писания, ученым приходится признать, что история Страстей не основывается на показаниях очевидцев, видевших Распятие собственными глазами, и, следовательно, события, по всей вероятности, развивались совсем не так, как описано в Евангелиях. Это скорее стилизованный рассказ, созданный с тем, чтобы подвести человека, читающего или слышащего его, к пониманию того, кем был Иисус. История писалась без свидетелей потому, что никаких свидетелей не было! Ее целью было отождествить Иисуса с мессианскими образами, уже знакомыми читателям еврейской Библии. Как я попытался показать в предыдущей главе, рассказ о Распятии предназначался для литургии. А значит, любой, кто хочет выявить подлинный смысл Иисуса, должен принять: история Страстей недостоверна. Да, без сомнения, Иисуса казнили римляне, но знакомые всем подробности рассказа о Распятии в прямом смысле слова неверны и в действительности никогда не происходили. Никто не записывал диалог с первосвященниками, или с Пилатом, или даже с толпой. Никто не знал, какие слова Иисус произносил на кресте. Не было никаких разбойников, распятых вместе с ним, – ни кающихся, ни каких-то других. Не было никакой гробницы, куда положили его тело, и никакого Иосифа из Аримафеи, наблюдавшего за его погребением. Ученики разбежались, как только их учителя арестовали, и Иисус умер один. Знакомые всем рассказы о его смерти создавались, чтобы передать людям понимание того, к чему пришли его последователи – а именно: смерть Иисуса была не бессмысленной трагедией, она совершилась во исполнение пророчеств Священного Писания и потому стала событием, исполненным сакрального спасительного смысла. Это вовсе не делает евангельское толкование ложным, но это означает, что даже историю Распятия не следует понимать буквально. Если бы у этого события имелись свидетели, то зачем воссоздавать его по древним еврейским текстам?

Религиозные лидеры всегда знали об этой связи с еврейской Библией, но они просто не могли принять все, к чему вел этот вывод, и нашли для нее другое объяснение. Истолковав еврейскую Библию магически, они заключили, будто сам Бог вдохновил авторов Писания, в частности пророков, на прозрения относительно грядущего Мессии. Эти прозрения не только снабдили их точными словами, которые предстояло сказать Иисусу (и всеми репликами иных людей о нем), но и помогли предсказать деяния, которые Иисус должен был совершить в будущем. А это, по их мнению, в свою очередь станет знамением, которое явит всем и каждому, что Иисус и правда был ожидаемым Мессией.

Это казалось весьма изобретательным решением – до тех пор, пока люди верили, что Бог сам написал Библию и мог поместить на ее страницах тайные подсказки, которые затем, спустя сотни лет, найдут воплощение в одной конкретной, исполненной божественного начала жизни. Разумеется, это также означало, что Богу придется управлять жизнью мира до мелочей, чтобы защитить сакральные тексты от искажения или порчи по мере хода истории. Их скрытые и тайные пророчества должны быть защищены от любых внешних сил – от тех же чужеземных врагов, способных уничтожить еврейское государство, а вместе с ним и еврейские священные письмена: тогда казалось, что такая судьба неизбежно постигает почти все страны. Внешние силы включали и стихийные бедствия – те же наводнения, которые могли уничтожить и страну, и ее священные артефакты. Это также означало, что вездесущий Бог должен был водить рукой писцов, сохранявших библейские тексты, чтобы за сотни лет, пока эти тексты копировались, в них не проникло ни одной ошибки и ни одно слово не было добавлено или изъято. Кроме того, Бог должен был удостовериться в том, чтобы при переводе книг на греческий скрытые указания, что были в них, никоим образом не пострадали. Короче говоря, такая точка зрения предполагала веру в некоего сверхъестественного небесного надзирателя, веками оберегающего священные творения пророков – лишь бы не утратились мистические тайны, лишь бы Мессию узнали, когда он придет.

Любой, кто хочет выявить подлинный смысл Иисуса, должен принять: история Страстей недостоверна

Такая перспектива, требующая суеверного подхода к чтению Библии, при всей своей изобретательности едва ли правдоподобна. Тем не менее она до сих пор преобладает в кругах фундаменталистов. Матфей как никто другой поощрил ее своей формулой: «А это все произошло, чтобы исполнилось сказанное Господом чрез пророка» (1:22), – эту фразу он использовал в тексте не раз и во множестве форм. Иоанн повторяет ту же формулу снова и снова, когда пишет: «Ибо произошло это, да исполнится Писание» (19:36). Однако на самом деле все произошло совсем не так.

Первые христиане, все без исключения евреи, стремясь истолковать силу, присутствовавшую в жизни Иисуса, принялись лихорадочно исследовать священные писания своего народа. Они не только искали способ понять источник его силы, но, что еще более важно, пытались осмыслить, как того, благодаря кому они встретили Бога, могли просто распять на кресте. Пока их раздирал этот внутренний спор, они утешились, когда нашли подтверждение своей веры в священных текстах, в рамках которых стала формироваться их память об Иисусе. Они вместили его жизнь в этот постепенно складывавшийся библейский портрет. Да, Иисус был далек от образа мессии, который должен был прийти заранее предрешенным образом и осуществить чаяния израильского народа, но они просто встраивали историю Иисуса в библейскую модель. Конечно, в нем могли видеть чудесное исполнение пророчеств Писания, коль скоро первые христиане сперва прочли Писания, а затем подогнали под эти ожидания свою память об Иисусе. Сделать это оказалось тем легче, что никаких свидетелей не было. Историю Иисуса могли скроить заново из цельной библейской ткани. Разумеется, он умер «по Писаниям». Подозреваю, даже саму историю Страстей изначально составили религиозные проповедники для выступлений в синагогах, и литургические формы она приняла позже, лишь по мере того, как христиане создали свою богослужебную традицию, расширявшую и даже подменявшую собой еврейскую Пасху – традицию, в которой библейская реконструкция последних событий в жизни Иисуса воспроизводится из года в год как часть литургии Страстной недели.

Опыт Иисуса был реален. Однако евангельское объяснение этого опыта и даже евангельское объяснение смерти Иисуса не имеют ничего общего с историческим воспоминанием. Историю о смерти Иисуса рассказывали так же, как и легенду о его рождении: обе изобилуют мифическими символами, которые воспламеняли воображение Церкви и в конце концов изменили ее память так, что герои драмы стали восприниматься как реальные лица. В истории Распятия такими неисторическими персонажами стали разбойники, распятые вместе с Иисусом, толпа, которая насмехалась над ним, а также Иосиф из Аримафеи, предоставивший гробницу для его погребения. К высказываниям легендарного характера, приписываемым Иисусу, можно отнести все слова, будто бы сказанные им на кресте.

Правда в том, что Иисуса казнили римляне. Правда и то, что общепринятым методом казни у римлян было распятие. И, само собой разумеется, такая смерть требовала объяснения: она противоречила всему, что ученики узнали о Боге через жизнь Иисуса. Однако ни обстоятельства его смерти, ни люди и события, наполняющие повествование о Распятии, не имеют отношения к истории. Все это часть одного величественного образа, призванного во имя истолкований. Иисус открыл двери в души учеников, стремившихся к пониманию, их «зажало» между преображающей памятью о его жизни и страшной реальностью его смерти – и они пребывали в этой долине отчаяния до тех пор, пока не сумели разрешить конфликт. В какой-то момент с ними случилось нечто, превратившее саму его смерть в еще одно проявление его животворящей любви. Именно это позволило им увидеть в смерти Иисуса часть исполнения замысла Божьего. Я еще вернусь к этому конфликту в своих последних главах. На данный момент я просто обозначу эти темы и позволю им бить в сознании ключом!

Иудеи пытались осмыслить, как того, благодаря кому они встретили Бога, могли просто распять на кресте

Теперь обратимся к этому поворотному моменту и исследуем его во всех возможных измерениях. Это Пасха.

11 Вечная истина в мифах о Воскресении и Вознесении

Буквальное восприятие Пасхи стало характерной ересью традиционного протестантизма и католичества, и на место преображающего таинства явились пересуды с пометой «сказанному верить».

Теперь мы подходим к тому решающему моменту, который сделал само существование христианства возможным. Мы отмечаем его как праздник Пасхи и называем Воскресением. Но на самом ли деле речь идет о реальном событии? Если воскресения в действительности не было, то, по-видимому, в христианстве не остается ничего, способного вызвать хоть какой-то интерес. Во всяком случае, именно таким было убеждение Павла, когда он писал: «А если Христос не восстал, напрасна вера ваша… мы несчастнее всех людей» (1 Кор 15:17–19). Здесь наши поиски исторического Иисуса наталкиваются на последнее испытание. Нам нужно отделить миф от реальности и принять окончательное решение. Проблему обычно представляют так: либо воскресение реально, либо христианство стоит на иллюзии и долго не протянет. Но на мой взгляд, все не так просто.

Я понимаю беспокойство и даже тревогу, которую испытывают многие, достигнув этого последнего перекрестка в истории нашей веры, но нам его не избежать. Вопрос, который следует здесь поставить – чему именно мы должны сказать «да» или «нет»? Иными словами, что такое воскресение? Я могу сказать абсолютно честно и с глубочайшей убежденностью: на мой взгляд, воскресение Иисуса было реальным. В подтверждение своей точки зрения могу сослаться на объективные данные, свидетельствующие о том, что после Распятия Иисуса произошло некое крайне важное и значительное событие, повлекшее за собой драматические и судьбоносные последствия. Перемены, ставшие результатом события, легко подтвердить документально, однако само событие, вызвавшее к жизни эти перемены – нет. Мы уже отмечали то, что кажется бесспорным историческим фактом: как только Иисус был арестован, ученики бежали и, по всей вероятности, он умер в одиночестве. Но столь же несомненным представляется и тот факт, что после распятия некое переживание колоссальной внутренней силы не только вернуло учеников обратно к Иисусу, но дало им силу и мужество открыто исповедовать Иисуса даже перед лицом возможных преследований и мученичества. Они ни разу не дрогнули. Их уверенность была такой, что ни угрозы, ни запугивания отныне не могли отделить их от Бога, которого, по их мнению, они встретили в Иисусе. Когда они пытались облечь содержание этого преображающего опыта в слова, то использовали такие выражения, как «Он не мог быть держим ею [смертью]» и «Мы видели Господа». Что-то должно было произвести столь разительную перемену в их жизни.

Вместе с тем следует отметить: пасхальный опыт изменил и то, как ученики воспринимали Бога. Самая сущность иудаизма отражена в символе веры, известном как Shema: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть». Как утверждается в Shema, ни один еврей или еврейка никогда не должны преклонять голову ни перед кем, кроме святого Бога. Однако после смерти Иисуса те же ученики-евреи стали воспринимать Бога так, что они уже не отделяли Иисуса от Бога. Иисус из Назарета стал для них человеческим обликом Бога[40], поэтому еврей Фома мог сказать еврею Иисусу: «[Ты] Господь мой и Бог мой!» (Ин 20:28). Опять же, что-то должно было послужить причиной столь резкой перемены.

Могу сказать абсолютно честно и с глубочайшей убежденностью: воскресение Иисуса было реальным

Третья сторона этой новой реальности проявила себя, когда событие Воскресения, в чем бы оно ни заключалось, было отождествлено с первым днем недели и породило новый церковный праздник. В пределах всего одного поколения христианское воскресенье стало соперничать за первенство с еврейской субботой даже среди еврейских учеников Иисуса. Люди обычно не меняют и даже не дополняют свои священные традиции столь легко. Уже по одной этой причине, помимо всего прочего, упомянутые выше фундаментальные перемены приводят меня к выводу, что событие, которое первые христиане стали называть Пасхой, было реальным. Поразительные сдвиги в сознании, не говоря уже о заметных переменах в характере, богословии и формах поклонения, захватили последователей Иисуса некоторое время спустя после Распятия. Приведенные выше данные нельзя отклонить: они и весьма существенны, и вполне реальны. Однако ни в одном из перечисленных случаев они не говорят нам, что именно произошло – лишь то, что нечто действительно произошло.

Суть пасхального опыта – совсем другой вопрос. Когда мы вникаем в детали Воскресения, встречающиеся в Евангелиях, то сталкиваемся с множеством запутанных, зачастую противоречащих друг другу и сбивающих с толку утверждений. Большинство «традиционных» верующих никогда не задумывались над фактами из истории собственной религии – например, над тем, что лишь в девятом десятилетии нашей эры, в одном-единственном письменном источнике, было высказано предположение, что описанные выше перемены на самом деле вызваны Иисусом, телесно восставшим из гроба в виде воскрешенного тела, готового продолжать свою жизнь в этом мире. Павел ничего подобного не говорит. У Марка нет рассказов о том, как воскресший Иисус являлся кому-нибудь в теле. Матфей занимает двойственную позицию: из двух его рассказов о Воскресении первый, с участием женщин, пришедших к гробнице, напоминает телесное явление, а второй, с участием учеников в Галилее, больше похож на видение. Лишь в двух последних канонических Евангелиях, от Луки и Иоанна (написанных в 90–100 годах), истолкование Пасхи уже включает рассказы о воскресении Иисуса, телесно восставшего из гроба. Со временем, начиная со II века, когда начали складываться христианские символы веры, более поздняя традиция в прямом смысле слова подавила собой раннюю, не предполагавшую телесного воскресения, и стала формировать уже обычное для нас понимание Пасхи.

Следующее, что вынужден признать любой серьезный исследователь Нового Завета – то, что, несмотря на статус «слова Божьего», приписанный книгам Нового Завета Церковью и сделавший их источником высшего авторитета, в них встречаются серьезные разночтения почти обо всем, что касается события, играющего главную роль в возникновении христианства. Позвольте вкратце указать на некоторые из этих несоответствий. Был ли Иисус похоронен в гробнице в саду? Евангелия уделяют погребению немалое внимание. Но Павел, судя по всему, никогда не слышал ни о какой гробнице (1 Кор 15:1–11), а Книга Деяний, по-видимому, предполагает, что Иисуса похоронили его же убийцы (Деян 13:29). Из исторических исследований той эпохи нам известно: в оккупированной Иудее тщательно спланированное погребение осужденного и казненного преступника (а именно таковым в глазах римлян являлся Иисус) было почти неведомо. Обычно тело жертвы бросали в неглубокую могилу вместе с другими казненными в тот же день преступниками, засыпали землей, изгоняя смрад, и скоро о нем забывали. Одичавшие бродячие псы ночью, под покровом темноты, обгладывали тела несчастных, а то, что от них оставалось, в том климате быстро разлагалось.

Далее Евангелия говорят, что группа женщин пришла к гробнице в первый день недели. У Павла нет упоминаний об этой традиции. Во всех Евангелиях она присутствует, однако тексты расходятся и в том, что это были за женщины, и в том, сколько их было. У Марка их три, у Матфея – две, у Луки – пять или шесть, а у Иоанна – только одна. Ни один из авторов Евангелий не сходится с другим даже в такой малозначительной детали. Видели ли эти женщины в первое пасхальное утро воскресшего Господа? Марк говорит, что нет; Матфей – что да; Лука – нет; Иоанн – да. Евангелия не согласны и в том, кем был вестник, объявивший о воскресении. Это был «юноша, облеченный в одеяние белое», сообщает нам Марк (16:5). Это был «ангел Господень», сошедший с небес и с помощью сверхъестественной силы погрузивший стражников в сон, чтобы он мог откатить камень от входа в гробницу, говорит Матфей (28:2–4). Это были «два мужа в одеянии блистающем», то есть, по всей видимости, ангелы, утверждает Лука (24:4). У Иоанна это опять-таки два ангела, но один из них, похоже, превращается в самого Иисуса (20:11–18). Авторы Нового Завета расходятся и в том, кто стал первым свидетелем воскресения. Это был Кифа, говорит Павел (1 Кор 15:5). У Марка свидетелей нет вообще, он лишь приводит обещание о том, что ученики увидят Иисуса, когда вернутся в Галилею. Матфей полагает, что первыми, кто увидел воскресшего Иисуса, были женщины в саду (28:9). У Луки это Клеопа и его спутник (24:13–35), а у Иоанна – Мария Магдалина (Ин 20:11–18). Евангелия не согласны даже в том, где находились ученики, когда в их жизнь впервые ворвался пасхальный опыт. Это случилось в Галилее, говорит нам Марк (16:7). Это было в Галилее, на вершине горы, уточняет Матфей (28:16–20). Нет, не в Галилее, возражает Лука, а в Иерусалиме или его окрестностях (24:36, 49). Это случилось сначала в Иерусалиме и уже потом, намного позже, в Галилее, говорит Иоанн (20:1 и сл., 21:1).

Новозаветные тексты расходятся и относительно порядка, в котором произошли события, которые мы сегодня называем Воскресением, Вознесением и Пятидесятницей. У Павла Воскресение и Вознесение – по сути, одно и то же (Рим 1:1–4). Между явлением Иисуса женщинам в саду и ученикам на вершине горы воскресший Господь вознесся на небеса, говорит Матфей (28:16–20). Это событие произошло в три этапа и заняло пятьдесят дней: сначала Воскресение на Пасху, потом, сорок дней спустя, Вознесение, и еще через десять дней – Пятидесятница, утверждает Лука (Лк 24; Деян 1, 2). Воскресение произошло пасхальным утром, Вознесение – в первый день Пасхи, после явления Иисуса одной лишь Марии Магдалине, а Пятидесятница – в вечер Пасхи, когда Иисус «дунул и говорит им [ученикам]: примите Духа Святого», и они тут же получили Святой Дух, сообщает нам Иоанн (Ин 20:1, 17 –23).

Внезапно мы осознаем, сколь сложно понять, в какой момент свершилось наивысшее откровение, ставшее сердцевиной христианской веры. Попытайтесь вместить эту реальность в сознание. Сначала мы находим убедительные данные, со всей определенностью доказывающие, что после Распятия Иисуса имело место некое грандиозное и впечатляющее событие, которое смогло превратить его учеников из трусов и дезертиров в людей необычайной стойкости и внутренней силы – более того, в корне изменить восприятие ими Бога и даже породить новый церковный праздник. Во-вторых, не подлежит сомнению то, что почти каждая деталь, вошедшая в то, как ученики объясняют это событие, противоречит другим рассказам. Наконец, бросается в глаза то, что чем позднее рассказ, тем более он насыщен сверхъестественными, чудесными элементами. Вот проблемы, которые нам нужно решить, если мы хотим разобраться в той путанице, которой окружено зарождение христианства.

Начну свое исследование с замечания: опыт встречи с Иисусом, который пережили ученики, побудил их выйти за рамки своих человеческих ограничений. Чем бы ни была для них Пасха, она уничтожила в них страх, как то показывает героическое поведение учеников после Воскресения; она вывела их за пределы племенных границ, как то ясно дает понять история о схождении на них Святого Духа, наделившего их даром говорить на языках тех, кто их слышит (Деян 2); она разрушила для них религиозные барьеры, что выразилось в появлении нового церковного праздника; и, наконец, она помогла им побороть ощущение собственной смертности, как о том свидетельствует язык Воскресения. И последователи Иисуса сделали то же самое, что в свое время сделали евреи в знаменательные для них дни Исхода: начали выражать свой опыт через литургию. Содержание евангельских рассказов о Воскресении, как и история Страстей, укладывается в литургические формулы.

Внезапно мы осознаем, сколь сложно понять, в какой момент свершилось наивысшее откровение, ставшее сердцевиной христианской веры

В Евангелиях много указаний на то, что объяснение смысла Пасхи дается при помощи средств богослужебного языка. Еврейская Пасха с ее совместной трапезой – литургическое воспроизведение зарождения еврейской нации, и в том же самом контексте, как утверждают авторы Евангелий, впервые стало известно о Воскресении. Воскресение празднуется в первый день недели, ставший новым литургическим церковным праздником христианской общины. Его содержание снова и снова отражает литургический язык, связанный с евхаристией – так, Лука отмечает, что Клеопа и его спутник на пути в Эммаус сообщили: «Он [Иисус] был узнан ими в преломлении хлеба» (Лк 24:35). Наконец, этот язык выражает идею возвращения на родину, к корням: «Он предваряет вас в Галилее; там вы Его увидите» (Мк 16:7). Матфей восполняет недостающие детали данного события: ученики отправились в Галилею и там, «увидев Его, поклонились» (Мф 28:17). Ничто из сказанного не означает, что преобразующий опыт, который мы называем Пасхой, не был реальным. На самом деле это означает, что речь идет об экстатическом переживании, ворвавшемся на миг в сознание учеников из совершенно иной сферы, иной реальности, перед которой они испытывали благоговейный трепет и которой могли ответить только поклонением. Мы уже отмечали: у последователей Иисуса не было такого языка, посредством которого можно было бы передать их глубочайший опыт встречи с Богом, и потому они прибегли к лучшему, что имелось в их распоряжении – а именно языку литургии, во время которой, по мнению людей, устанавливается духовное единение с тем, что они понимают под Богом. Любая попытка понять этот язык богослужения буквально приводит лишь к тому, что сама суть опыта Воскресения оказывается утраченной.

Буквальное понимание языка Воскресения приводит к абсурду. Землетрясения не возвещают о земных событиях. Ангелы не вторгаются во время, в пространство и в историю, чтобы отодвинуть камень или возгласить о воскресении. Оживший Иисус не выходит из гробницы в телесной форме, способной есть, пить, ходить, говорить, учить и толковать Священное Писание. Этот «воскресший» человек не может появляться и исчезать по собственному желанию, не может проходить сквозь стены, не может предложить скептикам коснуться его ран. Он не может устроить чудесный улов рыбы на Галилейском море или, покинув учеников, бросить вызов силе земного притяжения и вознестись на небо трехъярусной Вселенной. Все это – не более чем толкования, когда судьбоносный внутренний опыт передается внешними символами на языке истории. Это и есть литургия.

Нам стоит проследить историю развития Пасхи поэтапно. Прежде всего, речь идет об экстатическом опыте. Затем этот экстатический опыт вызывает восторженный крик, пока еще лишенный деталей. И лишь на третьем этапе этот крик превращается в поясняющий рассказ. Экстатический опыт Пасхи сводился к вдруг вспыхнувшему осознанию того, что даже смерть не имела власти над божественным присутствием, которое ученики чувствовали в Иисусе из Назарета. Их возгласом восторга было: «Смерть больше не имеет над Ним власти» (Рим 6:9) – то есть даже смерть не может его удержать. Наконец, объяснение развилось в рассказ о пустой гробнице, могиле и погребальном саване – зримых символах смерти, которая оказалась неспособной удержать или связать Иисуса.

Надо отметить, что все более поздние истории Пасхи возникли на основе первоначального рассказа Марка, в котором никто не видит воскресшего Христа. В Евангелии от Марка женщины, последовательницы Иисуса, просто заглядывают в ту самую гробницу, которая не могла его удержать. К тому времени, когда мы добираемся до рассказа Иоанна, то есть примерно 30 лет спустя, Фома хочет вложить пальцы в раны от гвоздей. Поистине, путь пройден немалый!

«Он не мог быть держим ею [смертью]» – в конечном счете отрицание. Но утверждение тоже есть. Оно заключается в том, что раскрылись глаза учеников, и каждый из них мог сказать: «Я видел Господа». Попытки объяснить это утверждение впоследствии переросли в рассказы о явлениях Иисуса. Однако те, кто видел «Воскресшего» – вовсе не обязательно могли чувствовать его телесное присутствие; скорее, они могли постичь его значение.

Павел в Послании к Коринфянам (середина 50-х гг.) не дает никакого детального описания, говоря лишь, что Христос был «воздвигнут в третий день» (1 Кор 15:4). Марк также не описывает никаких явлений воскресшего Иисуса. Матфей утверждает, что Иисус явился ученикам с небес. Лука говорит, что он был узнан в преломлении хлеба. По словам Иоанна, Иисус запретил Марии Магдалине прикасаться к нему, ибо он еще не вознесся к своему Отцу. Все эти эпизоды наполнены языком откровения свыше, они описывают совершенно иной род видения, больше похожий на прозрение или ясновидение. В любом случае это не язык физического явления и буквальной истории. Никто не мог запечатлеть воскресение на фотопленке, это просто немыслимо. Тем не менее, слова «Мы видели Господа» в конце концов, и, как я подозреваю, неизбежно уступили место образным объяснениям, где Иисус по-прежнему пребывает в единственной сфере существования, доступной нашему естественному языку, ибо у нас нет иного способа применить нами же созданные слова.

То, что именно «третий день» стал мыслиться как день Воскресения, или Пасхи, служит, на мой взгляд, еще одним указанием на то, что контекст самой ранней интерпретации Иисуса был литургическим, а не буквальным. «Три дня» в Библии означают короткое время, тогда как сорок – более длительное. Иными словами, эта ссылка не на точное время, но на неопределенный его промежуток. Три дня, как показывает беглый взгляд на библейское повествование, зачастую используются не в прямом смысле слова. Еще красноречивее те вариации, которые данный символ претерпевает в евангельской истории. Произошло ли это «после» трех дней, как предсказывает Иисус в трех различных случаях у Марка? (8:31, 9:31, 10:34). Или он воскрес «в третий день», как утверждают Матфей и Лука, когда сознательно правят нумерацию Марка в своих повествованиях? (Мф 16:21, 17:23, 20:19; Лк 9:22, 18:33). Мало того, в другом месте у Матфея Иисус говорит, что будет пребывать в земле «три дня и три ночи», подобно пророку Ионе во чреве кита (Мф 12:40). Марк усиливает путаницу со временем, говоря, что Иисус встретит учеников в Галилее – обещание, которое, по словам Матфея, было исполнено. Если воскресший Иисус явился в Галилее, это не могло случиться ни на третий день, ни «после» трех дней: путь из Иерусалима в Галилею в ту эпоху занимал семь, а то и десять дней. Лука в Книге Деяний растягивает период явлений Иисуса до уже знакомого нам промежутка в сорок дней, апогей которого – рассказ о вознесении Иисуса (Деян 1). Когда Иоанн добавляет к своему Евангелию рассказ о галилейском явлении Воскресшего (глава 21), текст предполагает, что с первого дня Пасхи уже прошел весьма немалый период времени, – а это означает, что, по мнению Иоанна, Иисус являлся довольно долго, возможно, не один месяц, пока явления не завершились окончательно.

И вот что делает власть трехдневного символа еще более волнительной: он относит момент зарождения христианства к тому самому дню, когда община верующих сходилась, чтобы воспроизвести его в форме литургии. То, чем была для евреев иудейская Пасха как воспроизведение событий Исхода и зарождения иудаизма, тем стала для христиан евхаристия, связывавшая момент возникновения их общины с событием Воскресения. Добавим: еще раньше Павел писал, что евхаристическое действие, связанное с Тайной Вечерей, служит ключом к пониманию или истолкованию значения смерти Иисуса: «Ибо всякий раз, как вы едите этот хлеб и пьете чашу, – вы смерть Господа возвещаете, пока Он не придет» (1 Кор 11:26). Христианская евхаристия и воскресение стали признаками наступления Царства Божьего. Марк делает этот мотив явным, когда в своем описании Тайной Вечери заставляет Иисуса сказать: «Не буду больше пить от плода лозы виноградной до того, когда буду пить его новым в Царстве Божием» (Мк 14:25). Бесспорно, это было мессианским притязанием. Матфей повторяет слова Марка почти дословно. Лука видит в последней трапезе ключ к разгадке смысла страданий Иисуса. Во время Пасхи евреи должны были претерпеть символическую смерть в Красном море, чтобы затем достигнуть земли Обетованной. Церковь сделала смерть Иисуса символической смертью за всех людей, а его воскресение – признаком возвращения к новой жизни духа. В подобные темы облекли и обряд крещения, знаменовавший собой вхождение в Церковь. Иоанн совершенно опускает из своего Евангелия рассказ о Тайной Вечере, зато превращает явление Иисуса Петру и ученикам у Галилейского моря в евхаристию. В этом рассказе Иоанна, однако, Иисус только «берет» и «дает им» хлеб (Ин 21:13), тогда как в более ранних рассказах о евхаристии все связанные с нею глаголы – «взял», «благословил», «преломил» и «дал» – уже зафиксированы. Но Иоанн в основном тексте Евангелия отождествил Иисуса с «хлебом жизни», а поскольку его тело уже было «благословлено» и «преломлено» на кресте, нет необходимости повторять эти действия буквально, когда Иисус ест со своими учениками на берегу Галилейского моря. Факт в том, что к какому бы из рассказов о Воскресении в Новом Завете мы ни обратились, нам везде встречается язык литургии, экстаза, прорыва за границы реальности. Это не язык пространства, времени или истории. Он не буквален, он не связан человеческими ограничениями, – равно так же, как Иисус, к которому впервые был применен этот язык, не связан ни людскими оковами, ни узами смерти.

В ходе истории различные евангельские рассказы о Воскресении сливались в сознании людей воедино, пока их различия совершенно не стерлись, а их содержание не превратилось в своего рода гармонию, которую внимательное прочтение данных текстов никак не подкрепляет. Я попытался отделить их друг от друга, но, чтобы сделать картину полной, обращусь к рассказу, который содержится только у Луки и который люди часто путают с Воскресением, – а именно к истории о вознесении Иисуса на небеса. Почему Лука выделил историю Вознесения особо – вопрос сам по себе любопытный. В большей степени, чем любой другой автор до него, Лука привлекал внимание к буквальному, телесному характеру Воскресения. Когда у Луки Иисус впервые является ученикам, они думают, что видят перед собой «духа», призрак. Чтобы опровергнуть такое нематериальное представление, Иисус предлагает им коснуться его рук и ног со словами: «Дух плоти и костей не имеет», – утверждение вполне материального характера. После этого Иисус, отнюдь не похожий здесь на призрак, просит дать ему поесть. Ему дают немного жареной рыбы, он ее съедает и тем самым показывает, что его пищеварительная система в полном порядке. Затем он делает для учеников то же, что ранее сделал для Клеопы в первом из рассказов Луки о Воскресении: «открыл им ум для разумения Писаний» и дал им миссионерское поручение: «И чтобы было проповедано во имя Его покаяние для отпущения грехов во всех народах, начиная с Иерусалима». Потом он приказывает ученикам оставаться в городе, пока они «не облекутся силою свыше» (24:44–50). Лишь после этого Иисус их покидает (стих 51).

Куда Иисус направляется потом? Как мы уже видели, Лука представил его вернувшимся к телесной жизни в этом мире. Это создало для евангелиста проблему: обычно единственный способ покинуть этот мир – умереть. Иисус уже умер, но если его воскресение (как, судя по всему, думает Лука) означает телесное возвращение к жизни в нашем мире, тогда смерть не дала ему выхода. Для этой цели требовалось выработать новую стратегию. Именно это и делает Лука во вступительной главе Книги Деяний: Иисус поднимается в небо, а «два мужа… в одеяниях белых» истолковывают его вознесение и предсказывают его второе пришествие. Затем ученики, женщины, мать Иисуса и даже его братья возвращаются в горницу, ожидая новых возможностей, которое и были даны им в день Пятидесятницы.

Само собой разумеется, рассказ о Вознесении – не историчен. До небес не долететь: застрянешь на орбите или, если одолеешь силу земной гравитации, будешь дрейфовать в бесконечности космического пространства.

Когда мы ищем еврейские прообразы истории вознесения Иисуса, наше внимание снова привлекает уже знакомый нам цикл рассказов об Илии и Елисее. Илия тоже вознесся на небеса и даровал свой дух ученику и преемнику. Внимательное чтение этого рассказа показывает: Лука, создавая свое повествование о вознесении Иисуса, просто усилил предание об Илии (4 Цар 2).

Илия нуждался в огненной колеснице, запряженной волшебными огненными конями, чтобы подняться вверх, – в чем ему также помог посланный свыше вихрь, унесший его в небо. Иисус, новый Илия, возносится сам. Илия изливает двойную долю своего колоссального, но все же человеческого духа на единственного ученика, Елисея. Иисус изливает Святой Дух Божий на собравшуюся христианскую общину, и его хватит отныне и на все века. Лука берет огненную колесницу Илии и превращает ее в «разделяющиеся языки, как бы огненные», «почившие» на головах учеников, но не обжигающие их; он берет вихрь из рассказа о вознесении Илии и превращает его в «шум, как бы от несущегося сильного ветра», наполнивший собой горницу. То, о чем мы здесь читаем, никогда не свершалось в истории. Автор Евангелия рисует образ, заимствованный из еврейской Библии с тем, чтобы представить опыт Иисуса как приглашение к единению с Богом, и использует при создании этого образа единственный язык в его распоряжении – величественный язык его религиозной традиции.

Нам следует признать: даже в самом центре нашей христианской веры стоит некое событие такой глубины и мощи, что оно полностью преобразило нашу жизнь – но наш язык бессилен его охватить в полной мере. Буквальное восприятие Пасхи стало характерной ересью традиционного протестантизма и католичества, и на место преображающего таинства явились пропозициональные истины, которые ни один человек XXI века принять не может.

История Иисуса, в том числе и рассказ о Воскресении – приглашение выйти за пределы человеческих ограничений и вступить в сферу Бога, который находится не на небесах, а скорее обретается в глубине человеческого существования. Чтобы постигнуть историю христианства, нам нужны открытые глаза, чтобы видеть то, что недоступно глазу, и открытые уши, чтобы слышать музыку, выходящую далеко за рамки диапазона человеческого восприятия. Тогда наши уста откроются в восторженном крике, и сама жизнь будет шириться до тех пор, пока над ней не утратят власть оковы смерти. Здесь начинается путь, который предлагает нам христианская вера. Здесь мы снова слышим призыв Иисуса: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я упокою вас» (Мф 11:38) – и его обетование: «Я пришел, чтобы жизнь имели, и в избытке имели» (Ин 10:10).

Первый этап нашего путешествия в историю веры – выявление искажений в нашем взгляде на историю Иисуса, – теперь завершен. Вековой буквализм, приведший к ее неверному толкованию, разбит вдребезги. Осколки лежат перед нами, и даже страшно от того, насколько их много. Иисус появился на свет, как все люди. Он родился в Назарете. Его мать не была воплощением девственной чистоты. Его земной отец Иосиф – не более чем литературный образ. Собственная семья считала его безумцем. У него, судя по всему, никогда не было двенадцати апостолов. Среди его учеников были и мужчины, и женщины. Он не повелевал природой. Он не возвращал в прямом смысле зрение слепым, слух глухим и здоровье паралитикам и недужным. Он не воскрешал мертвых. Не было никакой стилизованной Тайной Вечери, на которой хлеб был отождествлен с его изувеченным телом, а вино – с пролитой им кровью, как символы последнего пророчества о его смерти. Не было никакого предательства. И в его смерти не было ничего романтического – ни насмешек толпы, ни тернового венца, ни последних слов на кресте, ни разбойников, ни крика «Жажду!», ни тьмы в полдень. Не было никакой гробницы, никакого Иосифа из Аримафеи, никакого землетрясения, никакого ангела, отвалившего камень от входа. Не было ни воскресшего тела, восставшего из могилы в третий день, ни прикосновения к ранам. Он не открывал тайны Священного Писания. И, наконец, не было никакого вознесения на небеса за пределы видимого неба.

В самом центре нашей христианской веры стоит некое событие такой глубины и мощи, что оно полностью преобразило нашу жизнь, – но наш язык бессилен его охватить

Все эти детали рассказа были творением группы людей, которых объединял личный и общий опыт, основанный на вере в то, что в человеческой жизни Иисуса из Назарета они встретились с Богом. Но их способ объяснить этот опыт в наше время уже непригоден. Он исходит из допущений, которые мы сами сделать не можем, он построен на категориях мышления, которые для нас неприменимы. Традиционное объяснение опыта Иисуса постепенно умирает. Для многих оно уже умерло. Традиционные христиане совершили роковую ошибку, отождествив истину опыта Иисуса с его буквальным истолкованием. Это никогда не работает. Любое толкование умирает, когда проходит его время, но гибель толкования еще не значит гибели самого опыта. Наша задача в том, чтобы отделить вечный смысл от прошлых толкований, искаженных эпохой и ею же обусловленных. К ней мы и перейдем. Она унесет нас далеко за пределы библейской истории, а возможно, и в ее тайники, куда традиционные христиане так не желали ступать. Но выбора нет. Наш путь должен продолжаться до тех пор, пока мы не увидим впереди новый свет, который зажжет надежду на будущее.

Часть вторая

Изначальные образы Иисуса

12 Вступительная глава: изначальный образ Иисус а

Я ищу Иисуса вне Священного Писания, вне символов веры, доктрин, догм и даже вне самой религии. Только там наш пристальный взгляд обратится, наконец, к тайне Бога – тайне жизни, любви и бытия.

Иные столь привязаны к традиционным религиозным формулам прошлого, что стоит им понять, что эти формулы уже не работают – и, хуже того, лишены всякого правдоподобия, – и они более не хотят иметь ничего общего с разочаровавшим их христианством. Но я не из таких. В упадке и гибели религиозных представлений вчерашнего дня я вижу возможность вырасти, перейти на новый уровень сознания и исследовать новые способы, позволяющие передать наше понимание Бога. Я с волнительным чувством свободы признаю тот факт, что непорочное зачатие не имеет ничего общего с биологией, чудеса Нового Завета – со сверхъестественным вмешательством извне, воскресение – с физическим возвращением к жизни, а вера в божественность Иисуса – с вторжением божества из-за пределов мира в человеческое бытие. Я с радостью для себя открываю то, что теизм имеет такое же отношение к Богу, как атеизм – к отвержению его существования. Я ликую при мысли, что теизм – всего лишь одно из человеческих определений Бога, а атеизм – всего лишь отрицание этого определения. Я не считаю, что Бога можно и нужно защищать, цепляясь за устаревшие определения, безвозвратно ушедшие в прошлое. Я убежден: отказ от буквализма минувших эпох дает нам удивительный шанс исследовать историю Христа в наши дни, и я стремлюсь исполнить это дело.

Именно потому, что меня так глубоко заботит восстановление вечной истины, которую я обретаю в христианстве, я приглашаю читателей набраться мужества, отказаться от устаревших толкований и открыть для себя новый путь в самое сердце христианской истории. Обещаю, на этом пути вас ждет намного больше открытий, чем вы можете представить.

В рамках христианства не раз случались попытки изменить взгляды современников на историю Христа, однако до недавнего времени они всегда наталкивались на стену из страха. Тогда старые символы окружались новыми оградами в надежде, что эти духовные «линии Мажино» помогут хотя бы на несколько лет отсрочить крах. К сожалению, и эти надежды также оказались иллюзорными.[41]

В середине XX века Римско-Католическая Церковь предприняла одну короткую, но яркую попытку выйти из гетто традиционных взглядов и войти в контакт с реальным миром. Это произошло во время понтификата Иоанна XXIII (1958–1963). Понимая всю серьезность проблем, стоявших перед его Церковью, все более и более не соответствовавшей запросам времени, папа Иоанн созвал Второй Ватиканский Собор (иногда называемый Ватикан-II) и дал возможность вере вчерашнего дня взаимодействовать со знаниями дня сегодняшнего. Результат оказался самым благотворным. Ветры перемен сдули паутину с древнего института. В то мгновение все ликовали и были полны радужных надежд, но, увы, ему не суждено было продлиться долго. Как только традиционные и безнадежно устаревшие представления католицизма стали оспариваться публично, среди верующих возникли опасения, перешедшие в панику. Официальные лидеры, почувствовавшие угрозу их власти, и «защитники веры» объединились в мощном хоре, чтобы подавить все усилия реформировать Церковь и тем продлить ее жизнь.

Я ликую при мысли, что теизм – просто одно из человеческих определений Бога, а атеизм – лишь отрицание этого определения

Со смертью Иоанна XXIII движение заглохло. Каждый из пап, сменивших Иоанна XXIII, старался, как мог, задраить досками люки старины и укрепить авторитет традиции. Достаточно лишь привести перечень лиц, занимавших папский престол, и проследить этот крутой поворот прочь от реальности. После Иоанна XXIII Католическая Церковь избрала папой Павла VI, который пресек все богословские инициативы и полностью отменил все достижения в сфере планирования семьи. Затем папой стал Иоанн Павел I, который продержался на своем посту всего несколько месяцев. Его сменил Иоанн Павел II, который начал систематически подавлять всякую творческую мысль в католическом сообществе. Наконец папская мантия досталась Бенедикту XVI, который был главной движущей силой ортодоксов во времена Иоанна Павла II. Да, не кто иной, как этот папа римский, в прошлом кардинал Йозеф Ратцингер, стоял за разгоном группы католических ученых, которые в первую очередь и сделали возможным Второй Ватиканский Собор. Именно под его руководством такие выдающиеся католические мыслители, как Ханс Кюнг, Эдвард Шиллебикс, Чарльз Карран, Леонардо Бофф и Мэтью Фокс, лишились возможности преподавать, подпали под гонения, были извержены из сана или же обречены на вынужденное молчание. Целому поколению ученых заткнули рты, нападая на ведущих мыслителей и творчески настроенных исследователей, и сегодня среди римско-католических священников почти нет академических специалистов. Руководство этой Церкви допустило роковую ошибку, отождествив свое понимание истины с самой истиной и пытаясь отрицать относительность всех пропозициональных утверждений. Сама идея, что высшая божественная истина может быть уменьшена до уровня доктрин и символов веры, и нелепа, и в духовном смысле самоубийственна. Итог печален: дистанция между католическим христианством и миром сегодня больше, чем когда-либо прежде.

Со стороны протестантских церквей примерно в тот же период имело место аналогичное движение, ратующее за реформы. Англиканский епископ Джон Робинсон весьма красноречиво изложил проблемы, стоявшие перед протестантским христианством, в популярной книге под названием «Быть честным перед Богом» (“Honest to God”), изданной в 1963 году[42]. Переведенная на множество языков мира, эта маленькая книжечка, содержащая призыв к христианам заново пересмотреть их представления о Боге и Христе, продавалась миллионами экземпляров. К усилиям Робинсона по преобразованию Церкви присоединились Джеймс Пайк[43] и группа его коллег – американских ученых, назвавших себя богословами «смерти Бога»: Уильям Гамильтон, Томас Альтицер и Пол ван Бюрен. У них были родственные души и в других местах – среди таких Джон Хик и Дон Кьюпитт в Соединенном Королевстве, а также Ллойд Джиринг в Новой Зеландии[44]. То было время, полное сил и надежд: христианство широко обсуждалось в СМИ и даже стало темой отдельного номера журнала Time. К сожалению, и эти надежды по большей части не воплотились: перепуганные лидеры протестантских церквей, как ранее – католики, нанесли ответный удар. Робинсона и Кьюпитта низвели на уровень маргиналов, Хику угрожали судом, Пайка связали по рукам и ногам, словно современного Гулливера. Осмеяли и американских ученых – как защитники веры, так и общество, все более секулярное и все более равнодушное к религии. В Новой Зеландии Пресвитерианская церковь привлекла Ллойда Джиринга к суду за ересь и едва не довела его до самоубийства. Подобно Ватикану-II, и это движение вскоре осталось не более чем сноской на полях истории. Однако подавляемая мысль никогда полностью не исчезает – она просто уходит в подполье и выжидает более благоприятного момента, чтобы снова заявить о себе.

Примут ли мои новые усилия лучше? Хотелось бы верить, что да, но только время покажет. Я знаю только, что больше не могу молчать. Секулярное общество существенно выросло и окрепло по сравнению с 1960-ми годами. Сегодня религиозные общины, и католические, и протестантские, выглядят еще более устаревшими, традиционными, утратившими связь с миром, еще агрессивнее защищают себя и бьются в истерике, отстаивая собственные позиции. У меня такое чувство, что ни Ватикан-II, ни радикальные протестантские богословы никогда не осмеливались зайти достаточно далеко в стремлении к своим целям. Неизбежно критикуя то, чем христианство стало, они так и не нашли время обстоятельно объяснить, чем христианство могло бы со временем стать. Моя надежда – добраться до того места, куда они так и не рискнули заглянуть. Меня слишком глубоко влечет тайна Бога, и я не могу не сделать этого.

И во второй части книги я попытаюсь набросать своего рода дорожную карту, которая, как я надеюсь, сможет вывести христианство в будущее. Моя первая задача – открыть дверь в то, что принято называть устным периодом христианской истории, то есть временем до того, как слова Иисуса или воспоминания о нем были записаны, в стремлении найти подсказки, которые прольют свет на первоначальный опыт Иисуса и помогут нам в наших сегодняшних поисках. Это путешествие неизбежно уведет нас в еврейский мир, из которого и вышел Иисус – включая знание еврейского Священного Писания, богослужения и ожиданий евреев. Оно также выявит, как именно неевреи неверно истолковали еврейские понятия, и что из-за этого стало с историей Иисуса.

Впрочем, рассмотрение Иисуса в его изначальном иудейском контексте – не конечная цель. Остановок тут быть не может, ведь это просто еще один важный шаг в наших бесконечных поисках. Эти поиски в конечном итоге заставят нас углубиться в нашу собственную человечность, где, возможно, нам встретится Иисус, пребывающий вне рамок религии, – или «Иисус для неверующих», как я окрестил этот путь. Я ищу Иисуса вне Священного Писания, вне символов веры, доктрин, догм и даже вне самой религии. Только там наш пристальный взгляд обратится наконец к тайне Бога – тайне жизни, любви и бытия. Мы неизбежно обратимся и к тайне нашего существования, к тайне самосознания, к тайне трансцендентности, и пройдем еще дальше в нашем извечном стремлении к единству. Ибо мне приходится признать, что даже Иисус – еще не конец странствия, как долго и ошибочно полагали христиане, а всего лишь дверь к таинству Бога. Первых последователей Иисуса не называли христианами, как будто познание Христа было их основной целью, – сами они предпочитали называть себя «последователями пути»[45], как если бы сам Иисус был только частью этого пути. Путь Христа – путь к цельности и той конечной реальности, которую нельзя выразить никакими словами. Любая религия в конечном счете должна перетекать в ту же самую мистическую реальность. Иисус – не конец путешествия, но средство достичь цели.

Начнем с еврейского мира, в котором родился Иисус из Назарета.

13 Устная традиция: где помнили об Иисусе?

Авторы Евангелий в своей памяти снова и снова ставят жизнь Иисуса и его благовестие в сердце иудейского вероисповедания. Еще задолго до того, как историю Иисуса записали в Евангелиях, ее уже толковали через Священное Писание евреев.

Иные полагают, что еще до того, как Евангелия были записаны, память об Иисусе какое-то время передавалась «из уст в уста», обрывками – мол, говорили о нем родители с детьми, соседи по двору, знакомые на рынках… Но ничто не может быть дальше от истины. Анализ Евангелий делает это очевидным.

Когда Марк в середине 70-х гг. написал первое Евангелие, он начал его словами: «Начало Радостной Вести [или Евангелия] об Иисусе Христе» (Мк 1:1, перевод «Радостная Весть»). Этот единственный стих изобилует ссылками на еврейскую Библию. Слова «радостная весть» взяты из Второисаии, там они встречаются трижды (Ис 40:9, 52:7, 61:1). Марк приводит ту же ключевую фразу еще раз чуть позже: ее произносит уже сам Иисус (Мк 1:14–15). Затем Марк сразу же связывает эту «весть» с источником в еврейской Библии, на которую он, бесспорно, опирался: «Как написано у Исаии пророка» (1:2a), – причем он дает прямое указание на источник. На самом деле Марк смешивает речения двух пророков, хотя называет только Исаию. Его первые слова: «Вот, Я посылаю ангела Моего пред лицом Твоим» (стих 2b) взяты из Книги пророка Малахии (3:1), но в них есть и отголоски Книги Исхода (Исх 23:20). Лишь затем он добавляет слова: «Глас вопиющего в пустыне: “приготовьте дорогу Господу, прямыми делайте пути Его”» (стих 3), действительно заимствованные у Исаии (40:3). Так первые же стихи первого Евангелия содержат многослойный материал, отсылающий нас к еврейской Библии. А это наводит на мысль, что прежде, чем Евангелия были записаны, в период устной передачи, история Иисуса уже крепко сплелась в предании со Священным Писанием евреев.

Матфей, автор второго Евангелия в христианской истории, начинает историю Иисуса с перечня его еврейских предков, включающего, помимо всех остальных, и таких малоизвестных персонажей Библии, как Фамарь, Раав, Вооз и Урия (Мф 1:2–16). Только человек, обладающий глубокими познаниями в священной истории евреев, мог понять посыл Матфея. Далее Матфей ведет себя почти как сельский проповедник и цитирует библейские тексты в подтверждение своего рассказа, один за другим. Так, в истории рождения Иисуса он употребляет формулу: «А это все произошло, чтобы исполнилось сказанное Господом чрез пророка», и делает это не менее пяти раз (1:22–23; 2:5–6, 15, 17–18, 23). На все вопросы, связанные с Рождеством, Матфей отвечает при помощи Священного Писания. Почему Иисус родился от девственницы? Потому что так предсказал пророк Исаия (Ис 7:14). Где родился Иисус? В Вифлееме, ибо так говорил пророк Михей (Мих 5:2). Почему Иосифу, Марии и младенцу Иисусу пришлось бежать в Египет? Потому что пророк Осия сказал: «Из Египта призвал Я Сына Моего» (Ос 11:1). Почему Ирод приказал убить невинных детей? Чтобы исполнилось Писание, в котором говорится о Рахили, оплакивающей своих детей, уведенных в плен вавилонский (Иер 31:15). Почему семья Иисуса поселилась в Назарете? Чтобы исполнилось пророчество, что «Он будет назван Назореем»[46].

Когда Лука немногим после Матфея приступает к собственному повествованию, он стремится показать, что Иисус в точности соблюдал все ритуалы, предписанные для еврейского мальчика. Он был обрезан на восьмой день (Лк 2:21) и представлен в Храме на сороковой день (Лк 2:22) – то была часть обряда очищения. Его имя, «Иисус» – просто греческая форма еврейского имени Иешуа, или Йехошуа, которое в свое время носил один из великих освободителей Израиля (Лк 1:31). Лука завершает рассказ о детстве Иисуса историей о том, как в двенадцатилетнем возрасте родители взяли его с собой в Иерусалим на праздник Пасхи. Эта история посещения Храма изобилует параллелями с библейским рассказом о юном Самуиле, которого отвела в храм его мать, Анна (1 Цар 2). Даже гимн Magnificat, вложенный Лукой в уста Марии, вдохновлен песнью Анны в честь рождения Самуила и его посвящения на служение Богу. Евангелие от Иоанна, последнее из включенных в канон, также содержит множество ссылок на еврейское Священное Писание. Его самая первая глава – вариация на тему первой главы Книги Бытия, а в основном тексте постоянно упоминается имя Бога «Я есмь [Сущий]», заимствованное непосредственно из Книги Исхода (3:14). В одном месте у Иоанна Иисус говорит: «Прежде чем Авраам был, Я есмь» (8:58). Очевидно, существует глубокая связь между памятью об Иисусе и еврейской Библией – связь, возникшая намного раньше, чем сами Евангелия. Этот вывод ставит перед нами очевидный вопрос: в каком именно контексте зародилась эта связь?

Вторая догадка, основанная на первой, состоит в осознании того, что в Евангелиях есть множество ссылок, связывающих Иисуса с центрами еврейского богослужения. Его жизнь сформирована Храмом, по крайней мере, в Евангелии от Луки. Он представлен в Храме старому священнику Симеону, когда ему исполнилось сорок дней, и он же совершает очищение Храма незадолго до Распятия. В Евангелиях есть и 23 отдельных ссылки, связывающие Иисуса с синагогой – что, несомненно, было важной частью памяти учеников о нем. Иисус, как утверждается, посещал синагогу регулярно – или, как выразился Лука, «по обыкновению Своему» (4:16). Я приведу несколько примеров таких ссылок из каждого Евангелия просто для того, чтобы читатели ощутили их совокупное воздействие:

И тотчас [после крещения] войдя в синагогу в субботу, Он учил (Мк 1:21).

И когда настала суббота, начал Он учить в синагоге (Мк 6:2).

И ходил Иисус по всей Галилее, уча в синагогах их и проповедуя Евангелие Царства (Мф 4:23).

И перейдя оттуда в другое место. Он пришел в синагогу их (Мф 12:9).

И придя в отечество Свое, учил их в синагоге их (Мф 13:54).

И учил Он в синагогах их, прославляемый всеми (Лк 4:15).

Случилось же в другую субботу войти Ему в синагогу и учить (Лк 6:6).

И учил Он в одной из синагог в субботу (Лк 13:10).

Это сказал Он в синагоге, уча в Капернауме (Ин 6:59).

Ответил ему [первосвященнику] Иисус: Я все открыто сказал миру; Я всегда учил в синагогах и в храме, где все Иудеи собираются, и тайно не говорил ничего (Ин 18:20).

Как показывают приведенные выше примеры, авторы Евангелий в своей памяти снова и снова ставят жизнь Иисуса и его благовестие в сердце иудейского вероисповедания. Еще задолго до того, как историю Иисуса записали в Евангелиях, ее уже толковали через Священное Писание евреев. Так же поступали и ученики Иисуса после его смерти. В Книге Деяний Петр произносит проповедь в Иерусалиме сразу после Пятидесятницы, причем центром его деятельности становится Храм. Сперва он цитирует пророка Иоиля, а затем его речь изобилует вкраплениями стихов из Псалмов и Исаии (2:14–36). Вторую речь, как утверждается, он произнес с портика Храма: в ней говорится об Аврааме, Иакове, Моисее и Самуиле (Деян 3:11–26). Когда храмовые власти берут его под арест, Петр обращается к религиозным лидерам со словами из Псалмов и Книги Исхода (Деян 4:8–12). Когда Стефан защищает себя перед начальниками синагоги, его речь прямо связывает Иисуса с историей еврейского народа, отраженной в Священном Писании, и все, о чем он говорит, прекрасно знакомо евреям (Деян 7). Павел не раз показан в синагоге, и он проповедует об Иисусе в день субботний (Деян 13:14, 14:1, 17:10, 18:4, 18:19). В Деян 17:1–2 говорится, что Павел вошел в синагогу в субботу «по своему обыкновению». Иными словами, и в Евангелиях, и в Книге Деяний история Иисуса сосредоточена в местах иудейского богослужения.

В чем именно состояла сущность иудейского богослужения, по-видимому, в ранней Церкви хорошо знали: в Книге Деяний время от времени приводятся без комментариев образцы этого богослужения, а в текстах самих Евангелий встречаются ссылки на различные еврейские праздники. Так, Лука отмечает, что «читаемый в синагогах каждую субботу, Моисей от древних поколений имеет во всех городах проповедующих его» (Деян 15:21). По-видимому, Лука был знаком с обычаем, возникшим в тот период еврейской истории, согласно которому «Моисей» – то есть Пятикнижие Моисеево, или Тору (Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие), – ежегодно читали вслух в синагоге каждую субботу.

Еще задолго до того, как встал вопрос о написании Евангелий, Иисуса уже толковали через еврейскую Библию, и в ходе этого история Иисуса, вероятно, преломлялась сквозь призму еврейской истории больше, нежели мы отдаем себе в том отчет. Эти факты приводят меня вот к чему: в период устной передачи историю Иисуса вспоминали именно в синагоге, там же ей и придавали облик. Ни место, ни само событие вовсе не было случайным. Движение, возникшее внутри иудаизма и возводящее себя к человеку, регулярно посещавшему синагогу, вряд ли оставит знакомую обстановку сразу после ухода из жизни его лидера. Да и возможно, ни в каком другом месте память об Иисусе не была так глубоко связана с библейскими текстами и облечена в них. Чтобы полностью понять значение сказанного, перенесемся на мгновение и мир иудаизма I века нашей эры.

У людей в те времена, как правило, не было личных Библий. «Гедеоновы братья» не оставляли экземпляры Священного Писания в номерах отелей и конференц-залах. Библейские книги сохранялись на свитках, составлявших главную культурную ценность общины. Их переписывали от руки, и их создание обходилось весьма дорого. Лишь в синагоге, где изучение Библии в день субботний считалось религиозным долгом общины, люди имели доступ к этим священным текстам. И потому именно синагога, и ничто другое, была основным местом событий «устного периода». Таково мое твердое убеждение.[47]

Хотя, казалось бы, этот факт должен быть очевидным для всех, в христианской истории свидетельств о нем как будто никто не замечал. Вместо еврейских преданий, формировавших историю Иисуса, возникло магическое представление о Евангелиях, согласно которому события жизни Иисуса неким чудесным, предопределенным свыше образом осуществили библейские ожидания и пророчества. Однако на самом деле Иисус не исполнял никаких пророческих ожиданий. Эта странная и ложная идея скрыла от нас тот факт, что историю Иисуса на самом деле взяли со страниц еврейского Священного Писания, а память о нем подогнали под библейские ожидания. Этот процесс поставил под угрозу и историческую правду, и объективность. И если мы хотим найти Иисуса истории, следует сначала разобраться в том, как его образ толковали в синагоге.

Следующий шаг в разгадке тайны Нового Завета – узнать кое-что о синагогальном богослужении, которое так явно и решительно сформировало христианскую память. Большинство христиан, к сожалению, знают о форме этого богослужения так мало, что не способны обнаружить его влияние, даже читая о нем на страницах Евангелий.

Иисус не исполнял никаких пророческих ожиданий

В Книге Деяний есть неявная ссылка (13:13–16), которая поможет нам решить эту задачу. В этих стихах Лука в общих чертах обрисовывает ту форму, которую литургия приняла в одной из синагог I века нашей эры, когда в ней проповедовал Павел. Это подлинная жемчужина толкования, она в прямом смысле блистает со страниц для тех из нас, кто ищет ключ к тайне лет, что прошли от Распятия до написания Евангелий. Литургические формы обычно меняются крайне медленно, и мы вправе предположить, что синагогальное богослужение, описанное Лукой в начале 90-х годов, мало чем отличалось от синагогального богослужения в период между 30-м и 70-м годами, когда историю Иисуса передавали устно.

Павел, сообщает нам Лука, отправился со своими спутниками в Антиохию Писидийскую. В день субботний они вошли в синагогу и приступили к богослужению, которое шло обычным образом. Описывая синагогальную литургию, Лука в первую очередь приводит фразу «после чтения Закона». «Законом» называлось Пятикнижие Моисеево, от Книги Бытия до Второзакония. Чтение этих книг, написанных на свитке, продолжалось каждую субботу с того места, на котором его остановили в предыдущую субботу, – из свитка нельзя было пропустить ни единого слова! Чтобы завершить предписанное чтение всей Торы в течение года, отрывок из Закона, или Пятикнижия Моисеева должен был составлять примерно пять или шесть глав из существующего ныне текста этих книг. Вместе с тем чтение Торы считалось наиболее священной частью еженедельной литургии – и потому читали со всей строгостью, непрестанно, несмотря на обилие текста.

Далее, по словам Луки, после чтения Закона богослужение в синагоге продолжалось отрывком из Пророков. В иудаизме I века нашей эры выделялись две группы «Пророков». Во-первых, это «ранние Пророки» (книги Иисуса Навина, Судей, 1 и 2 Самуила и 1 и 2 Царей) – история евреев от завоевания Ханаана Иисусом Навином ([48] XIII в. до н. э.) до их поражения от руки вавилонян (VI в. до н. э.). Сюда входят и такие пророческие фигуры, как Самуил, Нафан, Илия и Елисей; каждый из них вносит большой вклад в разворачивающуюся драму библейской религии[49]. Этот второй отрывок читался без предписания завершить его за определенный период времени, поэтому был короче и не был столь велик и значим, как Тора.

Вторую группу «Пророков» называли «поздними Пророками». Их произведения породили настоящий взрыв энергии, который начался с Первоисаии в VIII веке до нашей эры, а затем продолжился благодаря трудам Иеремии в VII веке до нашей эры и Иезекииля в VI веке до нашей эры. Помимо этих основных фигур, имелась также группа пророков, чьи книги были столь невелики по объему, что они обычно объединялись в один свиток, именуемый «Книгой Двенадцати». В наших Библиях сегодня это «малые Пророки» – книги от Осии до Малахии. Это выразители голоса еврейского народа с VIII по V век до нашей эры «Книга Двенадцати» помещалась на один свиток и читалась в синагоге как одна книга. Таким образом, термин «поздние Пророки» объединяет четыре пророческих произведения – Книги Исаии, Иеремии, Иезекииля и «Книгу Двенадцати»[50]. Все четыре книги примерно совпадали по длине, и установился обычай читать по одному пророку в год в рамках четырехлетнего цикла.

Наконец, после чтения Закона, а также ранних и поздних Пророков, перемежавшихся хвалебными псалмами и молитвами, по словам Луки, «начальники синагоги послали им сказать: мужи братья, если у вас есть слово наставления к народу, говорите» (13:15). Тогда Павел принял приглашение, поднялся и начал проповедовать.

Его проповедь, подобно другим, воссозданным в Книге Деяний, охватывает историю еврейского народа от избавления из египетского рабства и странствий в пустыне до завоевания Ханаана – период времени, продолжавшийся, по словам Павла, где-то 450 лет. Затем он переходит к судьям, взлету и падению монархии и завершает свой краткий обзор Иоанном Крестителем. Далее он утверждает, что потомки Авраама не узнали того, на кого указал Иоанн и о ком говорили пророки, «читаемые каждую субботу». В продолжение проповеди он говорит о Распятии и о действии Бога, воскресившего Иисуса. В доказательство воскресения он цитирует Псалом 2 (стих 7), затем Ис 55 (стих 3) и Псалом 15/16 (стих 10), быстро приближаясь к апогею своей речи. Наконец он указывает на пассаж из пророка Аввакума (1:5), в котором видит предсказание о том, что евреи отвергнут Иисуса. Если эта речь – действительно прообраз или модель ранней христианской проповеди, то становится очевидным, что историю Иисуса вспоминали и воспроизводили на фоне чтений из еврейского Священного Писания.

Примерно то же самое, на мой взгляд, происходило в самых разных синагогах по всему еврейскому миру все сорок, а то и все семьдесят лет, прошедших от Распятия до появления письменных Евангелий. Последователи Иисуса, как и все набожные евреи, посещали богослужения в синагоге – суббота за субботой, год за годом. Они слышали там чтения из Библии, вспоминали слова учителя, просвещали собравшихся, говоря им об Иисусе в свете Священного Писания и литургии. Они пропускали свои воспоминания через общее богослужение и через самые разные его элементы до тех пор, пока их впечатления от Иисуса не обретали границы и смысл.

И в наши дни мы сможем понять, с какой силой воздействовало на них обретение Иисуса, только если встанем на их место, исследуем, в какие образы они облекали Иисуса, раскроем символы, через которые они постигали Иисуса и искали Бога, которого встретили в нем. И потому наши вопросы к Евангелиям разительно отличаются от бесплодных исканий современного мира. Сегодня люди спрашивают: «А это правда было?», ожидая услышать лишь «да» или «нет» – и эта дихотомия либо превратит нас в буквалистов, либо заставит отойти от веры. Но единственные верные вопросы, которые следует задать, обратившись к древней традиции, звучат так: «Что заставило первых последователей облечь Иисуса из Назарета в одеяния их священной истории, овеянной далью времен? Отчего они расширяли легенды о героях своей религии до тех пор, пока те не выразили опыт их встречи с Иисусом?» Этот вопрос влечет и много других. Почему первые приверженцы видели в Иисусе исполнение своих преданий? Почему они решили, что Иисус преобразил предания? Почему они говорят об Иисусе так, словно все их духовные скрепы исчезли перед лицом высшей власти, явленной в его жизни? Почему его смерть воспринималась лишь как прелюдия к новому, более великому бытию? Что в его человечности помогло им по-новому взглянуть на Бога? Именно Иисуса, пробудившего этот отклик, мы и стремимся найти, и мы не остановимся до тех пор, пока эта цель не будет достигнута.

14 Иисус: новая Пасха

Увидев Распятие вовлеченным в орбиту Пасхи и осознав, что в Иисусе видели пасхального агнца, мы вступим в совершенно новое измерение того, что значит Иисус и того, что значит быть человеком.

Порой очень трудно отстраниться от того обстоятельства, что почти все мы приучены воспринимать Евангелия как рассказы о буквальных событиях. Но придется. Евангелия – не буквальные рассказы, а способы истолкования образа Иисуса, просеянные сквозь сито еврейской богослужебной жизни, в контексте которой историю Иисуса помнили и рассказывали в течение двух-трех поколений, пока ее не записали в Евангелиях. Евангелия изобилуют образами, хорошо знакомыми верующим иудеям, но почти бессмысленными для тех, кто находится вне этой религиозной традиции и по причине своего невежества вынужден мириться с серьезными недоразумениями. Но мы даже свои недоразумения превращаем в нечто буквальное! Евангелия указывают на жизнь, прожитую в истории, но для их авторов подлинное значение имела не столько земная жизнь Иисуса, сколько его значение и тот опыт, который, как они сами полагали, они пережили в его присутствии. Павел, прокладывая путь авторам Евангелий, четко сформулировал это, когда писал об Иисусе в середине 50-х годов: «Так что отныне мы никого не знаем по плоти. Если мы и знали Христа по плоти, то теперь уже не знаем» (2 Кор 5:16). Павел объясняет свой подход так: «Если кто во Христе, тот новая тварь: древнее прошло, вот наступило новое» (2 Кор 5:17). Это описание не физического познания, но экстатического, открывающего разум опыта. И Евангелия были призваны не как хроника жизни Иисуса, – но как истолкование его опыта. Следует осознать эту разницу, иначе нам никогда не избежать бессмысленных конфликтов, раздирающих сегодня христианскую Церковь из-за войны «буквалистов» и тех, кто отвергает даже саму возможность восприятия Евангелий в прямом смысле.

Разумеется, за евангельскими пассажами видны отголоски реальной исторической личности, и мы можем их выявить и рассмотреть. Основное внимание авторов Евангелий, однако, сосредоточено на смерти Иисуса и на опыте (чем бы он ни был), сменившем порожденное ею отчаяние надеждой на новую жизнь. И наш поиск подлинного значения Иисуса почти неизбежно должен начаться с описания последних событий его жизни.

Сами библейские свидетельства доказывают: именно значение Распятия послужило основной опорной точкой для всей истории Иисуса – а равно и то, что его смерть довольно рано стали толковать на фоне Пасхи. Впрочем, это не значит, что характер этой связи непременно должен был быть историческим, а потому для начала бросим вызов буквальному представлению о том, что Иисуса распяли во время Пасхи. Если мы сумеем показать, что эта связь не была исторической, а еще и была заимствованной, это откроет нам глаза на то, как изначально понимали смерть Иисуса. С этой целью нам придется еще раз найти способ выйти за пределы прямого толкования Нового Завета.

Марк, Матфей и Лука определяют дату смерти Иисуса как время иудейской Пасхи, отождествляя Тайную Вечерю с пасхальной трапезой. Четвертое Евангелие, от Иоанна, также проводит эту связь, но несколько иначе, предполагая, что Иисуса распяли в тот день, когда закалывали пасхального агнца, – и потому для Иоанна Тайная Вечера была не Пасхой, но подготовительной трапезой, которая предшествовала пасхальной.

Евангелия были призваны не как хроника жизни Иисуса, – но как истолкование его опыта

Прежде чем перейти к рассмотрению деталей рассказа о Распятии, отметим: все Евангелия единодушно утверждают: что именно Пасха привлекла Иисуса и его учеников в Иерусалим. Вся история Распятия подается как часть пасхальных обрядов. По Евангелиям, группа прибыла в Святой город за неделю до праздника[51]. Этот вход и в наши дни христиане чествуют как первый день Страстной недели. Однако, если мы тщательно исследуем эти истории, то обнаружим в них намеки на совершенно иное время Распятия и на символы, в прямом смысле заимствованные из другого еврейского праздника, далеко отстоящего от Пасхи в календаре.

Марк, писавший первым, говорит: множество людей, сопровождавших триумфальную процессию от Елеонской горы до Иерусалима, расстилали перед Иисусом свои одежды и «зеленые ветви, срезанные ими в поле», крича: «Осанна! Благословен Тот, Кто приходит во Имя Господа!» (Мк 11:9, Новый русский перевод). Так как Пасха отмечалась 14–15 числа месяца нисана, по нашему календарю она выпадает на конец марта или начало апреля. Вход Иисуса в Иерусалим, празднуемый христианами сегодня как «Пальмовое» или «Вербное» воскресенье (как утверждают, по крайней мере, Марк, Матфей и Лука), состоялся неделей раньше, а значит, примерно в середине марта. Проблема, связанная с этой датировкой, заключается в том, что появление зеленых листьев на деревьях в начале весны в этом районе Ближнего Востока маловероятно – обычно это случалось в середине апреля или начале мая. И перед нами первый намек на то, что рассказ о Распятии, возможно, изначально относился к другому времени года. Если это удастся доказать, встанет вопрос, почему в таком случае связь между Распятием и Пасхой считалась настолько важной.

Догадка становится еще правдоподобнее, когда мы видим, как именно Матфей и Лука, которые сильно зависят от Марка и в значительной мере его копируют, поступили с его рассказом, когда до обоих авторов дошло допущенное им несоответствие. Матфей, писавший лет десять спустя после Марка, совершенно убирает ссылку на зелень или листья деревьев, у него в руках толпы только «ветви с деревьев» (Мф 21:8). Впрочем, трудно представить, чтобы люди «расстилали по дороге» голые палки или размахивали ими – листья в данном случае куда как уместнее. Наше предположение подтверждается, когда мы замечаем эту как будто незначительную правку. Оно укрепляется, когда мы обращаемся к Луке, писавшему еще позже. Он, судя по всему, тоже видит здесь проблему: он опускает и «зеленые ветви» у Марка, и «голые ветви» у Матфея, говоря лишь о людях, расстилавших свои одежды на пути шествия (Лк 19:36). Однако даже история с одеждой предполагает более теплое время года, чем конец марта – в холодный сезон верхнюю одежду обычно не снимают.

Когда уже в конце I века нашей эры было написано Евангелие от Иоанна, его автор едва ли мог не знать о более ранних Евангелиях, хотя его цель настолько отличалась от целей предшественников, что он почти на них не опирался. Тем не менее, он предложил свое решение проблемы с листьями: он сказал, что толпа взяла в руки «пальмовые ветви» – то есть листья от вечнозеленого дерева (Ин 12:13). Почти никто не отдает себе отчета в том, что пальмовые ветви, которые мы сейчас носим в праздничной процессии, отмечая вход Господень в Иерусалим, вошли в традицию только с написанием последнего из канонических Евангелий. Эти правки, касающиеся «увитых листьями ветвей», которыми размахивала толпа, сами по себе нельзя рассматривать как решающий аргумент. Скорее они напоминают клинышек, пошатнувший прежнее единодушие. Оставляю этот вопрос на ваше усмотрение и продолжаю.

Следующий намек на то, что в отождествлении времени Распятия с Пасхой допущена натяжка, встречается опять-таки у Марка. Марк говорит, что в то же Вербное воскресенье, после входа в Иерусалим Иисус проследовал в Храм, увидел там менял и удалился на ночь в Вифанию, где у него и учеников, судя по всему, было нечто вроде штаб-квартиры. Наутро Иисус с учениками снова проделали короткий путь до Иерусалима, где, по словам Марка, произошел эпизод, известный как очищение Храма. По пути Иисус проголодался и, заметив на расстоянии смоковницу, подошел к ней в поисках смокв. Но, как замечает Марк, еще «не было время смокв» (Мк 11:13). Тем не менее Иисус, не найдя на дереве плодов, наложил на него проклятие, – как мы уже видели раньше, когда говорили о природных чудесах, история по меньшей мере весьма странная и (если понимать ее в прямом смысле) совсем не соответствует характеру Иисуса. Некоторые вещи просто вне сферы возможного, даже когда речь о сверхъестественном чуде. Затем Иисус и группа учеников продолжили путь в Иерусалим, вошли в Храм, выгнали оттуда менял и продавцов животных и восстановили святость Храма (Мк 11:15–19). Покончив со всеми делами на день, они той же дорогой вернулись в Вифанию. Когда они приблизились к смоковнице, Петр обратил внимание на то, что дерево засохло до самых корней, воскликнув: «Равви, посмотри, смоковница, которую Ты проклял [этим утром], засохла». Проклятие, очевидно, сработало! Иисус ответил ему словами о действенности молитвы, которые кажутся вообще не связанными с контекстом (Мк 11:21–25).

Опять же, интересно отметить, как поступают с этим рассказом Марка в своих Евангелиях Матфей и Лука. Матфей объединяет обе части истории Марка в один эпизод, не прерывая его сценой очищения Храма (Мф 21:18–22). Похоже, Матфей понимает проблему и хочет отделаться от нее как можно скорее. Лука, с другой стороны, просто опускает этот эпизод. Однако он возникает у него в другом месте в виде притчи о бесплодной смоковнице, которой грозит гибель под топором господина (Лк 13:6–9).

Еще раз зададим себе вопрос: нет ли в рассказе о смоковнице намека на то, что изначальный контекст и самой истории с деревом, и торжественного входа в Иерусалим относился к другому времени года, когда на деревьях есть листья, а смоковницы приносят плоды? Если да, то это укрепит наши подозрения в том, что Пасха не была ни буквальным, ни исходным временем Распятия.

Вероятность этого возрастает, если мы обратимся к еврейскому осеннему восьмидневному празднику урожая, известному как Суккот, или праздник Кущей (Шалашей). Этот праздник, привлекавший в Иерусалим неимоверное обилие паломников, видимо, был очень популярен у евреев в I веке, хотя в Новом Завете он упоминается лишь однажды, у Иоанна (7:10). У этого осеннего праздника имеются, однако, несколько отличительных особенностей, имеющих особое значение для моей попытки показать, что Иисуса распяли не на Пасху. Во время праздника Суккот верующие шествовали через весь Иерусалим в Храм, держа в правой руке лулав – пучок из покрытых листвой и связанных вместе ветвей ивы, мирта и пальмы и, размахивая ими на ходу, обычно пели Псалом 117/118, где есть слова: «О, Господи, спаси же [нас]! О, Господи, споспешествуй же!». «Спаси нас» на иврите – hosianna, или «осанна». Это выражение, как правило, сопровождалось фразой «Благословен грядущий во имя Господне!» (Пс 117/118:25, 26). Тут каждому становится ясно, что традиции праздника Суккот сдвинули с осени на сезон Пасхи и подогнали к истории Вербного воскресенья ради главной цели евангельских истолкований. Так нарушенная взаимосвязь между историей Страстей и Пасхой начинает обретать под ногами твердую почву.

Последняя подсказка, предполагающая, что связь между Пасхой и Распятием – скорее литургическая, нежели историческая, уже встречалась нам ранее в главе 9, где было признано, что изначальная история Распятия у Марка изложена в литургическом формате из восьми трехчасовых сегментов. Это не рассказ очевидца, а зримое воплощение мессианских образов, взятых из Пс 21/22 и Ис 53. Христианская литургическая практика просто расширила первоначальный пасхальный ритуал до двадцатичетырехчасовой литургии, служившей воспоминанием о Страстях Господних. Как иудейская Пасха, так и рассказ о Распятии были созданы с тем, чтобы придать моменту зарождения каждой из двух вер бесконечное измерение. Остатки двадцатичетырехчасовой непрерывной службы присутствуют в христианской практике и сегодня среди наиболее ориентированных на литургию традиций. Отметим следующие элементы.

Великий четверг, воссоздающий последнюю трапезу Иисуса с учениками, построен по образцу иудейской Пасхи с символикой в виде хлеба (отождествленного с изувеченным телом Иисуса на кресте) и вина (крови Иисуса, пролитой во время Распятия). Когда эта часть литургии закончена, алтарь приоткрывается и прихожане приглашают бодрствовать вместе с Иисусом в последние часы его жизни, а затем нести вместе с ним крест. Иногда церкви остаются открытыми на всю ночь для медитаций прихожан. Утром следующего дня, в Великую, или Страстную, пятницу, совершается так называемая «Литургия преждеосвященных даров», на которой причащают заранее подготовленными Святыми Дарами, а нового их преложения не совершается (считается, что торжества слишком праздничны для столь торжественно-печального дня). В полдень начинается трехчасовое бдение у креста – служба, призванная в прямом смысле слова поставить прихожанина наших дней у подножия креста и показать ему последние мгновения земной жизни Иисуса. Эту часть богослужения завершают слова о том, что Иисус «испустил последний вздох» – или, по дивному выражению елизаветинской эпохи, приведенному в Библии короля Иакова, «испустил дух» (Мк 15:37). Затем прихожане в благоговейном молчании покидают церковь и ждут захода солнца, который отмечает и конец бдения, и конец Великого Поста. Остаток субботы проводится в предвкушении пасхального бодрствования, а сразу после захода солнца зажигают пасхальные огни – в преддверии дня воскресения. Но следует помнить: эта литургия была создана не как воспоминание о реальных событиях, но как возможность для учеников в каждом новом поколении размышлять о смерти Иисуса, который, подобно пасхальному агнцу, разорвал оковы смерти.

История Распятия была намеренно составлена так, чтобы смерть Иисуса походила на смерть пасхального агнца. По-видимому, такое толкование возникло еще до написания Евангелий. Кроме того, именно благодаря ему в христианскую историю вошли слова «Агнец Божий», ставшие одним из самых распространенных именований Иисуса.

Прежде чем мы сможем полностью понять значение этого образа и его связь с пасхальным «Агнцем Божьим», следует обратиться к учению о Пасхе, содержащемся в Торе и переданном как заповедь людям на вечные времена (Исх 12, Лев 23). Пасха вошла в еврейскую традицию как сопровождение последней из казней, которую, как утверждалось, Бог евреев наслал на египтян, чтобы заставить фараона отпустить народ Израиля из рабства (Исх 7:14–11:10). Ни одна из предыдущих казней не достигла цели, и Бог, посоветовавшись с Моисеем, решил нанести последний и самый ужасающий удар. Бог (возможно, в виде «ангела смерти») прошел через всю землю Египетскую, чтобы истребить (разве это нельзя назвать божественным убийством?) всех первенцев мужского пола в каждом доме, начиная с дома фараона и кончая животными в стадах (Исх 11:6). Чтобы удостовериться в том, что эта казнь падет только на египтян, Бог, опять же через Моисея, велел евреям собраться семействами, призвав всех одиноких, пожилых и овдовевших (Исх 12:4). Малым семьям надлежало звать соседей. Затем каждая группа должна была взять ягненка из своих стад и принести его в жертву, помазав его кровью дверные косяки всех еврейских домов. Когда Бог (или «ангел смерти») приближался к дому, дверной косяк которого был помазан кровью, то «проходил мимо» этого дома – отсюда и название праздника, Песах, или Пасха. Помазанный кровью дверной косяк чудесным образом гарантировал, что жертвами этой казни стали только египтяне. Кровь пасхального агнца имела, следовательно, власть рассеять, сломить или отогнать присутствие смерти. Основанная на самой примитивной, суеверной племенной памяти, эта история, тем не менее, впечатляла.

Затем тушу заколотого ягненка очищали от кожи, разделывали и зажаривали: она становилась основным блюдом на праздничной пасхальной трапезе. Суть трапезы состояла в том, что семья собиралась вокруг стола Господня и ела плоть «Агнца Божьего». Здесь уже можно заметить смешение разных мотивов иудейской Пасхи и евхаристии. Так в Пасхе выразилась главная истина, которую первые христиане обрели в Иисусе – он жил так, что перед ним в ужасе отступили даже силы смерти.

Подозреваю, что изначально связь между Распятием Иисуса и закланием пасхального агнца не опиралась на историческую память о Пасхе как о времени Распятия. Скорее, она стала итогом непрестанных толкований, вдохновленных, вероятно, словами Павла об Иисусе: «Пасха наша» (1 Кор 5:7). Готов держать пари, что какой-нибудь ранний христианский проповедник на богослужении в синагоге, возможно, в преддверии праздника Пасхи, сослался на Павла – и в своей проповеди о Христе по-новому истолковал пасхальные символы в свете опыта Иисуса. Если бы меня попросили воссоздать эту проповедь, то, на мой взгляд, в нее могли входить такие параллели:

• Иисус и пасхальный агнец были принесены в жертву;

• Кровью одного были помазаны дверные косяки еврейских домов; кровью другого – крест меж землей и небом, притолока мира;

• Кровь обоих имела власть избавлять от смерти.

Видимо, подход проповедника был примерно таким: «Те из нас, кто подходит к Богу под защитой крови новой пасхальной жертвы, теперь осознают, что больше незачем бояться смерти. Иисус позвал нас за собой в бесконечность вечно живущего Бога. Последний враг, о котором говорил Павел, повержен. У смерти больше нет власти над ним, а значит, и над теми из нас, кто был покрыт кровью, отмечавшей его смерть. Он жив был в Боге, а значит, так можем и мы».

В Пасхе выразилась главная истина, которую первые христиане обрели в Иисусе – он жил так, что перед ним в ужасе отступили даже силы смерти

Так Распятие стали толковать через опыт Пасхи. Когда история Страстей наконец обрела письменную форму, начали говорить, что она случилась в дни Пасхи. Авторов Евангелий заботила не историческая хроника, а проникновение в опыт встречи людей с Иисусом, который заставил их видеть даже в его смерти власть достаточную, чтобы уничтожить смерть как таковую и дать человечеству возможность перейти на новый уровень сознания. По-видимому, именно это и сделал опыт Иисуса.

Евангелия были написаны, чтобы позвать нас к новой жизни с Иисусом – к жизни, где смерть не властна, – и к новой человечности, способной достичь запредельного. Увидев Распятие вовлеченным в орбиту Пасхи и осознав, что в Иисусе видели пасхального агнца, мы вступим в совершенно новое измерение того, что значит Иисус и того, что значит быть человеком. И это откроет нам дверь в новое христианство.

15 Иисус в символике Йом-Киппура

Детали Распятия – не история. Иисус не стал исключением из правил: на кресте ему перебили ноги, как их перебивали всем. И не кричала толпа, требуя его казни. И не было никакой драмы с освобождением Вараввы.

Посещавшие синагогу ученики Иисуса обнаружили, что их опыт встречи с Иисусом постоянно толковали в смыслах еврейского богослужения. Поэтому увидеть Иисуса сквозь призму иудейской Пасхи, как мы это сделали в предыдущей главе, – значит совершить первый важный шаг в попытке отделить миф от человека. Однако он не должен стать последним. Постепенно обретая новое и более чувствительное зрение, мы идем дальше, чтобы снова убедиться в том, что, помимо Пасхи, память об Иисусе до написания Евангелий в значительной мере формировалась под влиянием еще одного особенного дня в еврейском литургическом календаре, известного как Йом-Киппур, или День Искупления. Да, слову «искупление», взятому из названия этого еврейского праздника, суждено было стать именем важнейшей доктрины, своего рода краеугольного камня в христианском богословии, скрепляющего все его элементы – от крещения до евхаристии – на основе трактовки Иисуса как искупителя. Многие даже понятия не имеют о том, как это слово проникло в христианскую традицию. И в этой главе я надеюсь пролить свет на утраченную связь.

Как только Иисуса отождествили с жертвенным агнцем Пасхи, представляется почти неизбежным, что скоро его начали отождествлять еще с одним жертвенным ягненком, игравшем роль в другом еврейском религиозном празднике. Такую возможность дал Йом-Киппур. Параллели выглядели и последовательными, и очевидными. Как пасхальный агнец, так и ягненок Йом-Киппура закалывались. Оба они, как считалось, приносили своего рода «избавление» через пролитие крови. Кровь пасхального агнца взывала к страху людей перед смертью. Кровь жертвенного ягненка Йом-Киппура – к глубинной потребности человека в единении с Богом, а также к сознанию того, что это единение подрывалось чувством отчуждения, вины и греха. Обе эти литургические практики стали теми средствами, благодаря которым еврейский народ видел в смерти жертвенного животного символическую дверь в новый путь к единству. Так обратим внимание на Йом-Киппур и постараемся понять, почему первые ученики Иисуса считали уместным выражать обретенный в нем смысл сквозь призму этого еврейского религиозного праздника.

Всем знакомо чувство разлуки, отчуждения и одиночества, порожденного, как я полагаю, травмой самосознания. Эта травма проявляется в нас как тревога из-за бессмысленности, сопровождающей любые внешние человеческие усилия найти и постигнуть высший смысл жизни перед лицом временности нашего бытия. Она подпитывает в нас чувство вины и страха. Она же составляет неотъемлемую часть любой подлинной человечности. Ее не избежать никому, но у каждой религиозной системы есть свой способ с ней справиться.

В литургии евреи обращались к этим потребностям и сторонам жизни в дни ежегодного обряда массового покаяния, на котором символически преодолевалось их чувство отчуждения от Бога, источника жизни. Именно в этом была суть Йом-Киппура. Когда последователи Иисуса впервые установили связь между ним и Йом-Киппуром, они по-новому восприняли то, что пережили при встрече с Иисусом. Это довольно сложная история: еврейский праздник многогранен.

Связь между Иисусом и Йом-Киппуром, по-моему, берет начало от Павла, который в Послании к Коринфянам (середина 50-х годов) впервые письменно истолковал Распятие, утверждая при этом, что отразил самую раннюю традицию понимания Иисуса, которую ему передали (1 Кор 15:1–11). Подозреваю, он сознательно описывал Распятие Иисуса в терминах Йом-Киппура, когда говорил, что Иисус умер «за грехи наши», – тем самым выражая идею, что смерть Иисуса имела вполне ясные последствия для всех людей в драме спасения. Другими словами, это заявление о том, что смерть Иисуса не была ни случайной, ни бессмысленной, но имела определенную цель, а возможно, даже была предопределена свыше. Попробуем понять, что имел в виду Павел, увязывая смерть Иисуса с нашими грехами, – это основной мотив, связанный с жертвенным ягненком в литургии Йом-Киппура.

Прежде всего, у Павла это очень важная тема. Она встречается в его посланиях неоднократно. Так, в Послании к Римлянам Павел говорит, что Иисус был поставлен Богом «в умилостивление кровью Его чрез веру» (Рим 3:25). Он цитирует Псалмы (31/32:1) о блаженстве того, «чьи беззакония прощены и чьи грехи покрыты» (Рим 4:7). Он ссылается на Исаию (59:20, 21), говоря об избавителе, который устранит грехи людей (Рим 11:26, 27). Он называет Иисуса тем, кто отдал себя «за грехи наши, чтобы избавить нас» (Гал 1:4). Нет, для иудея Павла эта тема не проходная – она играет ключевую роль в его взглядах и тесно связана с отголосками празднования Йом-Киппура.

В то время как начало этой связи с Йом-Киппуром было положено Павлом, более поздние авторы взяли ее за основу и сделали частью общей трактовки образа Иисуса, возникшей очень рано. К тому времени, когда было написано Евангелие от Марка, Павлова идея получила развитие. Марк предположил, что смерть Иисуса была «выкупом», требуемым за освобождение людей от рабства греху (Мк 10:45). Матфей повторяет мысль Марка дословно, без каких-либо комментариев (Мф 20:28). Однако кому заплатили этот «выкуп», из Евангелия не ясно: христианские богословы веками обсуждали, Богу ли его заплатили – или дьяволу. В любом случае такая трактовка исходила из того, что выкуп был необходим: жизнь была слишком поражена отчуждением, поисками смысла бытия и чувством вины. Отсюда острое ощущение, что человеческая жизнь, так или иначе, находилась в неволе, не имея никакой возможности обрести свободу от мучительного страха. Слово «выкуп» предполагает также, что люди сами не смогли заплатить требуемую цену и потому понадобился заместитель – способный взять выкуп на себя. Эта идея, в отрыве от ее еврейских корней, имела интересную и довольно разрушительную историю, по мере того как религиозные системы превращали ее символическое значение в буквальное.

К тому времени, когда было написано Евангелие от Иоанна, связь между Иисусом и жертвой Йом-Киппура уже прочно укоренилась. Образ Иисуса теперь трактовали в символах Йом-Киппура. В первый же раз, когда в четвертом Евангелии Иоанн Креститель видит Иисуса из Назарета, автор заставляет его произнести фразу, прямо заимствованную из литургии Йом-Киппура, чтобы четко сформулировать свое понимание Иисуса: «Вот Агнец Божий, Который берет грех мира» (Ин 1:29).

За этими образами стояла древнееврейская мифология, объяснявшая происхождение человеческого греха. Библейское предание гласит: люди в саду Эдемском ослушались Бога, за что были изгнаны прочь от лика его. Сад Эдемский – то место, где мы первоначально находились в единении с Богом, но после первородного греха люди навеки обречены жить «к востоку от рая»[52], или в состоянии отчуждения от Бога. Это представление о человеческой жизни как отчуждении от Бога отвечало на многие человеческие вопросы. Почему мужчины должны в поте лица трудиться наперекор стихиям, добывая хлеб насущный? Почему женщины должны рожать в муках? Почему мы все так стремимся вернуться в этот сад? Все это произошло из-за нашего отделения и отчуждения от Бога, следствием чего стало изгнание из мифического Сада Эдемского. Люди были сотворены бессмертными, и наш изначальный статус предполагал, что мы могли идти вместе с Богом к совершенству. Однако теперь его слава для нас навсегда закрыта. Согласно еврейскому мифу, ангел с пламенным мечом охранял вход в Эдемский сад, чтобы мы никогда не смогли вернуться к нашему изначальному статусу (Быт 3:24). Нам пришлось смириться с болью человеческого существования, утратой бессмертия и неизбежностью смерти, ставшей окончательным наказанием за греховность. Согласно такому представлению о человеческой жизни спасение предвиделось в будущем, когда это отчуждение будет преодолено. Одним из постоянных символов отчуждения стала вина – вина, вызванная нашей собственной человеческой неполноценностью, сознанием того, что мы не отвечаем предназначению, для которого были созданы. Поэтому спасение представлялось как прощение и восстановление. Спасение станет тем моментом, в котором единство с Богом будет вновь обретено. Вот так искупление превратилось в один из важнейших богословских терминов.

Поскольку именно таким было самое раннее библейское определение человеческой жизни, мы не удивимся, обнаружив, что Священное Писание изобилует, можно сказать, божественными инициативами, направленными на достижение искупления или «всепрощения». По крайней мере, Библия стала толковаться в этом ключе, особенно в более поздних христианских кругах, где доктрина искупления стала главной темой. Сначала это история Ноя и потопа, когда Бог, отчаявшись при виде зла, присутствующего в его благом творении, драматически уничтожил все человечество, кроме одной семьи – праведного Ноя, его жены, трех сыновей и их жен. Данный рассказ предполагал, что, по мысли Бога, человеческие пороки умножились настолько, что искупление мира стало уже невозможным. Поэтому новый божественный план заключался в истреблении всего человечества и его воссоздания заново, начиная с единственной праведной семьи. Все остальное творение, согласно библейскому рассказу, должно было обрести спасение благодаря Ною, который взял с собой в ковчег «каждой твари по паре». Разумеется, предание о потопе порождает множество рациональных проблем, но ведь то же самое происходит с большинством мифов, когда их понимают буквально. Так или иначе, рассказ приводит к неумолимому выводу: человеческая жизнь поражена злом, создающим пропасть между нами и Богом, и преодолеть ее люди не могут. В конечном счете мы не способны спасти самих себя.

Однако этот грандиозный, но сопряженный с насилием божественный эксперимент по очищению человечества от грехов также не привел к успеху. Ной в итоге не оказался беспорочным праведником. Едва воды потопа отступили, как Ной, по-видимому, уступил естественной человеческой склонности к злу, напился допьяна молодого вина, и тогда один из детей застал его обнаженным и нетрезвым, нарушив при этом принятые нормы поведения (Быт 9:21–28). Зло, исказившее человеческую душу, проникло так глубоко, что даже потоп не смог его уничтожить. Оно стало неискоренимой частью человеческой натуры. Чтобы достичь искупления и изгладить грех мира, Богу потребовалось принять более длительную и всестороннюю программу искупления.

Утверждалось, что такое понимание божественного плана спасения привело сначала к призванию Авраама и появлению избранного народа, через который впоследствии будут благословлены все племена земли – то есть благодаря ему человечество сможет наконец достигнуть искупления (Быт 12:3). Идея искупления начинала доминировать в религиозном сознании. В еврейской истории предпринимались и другие шаги в неустанном поиске искупления. Одним из них было дарование Закона на горе Синай. Если бы этот Закон мог быть исполнен во всей полноте, спасение пришло бы на землю. Но, разумеется, ничего подобного не произошло. Следующим шагом стало появление внутри иудаизма пророческого движения. Пророки вовсе не были предсказателями будущего, как ошибочно полагают сейчас многие люди. Бог воздвигал их с тем, чтобы призвать еврейский народ (а через него и всех людей) вернуться к ненарушенным отношениям с Богом, изначально отраженным в заключенном с ним завете. Но и миссия пророков завершилась неудачей. Их обычной участью было изгнание или насильственная смерть. Отчуждение между Богом и людьми достигло такого масштаба, что даже святой Бог не мог его преодолеть. Представление об этой части «человеческого бытия» так глубоко вошло в сознание, что в конечном итоге еврейский народ поместил эту реальность в литургическую жизнь синагоги.

В литургии Йом-Киппура извечная человеческая тоска по цельности, завершенности и всепрощению нашла свое полное выражение. Раз в год наступал «Судный день»: совершались литургические действия, символически преодолевавшие отчуждение и вновь возвращавшие людей к первоначальной целостности и единению с Богом. Это давало возможность ощутить искупление по крайней мере в литургии, хотя бы на краткий миг. Йом-Киппур стал символом искупления, для которого, в конечном счете, и предназначалась человеческая жизнь, когда наступит Царство Божие. Так, с самого своего возникновения Йом-Киппур был помещен в еврейском календаре на десятый день месяца Тишри, сразу после празднования Рош ха-Шана, еврейского нового года (когда люди вместе молились о наступлении Царства) и незадолго до праздника Суккот (осеннего праздника урожая, который отмечал конец сельскохозяйственного года). Установление Йом-Киппура и связанных с ним обычаев описано в Книге Левит (глава 23). День требовалось полностью посвятить искуплению, что согласуется с признанием человеческой ситуации отчуждения и порока.

Подготовка к празднику начиналась с торжественного собрания. Из стад брали двух животных: им предстояло стать жертвенными символами, через которые вершился литургический акт примирения с Богом. Это могли быть овцы или козы, однако по традиции одно понималось как ягненок, а другое – как козел. Оба они должны быть молодыми, здоровыми и мужского пола, что отражало патриархальный менталитет и систему ценностей древнего мира. Оба также должны быть свободны от любых пятен, шрамов, царапин или переломов. Сначала их внимательно осматривал первосвященник, чтобы убедиться в их телесной безупречности – нельзя было предлагать Богу животное с пороком. Затем по жребию одно из животных выбирали в жертву, а другое становилось вместилищем греха.

Ягненок, выбранный для жертвы, считался идеальным созданием для примирения с Богом: он не только был совершенен телесно, но и рассматривался как воплощение нравственной красоты – раз ягнята не обладают тем же уровнем свободы, что и люди, они не могут сознательно творить зло и потому никогда не грешат. Греховность людей не позволяла им войти в присутствие Бога, но, возможно, через телесно и нравственно безупречного «Агнца Божьего» они могли бы, пусть символически, достигнуть желаемого единения в литургии. Люди готовились к этому священному моменту, ведя себя соответствующим образом. Они постились, корили себя как только могли, возносили жертвы всесожжения, весь день не работали и всеми силами являли раскаяние (Лев 23:26–32).

Как только подготовка завершалась, «Агнца Божьего» церемониально приносили в жертву. Его кровью кропили «Престол Милосердия» в святая святых – той части Храма, где, как считалось, пребывает сам Бог. Только в этот день первосвященник мог туда войти, и то лишь после тщательно соблюдаемых обрядов ритуального очищения. Иногда, чтобы донести значение жертвы до людей, кровью непорочного «Агнца Божьего» также опрыскивали собравшихся: после они могли утверждать, что были «омыты кровью Агнца». Покрытые кровью ягненка, они считали себя хоть на время очищенными от грехов и даже достойными войти в единение с Богом.

Когда первая часть литургии Йом-Киппура подходила к концу, собравшиеся для богослужения иудеи переходили к другому животному, которое подводили к первосвященнику. По традиции, обычно (но не обязательно) это был молодой козел, также телесно безупречный и считавшийся неспособным на сознательное зло, а потому безгрешный. Первосвященник брал козла за рога и начинал читать ритмичные покаянные молитвы, исповедуя от лица собравшихся все их грехи и пороки. Грехи людей символически снимались с людей и возлагались на голову и спину животного. Так безгрешный козел становился вместилищем грехов людей, а они сами вследствие этой передачи – чистыми и беспорочными. Затем, вновь обретя, как считалось, моральное совершенство, люди обрушивались на животное с проклятиями и требовали его смерти – ведь существо, несущее на себе столько зла, нельзя оставлять в живых. Однако литургия Йом-Киппура не призывала к жертвоприношению козла – его изгоняли в пустынную местность. Толпа расступалась, и обремененное грехами животное уводили подальше от собравшихся людей, оставляя их чистыми, в единении с Богом, по крайней мере на один символический день.

Это животное получило название «козла отпущения», то есть того, кто, взяв на себя грехи других, избавляет нас от заслуженного наказания. Так приносимый в жертву ягненок умирал «за грехи наши». Козел же отпущения брал на себя «грех мира». Обе фразы были первоначально связаны с Йом-Киппуром, однако в конечном итоге именно они стали теми самыми словами, в которых интерпретировалась смерть Иисуса на кресте. У большинства христиан, к сожалению, нет никакого понятия о происхождении этого литургического языка или о спасительной силе крови. Тем не менее ничто не сформировало христианское представление об Иисусе в большей степени, чем Йом-Киппур. По мере того как христианство все более и более шло в языческий мир, эти идеи оказались вырванными из литургического контекста и стали пониматься как некий юридический контракт – и открылась дверь для христианства как религии вины и страха, исповеди и прощения, воздаяния и наказания.

Покрытые кровью ягненка, они считали себя хоть на время очищенными от грехов

Нет сомнений: образ Иисуса, встречаемый на страницах Евангелий, уже сформировался в соответствии с идеей искупления, связанной с Йом-Киппуром. Вспомним, например, эпизод из Евангелия от Иоанна, где упоминается, что двоим разбойникам перебили голени, чтобы ускорить их смерть и не осквернять день субботний, наступавший с заходом солнца. Евангелие от Иоанна говорит: когда воины, подойдя к Иисусу, «увидели, что Он уже умер, не перебили у Него голеней» (Ин 19:33). Символика сохранена: Агнец Божий, приносимый в жертву в день Йом-Киппура, должен быть физически безупречным и без сломанных костей. Далее Иоанн указывает, что это произошло во исполнение слов пророков, – того же псалма 21/22, где жертва может «перечесть все кости», к которому добавлено примечание из псалма 33/34: «Он хранит все кости его; ни одна из них не сокрушится» (стих 20). Обе этих ссылки из псалмов первоначально относились к агнцу Йом-Киппура, но к моменту написания Евангелий уже определенно прилагались к Иисусу. Тора упоминает и о пасхальной жертве: «Костей ее не сокрушайте» (Исх 12:46) – символическая жертва должна быть совершенной. И символы Йом-Киппура, и символика пасхального агнца явно вошли в историю Иисуса еще в период устной передачи, а это означает, что тот Иисус, которого мы встречаем в Евангелиях, уже воспринимался в свете литургии Йом-Киппура.

Есть еще одно место, где это отождествление, как кажется, формирует евангельский рассказ. В Евангелии от Марка, когда Иисуса ведут на смерть, он предстает перед Пилатом как жертва. На языке литургии Йом-Киппура Пилат, указывая на стоящего рядом Иисуса, символически берущего на себя грехи людей, спрашивает толпу: «Что же мне делать с Тем, Кого вы называете Царем Иудейским?» «Распни его!» – отвечает толпа. Иисус, как носитель греха, в их глазах заслуживает смерти. Затем Пилат задает вопрос, который, возможно, задавал и первосвященник, говоря о козле отпущения, смерти которого требовали собравшиеся: «Какое же Он сделал зло?» – в ответ на что толпа, стоящая перед Пилатом, кричит еще громче: «Распни Его!» (Мк 15:12–14). Если этот Иисус несет на себе все грехи мира, в нем сосредоточено столько зла, что он должен умереть. Тогда Пилат приказывает вывести Иисуса за городские стены и там убить, тем самым объединяя жертвенного агнца и козла отпущения Йом-Киппура. Это объединение, имевшее место еще в период устной передачи, стало еще одним средством для истолкования смысла смерти Иисуса.

Отголоски подобного взгляда встречаются и у Луки (23:21), где Пилат предстает в попытках освободить Иисуса, однако толпа продолжает настаивать на его смерти, и у Иоанна (19:13–16), где призывы распять Иисуса перемежаются криками «Долой!». Черты Йом-Киппура можно проследить на всем протяжении этих повествований. Перед нами не исторические воспоминания, а литургические интерпретации.

Наконец, есть еще один загадочный персонаж, введенный в историю Распятия во всех четырех Евангелиях, по имени Варавва (Мк 15:7 и сл., Мф 27:16 и сл., Лк 23:18, Ин 18:40). В рассказе о Страстях он – тот самый человек, которого освобождают вместо Иисуса, однако фигура Вараввы окутана тайной, поскольку он ни разу не упоминается ни до этого момента, ни после. У Марка он представлен как один их тех, «которые, во время восстания, совершили убийство» (15:7). С каждым из последующих Евангелий его образ становится все более зловещим: у Матфея он «узник известный» (27:16), а у Иоанна – «разбойник» (18:40).

Едва избежав привитой долгим обучением привычки воспринимать Библию буквально, я обнаружил, что фигура Вараввы меня заинтриговала. Во-первых, утверждалось, что Пилат имел обыкновение отпускать одного из осужденных на праздник Пасхи, и тогда он предложил толпе сделать выбор между Иисусом и Вараввой. Однако я не нашел никаких доказательств того, будто такой обычай когда-либо существовал. Во-вторых, удивление вызывает само имя. Бар или вар – одно из двух еврейских слов со значением «сын»[53]. Мы уже встречались с этим словом в истории слепого Вартимея (Мк 10:46). Матфей называет Петра «Симон Вариона» (16:17), то есть сын Ионы или Иоанна (по-видимому, имя отца Петра). Один из волхвов и лжепророков в Книге Деяний именуется Вариисус, то есть сын Иисуса (13:6). Другая половина имени Вараввы – Абба или Авва, слово, используемое в обращении к отцу или к Богу. Именно так предпочитал называть Бога Иисус (Мк 14:36), и то же самое слово используется Павлом (Рим 8:15 и Гал 4:6). Иными словами, имя Варавва означает не что иное, как «Сын Божий».

Я усматриваю здесь еще одну косвенную ссылку на еврейский «Судный день», понять которую способны лишь те, кто знаком с литургией Йом-Киппура. Подобно тому как в Йом-Киппуре есть два животных – «Агнец Божий», приносимый в жертву, и «козел отпущения», отпускаемый на свободу, – так и в истории Страстей есть два «Сына Божиих»: Иисус, приносимый в жертву, и Варавва, отпускаемый на свободу[54]. Литургия Йом-Киппура сформировала историю Распятия в большей степени, чем большинство из нас может себе представить. Трагедия в том, что мы читали рассказ о Страстях только как отчет о реальных событиях, а на самом деле история креста – литургия, возникшая в рамках синагоги в стремлении найти слова достаточно весомые, чтобы читатель мог проникнуть в смысл опыта Иисуса.

Детали Распятия – не история. Иисус не стал исключением из правил: на кресте ему перебили ноги, как их перебивали всем. И не кричала толпа, требуя его казни. И не было никакой драмы с освобождением Вараввы. Возможно, теперь мы начинаем понимать, что в Евангелиях мы имеем дело с толкованиями, возникшими еще в период устной передачи ради того, чтобы помочь слушателям понять значение Иисуса. И снова перед нами встают все те же вопросы. Что в Иисусе из Назарета заставило людей уподобить его агнцу из литургии Йом-Киппура, призванной примирить человечество с Богом, преодолев чувство отчуждения, разделения, вины и тревоги, столь характерное для всего нашего бытия? Что в Иисусе навело их на мысль о том, что связь с самим Источником жизни возможна, а вина и отчуждение не должны становиться нашим хлебом насущным? Именно это, как кажется, дал им опыт встречи с Иисусом.

В Иисусе все старое сменилось новым. В нем мы стали новым творением. «Считайте, – говорит Павел, – что вы мертвы греху, но живы Богу» (Рим 6:11). «Никто из нас не живет для себя, – пишет он далее. – Ибо, живем ли – для Господа живем» (Рим 14:7–8). «И потому, живем ли или умираем, – заключает он, – мы Господни». В том же духе Павел заявляет: «И живу больше не я, но живет во мне Христос» (Гал 2:20). Учеников Иисуса узнают по их взаимной любви и готовности отдать себя за других. Все эти утверждения стали следствием смерти Иисуса и все они используют язык Йом-Киппура, «Судного дня». Как же выходит, что именно в Иисусе мы обретаем единство и целостность? Этот вопрос ведет нас далеко за пределы буквализма, богословия, мифологии, древних представлений и даже за пределы религии. В опыте Иисуса есть нечто, благодаря чему мы сможем прозреть и увидеть, что значат наше единство с Богом, единство друг с другом, единство с самими собой. В этой точке мы еще на шаг приблизимся к нашей цели. И все же наш путь еще не завершен.

В Иисусе все старое сменилось новым. В нем мы стали новым творением

16 Иисус как Сын Человеческий

Сын человеческий! стань на ноги твои, и Я буду говорить с тобою.

Иез 2:1

Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему. И Ему дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его – владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится.

Дан 7:13–14

Веруешь ты в Сына Человеческого? – А кто Он, Господи, чтобы я уверовал в Него? – И видел ты Его, и Говорящий с тобою – это Он.

Ин 9:35–37

Мы уже рассмотрели притязания авторов Евангелий на то, что Иисус творил чудеса, и пришли к выводу, что эти притязания были связаны с конкретной мессианской фигурой – «Сыном человеческим». Очевидно, так Иисуса именовали еще в период устной передачи: ссылки на этот образ пронизывают всю евангельскую историю. Что же он означал? И что именно пытались сообщить об Иисусе его последователи, когда стали прилагать к нему титул «Сын человеческий»? К этим вопросам я и намерен сейчас перейти.

«Сын человеческий» – вероятно, древнейшее и самое известное определение для того, кому предстояло осуществить мессианские чаяния еврейского народа. Поначалу выражение выглядело довольно простым, но впоследствии обросло претензиями на сверхъестественную власть и самыми невероятными божественными коннотациями. По сути, это еще одна дверь, через которую нам предстоит пройти в наших поисках, чтобы оценить масштаб первоначального опыта Иисуса.

Фраза «Сын человеческий» впервые вошла в еврейскую традицию благодаря трудам Иезекииля, крупнейшего из пророков периода Вавилонского пленения, жившего в VI веке до нашей эры. Иезекииль использовал ее в своем тексте более 90 раз, но всегда как слова, с которыми обращался к нему самому Бог, например: «Сын человеческий! стань на ноги твои, и Я буду говорить с тобою» (Иез 2:1). Выражение «Сын человеческий», на иврите ben adam, судя по всему, означает здесь просто «человек»: ben – второе еврейское слово со значением «сын», а adam – «люди», «человечество» (или, используя патриархальный язык прошлого, «мужчины», потомки Адама). Иногда, например, в англоязычной Новой Исправленной версии Библии, ben adam переводится как «смертный». Изначально эта фраза служила не более чем указанием на статус Иезекииля как потомка Адама, то есть человека.

Когда читаешь Иезекииля, создается впечатление, что, по мнению автора, сам Бог направлял пророка, показывая ему то, что тот должен был увидеть, и указывая, что ему надлежит сделать. Жизнь Иезекииля пришлась на один из самых критических периодов в еврейской истории – период поражения, пленения и борьбы за выживание. Вероятно, в большей степени, чем кто-либо другой, Иезекииль способствовал сохранению целостности и обособленности еврейского народа во время Вавилонского пленения. Он помог евреям образовать сплоченную общину, способную не только пережить плен, но и вернуться несколькими поколениями спустя домой, чтобы восстановить свою родину и свою идентичность как нации. Кроме того, он, судя по всему, был одним из основных игроков в группе, которую принято называть «священническими» авторами – то есть теми, кто во время Вавилонского пленения переписал заново Тору, вдвое увеличив ее объем и дополнив ее литургическими деталями, вроде тех, которые мы находим в Книге Левит. Они же, в конечном счете, несут ответственность за такие глубоко впечатанные в душу еврейского народа практики, как отдых в день субботний, соблюдение правил в еде (кашрут) и обрезание для мальчиков. Каждый из этих признаков еврейской идентичности ставил целью отделить евреев от их соседей. Со временем они стали самыми характерными чертами иудаизма, отличавшими евреев от всех остальных. Евреи не работали в седьмой день, ели особую пищу, готовили ее в отдельно отведенной кухне, а их мужчины на теле своем носили знак принадлежности к иудаизму. Все это было наследием Иезекииля, пророка, к которому Бог обращался просто как к «Сыну человеческому».

После Книги Иезекииля имя или титул «Сын человеческий» исчезает из еврейского Священного Писания примерно на 400 лет и снова появляется в Книге пророка Даниила, тексте II века до нашей эры, но уже в радикально измененном значении. К тому времени положение еврейского народа резко ухудшилось, а утрата надежд на будущее становилась все более и более реальной. Вместо персов, которые позволили вавилонским изгнанникам вернуться на родину, в регионе теперь властвовали македоняне. Со смертью Александра Великого Македонская империя распалась, а небольшое Иудейское государство переходило то под власть Египта, то под власть Сирии. Упования евреев на свободу и свое место под солнцем постепенно угасали и наконец угасли совсем. Тогда они обратились к тому, что впоследствии назвали ожиданием конца света и последнего Суда. Отчаявшись избавиться от неволи в реальной истории, они начали мечтать об освобождении и конечной участи, ожидавшей их за пределами истории. Сквозь эту дверь в иудаизм проникло апокалипсическое мышление, или учение о грядущем «конце света». Считалось, что величайшим апокалипсическим чудом, сопровождающим конец истории, станет приход Мессии как представителя Бога. В последние дни этому Мессии предстоит совершить окончательный суд над миром, после чего на земле будет установлено вечное владычество Бога. По мере того как мессианские надежды евреев обогащались все новыми и новыми образами, их представление о грядущем Мессии постепенно менялось. Мессия все чаще изображался не только как потомок Давида, призванный восстановить его трон, но и как небесная фигура, наделенная высшей, сверхъестественной властью. Именно последний образ, облеченный в самые сокровенные мечты евреев, проник в их сознание через Книгу пророка Даниила. Несмотря на то что Даниил явно заимствовал фразу «Сын человеческий» у Иезекииля, он вкладывает в нее совсем иной смысл. Это новое, мифологическое и сверхъестественное представление о Мессии, находившееся в почти прямой взаимосвязи с безнадежностью положения евреев в тот исторический период, быстро завоевало популярность.

Автор Книги Даниила вводит в свой рассказ образ «Сына человеческого» как часть сна или видения. Сны в те времена часто воспринимались как средства передачи божественных сообщений. Во сне Даниил видит престол Божий во всем его блеске. На престоле восседает тот, кого он называет «Ветхий днями» – или, как в некоторых переводах, в той же Новой Исправленной версии Библии, просто «Древний». Эта божественная фигура изображается в белоснежном одеянии, волосы его – «как чистая волна». Престол «Ветхого днями» и его непрестанно вращающиеся колеса сделаны из пламени, он был окружен вечно текущей огненной рекой, «тысячи тысяч и тьмы тем» ангельских существ служили Святому (Дан. 7:9–10). В такой обстановке, утверждал Даниил, должен совершиться окончательный суд над человечеством, завершающий его историю. Этот пассаж – прекрасный пример того, как люди усиливают привычный для них язык, прибегая к словам, которые кажутся им достаточно сильными и выразительными, чтобы описать свой опыт Бога. Но осознание того, что естественный язык – все, что у нас есть, должно оградить нас от искушения воспринимать его буквально.

Затем в видении Даниила к престолу «Ветхого днями» «с облаками небесными» приближается еще одна фигура, которую он называет «как бы Сын человеческий» – то есть, ben adam, или просто «человек». Впрочем, для человека этот персонаж выглядит немного сюрреалистично: создается впечатление, что перед нами вообще не человек. Описание Даниилом «Сына человеческого», который затем был представлен «Ветхому днями», поражает воображение. Он писал, что этой фигуре «дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему», владычество его станет «владычеством вечным», то есть выходящим за рамки временных ограничений, а установленное им царство никогда «не разрушится» (Дан 7:13–14).

Когда Даниил начинает толковать это видение, он говорит о взлете и падении тех царств, которые властвовали над святым народом Божиим. Всего их четыре, но четвертое царство станет самым ужасающим. Когда же оно рухнет, все величие этих царств достанется «святым Всевышнего» (Дан 7:22). Другими словами, богатства всех царств отойдут ныне униженным и порабощенным евреям, считавшим себя избранным народом Божьим. Таким образом, «Сын человеческий» превратился в небесную фигуру, наделенную сверхъестественной властью, которому поручена задача возвестить конец света, судить народы и установить вечное господство Бога на земле.

Опять же, интересно отметить, что Павел, умерший до появления первых Евангелий, судя по всему, совершенно не воспринимал Иисуса в свете такого видения. Однако ко времени возникновения Евангелий образ «Сына человеческого» уже явно стал основной призмой, сквозь которую преломлялся образ Иисуса. Как ранее к пасхальному агнцу, к жертвенному ягненку и к уносящему человеческие грехи «козлу отпущения» Йом-Киппура, данный символ стали прилагать к Иисусу, и так память о нем создавалась от самой его смерти до написания Евангелий. Лишь в 60-е годы, ключевое десятилетие между Павлом и Марком, эти толковательные образы обрели столь значимое влияние.

Итак, представление об Иисусе как о «Сыне человеческом» дает нам еще одну удобную возможность проникнуть в изначальный опыт Иисуса. Наш вопрос, однако, остается тем же: что в Иисусе из Назарета побудило людей той эпохи применить к нему образ «Сына человеческого»? Что заставило их рассматривать его как сверхъестественное существо, сошедшее с небес, чтобы исполнить поручение «Ветхого днями»?

Моя первая задача в раскрытии смысла данного символа состоит в том, чтобы исследовать евангельские тексты, где определение «Сын человеческий» приложено к Иисусу из Назарета. У Марка эта фраза впервые встречается в начале его Евангелия, в истории об исцелении расслабленного. Иисус совершает исцеление со словами: «Чадо, прощаются грехи твои» (Мк 2:5). Прощение грехов было, несомненно, исключительно божественной прерогативой, и оппоненты Иисуса тут же возразили: «Кто может прощать грехи, кроме одного Бога?» (Мк 2:7). На что Иисус отвечает: «Но, чтобы вы знали, что власть имеет Сын Человеческий прощать грехи на земле… тебе говорю, встань, возьми кровать твою и иди в дом твой» (Мк 2:10–11). «Сын человеческий» из Книги пророка Даниила, будучи тем, кому предстоит совершить последний суд, вправе вязать и разрешать грехи людей. Иисус здесь явно представлен в свете недавно приложенного к нему образа.

В последний раз фраза «Сын человеческий» используется в описании последнего дня земной жизни Иисуса, когда он предстает перед судом первосвященника. Первосвященник спрашивает: «Ты ли Христос [Мессия], Сын Благословенного?» (Мк 14:61). В том виде, в котором поставлен вопрос, данное определение звучит очень близко к сверхъестественному. Неизвестно, был ли вопрос первосвященника провокационным или нет, но ответ Иисуса, бесспорно, был: «Я; и вы увидите Сына Человеческого, восседающего по правую сторону Силы и грядущего с облаками небесными» (14:62).

Помимо этих двух случаев в начале и конце Евангелия от Марка, фраза «Сын человеческий» применена по отношению к Иисусу в 12 других случаях. Очевидно, что к тому времени, когда Марк взялся за перо, то есть в начале 70-х годов, образ из Книги пророка Даниила прочно вошел в память людей об Иисусе. Марк просто принял то, что стало уже общеизвестным, по крайней мере, для верующих. Иисус мыслился как сверхъестественный «Сын человеческий», который придет от Бога, чтобы установить его Царство.

Матфей заходит еще дальше в отождествлении Иисуса со сверхъестественным видением Даниила, употребляя фразу «Сын человеческий» 27 раз. В некоторых случаях она выглядит почти случайностью, своего рода самоопределением, как, например, в следующих словах Иисуса, приводимых Матфеем: «Сыну же Человеческому некуда голову приклонить» (Мф 8:20). В других случаях влияние Даниила гораздо заметнее. Так, например, Иисус у Матфея, отправляя двенадцать учеников на проповедь, наставляет их: «Не успеете вы обойти городов Израилевых, как придет Сын Человеческий» (Мф 10:23). Когда Матфей заставляет Иисуса заявить, что судьба «Сына человеческого» предопределена Священным Писанием (Мф 26:24), основной источник, к которому он прибегает – это, разумеется, Книга пророка Даниила.

Матфей добавляет к повествованию еще два рассказа об Иисусе, встречающихся только у него, и довольно недвусмысленным образом отождествляет «Сына человеческого» с Иисусом. Первый из них – притча о суде, в которой все народы мира отделены друг от друга подобно тому, как пастух отделяет овец от козлов. В этой притче «Сын человеческий» приходит во славе в сопровождении ангелов, чтобы судить мир в последний день. «Овец» он зовет к себе, а «козлов» отправляет «в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его» (Мф 25:31–46). Вторая прямая ссылка на образ «Сына человеческого» у Даниила дана у Матфея, в рассказе о воскресении Иисуса. У Матфея вознесшийся Христос беседует с учениками лишь однажды (28:16–20). В этом видении явившийся с небес Иисус объявляет: «Дана Мне всякая власть на небе и на земле» – то есть он облечен в символы «Сына человеческого». Матфей готовит читателей к этому притязанию заранее: так, в 16-й главе Иисус у него говорит: «Придет Сын Человеческий во славе Отца Своего с ангелами Своими, и тогда воздаст каждому по делу его» (Мф 16:27) – еще одна ссылка на роль космического судьи, приписанную мессианской фигуре Книгой пророка Даниила. Матфей понимал Воскресение именно в этом контексте.

Лука, писавший позже Матфея и ориентировавшийся не столько на еврейские чаяния, сколько на более космополитический мир евреев диаспоры и прозелитов из язычников, тем не менее использует фразу «Сын человеческий» 27 раз. Самые поразительные примеры обнаруживаются в описании им конца света (главы 17 и 21), где личность, чье появление, как кажется, знаменует собой конец истории, названа «Сыном человеческим» – определение, которое Иисус у Луки явно прилагал к себе.

Иоанн использует фразу «Сын человеческий» только 13 раз, но для наших целей наиболее примечательна история слепорожденного, которому вернули зрение. Иисус, встретив этого человека, отлученного от синагоги, спрашивает его: «Веруешь ты в Сына Человеческого?» (Ин 9:1–37). Когда человек задает ответный вопрос: «А кто Он, Господи, чтобы я уверовал в Него?», Иисус говорит: «И видел ты Его, и Говорящий с тобою – это Он». В этой истории сверхъестественный «Сын человеческий», в чью задачу входит суд и возвещение Царства Божьего, соединен с ранней, не столь апокалипсической по характеру мессианской фигурой у Исаии – образом того, кто принесет людям мир и вернет их жизни цельность, заставив слепых видеть, глухих – слышать, хромых – идти, а немых – петь, как знак близости Царства.

Мессианство Иисуса, таким образом, толковали двояко. Он воспринимался как сверхъестественный «Сын человеческий», вершащий последний суд, но также и как источник исцеления здесь и сейчас. Его первое пришествие ознаменовалось целым рядом чудес исцеления, свидетельствовавших о скором наступлении Царства, но он же станет в последний день судьей, который окончательно установит Царство Божье. В обоих случаях была предпринята попытка найти язык достаточно всеохватывающий, чтобы описать тот опыт, который испытали люди в присутствии Иисуса.

Жизнь Иисуса была жизнью, в которой, как считалось, любовь преображала не знавших любви, принятие заменяло собой боль отторжения, к уязвимым снова возвращалась целостность, а сама жизнь расширялась настолько, что выходила за пределы возможного. Все истории, сложившиеся вокруг него, рассказывали о тех, кто ощутил себя возрожденным, узнав его. Поэтому память о нем связывалась с целительными признаками грядущего Царства так, словно те были событиями реальной истории. Так люди хотели сказать: «Мы встретили того, в ком, как мы теперь видим, занялась заря Царства Божьего». Люди ощутили, что именно в человеке Иисусе – таком цельном, открытом, свободном – в их жизнь явился сам святой Бог. Бог был во Христе, и Бог этот был любовью, приносящей исцеление. Видя его жизнь, его ученики стали говорить, что Иисус был «начатком» Царства. Эта фраза встречается дважды у Павла (1 Кор 15:20, 23; Рим 8:23) и один раз у Иакова (1:18). Есть она и в Откровении Иоанна (14:4). Евангелия намного ближе к повествовательной форме, но и они все еще отражают такое восприятие Иисуса, рассказывая истории о величайших исцелениях, передавая притчи о последнем суде и рисуя портрет Иисуса как «Сына человеческого», который обновляет жизнь, возвращая людям зрение, слух, подвижность и способность говорить.

Нет, это не сказки о божестве, лишь для вида ставшем человеком. Никто никогда не слышал от исторического Иисуса, будто он станет тем судьей, который в последний день пригласит спасенных войти с ним в Царство Божие. Тем не менее первые христиане начали связывать все эти вещи с человеком по имени Иисус. Сильные переживания требуют расширенных языковых возможностей и новых средств выражения. Последователи Иисуса стремились передать его значение на языке экстатических видений и апокалипсических символов, подыскивая слова достаточно выразительные, чтобы передать значение своего опыта. Именно это означает быть «Сыном человеческим» и именно так это определение пристало к памяти об Иисусе.

В жизни синагоги между 30-м и 70-м годами мощный животворящий опыт Иисуса заключили в рамки еврейских концепций и отмечали внутри еврейской литургии. Иисус был «Сыном человеческим», тем, кто установит Царство Божье. Когда же этот опыт в 70–100-х годах сузили до письменной формы, он принял форму повествования, сплава этих образов.

Не следует забывать, что в первом Евангелии Иисус не рождается чудесным путем. Он даже принимает крещение для отпущения грехов – он, кого мы привыкли считать безгрешным! В момент крещения небеса открылись, изливая на него Святой Дух, и глас Божий признал в нем «Возлюбленного Сына». Иисус борется с этой двойной идентичностью, и то же самое делают его ученики. Как святого Бога можно встретить в человеке Иисусе? Вот вопрос, на который стремятся ответить Евангелия. На тот же вопрос должны ответить и мы, если мы хотим войти в опыт Иисуса.

Сын человеческий? Да, ben adam во всей его полноте, смертный, открывающий дверь в бессмертие. Вот что такое Иисус – человеческая жизнь настолько цельная, что в нее врывается жизнь Бога.

Люди ощутили, что именно в человеке Иисусе – таком цельном, открытом, свободном – в их жизнь явился сам святой Бог

17 Образы умаления: Раб Господень, Пастырь

Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни.

Соло контральто из оратории «Мессия» Г. Ф. Генделя

Прежде чем были написаны Евангелия, ожидания, которые питали ученики Иисуса при его жизни, сокрушила реальность его гибели. Иисус не достиг своей цели силой. Нет, он отклонил все претензии на власть и признал собственное бессилие, исходя из того, что для спасения жизни нужно быть готовым ее потерять. Чтобы победить смерть, ему следовало не только принять ее, но и самому сделать шаг ей навстречу. Чтобы остаться самим собой, он должен был быть готов отдать себя. Эти идеи никак не отвечали нормам мира, в котором жили ученики Иисуса. Они не выглядели естественными для «их» человечества. Но весь опыт их жизни с Иисусом как будто подтверждал истинность его пути.

Этот конфликт между опытом Иисуса и человеческой реальностью заставил учеников переосмысливать свою жизнь в свете опыта Иисуса. С этой целью они снова обращались к своей священной традиции, в том виде, как она отмечалась и вспоминалась в синагоге. Из этой традиции они заимствовали два отрывка о слабости и беспомощности, которые, в конечном итоге, вели к обретению силы и смысла, и затем облекли в них историю Иисуса так, что они, казалось, глубоко проникли в его жизнь. Ни один из этих образов не пользовался особой популярностью. Тем не менее, когда ученики пропустили свой опыт Иисуса через них, эти представления изменили самое сердце их собственной религии. Каждый из них в значительной мере сформировал их опыт Иисуса и подготовил почву для нового восприятия Иисуса как совершенного человека, который, как я теперь полагаю, служит единственным приемлемым для современного человека способом понять, что мы имеем в виду, говоря о «божественном».

Первый из этих образов обычно именуется «Рабом [Господним]», иногда «страдающим Рабом». Он был впервые набросан неизвестным пророком, жившим, вероятно, в VI веке до нашей эры, и затем добавлен к свитку пророчеств Исаии. Сегодня мы называем его Второисаией, приписывая ему авторство глав 40–55 Книги пророка Исаии.

Второй образ известен как «Пастырь» или «Царь-пастырь». Датировать этот труд намного сложнее, чем творение Второисаии, но он также был создан неизвестным пророком, по-видимому, в конце V или в начале IV века до нашей эры, и затем добавлен к свитку пророчеств Захарии. Этого автора следовало бы назвать «Второзахарией», но поскольку даже о первом Захарии мало кто знает, термин не получил широкого распространения. Тем не менее главы 9–14 в Книге пророка Захарии – это «Второзахария». В большей степени, чем представляет себе большинство христиан, «Второисаия» и «Второзахария» сформировали способ восприятия опыта Иисуса, окрашивая евангельское повествование новыми подробностями. Эти голоса из еврейского прошлого служили для авторов Евангелий источником слов, которые они вкладывали в уста Иисуса. Обратимся сначала к образу «страдающего Раба».

«Страдающий Раб» Второисаии

Еврейское государство впервые попало в руки вавилонян в 598 году до нашей эры, а затем потерпело от них полное и сокрушительное поражение в 586 году до нашей эры. Из всех евреев в Иудее оставили только стариков, хромых, глухих и слепых, и ее заново населили иные народы – чужеземцы, язычники, – которые поклонялись «ложным богам» и соблюдали чуждые обычаи. Всех остальных угнали в Вавилон как даровую рабочую силу. Страна, оставленная евреями, по их убеждению, была осквернена присутствием многочисленных иноземцев. Что еще хуже, за время пленения евреи, оставшиеся на родине, стали вступать с этими иноземцами в смешанные браки – так появились самаритяне, и само их существование, как считалось, ставило под угрозу этническую чистоту народа, иудейскую религию и еврейскую идентичность.

К тому моменту, когда Второисаия взялся за перо, Вавилонское пленение уже подходило к концу, порождая надежды на скорое освобождение. Это было уже второе или третье поколение, выросшее в условиях плена. Иудея, их любимая родина, с ее столицей Иерусалимом и находившимся в нем Храмом, все еще продолжала жить, но только в воспоминаниях. Как только первое поколение изгнанников умерло, воспоминания превратились в мечты и фантазии, которыми последующие поколения дорожили как единственной связью с действительностью, которую они никогда не видели и, как они опасались, уже никогда не увидят. Мечты и фантазии, как правило, не ограничиваются ни знанием, ни опытом. Поэтому Иерусалим, существовавший только перед их мысленным взором, становился все более золотым, прекрасным, таинственным и желанным. Эти изгнанники мечтали сначала о его восстановлении и новой славе в неопределенном будущем, когда они смогут заново отстроить место, образ которого был столь неизгладимо запечатлен в их сердцах родителями, прародителями и даже далекими предками. В писаниях Второисаии нельзя не отметить как эти фантазии, так и стоящую за ним тоску, присущую завоеванному народу, живущему упованием на то, что однажды они смогут изменить свою участь и снова стать господствующей нацией на земле. Будучи слабыми, они очень хотели обладать властью; будучи бедными, они мечтали о богатстве и престиже. Второисаия говорил о «стыде и посрамлении», который, как верили евреи, когда-нибудь падет на их врагов, обрекая их на гибель (41:11–12). Он надеялся на обновление энергии еврейского народа, когда Бог сделает его «острым молотилом, новым, зубчатым; ты будешь молотить и растирать горы, и холмы сделаешь, как мякину» (41:15). В своих мечтах о возрождении этот автор все еще стремится к мщению: «Труды Египтян и торговля Ефиоплян… к тебе [т. е. к евреям] перейдут», а их враги «в цепях придут и повергнутся пред тобою» (45:14 и сл.). Его текст полон не самой благородной, но вместе с тем вполне человеческой надежды, что ныне живущее поколение народа когда-нибудь станет господствовать над своими угнетателями и врагами.

Появление во второй половине VI века до нашей эры новой мировой силы в лице Кира, царя Персидского, воспламенило эту надежду. Кир обладал военной мощью, способной противостоять Вавилону. Кроме того, он придерживался политики религиозной терпимости, позволяя плененным народам вернуться на земли предков. Еврейские упования обрели конкретную форму в 539 году до нашей эры, когда Вавилон был завоеван Киром. Пленники буквально пели от радости, празднуя близкое освобождение.

Возвращение изгнанников домой, на землю предков в Иудею, требовало времени и организации, и потому произошло не сразу. Долгожданный день, однако, наступил, когда первая разведывательная экспедиция готова была вернуться в Иерусалим. Человек, известный нам как Второисаия, также, безусловно, входил в эту группу. Путешествие в те дни было трудным и опасным. Изгнанники шли пешком, имея при себе лишь то имущество, которое они могли нести сами, по сути, совершенно безоружные. Вероятно, их слабость и бедность главным образом и уберегли их, поскольку они не представляли собой выгодную цель для бандитов и воров. Что придавало им мужество оставить насиженное место ради неизвестности, так это красочный образ, внедренный в их умы предками – мечты о красоте и чудесах их Богом обетованной родины, что, в сочетании с тоской по свободе, заставило их воспевать силу, дарованную им Всевышним. Слова Второисаии очень хорошо передают этот дух ожидания. Они лучше всего известны англоязычной публике в версии Библии короля Иакова, поскольку именно эти слова Георг Гендель впоследствии положил на музыку в своей великолепной рождественской оратории под названием Мессия:

Утешайте, утешайте народ Мой,

говорит Бог ваш;

говорите к сердцу Иерусалима

и возвещайте ему,

что исполнилось время борьбы его,

что за неправды его сделано удовлетворение,

ибо он от руки Господней

принял вдвое за все грехи свои.

(Ис 40:1–2)

Далее неизвестный пророк продолжал описывать возвращение на родину, мало чем отличавшееся от наступления Царства Божьего:

Всякий дол да наполнится,

и всякая гора и холм да понизятся,

кривизны выпрямятся

и неровные пути сделаются гладкими;

И явится слава Господня.

(Ис 40:4–5)

В Кире II Исаия видел посланного Богом избавителя. Он даже называл его «помазанником» или maschiach – отсюда еврейское слово «Мессия», эквивалентом которого служит наше «Христос» (Ис 45:1). Когда Второисаия писал: «Как прекрасны на горах ноги благовестника, возвещающего мир, благовествующего радость, проповедующего спасение, говорящего Сиону: “воцарился Бог твой!”» (Ис 52:7), он, вероятно, имел в виду Кира.

Его эмоции не знали границ. «Торжествуйте, пойте вместе, развалины Иерусалима, – писал он, – ибо утешил Господь народ Свой, искупил Иерусалим… и все концы земли увидят спасение Бога нашего» (Ис 52:9–10).

Вместе с тем мечты и надежды далеки от реальности, а неизвестному пророку еще предстояло с ней столкнуться. Возможно, его слова отражали преувеличенные ожидания, связанные с возвращением изгнанников на то место, о котором он знал только через память своего племени. Он думал об Иерусалиме как о сияющем золотом городе Бога на холме, городе, в котором сам Бог правит единолично (Ис 50:1). Однако наступил момент, когда разведывательная экспедиция прибыла туда, и действительность, представшая перед ними, оказалась такой, что все их надежды рухнули, а мечты развеялись, как это часто происходит, когда пробуждаешься ото сна. Подозреваю, что утомленные путешественники пожалели о том, что проделали такой долгий путь. «И это – земля Обетованная? То самое место, которое наши предки поклялись никогда не забывать?» Пожалуй, это было больше, чем они могли вынести. Иудея превратилась в пустошь, а Иерусалим – в груду щебня. На месте храма находилось покрытое сорняками и осколками камней поле. Ничто и нигде не говорило о былой красоте. Все грезы о будущем великолепии после холодной трезвой оценки угасли.

Второисаия начал понимать, что страна иудеев уже никогда не поднимется снова. Их будущее заключалось не во власти. Но как тогда евреи могли осуществить свое призвание как избранного народа – принести благословение Бога всем народам мира? Кто станет обращаться за чем бы то ни было к евреям, живущим в таком убогом месте в столь бедственном положении? Теперь они видели себя страдальцами земли, навеки обреченными на слабость и бессилие, остро чувствовавшими свою беззащитность и безнадежность собственного существования. Как только их мечты и надежды столкнулись с реальностью, реальность взяла верх. Второисаия погрузился в глубокую депрессию, заново оценивая свою страну, свое наследие, своего Бога и призвание евреев как избранного народа. К тому времени упования на возвращение Иудеи к былому великолепию в качестве инструмента Бога уже угасли, а вместе с ними, как казалось самому пророку, прервались и его собственные отношения с Богом. Он отчаялся найти какой-либо выход для своей родины, какую-либо миссию для народа Божьего на новом месте. Земля под названием Иудея и немногочисленный остаток избранного народа теперь настолько утратили всякую силу и значение, что не привлекали ничье внимание. Для Второисаии настала темная ночь души, и сколько времени он пребывал в таком состоянии, никому не известно.

Так или иначе, он вышел из него уже совершенно другим человеком. В этом новом, преображенном качестве он набрасывает портрет того, кого сам называл «Рабом Господним», и кто, как я подозреваю, представлял собой просто символ еврейской нации, реалистично смотрящей в будущее. Призванием «Раба» было то единственно возможное призвание, которое, по мнению неизвестного пророка, еще оставалось для избранного народа. Роль Израиля отныне заключалась не в стремлении к силе, но в принятии собственного бессилия как образа жизни. «Рабу» предстояло выйти за границы иудаизма, чтобы принести справедливость язычникам, свет и спасение всему миру (49:6). «Раб» должен был явить милость Бога всем людям (55:5), повести за собой жаждущих к источникам воды (55:1), отпустить все живое на свободу (42:7), вернуть людям цельность бытия (42:7). Эту задачу он осуществит не через власть и силу, а через слабость и самоуничижение. Он не станет сопротивляться врагам или отступать при виде дурного обращения (50:5–6). Его лицо будет твердо обращено к цели (50:7). Хотя и пораженный скорбями, «Раб» будет жить в ожидании окончательного оправдания, которое, судя по всему, состоится не в истории, а вне ее. Этот персонаж, в конечном счете, будет схвачен и встретит позорную смерть, его убьют как преступника. Все это – часть принятия им своей беспомощности.

Другие рассматривали «Раба» как взявшего на себя наши печали и болезни – того, кто «изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши» и чьими «ранами… мы исцелились» (53:5). Его страдание добровольно: своей готовностью принять удары на себя он тем самым истощит мир гнева и тогда люди через него смогут вновь обрести цельность (53:3–5). Таким образом, Бог восстановит не только Иудею, но и все творение в прежней славе.

«Раб» Второисаии неизменно стоял на стороне Бога и против сил зла. «Наградой» ему (если это слово вообще здесь применимо) станет не власть и слава – главные инструменты выживания в нашем нестабильном мире, – а свободная и цельная жизнь, устремленная к новому сознанию. Это был поразительный образ, но, разумеется, не пользовавшийся популярностью, поскольку он обладал привлекательностью лишь для тех, кто находил удовольствие в страданиях. Поэтому еврейский народ в общем и целом проигнорировал послание Второисаии и выбрал более приемлемый для себя путь к славе, намеченный другими лидерами послепленного иудаизма, такими как Ездра и Неемия. Триумфальные картины пришествия «Сына человеческого» захватывали их воображение гораздо больше, чем побежденный и униженный «Раб Господень», и, таким образом, последний образ на много веков оказался в забвении. Но он все же вошел в еврейскую Библию – как я предполагаю, не в последнюю очередь потому, что был присоединен к свитку Исаии.

Примерно 500 лет спустя, в Галилее I века нашей эры, появился еще один еврейский учитель, явно принадлежавший к пророческой традиции, но выходивший за границы всех расхожих представлений. Он осмелился выйти далеко за те пределы, которыми защищаются люди, и в конечном счете его убили римляне. И в полузабытом и отвергнутом образе «Раба» Второисаии его ученики нашли того, чьи слабость и бессилие помогли им осмыслить жизнь Иисуса. Еще задолго до написания Евангелий память об Иисусе из Назарета неизбежно облекалась в образ «Раба», и ни одна часть его жизни не избежала влияния данного представления. Это особенно верно в случае Луки. Когда священник Симеон на сороковой день после рождения младенца Иисуса взял его на руки, чтобы благословить, то, по словам Луки, сказал, что видит перед собой «свет во откровение язычникам, и славу народа Твоего Израиля» (Лк 2:32) – явный отголосок роли «Раба» (Ис 42:6). Рассказывая о крещении Иисуса, Евангелия представляют Иоанна Крестителя как предтечу Господа в выражениях, взятых непосредственно из истории «Раба» у Второисаии (Ис 40:3). То же относится к голосу с небес, сопровождавшему крещение Иисуса, и повторившему те же самые слова на горе Преображения (42:1). «Раб» не мог достигнуть своей цели, не подвергаясь дурному обращению, отвержению, преследованию и гибели. Иисус в точности повторяет путь «Раба», и его смерть со временем стали понимать через этот образ. Мы уже отмечали: содержание истории Распятия в значительной мере заимствовано из трудов Второисаии, но теперь для нас очевидно, как просто это было осуществить, поскольку память об Иисусе уже была организована вокруг прожитой им роли «Раба». Есть и много других точек соприкосновения. После истории Преображения Иисус, по словам Луки, «решил» (Лк 9:51) идти навстречу своей судьбе, как поступил и «Раб» Второисаии (Ис 50:7). «Раб» пришел, чтобы вызвать огонь (Ис 50:11), тогда как Иисус у Луки пришел крестить «Духом Святым и огнем» (Лк 3:16). Когда Лука вкладывает в уста Иисуса слова: «Вот, мы восходим в Иерусалим, и свершится всё написанное чрез пророков о Сыне Человеческом» (18:31), почти нет сомнений в том, что под «пророком» он имел в виду Второисаию.

Роль Израиля отныне заключалась не в стремлении к силе, но в принятии собственного бессилия как образа жизни

В рассказе о явлении Воскресшего на пути в Эммаус Лука говорит, что Иисус, еще не узнанный, «истолковал им во всех Писаниях то, что относится к Нему» (24:27). Позже, когда Иисус у Луки явился ученикам, он «открыл их умы, чтобы понять священное писание» и сказал: «Так написано, чтобы Христу [Мессии] пострадать и воскреснуть из мертвых в третий день» (24:45–46). Лишь у Второисаии дан портрет того, кто через страдание и смерть приносит людям освобождение.

Перед нами поистине поразительная картина – не божества и не пришельца свыше, но прожитой человеческой жизни, которая сумела преобразовать мир вокруг и создать новое человечество посреди старого. Второисаия, следовательно, стал лишь еще одним в череде еврейских представлений, указывавших на значение Иисуса. Теперь Иисус – «Раб Господень», человек, нашедший способ преодолеть собственное бессилие. Вероятно, это наиболее глубокий из всех образов, которые мы находим в Евангелиях, и нам следует осознать, что именно через призму Второисаии последователи Иисуса начали рисовать совершенно новый его портрет.

Царь-пастырь Второзахарии

В некотором смысле слова пророк, известный нам как «Второзахария» опирался на «Раба» Второисаии, создавая свой образ «Царя-пастыря» Израиля, поскольку между ними существуют заметные черты сходства. Оба они вошли в еврейскую Библию, будучи включенными в более ранние произведения, а едва попав туда, часто оказывались проигнорированными. Со временем христианские ученые выявили роль Второисаии, ставшего одним из популярных средств интерпретации. Второзахария, с другой стороны, остается в тени, а его влияние обычно приглушается. Тем не менее, на мой взгляд, можно доказать, что не только Второисаия, но и Второзахария в большей степени, чем любая другая часть еврейской традиции, сформировали память об Иисусе.

Первое, что следует здесь отметить – то, что Второзахария скрыто и явно присутствует на заднем плане каждого из канонических Евангелий. Наиболее очевидный тому пример, уже упомянутый выше, – вход Господень в Иерусалим. Стихи из него часто читаются как отрывок из еврейской Библии в Вербное воскресенье:

Ликуй от радости, дщерь Сиона,

Торжествуй, дщерь Иерусалима:

Се, Царь твой грядет к тебе,

праведный и спасающий,

кроткий, сидящий на ослице

и на молодом осле, сыне подъяремной.

(Зах 9:9–11)

Данная связь поднимает в моем сознании вопрос об историчности событий Вербного воскресенья. Она представляется еще одной попыткой представить Иисуса с точки зрения традиционных мессианских ожиданий. Вопрос становится еще настоятельнее по мерее того, как повествование Второзахарии продолжается. Аргумент традиционалистов, будто Иисус сознательно и открыто действовал в соответствии с этим образом, чтобы заявить о своих мессианских претензиях, кажется мне последним вздохом буквалистской ментальности, бесконечно далекой от действительности.

По ходу действия выясняется, что главные враги «Царя-пастыря» у Второзахарии – торговцы овцами в храме. В главе 14 пророк заявляет, что в день Господа «не будет более ни одного Хананея [т. е. торговца] в доме Господа Саваофа» (Зах 14:21). Возникает ощущение, что драматическое повествование об очищении Иисусом храма от продавцов и покупателей жертвенных животных – не более, чем дальнейшее развитие мессианского символа, что помещает даже эти истории в одну категорию с рождением в Вифлееме и призванием двенадцати учеников.

Тщательное чтение Второзахарии выявляет еще больше отголосков. Торговцы овцами выплачивают «Царю-пастырю» тридцать сребреников, чтобы избавиться от него (11:12). Однако он не принимает эту плату, ибо не хочет больше быть их пастырем, и бросает серебряные монеты обратно в храмовую казну. Тогда все жители Иерусалима, говорит Захария, «воззрят на Него, Которого пронзили, и будут рыдать о Нем, как рыдают об единородном сыне» (12:10).

Нет сомнения: когда эти отрывки читались в синагогах, у первых учеников Иисуса возникло убеждение, что на самом деле это сказано об Иисусе. При ретроспективном взгляде на события Пасхи основная сюжетная линия Второзахарии плавно перетекает от процессии в Вербное воскресенье к предательству и Распятию. Последняя глава (глава 14), которая регулярно читалась в синагогах как часть праздника Суккот, описывает ожидание, которое найдет свое воплощение в христианском описании Пятидесятницы (Деян 2). В этом пассаже Второзахария говорит о наступающем дне Господнем, когда произойдет апокалипсическое сражение, знаменующее собой конец времен. Все страны мира ополчатся против Иерусалима в своего рода версии Армагеддона. Город будет взят, его здания разграблены, его женщины изнасилованы. Половина жителей отправится в изгнание, другие будут отрезаны от города. Наконец, когда наступит самый мрачный момент и надежды уже не останется, «выступит Господь и ополчится против этих народов… И станут ноги Его в тот день на горе Елеонской, которая перед лицем Иерусалима» (14:3–4). Мы помним: триумфальная процессия Иисуса началась именно на Елеонской горе. Второзахария далее говорит, что Елеонская гора раздвоится из-за землетрясения, и лишь тогда явится Бог (14:4 и сл.). Вспомним, что, по словам Евангелий, когда Иисус умер, произошло своего рода духовное землетрясение. Матфей делает его буквальным (Мф 27:51), но вместо того, чтобы разделить Елеонскую гору, землетрясение разрывает завесу Храма, отделяющую Святое место, где могут собираться люди, от Святого Святых, места, где пребывал сам Бог. Землетрясение у Матфея также приводит к воскрешению мертвых (27:52). Но все это – лишь прелюдия к наступлению «дня Господня».

Затем Второзахария начинает перечислять признаки «дня Господня». «Живые воды», символ Святого Духа, потекут из Иерусалима на восток и запад, чтобы охватить все страны мира. В истории Пятидесятницы из Книги Деяний апостолов Лука проводит параллель: он говорит, что, когда Святой Дух сошел на учеников, они обрели способность говорить на любом языке, чтобы люди со всех концов света могли их понять. Далее Второзахария пишет, что Господь станет царем над всей землей: «В тот день будет Господь един, и имя Его едино». По-видимому, народ Божий также станет единым, и установится прочный мир. Земля расцветет, виноградные точила наполнятся, а Иерусалим будет находиться в безопасности. Те народы, которые ранее собирались воевать против Иерусалима, теперь придут поклониться Господу на праздник Кущей (или Суккот), отмечающий завершение сбора урожая.

Можно ли себе представить, чтобы это небольшое произведение не использовалось для создания хроники событий из жизни Иисуса, о которых мы читаем в Евангелиях? Очевидно, «Царь-пастырь» – не более чем еще один образ, при помощи которого ученики Иисуса осмысливали его опыт. Еще в период устной передачи они основывались на мессианских ожиданиях, обнаруживаемых снова и снова в еврейском Священном Писании и в еврейском сознании, чтобы сформировать историю Иисуса. Подлинный Иисус, Иисус истории меркнет по мере того, как мы допускаем возможность, что очень многие евангельские портреты – результат истолкования, а не воспоминания свидетелей о реально жившем человеке. Тем не менее исторический Иисус обладал в их глазах такими качествами, которые делали приложение к нему библейских образов уместным.

По мере того как Иисус истории отходит на второй план, опыт, который он вызвал к жизни, выглядит все более и более значительным. Мы начинаем сознавать, возможно, с болью для себя, что никогда не сможем полностью воссоздать Иисуса истории. Тот Иисус когда-то казался нам вполне конкретной личностью, дающей уверенность и безопасность. Теперь же в нем видят смесь мифологических интерпретаций под маской истории. Согласно выводам «Семинара Иисуса», 84 % его высказываний и почти такая же доля его деяний не являются подлинными словами и делами исторического Иисуса[55]. Это создание общины, впоследствии приписавшей их ему. Однако потерю исторического Иисуса нельзя назвать трагедией: похоже, мы никогда им и не обладали, разве что в своих мечтах.

Потерю исторического Иисуса нельзя назвать трагедией: похоже, мы никогда им и не обладали, разве что в своих мечтах

Вопрос, который в нашем анализе поднимался уже неоднократно: что же такого необычного было в этом Иисусе, что его ученикам казалось уместным облекать его образ в священные символы их религии, прилагать к нему мессианские мифы и ожидания, представлять его в духе величайших героев их священной традиции, усиленной до невероятных размеров? Несомненно, в нем было нечто, что привело их к заключению: Бог, в которого они верили, так или иначе присутствовал в Иисусе, которого они знали. Именно это нам и предстоит возродить.

18 Иисус и литургический год иудеев

Сама сущность христианской вести состоит в том, что в человеке Иисусе реальность, возможно, даже полнота того, что мы считаем Богом, явилась и была обретена. Можно ли отделить эту реальность от символов веры, доктрин и догм?

Читателей Евангелий даже сегодня удивляет, как часто евангельские рассказы созданы по образцу преданий из Ветхого Завета. Едва становится ясным, что Евангелия как произведения литературы – плод интерпретации, а не буквальный отчет о реальных событиях, уверенность читателей в традиционных библейских притязаниях начинает колебаться. Это одна из причин, почему академическое понимание Библии наталкивается на такое сопротивление. Учитывая две тысячи лет буквализма, нам трудно понять, а тем более принять в своем сознании, как мало авторов Евангелий заботила историческая точность. Они отчаянно стремились истолковать свой опыт встречи с Иисусом и потому без всяких оправданий и без зазрения совести усеивали свои рассказы ссылками на еврейское Священное Писание, усиливая рассказы о великих героях еврейского прошлого и перенося их на Иисуса.

Почти на каждой странице Евангелий мы находим прямые и косвенные ссылки на библейских персонажей. В самом деле, Евангелия просто не прочитать хоть с каким-то пониманием, пока мы не осознаем, до какой степени жизнь Иисуса соткалась под влиянием чтения Библии. Как я уже показал, такой толковательный процесс мог проходить лишь в синагоге. Мы начали с мессианских образов, присутствовавших в синагогальном богослужении, а затем сквозь призму этих типично еврейских образов проследили связь, которую первые христиане установили между Иисусом и литургической жизнью синагоги. Я хочу завершить данный раздел своей книги изложением того, что представляется мне теперь очевидной моделью, открывающей еще одну дверь к самым ранним воспоминаниям об Иисусе, – и подводит нас настолько близко к его первоначальному опыту, насколько это вообще возможно.

Большинство христиан хорошо знакомо с тем, что называют церковным годом. Он укоренен в двух важнейших событиях из жизни Иисуса: праздновании его рождения (Рождество) и воскресения (Пасха). Рождеству предшествует период Адвента, или Рождественского поста, а сразу за ним, как продолжение праздника, следует Крещение, или Богоявление. Пасхе также предшествует сорокадневный Великий пост, а ее непосредственным продолжением служат праздники Вознесения и Пятидесятницы, или сошествия Святого Духа на апостолов. Так церковный год позволяет христианам ежегодно вспоминать важнейшие моменты в жизни Иисуса и адаптировать эти образцы к своей собственной духовной жизни.

У синагоги также имелся свой литургический год, в течение которого основные события еврейской истории воспроизводились заново и тем самым делались как бы вневременными. Большинство христиан не знакомы с еврейскими праздниками, поэтому позвольте мне просто перечислить их в том порядке, которому, как кажется, следует Книга Левит (глава 23):

Нам трудно понять, а тем более принять в своем сознании, как мало авторов Евангелий заботила историческая точность

• Пасха: 14 и 15 число месяца нисан (конец марта – начало апреля). Празднование зарождения еврейской нации во время Исхода.

• Шавуот, или Пятидесятница: празднуется на 50-й день после Пасхи, в шестой день месяца сиван (конец мая – начало апреля). Знаменует собой дарование Моисею Закона на горе Синай.

• Рош ха-Шана: первый день месяца тишри (приблизительно в конце сентября – начале октября). Ежегодное собрание для совместной молитвы о наступлении Царства Божьего.

• Йом-Киппур: десятый день месяца тишри (в конце сентября – начале октября). День покаяния и размышлений об отчуждении людей от Бога, а также его способности преодолеть человеческую греховность.

• Суккот, или праздник Кущей, восьмидневное празднование окончания сбора урожая, начинающееся на пятнадцатый день месяца тишри (обычно соответствует нашему октябрю).

• Ханука, или праздник Освящения Храма, начинающийся в 25-й день месяца кислев (как правило, в середине декабря). Восьмидневное празднование возвращения «света Бога» в Храм во времена Маккавеев.

В годы, предшествовавшие написанию Евангелий, слова и дела Иисуса вспоминались и воспроизводились в контексте субботних чтений из Священного Писания, неделя за неделей. Теперь же я хочу коснуться того факта, что литургический год евреев также в значительной мере сформировал память об Иисусе. Я даже готов зайти так далеко, что утверждаю: самое первое Евангелие, от Марка, организовано вокруг этого литургического года, а Евангелия от Матфея и Луки, которые оба следовали общей схеме Марка и копировали большие куски из его работы, отражают, причем в немалой степени, тот же принцип организации. Чтобы подойти к данной теме, хочу поднять два вопроса, которые обычно задаются крайне редко. Первый: вы когда-либо спрашивали себя, почему Евангелие от Марка намного короче остальных синоптиков? Второй: какой именно недостаток Матфей и Лука нашли у Марка, позже решив переписать его Евангелие в расширенной версии? Да, двое поздних авторов делают именно это: Матфей дополняет Марка в сугубо «иудейских» моментах, а Лука переписывает его труд для более космополитической аудитории из еврейской диаспоры и язычников-прозелитов, привлеченных вестью Иисуса. Полагаю, мы сможем ответить на эти вопросы, рассматривая их Евангелия сквозь призму еврейского литургического года, и то понимание, которое будет неизбежно вытекать из этого открытия, прольет свет на очень многое. Теперь пора проследить, как связи с еврейским литургическим годом стали стержнем сначала у Марка, а затем у Матфея и Луки.

Первый камень в основание этой интерпретирующей теории уже был заложен, когда я предположил, что помещение Распятия в контекст иудейской Пасхи представляет собой связь скорее литургическую, чем историческую. Будем считать, что мои доводы убедительны. Затем я соотнесу историю Распятия с Пасхой и прослежу в обратном порядке связи Марка с остальной частью еврейского литургического года. Мк 14 и 15 – христианская история Страстей Иисуса, читавшаяся во время Пасхи. Ранее я попытался показать, что весь рассказ Марка о Страстях делится на восемь частей, специально приспособленных к непрерывному двадцатичетырехчасовому бдению и ясно различимых в тексте Марка. Оставшаяся часть пасхальной истории Марка (16:1–8) читалась в субботу, что следовала за Пасхой.

Двигаясь обратно к началу от глав 14 и 15, находим очередной важный праздник еврейского литургического года – праздник Освящения Храма, который сегодня называют Ханукой. Он начинается в месяце кислев, примерно соответствующем нашему декабрю, то есть приблизительно за три месяца до Пасхи. И если мы продолжим наш путь и припишем каждой субботе по одному последовательному пассажу из Евангелия от Марка, то увидим, что между двумя этими праздниками (Пасхой и Освящением Храма) в тексте есть достаточно материала, чтобы подвести нас к самому началу пути в Иерусалим (Мк 9:30). В этом разделе – все наставления Иисуса ученикам по дороге в Иерусалим, сам вход в Иерусалим (глава 11), очищение Храма и иерусалимские речи Иисуса, и апогей в апокалипсической главе 13, где обсуждается грядущий конец света.

Полагаю, далеко не по случайному совпадению это подводит нас к празднику Освящения Храма, знаменующему тот миг из времен восстания Маккавеев, когда свет Бога был возвращен в Храм. И как раз в этом самом месте Евангелия от Марка (9:2–8) у нас есть история преображения Иисуса, объявляющая его новым Храмом, из которого исходит свет Божий. Моисей и Илия, появляющиеся рядом с ним (и олицетворяющие собой два столпа иудаизма) отныне подвластны Иисусу, потому здесь не место для трех кущ одинаковых размеров. Голос с небес из-за облаков провозглашает: «Это – Сын Мой Возлюбленный» и отдает божественный приказ: «Слушайте Его». Преображение Иисуса – прекрасная возможность связать его историю с праздником Освящения Храма, и она с удивительной точностью вписывается в литургический календарь. Храм, место встречи Бога с людьми, к тому времени, как я убежден, уже разрушили римляне. В ответ на это бедствие последователи Иисуса стали представлять его как новый Храм, новое место встречи между божественной и человеческой жизнью. Освящение Храма знаменует возвращение в Храм света Бога. Преображение знаменует собой свет Божий, покоящийся на Иисусе. Между двумя рассказами существует глубокая взаимосвязь, если предположить, что история Иисуса действительно следует за литургическим годом синагоги. Из этой ранней истории у Марка писавший лет тридцать спустя Иоанн взял тему отождествления Иисуса с Храмом. «Разрушьте храм этот, и Я в три дня воздвигну его», – говорит Иисус у Иоанна. На это невероятное заявление религиозные власти отвечают: «В сорок шесть лет был построен храм этот, и Ты в три дня воздвигнешь его?». Затем автор объясняет: «А Он говорил о храме тела Своего» (Ин 2:19–21).

Между Освящением Храма в середине декабря и следующим еврейским торжеством, называемым Суккот, или праздник урожая, проходит от семи до девяти суббот, в зависимости от того, на какой день выпадает Ханука[56]. Снова пролистывая Евангелие от Марка назад, мы проходим через множество рассказов, описывающих события из галилейского периода общественного служения Иисуса. Это истории исцеления, как, например, рассказ о том, как легион бесов, изгнанных из одержимого, вышел из него и вошел в стадо свиней, животных, которых евреи считали нечистыми (5:1–20); воскрешение дочери Иаира, рассказ о котором обернут вокруг истории женщины, страдавшей хроническим кровотечением (5:21–43); история, показывающая отвержение Иисуса на его родине – как прихожанами синагоги, так и собственной семьей (6:1–6); призвание двенадцати и последующие споры, вызванные их миссией, включая историю смерти Иоанна Крестителя (6:7–29); насыщение пяти тысяч и хождение Иисуса через озеро по воде (6:31–56); его учение о нечистых вещах (7:1–23); его путешествие на земли язычников на границе Тира и Сидона и исцеление им язычников – дочери сирофиникиянки и глухонемого (7:24–37); насыщение четырех тысяч на языческой стороне озера и его толкование (8:1–21) и, наконец, история слепого из Вифсаиды, следующая сразу за исповеданием Петра в Кесарии Филипповой, признавшего Иисуса Христом – рассказ, который, как мы уже отмечали, связан с историей слепого тем, что прозрение в обоих случаях приходит лишь постепенно (8:22–38). Эти девять эпизодов, по одному на каждую из суббот между праздником Суккот и Освящением Храма, достаточно короткие, чтобы в случае нужды их можно было сжать до семи или восьми суббот.

Это означает, что глава 4 Евангелия Марка будет отрывком, выпадающим на Суккот – восьмидневный праздник, начинающийся на 15-й день месяца тишри. Суккот, праздник урожая, был еврейским Днем Благодарения и приходился на середину – конец октября. (Вы помните, что мы уже рассматривали некоторые подробности этого праздника, когда обсуждали историю входа Иисуса в Иерусалим перед Пасхой.) И какой же рассказ из Евангелия от Марка точно соответствует тому времени года, когда празднуется Суккот? Это притча о сеятеле, который бросил семена в четыре различных вида почвы и в каждом случае получил разный урожай. Притча довольно длинная, и ученики просят объяснить ее, после чего следуют дальнейшие комментарии касательно ее содержания. Притча сопровождается другими и тоже связанными с урожаем рассказами о природе – как, например, притча о человеке, который посадил семя в землю и терпеливо ждал, пока она не принесет плоды; притча о горчичном семени и, наконец, история об Иисусе, демонстрирующем свою власть над силами природы, усмиряя бурю. В длинной четвертой главе есть достаточно материала, чтобы его хватило для чтений на все восемь дней Суккот. И снова мы наблюдаем поразительно тесную связь между евангельским толкованием образа Иисуса и темами этого главного осеннего праздника евреев. Модель проясняется.

Продолжив читать Евангелие от Марка в обратном порядке от Распятия, изначально связанного с Пасхой, мы выясним, что обычно проходила только одна суббота от праздника Суккот до даты следующего большого религиозного торжества в еврейском богослужебном календаре, а именно Йом-Киппура, или Судного дня, который отмечали в 10-й день месяца тишри. Мы уже рассмотрели подробно, как символика этого события была связана с жизнью Иисуса из Назарета. Теперь наша задача – перелистать страницы Евангелия от конца к началу и выяснить, какие именно из историй об Иисусе соответствуют этому торжественному дню покаяния. Если вторая половина главы 3 у Марка приходилась на субботу между Суккот и Йом-Киппуром, то отрывками из Марка, читавшимися на Йом-Киппур, были бы глава 2 и первая половина главы 3. Здесь у нас есть целая серия рассказов, связанных с исцелением и очищением: расслабленный, которого спустили через крышу и который исцелился, услышав слова Иисуса о том, что его грехи прощены (2:1–13); призвание в ученики мытаря Левия и совместная трапеза Иисуса с мытарями и грешниками (2:14–17); учение об искупительной силе поста (2:18–22); споры о соблюдении субботы, а также о том, была ли суббота дана, чтобы обуздать человеческую порочность или же для того, чтобы обогатить человеческую жизнь (2:23–28); исцеление человека с иссохшей рукой в синагоге в день субботний, а также сообщение о ряде других исцелений и актах экзорцизма (3:1–12), и, наконец, призвание Иисусом Двенадцати и поручение им исцелять людей и изгонять демонов (3:13–20). Последний эпизод достигает наивысшей точки в обвинении, что Иисус «вне Себя» – то есть сошел с ума или одержим демоном (3:21–34). Уникальная вещь, объединяющая все эти эпизоды, – то, что они описывают приближение Иисуса к людям, считавшимся нечистыми, чтобы снова вернуть жертве нечистоты прежнюю целостность. Это ли не подлинная суть Йом-Киппура, Судного дня! В те времена ничего не было известно ни о микробах, ни о вирусах как о физической причине болезни; любая болезнь рассматривалась как наказание за грех, а умственная болезнь – еще и как одержимость злым духом. Для такого еврея, как Левий, сама по себе работа на нечистых язычников должна была сделать его ритуально нечистым. Во всех этих случаях Иисус изображается вторгающимся в сферу сил зла, очищая, избавляя и искупая жертв, пойманных в его ловушку. Весть Йом-Киппура – общая тема этих историй, и она вполне соответствует теме данного дня в литургическом году.

Следуя дальше назад к началу еврейского литургического года и минуя Йом-Киппур, мы обнаруживаем, что всего за десять дней до него, в первый день месяца тишри, Левит предписывает празднование Рош ха-Шана, или еврейского нового года (Лев 23:23–25). На этот десятидневный период должны прийтись одно или два субботних чтения из Евангелия от Марка, и, продолжая перелистывать Евангелие назад, мы находим достаточно материала в стихах 16–45 из главы 1, чтобы охватить их. Здесь говорится о призвании первых учеников, о признании личности Иисуса демонами, об исцелениях, совершенных им на родине (в том числе тещи Петра) и о его растущей славе в обществе.

И у нас остается вступительный рассказ Марка (1:1–15), который, если наша теория верна, должен соответствовать празднованию Рош ха-Шана. Еврейский новый год отмечался трубными звуками шофара перед собранием людей, как провозглашение близости Царства Божьего и призыв к людям подготовиться к его скорому наступлению. И что же мы находим во вступительных стихах Марка? Это рассказ об Иоанне Крестителе, человеческом[57] шофаре, из пустыни призывающем людей подготовиться к приходу Господа и возвещающем о скором явлении того, кто установит Царство Божие. Иоанн собирает вокруг себя людей, которые приходят к нему, чтобы получить крещение в водах реки Иордан в знак покаяния и готовности к близкому Царству. Он описан как предтеча того, кто идет за ним. Лишь для того, чтобы удостовериться, что его читатели понимают, о ком говорит Иоанн, Марк в этом месте своего повествования впервые представляет Иисуса. Он и есть тот, кому предстоит крестить не водой, а Духом Святым. Иисуса крестят, Дух спускается на него, как голубь, а голос с неба объявляет его Мессией, maschiach, Сыном Божиим. Идеальная весть для Рош ха-Шана!

Очевидно, принцип организации, стоящий за Евангелием от Марка, – не память и не история, а изложение рассказов об Иисусе, соответствующих еврейскому литургическому году – тому самому литургическому году, которому следовали и первые ученики Иисуса, бывшие прихожанами синагоги. Когда задумываешься над этим, соответствие оказывается полным, а порядок очевидным. Первое Евангелие было составлено так, чтобы у учеников Иисуса – «последователей Пути» – имелись в запасе истории о нем, которые можно было прочитать в день субботний, даже когда они все еще поклонялись Богу в синагоге.

Почему же текст Марка настолько короче, чем у Матфея и Луки? Марк приводит для учеников истории Иисуса, охватывающие только субботы между Рош ха-Шана и Пасхой – то есть в течение шести с половиной месяцев календарного года. Почему как Матфей, так и Лука испытывали потребность расширить повествование Марка – и оба так и поступили? Чтобы снабдить учеников Иисуса чтениями на весь год. Если эта гипотеза верна, мы должны найти подкрепляющие ее доказательства в двух более поздних Евангелиях. Полагаю, мы можем.

Для начала отметим: Матфей перегружает начало своего Евангелия. Если сравнить, то мы выясним, что начиная с главы 13 Матфей следует за Марком почти неукоснительно. Если перед Матфеем стояла задача заполнить чтениями субботние дни между Пасхой, когда читалась история Воскресения, и Рош ха-Шана в конце сентября, ему нужен был материал на пять с половиной месяцев. Посмотрите, как он решает эту задачу. Если Марк начинает с крещения Иисуса, то Матфей – с длинной генеалогии, которая вместе с рассказом о Рождестве занимает две главы, и переходит к тому, как Иоанн крестил Иисуса, только в главе 3.

Затем, в главе 4, он разворачивает историю искушения в пустыне, изложенную у Марка всего в одном стихе, в полноценную драму с подробным описанием каждого из трех искушений. Главы 5, 6 и 7 содержат обширный раздел поучений Иисуса, собранных в Нагорную проповедь. К тому моменту, когда Матфей доходит до главы 11, настает время Рош ха-Шана, однако он уже ранее использовал историю Марка об Иоанне Крестителе, связанную с этим праздником, – видимо, он не мог приберечь ее для Рош ха-Шана, потому что крещение Иисуса должно было состояться в самом начале его общественного служения. Как же поступает Матфей? Используя «обратный кадр» в духе Сесила Демилля, он снова представляет нам Иоанна Крестителя, дополнив историю Марка об Ироде, заключившем Иоанна в темницу. Именно в этом эпизоде, и только у Матфея и Луки, Иоанн из темницы отправляет сообщение Иисусу, спрашивая, он ли «Грядущий», то есть ожидаемый Мессия. Иисус отвечает словами из Ис 35, которые мы уже рассмотрели выше в главе, посвященной чудесам исцеления. Он перечисляет признаки наступающего Царства, которые, как он утверждает, уже окружают его: слепые видят, глухие слышат, хромые ходят и немые поют. Это и есть весть Рош ха-Шана, знаки, по которым люди видят, что Царствие Божье уже близко. Выбор времени на литургическом календаре изящен.

Есть еще один очевидный признак в Евангелии от Матфея, тесно связывающий его с еврейским литургическим годом и дающий убедительное доказательство того, что Матфей также использовал его в качестве принципа организации своего повествования. Евангелие от Марка содержало чтения только от Рош ха-Шана до Пасхи, и он не учел один из важнейших иудейских праздников – Шавуот, или Пятидесятницу, который отмечался на 50-й день после Пасхи. В этот день евреи вспоминали дарование Моисею Закона на горе Синай, и он был ознаменован непрерывным суточным бдением. Самый длинный псалом в Псалтири, Псалом 118/119, был составлен как гимн красоте и чудесной силе Закона и читался на бдении. В Псалме 118/119 есть вводная строфа из восьми стихов, причем первые два стиха в ней начинаются со слова «Блаженны». За ним следуют восемь отрывков из 24 стихов, каждый из которых поделен на три строфы. Это означает, что каждой части псалма соответствовала одна из восьми трехчасовых частей непрерывной двадцатичетырехчасовой службы. Когда Матфей доходит до времени Шавуот, какое содержание он вкладывает в свое Евангелие? Это Нагорная проповедь, занимающая три главы и явно скопированная с Псалма 118/119. Нагорная проповедь открывается вводной строфой из восьми стихов, все из которых начинаются со слова «Блаженны». Мы называем эти стихи заповедями блаженств. Затем Матфей добавляет восемь отрывков – краткие комментарии по поводу каждого из блаженств в обратном порядке. Во всей Нагорной проповеди Матфей представляет Иисуса как нового Моисея, на новой горе дающего новое толкование Торы. Соответствие едва ли могло быть более точным.

Если обратиться к Луке, доказательства уже не так очевидны: община, для которой он пишет, состояла из евреев диаспоры и прозелитов, бывших язычников, соблюдавших порядок еврейского литургического года далеко не столь неукоснительно, как более традиционная община Матфея. У них не было ни непрерывных суточных бдений, ни восьмидневных торжеств, присущих еврейским общинам старого толка, но общая модель тем не менее присутствует.

Исследуя текст Луки подробно, мы обнаруживаем, что он также перегружает начало своего Евангелия еще более пространным рассказом о Рождестве и еще более длинной генеалогией. Он также расширяет историю крещения Иисуса, включая в нее значительную часть проповеди Крестителя. Когда Лука доходит до праздника Шавуот, или Пятидесятницы, он развивает эпизод, где Иоанн Креститель говорит: «Я водою крещу вас; идет же Сильнейший меня… Он будет крестить вас Духом Святым и огнем» (Лк 3:16). Вспомним, что Лука намерен дать исчерпывающий рассказ о христианском понимании Пятидесятницы в главе 2 Книги Деяний. Самым большим даром Бога еврейскому народу было ниспослание ему Торы на горе Синай. Именно это событие евреи отмечают в день Пятидесятницы. Лука, находившийся под влиянием Павла, утверждает, что самый большой дар Бога христианам – ниспослание Святого Духа. В Книге Деяний он переосмысливает еврейскую Пятидесятницу, связывая ее содержание со Святым Духом. И как раз в нужном месте своего Евангелия он заставляет Иоанна Крестителя указать на историю Пятидесятницы. Когда Лука добирается до Рош ха-Шана, он, как и Матфей, повторно представляет Иоанна Крестителя в темнице и перечисляет признаки наступающего Царства из Ис 35. Теория, что в основе организации этих Евангелий лежит литургический год синагоги, раз за разом подтверждается.

Есть еще одно место, в котором Лука показывает, что его порядок повествования определен литургическим годом евреев. Только у Луки после короткого ретроспективного эпизода с Иоанном Крестителем на Рош ха-Шана рассказывается история женщины, омывающей ноги Иисуса (Лк 7:36–50). В этой истории немало примечательного. Во-первых, странно место ее действия. И у Марка, и у Матфея эта история отнесена к последней неделе жизни Иисуса (Мк 14:3–9, Мф 26:6–13). В обоих случаях она происходит в Иерусалиме, в доме Симона-прокаженного. Имя женщины не названо, ее поступок не считается скандальным, а мотив, побудивший ее помазать тело Иисуса перед погребением, удостаивается похвалы. Однако у Луки этот эпизод происходит в доме Симона-фарисея, что предполагает окружение из более строгих поборников морали. Помазание отнесено не ко времени Распятия, но к началу галилейского периода служения Иисуса. Поведение женщины, в отличие от Марка и Матфея, представлено как заведомо греховное. Она была «известна в городе как грешница» – синоним для проститутки. Она гладит ноги Иисуса. Только в этой версии истории, по крайней мере, среди синоптических Евангелий, женщина омывает его ноги слезами и отирает их своими волосами. Ее безнравственность отмечена людьми за столом. Иисуса попрекают: «Если бы Он был пророк, знал бы, кто и какая женщина прикасается к Нему» (7:39). Иисус, позволив этой нечистой женщине дотронуться до себя, сам в глазах других становился нечистым. Так что же пытается сказать Лука, изменив место действия и подчеркивая порочность женщины?

Если сопоставить еврейский литургический год с Евангелием от Луки, этот эпизод приходится как раз на время празднования Йом-Киппура, Судного дня. Луке требовалась подходящая для такого случая история, и прикосновение к Иисусу нечистой женщины, вернувшее ей чистоту и цельность, в то время как сам Иисус остается не тронутым пороком, прекрасно служило его целям. Он подчеркивает греховность женщины, чтобы показать: когда Иисус входит в мир греха, чтобы преобразовать его, это может стать самым подходящим повествованием для Йом-Киппура. И это так! Как мы неоднократно видели, порядок историй определялся моделью еврейского литургического года. Этой модели следуют и Марк, и два зависимых от Марка Евангелия – от Матфея и Луки.

Иоанн этого образца не придерживается. Скорее четвертое Евангелие строится вокруг серии «знаков», демонстрирующих божественную власть Иисуса над природой, недугами и даже смертью. Попытка дать подробный анализ принципа организации у Иоанна выходит за рамки этой книги. Достаточно сказать: несмотря на наличие множества самых различных интерпретаций данного Евангелия, думаю, что исчерпывающий комментарий на него еще не написан. По моему убеждению, это Евангелие также следует литургической схеме.

Одно последнее замечание. Часто отмечалось, что у Матфея, Марка и Луки все общественное служение Иисуса занимает не более года, тогда как Иоанн говорит, что оно длилось три года. Как мы теперь видим, этот год отражал не период общественного служения Иисуса, а продолжительность еврейского литургического года, к которому теперь прилагались истории из жизни Иисуса.

И опять мы у новой отправной точки. К тому времени, когда мы добрались до письменной фиксации Евангелий, образ Иисуса уже толковали через еврейскую Библию. К нему прилагались еврейские мессианские образы, а его жизнь должна была им соответствовать. Его историю рассказывали так, чтобы та следовала порядку литургического года, принятого в синагоге. Этот литургический год теперь признан тем стержнем, через который вспоминали о словах и делах Иисуса по крайней мере в трех первых Евангелиях[58].

Мы уже исследовали вопрос о первоначальной интерпретации опыта Иисуса. Теперь наша задача в том, чтобы понять, чем был изначально вневременной опыт Бога, чем он стал в наши дни и как мы можем войти в него здесь и сейчас. Именно к этой действительности неустанно вела нас книга. Остается лишь дать ей объяснение, настолько ясное, насколько это вообще возможно. Ибо сама сущность христианской вести состоит в том, что в человеке Иисусе реальность, возможно, даже полнота того, что мы считаем Богом, явилась и была обретена. Можно ли отделить эту реальность от символов веры, доктрин и догм? Сохраняет ли Иисус, возникающий в результате данного анализа, связь с самыми возвышенными притязаниями, которые исторически прилагались к нему? Полагаю, да, и потому приступаю к последней части книги с большими надеждами и живой верой в сердце.

Часть третья

Иисус для неверующих

19 Вступительная глава: он жил на самом деле

«Господин, мы хотим видеть Иисуса» (Ин 12:21). Да, мимо такой исторической фигуры не пройти.

Мы уже попытались отделить человека по имени Иисус от мифологии и выявили масштабы толкований, приложенных к нему учениками-евреями в устный период христианской истории. Теперь я хочу еще раз обратиться к делу Иисуса для неверующих; вновь явить Иисуса, которому тесно в рамках языка и традиций религиозной системы, исторически утверждавшей, будто только она владеет истиной о нем.

Начну с небольшого, но очень важного пункта, который позволит мне охватить все остальные: Иисус жил в нашем мире, в историческом времени. Он – не миф. Он – историческая фигура. И от него исходила столь исключительная сила, что она и в наши дни требует адекватных объяснений. Он жил в Назарете Галилейском, его земной путь начался за несколько лет до того, что мы теперь называем нашей эрой, и завершился в первой трети I века нашей эры.

Я начинаю с этих утверждений потому, что как только начинаешь убирать окружающие Иисуса слои толкований (как это было в начале данной книги), всегда найдутся те, кто, преследуя собственную цель, заявляет, будто и сам Иисус был легендарным персонажем[59]. Я нахожу их аргументы неубедительными по целому ряду причин.

Во-первых, никто, желая создать мифический образ, никогда не приписал бы ему происхождение из Назарета. И все же он был известен как Иисус из Назарета, а поскольку это селение находилось в Галилее, его еще называли Галилеянином. Ни то, ни другое определение не придавало ему достоинства, присущего героям мифа. Назарет был маленьким грязным поселком, там и смотреть-то было не на что. Даже вся Галилея взирала на него свысока. Намеки на презрение к Назарету есть и в самих Евангелиях. «Из Назарета может ли быть что доброе?» – спрашивает Нафанаил у Филиппа, услышав, что «Того, о Ком написал Моисей в Законе и Пророки, мы нашли: Иисуса, сына Иосифа, из Назарета» (Ин 1:45). И все же, несмотря на такое отношение к Назарету, Евангелия не пытаются скрыть скромное происхождение Иисуса. И Марк, и Матфей в четырех случаях упоминают о Назарете. У Луки восемь ссылок на Назарет в Евангелии и еще семь – в Книге Деяний. Иоанн добавляет в свою историю пять ссылок на Назарет, причем три – в рассказ о Распятии, из чего ясно следует, что назаретское происхождение Иисуса никто не оспаривал. Он определенно родился там.

Уже сам факт появления традиции Рождества в Вифлееме – еще одно свидетельство затруднений, которые вызывали у первых христиан назаретские корни Иисуса. Будь Иисус персонажем мифа, зачем создателям делать его столь неудобным для себя? Согласитесь, столь малозначительную деталь легко было изменить – но лишь в том случае, если ее можно было изменить. Однако этого не произошло, поскольку она стала неизгладимой частью памяти об Иисусе. Иисус был галилеянином, родом из Назарета. Оба факта уже в силу своей парадоксальности несут в себе отголоски истории.

Вторая причина, по которой я утверждаю историческое существование Иисуса из Назарета, в том, что он явно начал свой жизненный путь как ученик Иоанна Крестителя. Более того, Иоанн крестил его «для отпущения грехов» (Мк 1:4). Отрицательное отношение к этой идее было настолько сильно, что к моменту написания четвертого Евангелия уже сложилось мнение, что Иоанн Креститель на самом деле не крестил Иисуса (Ин 1:19–34). Опять же, мои доводы основаны на непрестанных попытках первых христиан доказать превосходство Иисуса над Иоанном – несомненно, в ответ на исторически правдоподобную точку зрения, что Иисус начал свое общественное служение как ученик Иоанна Крестителя. Именно поэтому в Иоанне толковники видели предтечу Мессии и нового Илию. Даже его смерть описывали как исполнение клятвы Иезавели (3 Цар 19:1–2)[60]. По той же причине Иоанн Креститель то и дело говорит о себе в самоуничижительных выражениях, о которых мы уже упоминали. Повторю их здесь для большей выразительности: «Идет Сильнейший меня за мною, у Которого я недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви Его[61]. Я крестил вас водою, а Он будет крестить вас Духом Святым» (Мк 1:7–8). Марк продолжает, указывая, что лишь когда Иоанн был арестован, Иисус пошел в Галилею, «проповедуя Евангелие Божие и говоря: исполнились сроки, и близко Царство Божие» (1:14). Матфей заставил Иоанна Крестителя воспротивиться крещению Иисуса и сказать, что Иисусу следовало бы крестить его, Иоанна, а не наоборот (Мф 3:14). Лука занимает самую крайнюю позицию, говоря, что Иоанн признал превосходство Иисуса, еще когда они оба были во чреве матерей (Лк 1:41). Иоанн довершает апологетическую тенденцию, вкладывая в уста Иоанна Предтечи слова: «Для того пришел я крестить водою, чтобы Он явлен был Израилю» (Ин 1:31).

Иисус жил в нашем мире, в историческом времени. Он – не миф. Он – историческая фигура

Я утверждаю: память об Иисусе как о последователе Иоанна, а стало быть, уступающем ему, была все еще так распространена ко времени написания Евангелий, что это обстоятельство нельзя было просто вычеркнуть из рассказа. Поэтому авторы Евангелий всеми мыслимыми способами старались заставить Иоанна признать превосходство Иисуса. Опять же, будь история Иисуса просто мифом, в нее никогда не включили бы столь смущающие детали, как та, что он был учеником Иоанна Крестителя. Тем не менее ни в одном из библейских рассказов они не опущены. Скорее, предпринимались попытки их объяснить, ибо эти детали были столь же реальны, как и то, что в реальности существовал сам Иисус.

Третья причина, по которой я убежден в историчности человека Иисуса – он был казнен. Со стороны первых христиан потребовались огромные усилия, чтобы превратить рассказ о его распятии в победу. Мы уже видели, как они достигли своей цели. Они изучили еврейское Священное Писание и приложили его образы к Иисусу, преобразив его смерть. Опять же, это именно тот материал, из которого соткана история. Апологеты не появляются, если нет реальности, которую нужно объяснить и защитить от нападок. Иисус, бесспорно, был исторической фигурой.

Помимо этих трех причин, можно объективно установить и доказать, что Павел общался с людьми, лично знавшими исторического Иисуса. Доказательства «из первых рук» мы находим в одном из ранних и несомненно подлинных трудов Павла, а именно Послании к Галатам. Принимая указания на время, приводимые в послании самим Павлом, мы приходим к заключению, что уже довольно скоро после Распятия Павел установил контакт с некоторыми из учеников Иисуса, и они поделились с ним своими личными воспоминаниями об Иисусе истории. Это настолько весомое подтверждение существования Иисуса, что я должен вкратце обрисовать здесь основные вехи сюжета.

Исследователи Нового Завета согласны во мнении, что смерть Иисуса произошла примерно в 30 году нашей эры и что Послание к Галатам было написано не позднее 53 года, а возможно, и 51-го, причем обе даты уже давно признаны в академических кругах, то есть мы можем рассматривать период в пределах 21–23 лет. Добавим к этому мнение Адольфа Гарнака, блестящего церковного историка XIX века, чьи выводы о времени обращения Павла никогда не оспаривались. Доктор Гарнак утверждал, что обращение Павла, возможно, состоялось не ранее чем через год и не позднее чем через шесть лет после Распятия[62], а значит, между 31 и 36 годом.

Снова обратимся к Посланию к Галатам, где Павел рассказывает о том, что делал сразу после обращения. Во-первых, отметим: сам Павел почти ничего не говорит о том, что пережил. Все подробности появляются лишь в Книге Деяний, а она написана Лукой спустя тридцать, а то и сорок лет после смерти Павла, так что их историчность явно под сомнением. Сам Павел в Послании к Галатам говорит лишь, что преследовал церковь Иисуса и пытался разрушить ее, а затем добавляет: когда Бог призвал его – или, по словам самого Павла, когда Бог «благоволил… открыть Сына Своего во мне» (Гал 1:15–16) – он не поехал в Иерусалим, а сразу же отправился в Аравию и оставался там три года. Это отодвигает наш график к 34–39 годам.

Далее Павел сообщает, что поехал в Иерусалим познакомиться с Кифой (Симоном Петром) и пробыл у него пятнадцать дней, но больше никого из апостолов не видел, кроме Иакова, брата Господня (Гал 1:18–20). Затем – что поехал в Сирию и Киликию и провел там четырнадцать лет (Гал 1:21, 2:1). Это подводит нас к 48–53 годам, то есть как раз к тому временному промежутку, которым датируется Послание к Галатам. После четырнадцатилетней паузы Павел, по его словам, возвратился в Иерусалим с Варнавой и Титом и представил апостолам благую весть, которую проповедовал среди язычников (Гал 2–5). Павел подробно описывает соглашение, достигнутое на этой встрече (Гал 2:6–10). Итак, мы узнаем из первых рук в Послании к Галатам, что спустя три года после обращения Павел познакомился с Петром и видел Иакова, брата Иисуса. Это случилось не ранее чем через четыре и не позднее чем через девять лет после Распятия. Петр и Иаков, брат Господень, были людьми, лично знавшими исторического Иисуса. Более широкое совещание состоялось минимум через восемнадцать и максимум через двадцать три года спустя, что, бесспорно, не выходит за пределы памяти обычного человека. Да, я очень прошу читателей не требовать слишком многого от этой хронологической реконструкции, но, думаю, для нас очевидно, что полноценные мифы в столь краткий срок не рождаются. Так, исторический факт существования Иисуса становится для нас отправной точкой для нового анализа. Пока еще эти притязания невелики, но, тем не менее, мы имеем дело с жизнью, прожитой в истории. Иисус жил, и это неоспоримо.

Отсюда мы и начнем. Как говорили ученикам греки: «Господин, мы хотим видеть Иисуса» (Ин 12:21). Да, мимо такой исторической фигуры не пройти.

20 Какого Бога мы встречаем в Иисусе?

Господь – свет мой… кого мне бояться?

Пс 26/27:1

Господь за меня – не устрашусь… Господь мне помощник.

Пс 117/118:6–7

Итак, Иисус был человеком и жил в нашем мире в I веке нашей эры. Как и миллионы других людей.

Уникальность Иисуса была в том, что его реальная человечность стала восприниматься как средство, через которое Бог вошел в жизнь нашего мира. Но «Бог» – слово человеческое и имеет вполне определенное значение. Слова не способны описать реальность, выходящую за грань нашего опыта. Слова «Бог» нет за пределами языка. И наш второй шаг к новому пониманию Иисуса – впустить в наше сознание то, что мы подразумеваем под словом «Бог». Начну с одной правдивой истории.

Несколько лет тому назад Эндрю Браун, английский журналист, автор статей на религиозные темы, взял у меня интервью для Sunday Independent – одной из самых авторитетных газет в Соединенном Королевстве. Эндрю оказался умным, представительным и не подверженным предрассудкам молодым человеком, чье общество доставило мне большое удовольствие. Я показал ему епархию, где тогда служил епископом, чтобы он сам увидел, как наши церкви откликаются на проблемы городской Америки. Эндрю начал расспрашивать меня о том, как я понимаю Бога. Я ответил: интеллектуальная революция последних пяти-шести веков лишила традиционное понятие о Боге всякого правдоподобия. Иными словами, я больше не мог думать о Боге как о некоем потустороннем существе, что отвечает на молитвы, вмешивается в нашу жизнь и награждает и карает по своему усмотрению. Наша беседа продолжалась, и Эндрю все больше распахивал от изумления глаза. В своей статье, появившейся несколько недель спустя, он похвалил ряд наших епархиальных инициатив, но добавил: сколь бы творчески мыслящим и склонным к инновациям ни был епископ, в Бога он больше не верит и превратился в «епископа-атеиста». Это была остроумная фраза, обреченная на частое цитирование: слова «атеист» и «епископ», стоящие рядом, приводят в движение все пагубные силы. Вместе с тем это был глубоко невежественный вывод, и он свидетельствовал как об ограниченности человеческого лексикона, так и о самомнении человека, всерьез полагающего, будто человеческий разум способен описать существо или сферу бытия, которую мы привыкли называть Богом. Факт в том, что за редкими исключениями[63] большинство журналистов, пишущих сегодня о религии в мировой прессе, совершенно не знают богословия. Эндрю Браун, безусловно, был именно таким.

Прежде всего: вопреки тому, что обычно полагают люди, слово «атеист» не означает человека, который отрицает существование Бога, а скорее того, кто отрицает теистическое определение Бога. Поэтому вполне возможно отказаться от теизма, не отвергая при этом существования Бога. Эндрю Браун не хотел, да и не мог провести столь тонкое различие. Люди попали в ловушку такого мышления. Позвольте изложить ту же мысль слегка иначе. Я – человек, опьяненный Богом, но я отныне не могу выражать свой опыт богопознания в рамках теистического определения Бога. Поэтому, когда я говорю, что Бог был во Христе или что я обретаю Бога в человеке Иисусе, то имею в виду нечто совершенно отличное от богословских определений прошлого, породивших такие доктрины, как Боговоплощение и Троица, зависящие от теистического определения Бога. И чтобы добраться до сути того, кем был Иисус и кто он для нас сейчас, мне придется выйти за рамки традиционного теистического восприятия Бога, которое я теперь считаю и упрощенным, и наивным – не говоря уже о том, что оно просто ошибочно.

Слова «атеист» и «епископ», стоящие рядом, приводят в движение все пагубные силы

Эти поиски переносят меня назад во времени, к моменту пробуждения человеческого самосознания, когда, как мне видится, зародился теизм. Они помогут нам понять, почему теизм столь властен над нашими умами, и высветить заложенные в психике потребности, которым он отвечает. Кроме того, они объяснят то странное обстоятельство, что в то время, как теистическое определение Бога было почти разрушено достижениями в научном познании, создавшими современный мир, религиозные люди продолжают цепляться за него с поистине иррациональным упорством. Люди в наши дни по большей части ведут жизнь атеистов, но стоит затронуть религиозную сферу их жизни, и они всеми силами пытаются реанимировать уже находящийся при последнем издыхании теизм. Им следует услышать и принять: теистическое определение Бога никогда не имело ничего общего с Богом, но зато всегда – с людьми, которым отчаянно требовалась система приспособления, примиряющая их с тревогами человеческого бытия. И смерть теизма не означает смерти Бога. Вот вывод, к которому я пришел. Теперь я поделюсь с вами шагами, которые меня к нему привели. Путь оказался долгим, но, надеюсь, небезуспешным. И начинается он в прямом смысле слова на заре истории нашей планеты.

Планета Земля, согласно наиболее точным оценкам наших космологов и физиков, гораздо старше, чем предполагал в XVII веке ирландский епископ Джеймс Ашер, считавший, что она была сотворена 23 октября 4004 года до нашей эры! По мнению ученых, наша планета, как и вся обозримая Вселенная, родилась после колоссального взрыва, известного сегодня как Большой взрыв. Он называется так потому, что все вещество, наблюдаемое ныне в космосе, когда-то было сжато в одну точку с невероятной массой и плотностью, взрыв которой привел к тому, что огромное количество элементарных частиц и космической пыли выбросилось в необъятность космического пространства. Со временем эти частицы и пыль объединились в галактики и планетарные системы, обращающиеся по орбитам вокруг звезд под воздействием силы гравитации. Сама Вселенная возникла 12–16 миллиардов лет назад, а наша Солнечная система, в которую входит и Земля, относительно молода – ей примерно 4,6–4,7 миллиарда лет. Вначале в Солнечной системе, или, по крайней мере, на планете Земля не было никаких признаков жизни: условия, необходимые для ее поддержания, еще не сложились. Поверхность Земли представляла собой раскаленное кипящее море из расплавленных горных пород, постоянно бомбардируемое кометами, астероидами и обломками камней из внешнего космоса. Прошел еще где-то миллиард лет, прежде чем на ней появилась жизнь, способная размножаться.

О том, как и когда на нашей планете появилась жизнь, все еще спорят, но это произошло. Самой первой ее формой была одиночная клетка, способная к делению, и на этом развитие жизни застопорилось, возможно, на два миллиарда лет! Следующий этап наступил, когда одиночные клетки стали объединяться в группы, что сделало возможным возникновение клеточной дифференциации, а затем и многоклеточных организмов как части этого мира. Все еще микроскопическая по размерам и сосредоточенная главным образом в море, ранее целостная система, именуемая жизнью, спустя многие миллионы лет сделала следующий важный шаг, разделившись на то, что мы сейчас называем растительным и животным миром. Жизнь растений и жизнь животных даже в момент разделения оставались глубоко связанными между собой и всегда сохраняли взаимозависимость. В течение следующего периода, опять-таки занявшего многие миллионы лет, вновь возникшие формы жизни начали разрастаться и распространяться, наполняя собой моря. Когда миллионы лет спустя почва на планете Земля снова стала пригодной для жизни, растения и животные начали постепенно приспосабливаться к этой новой окружающей среде, сначала сосредотачиваясь в устьях и руслах рек, а затем выйдя из моря на сушу. Не далее как в 2006 году ученые обнаружили в Канадской Арктике тетрапода – переходную ступень между морскими и сухопутными животными. Его останкам примерно 375 млн лет[64].

Непрестанный и развивающийся диалог живых существ и новой окружающей среды заставил первых адаптироваться к меняющимся условиям в беспрестанной борьбе за существование. Так, по мере того как проходили опять же миллионы лет, разнообразие живых форм в бурлящем мире возрастало. Ни у одной из них еще не было признаков сознания, в лучшем случае лишь самые рудиментарные зачатки. Каждый день мириады форм жизни истреблялись, чтобы поддержать существование других, но некому было обратить внимание на этот факт. Жизнь на Земле казалась столь хрупкой, что не раз была на грани полного уничтожения, однако благодаря сильной хватке не пострадала и после каждой новой катастрофы возрождалась снова. Первые проблески сознания стали своего рода химической реакцией на стимулы среды, но по мере развития новых форм жизни оно развивалось вместе с ними.

Спустя многие миллионы лет возникли рептилии, которые в конечном счете воцарились над остальными формами жизни на планете. Мозг у них был достаточно развит, чтобы выработать сознательную реакцию на угрозу или страх («бей или беги»), вошедшую в их жизненные циклы. На этом раннем этапе реакция пока оставалась инстинктивной: зарождающееся сознание еще не воспринимало время, не помнило о прошлом, не тревожилось о будущем.

Вероятно, не более чем 65 млн лет назад климат Земли радикально изменился. Многие ученые выдвигают гипотезу о том, что это произошло после столкновения Земли с гигантской кометой, способной сместить Землю с ее орбиты. Так или иначе, доминировавшие тогда рептилии, гигантские динозавры, вымерли, а с их исчезновением закончилось и господство рептилий. Как и всегда в природе – да, кажется, всегда, – катастрофа открыла двери иной форме жизни, и млекопитающие, со всем тем новым потенциалом, который таили в себе эти теплокровные создания, заняли ведущее положение. Самые ранние предки млекопитающих, по-видимому, были маленькими, похожими на мышек существами и населяли саванны нынешней Восточной Африки. Конкурентные преимущества рептилий исчезли, и млекопитающие смогли приспособиться к самым разнообразным условиям окружающей среды, а это позволило им породить множество новых форм и разновидностей и распространиться по всей Земле.

Борьба за выживание и господство склонялась в пользу то одного, то другого вида млекопитающих, пока одна конкретная группа обезьян, обладавшая достаточным интеллектуальным потенциалом для выработки новых навыков, не заняла в ней видное положение. Интеллект оказался поистине бесценным даром: умственная сила неизменно брала верх над физической. Крупные кошки, сильные, быстрые, слоны и мамонты с их огромностью и силой – да, те могли чувствовать себя в относительной безопасности в своей среде обитания, позднее заслужив титулы вроде «царя джунглей». Однако им не хватало способности к развитию интеллекта. Больший размер мозга и более высокий уровень сознания, присущие гораздо менее сильным млекопитающим вроде обезьян, помог тем заметно продвинуться на пути к доминированию. Эти существа устроили жизнь своих стад весьма интересно, создав в их рамках четкие иерархии. Они также выработали способность к совместной охоте вместо того, чтобы вести жизнь одиноких хищников. Их интеллектуальные успехи все больше возмещали скромные размеры и нехватку быстроты. Их мозг развивался, становился все сложнее, и в их жизнь вошли элементы планирования, давшие им преимущество в борьбе за выживание. Иногда охота в стаде требовала дань за успех – жизнь одного или нескольких. Но выживание всего стада уже, по-видимому, считалось более важным, чем жизнь отдельной особи, и этим существам приходилось мириться с такой ценой. Здесь уже можно видеть зарождение элементов племенной идентичности, позже названной патриотизмом, когда кто-то один считал честью принести себя в жертву ради выживания группы.

В свое время – явно не далее чем 1–2 млн лет тому назад, а может, и позже – в итоге непрестанного процесса развития, именуемого жизнью, обезьяны эволюционировали в существо, подобное человеку, хотя еще пока им не ставшее. Этот процесс не шел по прямой, скорее, он состоял из взлетов и падений, и некоторые ветви эволюции оказались тупиковыми. Эти человекоподобные существа умели делать инструменты и оружие, а также обрели возможность применять их на практике. Эта ступень развития жизни отмечена тем, что появились по крайней мере зачатки способностей абстрактно мыслить, а также совершать действия и строить планы с учетом событий, происходящих во времени. Человек разумный пока еще не появился, но этот миг близился.

Примерно 100–50 тысяч лет назад – не более чем наносекунда на геологических часах Земли – в жизнь вошли три фактора, возвестившие о появлении людей в их нынешнем понимании. Во-первых, сознание переросло в самосознание. Во-вторых, среда времени расширилась настолько, что человеческие существа могли сознательно вспоминать и воссоздавать события прошлого и строить планы на будущее. В-третьих, эти существа начали отождествлять издаваемые ими звуки с объектами и действиями, и так родился язык – сердце абстрактного мышления. В определенный момент – возможно, в разное время и в разных местах, и, ясное дело, не в единственном экземпляре, который можно было бы отождествить с мифическими Адамом и Евой – появились первые представители того вида, который мы называем Homo Sapiens, или «человек разумный». Теперь на Земле жил вид, обладающий самосознанием, способный действовать во времени и общаться посредством слов. Из эволюционного бульона возникло нечто совершенно новое и поразительное, чему было суждено преобразовать естественную историю в историю человечества.

Я пытаюсь представить себе то легендарное мгновение, когда сознание переросло в самосознание. Что творилось в умах этих существ по мере того, как новая реальность год за годом открывалась перед ними, пока не стала нормой? Мы знаем лишь то, что со временем они развились настолько, что стали считать себя не частью мира природы, но отделять себя от нее и даже противопоставлять себя ей. Они достигли той стадии, когда могли взглянуть на мир по-новому, как самостоятельные, осознающие себя человеческие существа. Вероятно, это мгновение было удивительным и потрясающим, но вместе с тем и травмирующим, исполненным страха и сильнейшей тревоги. Что чувствуешь, когда понимаешь, что ты одинок, уязвим и живешь в постоянном страхе среди могучих сил природы, чье присутствие осознаешь, но над которыми не имеешь никакой власти? Подозреваю, у наших первобытных предков мороз бежал по коже при виде того, во что превратилась их жизнь и к чему это привело. Хотя все эти грандиозные перемены вершились у них на глазах, понять их они могли лишь самым примитивным способом.

Появление самосознания сопровождалось чувством, что их жизнь протекала в одном непрерывном измерении, называемом временем. Люди начали понимать, что время было еще до того, как они осознали себя самостоятельными существами, и пребудет еще долго после того, как их сознательная жизнь подойдет к концу. Так они оказались заключенными с обеих сторон во временные рамки. Из сознания собственной конечности неизбежно вытекало ощущение собственной смертности. Наконец у них развилась способность выразить символически свои страхи и передать чувство ограниченности, беспомощности и бессмысленности существования через слова.

Подозреваю, у наших первобытных предков мороз бежал по коже при виде того, во что превратилась их жизнь

Только представьте себе, что это значило. Умереть – одно дело: каждый день бесчисленные формы жизни умирают в огромном количестве. Но знать, что именно тебе предстоит умереть, быть к этому готовым и принять неизбежность собственной смерти – уже совсем другое. Такова участь человека. Одно дело – не подозревать о бессмысленности своего существования, как мириады насекомых, которые каждый день становятся пищей для других живых существ, и совсем другое – сознательно иметь дело с этой реальностью и бросить ей вызов. Одно дело – быть всего лишь частью установленного порядка жизни и смерти в мире природы, и совсем другое – знать и понимать, что ты не более чем еще одно звено в пищевой цепочке.

Люди, как центры сознания, теперь понимали, что умрут, и знали, что рано или поздно исчезнут с лица Земли. Это понимание породило (и до сих пор порождает) у них вопросы о смысле и бессмысленности существования. Поскольку сознание теперь стало врожденным, каждый человек вынужден спросить себя, есть ли у сознающей себя человеческой жизни какое-либо высшее предназначение. Быть человеком – значит выносить травму самосознания, испытывать экзистенциальный шок от угрозы небытия. Еще ни одно другое живое существо до нас не сталкивалось с таким уровнем тревоги. Хроническое беспокойство – неотъемлемая часть человеческого бытия. Нам приходится мириться с собственной смертностью, а если у жизни нет никакого конечного смысла, мы одни из всех прочих существ понимаем угрозу бессмысленности и, чтобы отвратить эту угрозу, пытаемся кое-как придать человеческой жизни значение. Весь человеческий опыт заставлял и заставляет нас трепетать перед этой мыслью. Однако приходится признать, что в извечной борьбе за смысл, за выживание или за жизнь участью человека неизбежно станет поражение. Все живые существа терпят в ней поражение, но одни только люди способны это осознать. Итак, быть человеком нелегко. В конце концов, нас подкосят, уничтожат и съедят естественные враги – вроде микробов и вирусов, – а наша плоть и кости станут, в свою очередь, пищей для других форм жизни.

Если бы наши предки не возвели вокруг этой тревоги, проистекавшей из этого понимания, высокий защитный вал, не думаю, что самосознание смогло бы уцелеть. Такой шаг в эволюционном процессе вряд ли оказался бы продолжительным: он потребовал бы больших усилий, чем мы смогли бы приложить при помощи наших адаптивных механизмов. Именно в этот момент, на мой взгляд, зарождающаяся человеческая личность поставила перед собой вопрос, ответом на который стал теистический взгляд на Бога. Теизм, по моему убеждению – прямое следствие травмы самосознания. Это не Бог, а скорее человеческий механизм приспособления к ситуации.

Человек стал спрашивать себя: есть ли во Вселенной кто-то или что-то, наделенное таким же разумом и самосознанием, как я, но обладающее неизмеримо большей властью и способное совладать с превратностями бытия, с которыми я теперь сталкиваюсь? Где его искать? Станет ли некто или нечто моим союзником в борьбе за выживание или врагом? Использует ли ту власть, которой обладает, чтобы помочь мне? Как заслужить благосклонность этого существа? Как приспособиться к присутствию этого «другого»? Как обеспечить себе покровительство этой высшей силы?

Поначалу этот мыслительный процесс принял весьма простую форму. Одинокие, обладающие самосознанием люди заметили, что вокруг них – множество живых созданий, растений и животных, которые существовали совершенно независимо от человеческой жизни, и потому наши древние предки задались вопросом, откуда взялись эти живые существа, а заодно и откуда произошли они сами. Они наблюдали за естественными силами в природе – за речными потоками, за течениями в океанах, за порывами ветра, за теплом Солнца и светом Луны. Должно быть, рассуждали они, за всеми этими вещами стоит некая высшая сила, создавшая их. Не может ли эта сила защитить и их тоже? Каждой из этих вещей люди приписали сущность, которую назвали духом. Дух был невидимым, таинственным, и вместе с тем его действие можно было видеть собственными глазами. Люди задавались вопросом, могут ли они прикоснуться к этой духовной сущности, заслужить ее расположение и наслаждаться ее защитой. Они видели молнию в небесах, слышали гром, чувствовали ветер и дождь, тепло и холод. Не управляет ли всеми этими стихиями дух неба? Благосклонен ли этот дух к людям или, напротив, враждебен? Как склонить его на свою сторону, сделав более дружелюбным? Чем угодить видимому источнику всякой жизни?

Из представления об отдельных духах, обитавших как в природных стихиях, так и в живых существах, возникла древнейшая религия, анимизм – вера в духовные сущности, населяющие все живое. Суть религии сводилась к тому, чтобы не раздражать этих духов, но по возможности умилостивить их, дабы они удовлетворяли наши потребности. Так зародилось понятие о Боге как о сверхъестественной силе, внешней по отношению к нашему миру. Так возник теизм.

Жизнь развивалась и менялась. Менялся и теизм, однако он никогда не выходил за границы изначального определения. Когда люди перешли от охоты и собирательства к более стабильному сельскому хозяйству, теизм принял форму поклонения Матери-Земле, из чрева которой вышла жизнь, чтобы поддержать борьбу за существование. В тот период в теизме появились женские черты. Затем сверхъестественные духи стали мыслиться как своего рода семейство божеств или высших существ, населяющих политеистическую вселенную. Еще позже эти высшие силы, иногда именуемые богами, представлялись организованными по аналогии с земными стандартами племенной жизни – с четкими разграничениями полномочий и функций и наличием верховного божества, управляющего низшими духами. Именно тогда в человеческое воображение проник образ небесного двора во главе с Зевсом и Герой, или Юпитером и Юноной. Еще позже патриархат окончательно вытеснил женское начало, а теизм превратился из мира множества духов в почитание одного-единственного божества, которое, подобно вождю племени, управляло миром. Сначала это была расширенная версия племенного божества, охраняющего только свое племя, избранный народ, а затем оно переросло в представление об универсальном Боге, правящем всей Вселенной.

Тем не менее в каждом из этих образов теистическое понятие о Боге не только сохраняло устойчивость, но и неизменно приветствовалось и всегда оставалось неизменным. Бог, исходя из возникшего понимания, определялся как «существо, наделенное сверхъестественной властью, находящееся вне этого мира и способное вторгнуться в мир через посредство чудес, чтобы благословлять, наказывать, осуществлять божественную волю, отвечать на молитвы и прийти на помощь слабым беспомощным людям». Как только эта теистическая идея божества утвердилась, тревога уменьшилась – ведь именно она в первую очередь и побудила людей создать образ теистического божества. Теперь, рассуждали люди, есть существо помимо нас, могучий защитник, способный оградить нас, сознающих собственную уязвимость. Для того чтобы превратить теизм из механизма приспособления в религиозную систему, оставалось только определить, что нравится этому божеству, как снискать его расположение или избежать его гнева, а главное, как заручиться божественной помощью в борьбе за существование. Едва встал этот вопрос, как религиозные системы, специально созданные для достижения указанных целей, возникли одна за другой. Жизнь людей отныне, в общем и целом, определялась как религиозная. Взгляните на любую религиозную систему, и вы увидите: в ней два раздела. Первый: как правильно поклоняться Богу, чтобы заслужить его милость? Второй: как правильно жить и вести себя, чтобы получить одобрение Бога? Уже потом, в более формальной религиозной обстановке, их нарекли нашими обязанностями к Богу и ближнему, что запечатлено в еврейской традиции в облике десяти заповедей, данных на двух скрижалях Завета.

Но безопасности окончательно не достичь, пока религиозная система не уверит в том, будто обладает некой окончательной истиной в форме божественного откровения. Это притязание обычно выражается в одной из двух форм. Или эта истина открыта организации или лицу, которое стоит близко к Богу – например первосвященнику, – или абсолютная воля Бога выражена в некоем боговдохновенном писании, которое лишь представитель Бога может верно истолковать. Именно это притязание на абсолютную истину держит тревогу в узде. В религии нет места относительности: она неизменно ведет все к той же изнуряющей, первородной тревоге. В рамках такой системы настоящей безопасности не обрести, если усомнишься в действенности своих систем защиты. Так возникла идея всемогущего Бога, который следит за нами и защищает нас. Мы обретаем милость Бога через правильное вероисповедание. Мы угождаем Ему правильным поведением. В горе, в нужде, в болезни, в любой другой беде мы обращаемся к этому Богу с молитвами о помощи и ожидаем ответа. Когда случаются трагедии, мы спрашиваем себя, чем же мы навлекли Божий гнев. Таково значение и наследие теизма, ставшего доминирующим содержанием любой религии, теистической по сути. Вывод: ни одна наша религиозная система никогда не искала истину – она прежде всего искала безопасность.

Люди воспринимали Бога в свете теизма, и когда в I веке нашей эры некая группа уверилась, что встретилась с Богом в жизни Иисуса, они увидели суть Иисуса в таком же свете – этого было не избежать. Историю Иисуса превратили в рассказ о теистическом Боге, пришедшем спасти нас и вторгшемся в наш мир с небесных высот. Теизм на тот момент выглядел совершенно уместным определением Бога, с которым, как утверждалось, мы встретились в Иисусе. Концепция Боговоплощения, понятая буквально, была и остается богословским языком, призванным передать эту идею. Доктрина Троицы, что претендует на определение реальности Бога, сводит Иисуса и теистическое понятие о Боге в единое целое.

Ни одна наша религиозная система никогда не искала истину – она прежде всего искала безопасность

Чтобы вторгнуться на нашу арену, войти в нашу жизнь и исправить положение, Богу требовался путь – и мы создали некую посадочную площадку, готовую принять божество. Такой площадкой, по мнению христиан, стало непорочное зачатие. Свершилось чудо, теистический Бог обрел человеческую плоть и пребывал среди нас. Пока Иисус (в том виде, в каком его описывали) пребывал на земле, он мог делать все, что люди ожидали от Бога, ибо сам был Богом в человеческом облике. И витали истории, где Иисус усмирял бурю, шел по воде, умножал хлебы, исцелял больных и даже воскрешал мертвых. Если люди могли угодить Богу, которого, по их утверждению, встретили в Иисусе, то этот Бог, все еще теистический по своей природе, слал им свое благословение, отвечал на их молитвы, вмешивался в ход их истории и, наконец, принимал их после смерти в жизнь вечную, раз и навсегда преодолев наш страх, вызванный конечностью бытия.

Извечная тревога, в ответ на которую и развилось теистическое понимание Бога, до сих пор действует в большинстве традиционных форм христианства. Религиозные системы обычно меняются крайне медленно. Теизм по-прежнему стремится придать значение жизни, ответить на наши вопросы относительно бытия и самосознания и умерить беспокойство по поводу нашей смертности обещаниями вечной жизни. От огня тревоги, порожденной самосознанием, нас оберегает заградительный вал религии, и нас вполне устраивает, а то и радует жизнь с теистическим понятием о Боге, которое мы же и создали. Теизм – не Бог, а лишь одно из человеческих определений Бога. И это важная разница.

Поэтому наши вопросы об Иисусе должны принять кардинально иное и новое направление. Какой опыт пытались передать его ученики, когда множеством различных путей заявляли, что в человеке Иисусе им открылся теистический Бог? Действительно ли умирающий теизм – единственный способ придать смысл их опыту познания Бога? Можем ли мы удалить из сознания теистическое восприятие Бога и все еще считать себя верующими? Можем ли мы снять теистические наслоения с жизни Иисуса и по-прежнему оставаться христианами? На мой взгляд, это возможно, и более того, у нас нет никакой альтернативы, если только мы хотим вести христианскую жизнь в XXI веке. Вот почему в предыдущих главах нам пришлось отделить миф об Иисусе от Иисуса истории. Вот почему нужно было исследовать самые ранние образы, в контексте которых он понимался. И именно потому мы должны теперь отделить Бога, понятого в теистических терминах, от опыта Бога, который приписываем Иисусу. Вот прозрение, которое я намерен развить.

Следующий шаг в обнаружении подлинной сути Иисуса – разбивать кривое зеркало богословского языка, которым мы его окружили, до тех пор, пока оно не упадет мириадами осколков к его ногам. Лишь после этого, в новом свете, Иисус для неверующих войдет в наше сознание и принесет с собой новое представление о том, что значит быть человеком. И тогда мы сможем спросить, нес ли теизм хоть когда-то благо для человечества. Неужели выживание и жизнь – и правда одно и то же? Мы ответим на этот вопрос по мере пути.

21 Истоки религиозной свирепости

Начавшее отмирать представление о Боге – оно точно Шалтай-Болтай: «Вся королевская конница, вся королевская рать не может… Шалтая-Болтая собрать!»

Традиционный способ, которым мы рассказываем историю Иисуса, делает из Бога чудовище, из Иисуса – жертву, а из нас – злобных людей, которые должны быть вечно благодарны, а значит, безнадежно зависимы.

Признаки смерти теистического понимания Бога налицо. Многие не хотят их замечать, считая, что альтернативы нет и лучше жить в иллюзии, чем взглянуть в лицо реальности. Но это не сработает. Начавшее отмирать представление о Боге – оно точно Шалтай-Болтай: «Вся королевская конница, вся королевская рать не может… Шалтая-Болтая собрать!»

Да посмотрите вокруг! Мы уже не считаем цунами, ураганы или засуху желанием сверхъестественного Бога наказать злодеев. Не толкуем болезни словно кару разгневанного божества. Мы уже не уверены в том, что Бог воздаст нашим врагам или примет нашу сторону во время войны. Все это мы некогда приписывали теистическому Богу, но теперь объясняем без всяких ссылок на сверхъестественную силу вообще. По словам английского библеиста Майкла Гулдера, теистический Бог в наши дни стал «безработным». У этого Бога «просто не осталось никаких настоящих дел, чтобы ими заняться»[65].

Впрочем, теистические образы все еще используются на литургии, в проповедях и гимнах, хотя слушателям они все менее понятны. Попытки взглянуть на Иисуса вне теистических моделей встречают в духовных кругах яростное сопротивление. Возможно, как я указал выше, причина столь странной и иррациональной реакции – то, что мы не знаем никакого другого способа говорить о Боге. Мы опасаемся, что, отвергнув теизм, окажемся перед бездной. Наш разум, как кажется, не в силах справиться со всепоглощающей интуитивной тревогой и страхом, как и у наших первобытных предков. Множество форм религии – не более чем культурно обусловленные проявления страха перед небытием. Именно поэтому люди впадают в истерику, когда теизму бросают вызов.

Сегодня в христианской Церкви все больше людей, которые понимают, что уже не могут притворяться, будто эти образы заслуживают доверия и лгать себе самим. Они больше не хотят, чтобы их религиозная жизнь напоминала игру в шарады. Признаюсь, я сам из таких. Я знаю, что должен либо выйти за рамки теистических моделей прошлого и найти новый способ говорить о той высшей реальности, которую называю Богом, и соприкасаться с ней, либо честно признать, что я живу в безбожном мире. Другого выбора нет. И следующий шаг в моем поиске Иисуса вне религии – радикально разъединить Иисуса и теизм.

Менять религиозные представления всегда легко. Чтобы покинуть насиженное место, требуется нечто большее, чем просто заявление, что оно уже непригодно и бесплодно. Люди не оставляют религиозных «островков безопасности», пока их не побуждает к тому веский мотив. Сперва надо еще доказать, что без изменений будет реальный вред. И в свою поддержку хочу указать на два очевидных обстоятельства, доказывающих, что, продолжая жить с утратившими всякое правдоподобие теистическими представлениями, мы сами себе вредим. Во-первых, теизм как способ понимания Бога, на мой взгляд, в действительности принижает нашу человечность. Во-вторых, он порождает беспорядочный и разрушительный религиозный гнев. Облекая эти мысли в слова, я надеюсь вызвать у читателей стремление выйти за пределы традиционного теистического понимания христианства и смело отправиться к новой, пока еще неведомой земле.

Следующий шаг в моем поиске Иисуса вне религии – радикально разъединить Иисуса и теизм

По моему убеждению, всю суть христианского благовестия можно свести к словам, приписанным Иисусу в четвертом Евангелии: «Я пришел, чтобы жизнь имели и в избытке имели» (10:10). Если (как я в том уверен) жизнь в избытке – основная цель христианства, то нам следует судить обо всех современных его проявлениях по их способности обогатить человеческую жизнь, а в случае неудачи постараться понять ее причину.

Отмечу для начала: где-то девятнадцать веков официальное христианство вполне безбедно жило с предрассудками на основе пола, расы и сексуальной ориентации. Но с началом XX века христианство резко пошло на спад, сначала в Европе, а затем и в США. Влияние на умы в значительной степени перешло от официального христианства к энергичному, постоянно крепнущему светскому гуманизму. Этот секулярный дух одно за другим разбивал предубеждения, к которым христианство за долгое время уже приноровилось, отчего XX век стал самым драматическим столетием в истории во всем, что касалось прав человека.

Женщины первыми подорвали общественный строй и потребовали равенства в праве голосовать, перед законом, в образовании, труде, профессиях и даже в вооруженных силах. Затем был сломан хребет расизму, когда отменили сегрегацию и для чернокожих американцев открылась дверь к вершинам в социальной, политической и деловой жизни Америки. Наконец, во второй половине XX века, гомосексуалы и лесбиянки, перестав скрываться, потребовали и добились равенства и признания. Я не хочу сказать, что после XX века сексизм, расизм или гомофобия полностью исчезли, однако именно в XX веке все эти предубеждения были подорваны, начав длинный и неотвратимый путь к забвению. В истории мира так было всегда: когда предрассудки выносились на открытый суд, как все, что я перечислил, они умирали. Любой оспариваемый предрассудок всегда отмирает, а споры – не более чем стадия умирания.

Вопрос: почему все эти колоссальные изменения в сознании произошли лишь тогда, когда христианство отступило в тень, а его место занял атеизм? Почему официальное христианство не пожелало бросить вызов бесчеловечным практикам, когда обладало для этого достаточной властью? Если это всего лишь дело случая и никакой связи тут нет, почему основная часть официального христианства так яро противилась этим переменам? Почему и сейчас основные ветви официального христианства неустанно бьются против полного равенства мужчин и женщин в Церкви и в обществе? Почему христианские лидеры, занимающие самые высокие посты, и сегодня пытаются лишить недавно эмансипированных женщин права принимать решения относительно их собственных тел? Почему и теперь сегрегация в Америке заметнее всего в час богослужения? Почему христианская Церковь до сих пор остается главным оплотом гомофобии в христианском мире? Что такого в христианстве, основанном на понятии о теистическом Боге, что и в наши дни оно требует бесконечных жертв? Разве отказ от предрассудков, утверждающий человеческое достоинство тех, кому стереотипные определения нашего религиозного прошлого отводили роль жертв, не служит как нельзя лучше провозглашенной Иисусом цели – принести всем жизнь в избытке? Не были ли теистические концепции, в рамки которых мы всегда помещали Бога и через которые осмысливали Иисуса, причиной нашей духовной слепоты? Думаю, так и есть, но прежде, чем сделать окончательный вывод, позвольте рассмотреть историю нашей христианской религии с другой точки зрения, чтобы привлечь дополнительные данные.

Самый поверхностный взгляд на христианскую историю дает массу свидетельств: теистическая религия и убийственный гнев связаны напрямую. Верующие обычно не решаются взглянуть в лицо этому факту, но это явная и болезненная истина. Стоит только послушать, как беседуют о религии люди разных взглядов, и мы увидим, как быстро нарастает гнев, лишая разговор даже подобия цивилизованности. Крики, несдержанность, постоянные перебивания, угрозы, взаимные оскорбления… Религиозные дебаты превращаются в зону боевых действий, по сравнению с ними даже уличные перебранки кажутся образцом вежливости.

В тех конфликтах, куда меня вовлекали как епископа, уровень враждебности порой достигал немыслимых размеров. На меня вылили немало яда в виде полных ненависти электронных сообщений, телефонных звонков с оскорблениями и даже угроз в адрес моей семьи. Шестнадцать раз мне угрожали смертью, вполне всерьез. Когда несколько лет тому назад я шел в процессии получать почетную степень в одном из крупнейших университетов страны, в профессорском облачении, при всех регалиях, декан медицинского факультета укорил меня за то, что по моей вине ему теперь некомфортно в церкви. Разве разногласия в любой другой области жизни приводят к такой публичной грубости по отношению к незнакомцу? Самое поразительное во всех этих оскорблениях то, что враждебность, как правило, исходила от таких же христиан – в моем случае иных прекрасно знали в евангелистских и католических кругах. Среди тех, кто угрожал мне смертью, не было ни атеистов, ни буддистов, ни мусульман. Чаще всего угрозы поступали от христиан: они цитировали Библию, считали себя истинно верующими и действовали, по их же словам, в защиту или по прямому указанию Бога. Бог как будто оправдывал их неприкрытый убийственный гнев. Связь между религией и гневом вполне реальна.

Теистическая религия и убийственный гнев связаны напрямую

Социологические исследования приводят к тому же выводу, указывая на то, что почти все культурные предрассудки, с которыми сталкивалось наше общество в прошлом веке, гораздо сильнее среди религиозных людей, нежели среди людей нерелигиозных или светских. Хороший пример тому можно наблюдать в «Библейском поясе» Соединенных Штатов, где я родился и прожил первые сорок четыре года жизни. «Библейский пояс» в целом совпадает с теми штатами, которые во время Гражданской войны в США образовали Конфедерацию. Статистические данные показывают: прихожан в этом регионе больше, чем в любой другой части нашей страны. Библию читают и преподают основательнее, чем где бы то ни было, а религию практикуют более открыто. Однако эта религиозность исторически проявлялась в насилии и гневе. Рабство, неволя – жесточайшее подавление личности, но жители «Библейского пояса» яростно отстаивали этот чудовищный институт и даже цитировали Священное Писание в его защиту. Начитанные люди, сведущие в Библии, не только избивали рабов и казнили их без суда – им отказывали в образовании, их семьи разлучали на невольничьих рынках… Это знак гнева, знак склонности к насилию, и все же почти все угнетатели рабов были искренне верующими христианами.

Когда после поражения Юга в Гражданской войне рабству положили конец, в «Библейском поясе» ему на смену с полного одобрения, вполне сознательно, пришел его побочный отпрыск, сегрегация. В 1876 году было достигнуто политическое соглашение: пост президента США перешел к республиканцу Ратерфорду Хейсу, а тот в обмен разрешил угнетать темнокожих на Юге, оформив правовую систему сегрегации. Этот бесчеловечный социальный пример – не историческая случайность: яростный гнев против собратьев по роду человеческому по-прежнему бурлил в самой религиозной части Соединенных Штатов.

Движение борцов за гражданские права выступило против сегрегации примерно век спустя, но это привело к еще большему насилию и новым страданиям. Невинных даже убивали. Джона Льюиса, члена палаты представителей – ныне он конгрессмен-демократ от штата Джорджия, – в 1960-е годы избили свинцовыми трубами «законопослушные» полицейские, когда он пытался покончить с дискриминацией законным путем[66]. Против демонстрантов по всему Югу пускали в ход пожарные шланги и полицейских собак. Дети в церквях гибли под взрывами бомб. Активистов движения за гражданские права похищали и линчевали. Штаты, где среди населения была наивысшая доля прихожан, закрыли государственные школы, чтобы не пускать туда темнокожих детей: решили, что лучше остаться неграмотными, чем отказаться от привычных моделей дискриминации. Невозможно отрицать: эту часть страны охватила ярость, когда сегрегацию все же пришлось отменить. И точно так же нельзя отрицать, что христианство южных штатов не только оправдывало, но и поощряло этот гнев.

Я жил в те годы в небольшом городке с населением всего в 7500 человек на востоке Северной Каролины. Люди тогда исходили яростью. Они всей душой ратовали за сегрегацию. Когда в 1968 году в Мемфисе, в самом сердце «Библейского пояса», убили Мартина Лютера Кинга-младшего, иные авторы газетных колонок ликовали: мол, получил, что заслужил[67]. Почти всегда эти авторы выступали от имени общественных и религиозных учреждений своих общин – как вполне официальные представители религиозного Юга. И они, и судьи, и всякие жюри, и прочие выборные чинуши соучаствовали в насилии – но, как и прежде, читали Библию, исправно ходили в церковь и оставались добрыми христианами. Последний суд над обвиняемым в убийстве гражданских активистов прошел только в 2005 году. Его звали Эдгар Рэй Киллен. В 1964 году в Филадельфии, штат Миссисипи, он убил Джеймса Чейни, Эндрю Гудмена и Майкла Швернера. Ранее все попытки отдать этого человека под суд пресекались властями штата. Жюри присяжных уже рассматривало дело, но не пришло к единому мнению. Когда же Киллена наконец осудили, интересно отметить: пресса характеризовала его не просто как известного «куклуксклановца», но, что еще важнее, как христианского проповедника в Баптистской церкви![68] Да, между религией и гневом – прямая связь.

Мы получим еще больше доказательств этой связи, когда вслушаемся в содержание многих протестантских проповедей, где проповедник с восторгом, чтобы не сказать – со злорадством, описывает, что Бог уготовил тем, кто не прислушается к его вести. Разве это не очередное проявление религиозного гнева, спроецированного на карающее божество? Словно не желая уступать протестантским «возрожденцам», лидеры Римско-Католической Церкви весьма недвусмысленно выражают и свое отношение, и свой взгляд на судьбу «схизматиков». Гнев снова и снова получает божественную санкцию.

Участие официальной Церкви в религиозных преследованиях в течение всей христианской истории ясно подтверждено документами. Тех, кто не соглашался с общепринятыми в Церкви мнениями, отлучали от Церкви, подвергали пыткам и сжигали заживо на кострах. В музее Сан-Диего я видел орудия пыток, которые применяли христианские лидеры к «еретикам» – там был и железный воротник с шипом, нацеленным в горло жертвы, и воротник сжимался до тех пор, пока та не «обращалась в правую веру» или не умирала. Были и колья, куда насаживали вольнодумцев, пока те не разрывали внутренности несчастных. И это ли не проявления религиозного гнева?

Религиозные войны относились к числу наиболее жестоких в истории человечества. «Крестовые походы» были не чем иным, как актами насилия и террора с одобрения духовных властей. Их главной целью было истребление «неверных» – считали, что это так или иначе оправдывает Богом, которому они служили. Так гнев приобрел религиозный душок.

Христианство столетиями поощряло антисемитизм, с отцов Церкви[69] и лидеров Реформации[70] и вплоть до римских пап вроде Пия XII. Он и до сих пор эхом звучит в речах многих протестантских лидеров. Не кто иной, как избранный глава Южной баптистской конвенции заявил по национальному телевидению: «Господь Всемогущий не слышит молитвы еврея»[71].

Такая убийственная риторика извечно вела к тому, что евреев гнали почти из всех стран христианской Европы. Оставшихся загоняли в гетто. В ненависти к евреям в XIV веке их винили в эпидемии бубонной чумы. В XX веке ненависть достигла невероятного накала в ужасах Холокоста в нацистской Германии. Христианские страны Европы и Северной Америки почти ничего не сделали, чтобы смягчить их страдания. Кто-нибудь решится утверждать, что это не убийственное проявление гнева, исторически заложенного в основу христианства и присутствующего там до сих пор?

Стоит соскрести с традиционного христианского учения показное благочестие и картины с церковных витражей, как тут же увидишь сточные колодцы гнева и кипящие котлы, подогревавшие в каждом поколении религиозное насилие. Христиане, это часть вашей истории, примите ее!

Вопрос, поднятый для меня данным анализом, следующий: что в христианстве или в его традиционном понимании не только поощряет, но даже порождает гнев в тех, кто считает себя учениками Иисуса? Этот гнев слишком реален и вездесущ, чтобы рассматривать его как случайность или совпадение.

Жало религиозного гнева чувствовали на себе не только предполагаемые враги христианской Церкви. Этот гнев направлен и на самих верующих, когда они сходятся на службу. В словах христианских литургий и гимнов – неимоверное самоуничижение, не что иное, как убивающая душу ненависть к себе во имя Божье. Тем не менее такое поведение и сегодня в некоторых кругах все еще считается положительным признаком истинной религии. Разве это не доказывает, что богослужение часто становится ареной для проявления ненависти к себе?

Благодать Божья «поразительна», поем мы в известном гимне. Почему? Да потому, что она спасла «столь жалкого человека, как я»! Спросим себя: неужели для того, чтобы подчеркнуть Божью благодать, обязательно принижать человечность? Другой гимн, «Как Ты велик», связанный с крестовыми походами евангелиста Билли Грэма, говорит, что величие Бога лучше всего проявляется в готовности Иисуса взять на себя бремя наших пороков. Еще одна молитва в том же духе – «Он умер за грехи мои», часто повторяемая по время воскресного утреннего богослужения, где в самых сильных выражениях вины утверждается, что именно зло, присутствующее в жизни людей, сделало смерть Иисуса необходимой. Разве в этом месте литургии нас не низводят до уровня злодеев в драме спасения? Один из наших гимнов говорит о том же вполне открыто:

Чья же это вина? Кто привел тебя на крест?

Увы, моя неверность, Иисус, убила тебя.

Это я, Господь Иисус, я отрекся от тебя;

Это я распял тебя[72].

Что сказать о нашем видении жизни, если на службах мы вечно молим о милосердии? «Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй!» Какой человек постоянно просит о пощаде? Может ли гнев на себя стать источником жизни? Можно ли помочь людям, постоянно твердя им, насколько они жалки, безнадежны и порочны? Вернет ли это нам цельность? Сделает ли добрее? Научит ли любить?

Я утверждаю: эти постоянные потоки негатива в церковном богослужении рождены теистическим представлением о Боге, который традиционно понимался как небесный родитель, наказывающий за малейшее ослушание. Та интерпретация Иисуса, которой придерживается большинство христиан, предполагает, что он понес вместо нас наказание на кресте Голгофы и пролитием своей невинной крови отвратил от нас гнев Божий. Наши грехи не устранены, но покрыты. И потому наше богослужение изобилует теистическими мотивами вроде: «Я не достоин подбирать крохи» с божественного стола или «Я был омыт кровью Агнца».

Что сказать о нашем видении жизни, если на службах мы вечно молим о милосердии?

Если мы, как христиане, когда-нибудь остановимся, чтобы задуматься над этими словами, то, конечно, поймем, что в них нет никакого блага. Не может ли постоянное внушение чувства вины и самоуничижения привести к тому, что христианство в его традиционном понимании будет неизбежно отмечено гневом, нацеленным на других? Разве это не делает вину существенным компонентом христианской жизни? Разве вина – не главное духовное оружие, которым Церковь много столетий правила жизнью людей? Основной принцип деятельности христианской Церкви во всей ее истории – постоянно напоминать прихожанам об их неудачах, недостатках и слабостях. Но разве это не делает христиан хронически зависимыми, вечно непокорными детьми, заслужившими гнев праведного Бога? Разве Евангелие Иисуса не сводят то и дело к истории Божией милости, спасшей безнадежно погрязших в пороках людей от судьбы, которой они на самом деле достойны? Весть о спасении, рожденная теистическим пониманием Бога, в прямом смысле перегружена чувством вины, человеческой неполноценности и изначально присущего человеческой природе зла. Один только Бог может его изгладить, поэтому мы то и дело просим, унижаемся и никогда не возрастаем духовно.

Традиционный способ, которым мы рассказываем историю Иисуса, делает из Бога чудовище, из Иисуса – жертву, а из нас – злобных людей, которые должны быть вечно благодарны, а значит, безнадежно зависимы. Это не может быть ни евангельской «Радостной Вестью», ни выражением любви к Богу. Такая ментальность в жизни не даст нам сил стать теми, кем мы должны стать. Она всегда будет стеснять нас и ранить, но никогда не приведет к жизни «в избытке». Благодарность за спасение не обернется цельностью натуры. Все эти вещи были встроены в традиционное понимание того, что значит быть человеком, и Церковь вынуждает прихожан сталкиваться с подобным отношением регулярно. А это, в свою очередь, не может не порождать гнев, столь глубоко проникший в христианскую жизнь. Когда людей унижают, они отвечают унижением. Когда их ненавидят, они отвечают ненавистью. Когда с ними дурно обращаются, они дурно обращаются с другими. Когда их наказывают, они в ответ наказывают других. Это непреложный закон человеческого бытия. Наш способ восприятия Бога и Иисуса сыграл главную роль в зарождении религиозного гнева. Он оправдывал наши предрассудки, учил нас ненавидеть себя, истощал наши чувства и угрожал нам наказанием, возможно, вечным. А это, в свою очередь, подпитывало тягу к насилию, которая непрестанно проявлялась среди христиан во всей истории мира.

Все это неизгладимо запечатлела в моем сознании одна моя студентка, Кейти Форд из Школы богословия в Гарварде, в 2000 году. В своей проповеди в классе гомилетики она ясно сформулировала свое видение традиционного христианства: «Христианство дало нам Бога, который послал сына на смерть, осудил неверующих на вечные муки, освятил подчиненное положение женщин и кровавую резню крестовых походов, оправдал рабство и внедрил в нас страх думать своей головой и гнев к гомосексуалистам. Бог Отец, воплощенный в символах веры, – божество, признающее в этом мире одних детей и отвергающее других. Это отец гнева, отец мужского господства и женского подчинения, отец духовного и буквального рабства».

Так сложилось исторически, что наша христианская вера коренится не в благоговении перед красотой и чудесами Божьего творения, а в предполагаемой развращенности падшей человеческой природы. Мы рассматриваем Иисуса сквозь призму «первородного греха», а не того, что Мэтью Фокс назвал «первородным благословением»[73].

Причина, по которой религия в наше время столь неистова в своей ярости, состоит в том, что мы понимаем и умом, и в глубине души: сверхъестественное понятие о Боге умерло, и религия, основанная на страхе и контроле, не устоит. Если мы не способны взглянуть правде в лицо и принять смерть такого Бога, это лишь усилит наш страх, заставит окружать себя все более мощными оборонительными бастионами и породит религиозный гнев на грани истерии. Но факт есть факт: теистический Бог умирает – возможно, уже умер, – и никакие наши действия не могут заглушить эту реальность.

Мы знаем: нет никакого теистического Бога, что живет выше неба, пишет наши деяния в книгу и награждает или наказывает нас за то, как мы себя ведем. Мы знаем, что живем в упорядоченной Вселенной и ею правят математически точные естественные законы, как в гигантском часовом механизме. То, что теистический Бог явится свыше исполнить свою волю или откликнется на пылкие молитвы верующего о милости и исцелении, уже не кажется вероятным. Чудеса и волшебство навсегда покинули наш мир.

Еще мы знаем: основанная на естественном отборе теория эволюции, дарвинистское представление о выживании наиболее приспособленных и доказательства в облике ДНК[74] ставят людей не чуть ниже ангелов, как нас когда-то учили, а по сути, лишь немногим выше обезьян. Религиозные возражения против теории эволюции уже сами по себе о многом говорят. Эволюция вынуждает нас заново определить, что значит быть человеком. Люди – лишь часть единой непрерывной жизни. Мы тесно связаны со всеми ее проявлениями, от обезьян до кочанов капусты. И уникальность наша только в том, что в нас эта реальность, названная «жизнью», начала полностью осознавать саму себя.

Христиане больше не могут жить опровержением. Теизм нельзя назвать нравственно нейтральным, и мы можем лишь приветствовать его смерть. Вот истина, постепенно доходящая до нашего сознания. Мы начинаем подозревать, что избавление от теизма станет тем порогом, который нам придется переступить, чтобы выйти на новый уровень человечности и духовной зрелости. Кроме того, это снизит децибелы религиозного гнева и умерит негативное воздействие идеи о нашей развращенности, которую поддерживал теизм. Кому нужен Бог, требующий смерти божественного Сына, чтобы простить падшее человечество? Это портрет не Бога, а растлителя малолетних; радоваться надо смерти такого божества! Любой родитель, поступивший со своим ребенком так, как предположительно поступил Бог, тут же был бы назван безнравственным. Вот давайте и назовем теистического Бога безнравственным. По мне, так время. Выйти за пределы теизма, отделить наше понимание Иисуса от теистического понимания Бога – не только нравственный императив, но и единственный путь к будущему христианству любви. Представление об Иисусе как о воплощении теистического божества обречено. Нам следует идти дальше, к новым возможностям. И мы сможем – как только уйдем от теизма.

Мы понимаем и умом, и в глубине души: сверхъестественное понятие о Боге умерло, и религия, основанная на страхе и контроле, не устоит

Мне все равно, что сегодня происходит с официальными христианскими институтами. На мой взгляд, это просто предсмертные судороги. Церковь тратит силы впустую, проигрывая одно сражение за другим, будь то ее авторитет, Священное Писание, женщины, сексуальность, гомосексуальность – как показывает история, Церковь вообще очень мало обо всем этом знает. Именно гнев, тайный и явный двигатель официального христианства, раскрывает в полной мере причины его нынешнего состояния. Когда учреждение все время пытается защитить то, что защитить нельзя; когда оно отказывается от своей обязанности искать новые формы, чтобы донести свою истину до людей; когда оно предлагает им Иисуса, облеченного в древние мифы, противоречащие всему, что мы знаем о мире, или же не дает никакого Иисуса вообще; когда оно ставит единство выше правды, ясно одно: ему пора либо умереть, либо смело устремиться в новом направлении. Разумеется, выход должен быть.

Теперь я перейду к тому, чтобы предложить такой выход. Постараюсь сделать общий схематический набросок новой христологии, которая верно передает опыт Иисуса, избегая в то же время его традиционных толкований. И перед нами предстанет картина жизни, где человек открыт божественному началу, а священное не отделено от реальности, а выражает ее. Этот портрет я и называю «Иисусом для неверующих».

22 Иисус: крушение межплеменных границ

В той мере, в которой теистические религиозные системы выражают менталитет своего племени – а это относится к ним всем, – ни одна религия, в конечном счете, не служит на благо человечеству.

Когда еще ребенком я рос в Северной Каролине – штате между Виргинией на севере и Южной Каролиной на Юге, – то охотно поддерживал репутацию моего штата (и, следовательно, свою) как «холма надежды меж долин отчаянья» или «долины скромности среди тщеславных гор». Мне тогда и в голову не приходило, что эгоистическая гордость за родной штат была не чем иным, как очередным проявлением чисто человеческой формы самосохранения – групповой обособленности, или трайбализма. Люди по определению принадлежат к роду или племени. На заре самосознания трайбализм стал путем к выживанию. Мы приняли этот выбор и стали определять свою человечность в его рамках. Теистический Бог стал Богом племени.

Племенная ограниченность присутствует в человеческой жизни почти на каждом ее уровне, от международного до локального. Сегодня Соединенные Штаты – страна многонациональная, в ней много народов и культур. Тем не менее 11 сентября 2001 года, когда на страну напали террористы из другой страны и из другой культуры, все американцы сплотились в единый кулак и откликнулись как одно племя. Флаги реяли над домами и конторами даже там, где их в жизни не было. Они трепетали на машинах и велосипедах в тех же кампусах, где еще поколение тому назад, в дни войны во Вьетнаме, их открыто сжигали, а антиамериканизм был скорее правилом, чем исключением. «Боже, благослови Америку!» – пели на всех публичных мероприятиях, и не знаю, то ли молитва это была, то ли приказ. Нация в едином порыве была готова карать и убивать тех, кто посмел ее тронуть.

На международных спортивных соревнованиях, да на том же чемпионате мира по футболу, племенная ментальность стран-участниц видна во всей красе: лица и тела расцвечены под национальные флаги, страсти кипят. В Латинской Америке после поражения в матче порой даже полыхали войны! Трайбализм очевиден на уровне государств, но он есть и ниже. Преданность штату, соперничество регионов – все это воспламеняет межплеменные страсти. Да посмотрите бейсбол, «Янкиз» против «Сокс», и увидите, как далеко может зайти этот пыл! Студенческие состязания, куда более локальные, распаляют те же чувства – и те не только властвуют на стадионах, но и побуждают выпускников к благотворительности на высшем уровне: очень немногие из них способны избежать племенных «привязок» молодости. Вековые схватки университетов: Кембридж против Оксфорда, Гарвард против Йеля, Виргинский университет против Виргинского политеха, Северо-Каролинский против Дьюка, Техасский Остинский против Техасского A&M (и это лишь самые известные в мире) переполнены «племенной» риторикой. Один студент Виргинского университета, объясняя, почему на футбольном стадионе «политеховцев» искусственный газон, бросил: «Королева бала всю траву сожрала!»

Трайбализм заметен и в том, как мы представляем противников. Майка новозеландца: «Две любимые команды у меня: все, кто против австралийцев, и моя». Когда чувство племенной исключительности усиливается во время войны, пропаганда всегда склонна лишать врагов человеческого облика, стремясь вызвать к ним ненависть или заставить убивать их без угрызений совести. На войне убивают не людей – не детей, не мужей, не отцов. Убивают «гуннов», «гансов», «япошек», «узкоглазых», «вьетконговцев», мятежников, фанатиков, террористов… Нанкинскую резню в дни Второй мировой, массовое убийство в Сонгми во Вьетнаме, пытки в тюрьме Абу-Грейб в дни второй войны в Ираке не понять, не принимая во внимание племенной характер человечества. Трайбалистская ментальность до сих пор глубоко укоренена в каждом из нас. Жители Запада, по-прежнему подверженные предрассудкам, представляют все так, будто межплеменная война в Африке – нечто далекое от современности и цивилизации. И они забывают, что Западная Европа всегда была поделена между разными народами. В Англии властвовали англосаксонские племена; Франция была землей франков; Германию населяла коалиция германских племен, в особенности прусских; Венгрия – королевство гуннов… И едва ли не любой конфликт в мире проистекает из племенной истории. Во всех нас есть этот главный, доминирующий внутренний страх перед теми народами, что отличаются от нашего. Мы держимся с ними настороже, отвергаем их, атакуем, убиваем. Эта племенная традиция рождена менталитетом выживания, пустившим глубокие корни, и ее питает нечто, лежащее в самом сердце нашего небезопасного бытия. Мы все еще «люди племени», и в гораздо большей степени, чем мы готовы признать, все религии мира, включая христианство, возникли из трайбалистской ментальности и поддерживают ее. Все они – глубинные проявления племенного менталитета, который выражается в поклонении теистическому защитнику народа.

Действительность, однако, заключается в том, что чем больше мы скатываемся в трайбализм, тем более наша жизнь наполняется ненавистью и, как прямое следствие, тем менее человечными становимся мы сами. Во времена межплеменных конфликтов естественные инстинкты выживания берут верх и обрушиваются на наших врагов. Когда есть общий враг, наша ненависть неизменно направлена вовне. Создаются политические коалиции, усиливающие племенные страхи и указывающие на ненавистных противников. Гитлер пришел к власти, вновь пробудив скрытую враждебность немцев к евреям и сделав ее официальной политикой нацизма. В Америке политики нередко одерживали победы, играя на расовых или сексуальных страхах, объединяющих людей против видимого общего врага. Поражение врага – наше выживание. Победа врага – наша гибель. Племенные барьеры всегда поднимают ненависть, предубеждения и инстинкты самосохранения на новый уровень. Этот племенной менталитет, возможно, сыграл свою роль в нашей борьбе за жизнь в ходе эволюции, но если его не побороть, нам никогда не выйти на более высокий уровень гуманности.

Настоящим человеком не стать, если ты объят ненавистью ко всем, кто грозит твоему выживанию. В последние годы появление террористов-смертников сделало этот менталитет до ужаса очевидным. Полнота человечности всегда оказывается жертвой племенной потребности выжить и трайбалистского мышления, с незапамятных времен ставшего частью человеческой натуры. Но если цель Иисуса состояла и состоит в том, чтобы принести нам жизнь в избытке, нам следует понять: этой цели никогда не достичь, пока мы не отбросим наш племенной менталитет и племенные страхи. Видеть в Иисусе воплощение теистического божества, изначально бывшее Богом отдельного племени, – так проблему не решить. В каждой религиозной системе каждого народа, а также в их представлении о Боге своего племени слишком много того, что распаляет межплеменную вражду.

Ненависть между народами принижает человеческий облик своих жертв. В этом ее цель. Но она принижает и человечность тех, от кого исходит. Последнее осознают нечасто. В той мере, в которой теистические религиозные системы выражают менталитет своего племени, – а это относится к ним всем, – ни одна религия, в конечном счете, не служит на благо человечеству. Это верно и для Иисуса, облеченного властью теистической религии, и для любого другого.

Пропаганда всегда склонна лишать врагов человеческого облика

Этот племенной Бог Израиля все еще жил и здравствовал в еврейском мире I века нашей эры – в мире, где жил Иисус из Назарета. Поэтому кажется неизбежным, что Иисус, совершенный человек, противостал этому племенному менталитету. И в стремлении понять, что же такого было в Иисусе, отчего ученики поверили, будто в нем они встретили преображающее присутствие Бога, мы приходим к нашей первой задаче: выяснить, как он относился к племенному менталитету и как дал веление ученикам выйти за рамки национальных границ навстречу совершенной человечности, столь ярко просиявшей в его собственной жизни.

Племенные границы, которым противостоял Иисус, совпадали с чисто человеческой «линией разлома», сформировавшей еврейское мировоззрение. Евреи делили весь мир на «нас», то есть жителей их небольшой страны, – и «их», неевреев, язычников. Каждый еврей четко осознавал эту грань. Евреи были «избранным народом» Бога, тогда как язычники – нет. Евреи не сомневались, что им известна воля Бога, ибо сам Бог даровал им Тору на горе Синай и научил, как им жить и как ему правильно поклоняться. Угождать этому теистическому Богу – значило снискать его расположение, помощь и защиту, чему, собственно, и служили все племенные божества. У язычников, с другой стороны, не было ни Торы, ни законов, ни знания Божией воли. Поэтому их считали людьми нечистыми, необрезанными и не соблюдающими кашрут. Евреи не ели с язычниками. Евреи не вступали с язычниками в брак. Евреи старались даже не общаться с язычниками. Вот такие племенные границы отмечали жизнь евреев в дни Иисуса. Вопрос: как достичь совершенной человечности, если отвергать всех неевреев? Такая дилемма сложилась в еврейском мире I века нашей эры, и перед такой дилеммой оказался человек Иисус.

Наша задача в таком случае состоит в том, чтобы проследить в евангельской традиции отголоски той преобразующей силы, которую Иисус сделал явной и видимой. Эти отголоски, как мы вскоре обнаружим, образуют последовательный портрет, который указывает на власть, присутствовавшую в жизни Иисуса – власть, которую люди затем начали отождествлять с Богом.

Даже несмотря на то, что земная жизнь Иисуса закончилась около 30 года нашей эры, влияние его было таким, что Павел, творивший в начале 50-х годов, все еще мог выдвинуть притязание, настолько поразительное для того времени, что могло показаться посланием из космоса. Павел писал галатам, что в том опыте Христа, который люди имели рядом с Иисусом, все межплеменные барьеры рухнули! Во Христе нет ни «Иудея, ни Еллина», ни еврея, ни язычника (3:28). Спустя несколько лет, в Послании к Римлянам, Павлом двигало то же чувство, когда он говорил, что спасение пришло от Бога в человеке Иисусе и стало доступным «как Иудею, первому, так и Еллину» (1:16). Несколькими стихами ниже Павел добавляет: «Нет лицеприятия у Бога» (2:11). Еще ниже: «Ибо нет различия между Иудеем и Еллином: ведь Один и Тот же Господь всех, богатый для всех, призывающих Его» (10:12–13). Все это были поистине удивительные притязания. Сила Иисуса расширила племенные границы Павла и через него позволила последователям Иисуса охватить весь мир.

В Послании к Колоссянам Павел (или один из его учеников) снова указывает на ту же трансцендентную весть, обратившую племенную идентичность в ничто. «Итак, если вы были воздвигнуты со Христом, – пишет он, – нет Еллина и Иудея… варвара, Скифа, раба, свободного, но всё и во всех – Христос» (3:1, 11). Эти утверждения, если понять их до конца, все еще представляют собой мощное, даже непостижимое уму описание опыта Христа. Было нечто уникальное в этом Иисусе – уникальное и судьбоносное, – что дает нам оставить созданную за миллионы лет борьбы племенную идентичность, откликнуться на его призыв и подняться на совершенно новый уровень человечности. Это не портрет божества, сошедшего с небес спасти падший мир. Скорее это история о человеке, который призывает других к такой полноте и глубине бытия, что они могут оставить оборонительные рубежи, воздвигнутые ранее во имя примитивной потребности выжить. Это не что иное, как прорыв в человеческом сознании.

Евреи делили весь мир на «нас», то есть жителей их небольшой страны, – и «их», неевреев, язычников

Ту же тему можно встретить почти на каждой странице Нового Завета. Преобразующее чувство новой гуманности было самой сутью того, что люди обрели в Иисусе, и потому глубоко запечатлелось в их памяти об опыте общения с ним. В первом же из письменных Евангелий Марк рассказывает о человеке по имени Левий, еврее, который стал мытарем на службе у ненавистных язычников и тем самым поставил под угрозу и свою веру, и свою принадлежность к еврейскому народу. По всем стандартам иудаизма той эпохи он был нечистым, но Иисус призвал его переступить через этот барьер и стать его учеником (Мк 2:13–15). Левий отозвался на призыв. Это стало памятью о перемене, совершенной Иисусом.

Позже Марк недвусмысленно указывает: когда Иисус покинул еврейскую территорию, переправившись через Галилейское море, за ним следовала огромная толпа. Обратите внимание на описание этой толпы: «Многое множество из Галилеи, и из Иудеи, и из Иерусалима, и из Идумеи, и из-за Иордана, и из окрестностей Тира и Сидона» (3:7–8). Ряд этих областей, в особенности те, что были за Иорданом и в окрестностях Тира и Сидона, населяли язычники. Иисус обращает свою весть о примирении к «нечистым» язычникам и при этом призывает последователей выйти за рамки их племенных границ и испытать на себе значение нового и расширенного человечества, в котором не будет места ненависти, страху или клевете на другие народы. Не случайно в истории, к которой я уже обращался, Марк завершает Евангелие рассказом о солдате из язычников, который стоял у креста и первым истолковал значение смерти Иисуса. Бог в жизни Иисуса рассматривался как власть, которой можно было поделиться с другими, даже отличными от себя, не скрываясь в страхе за межплеменной ненавистью. Эта картина человеческой жизни далеко превосходила представление о жертве, которое позже исказит до неузнаваемости и образ Иисуса, и память о нем.

Матфей – по всем меркам наиболее «еврейский» из всех евангелистов и потому, по всей видимости, должен быть особенно чувствительным к межплеменным барьерам. Однако именно Матфей оборачивает свою историю Иисуса в некую пленку истолкований, стремясь вскрыть племенную ментальность и выйти за межплеменные барьеры. Матфей постоянно возвращается к этой теме, облекая в нее жизнь Иисуса от рождения до смерти и воскресения, и тем самым показывает, как Иисус превратил племенные границы из безусловной реальности, правящей жизнью людей, в простую условность. Далее он заявляет: все, что ограничивает нашу человечность и заставляет нас увязнуть в первобытной борьбе за выживание, не может и не должно уцелеть в свете опыта Иисуса.

Матфей начинает Евангелие историей о звезде, воссиявшей на небесах, чтобы объявить о рождении Иисуса. Свет этой звезды не ограничен национальными рубежами еврейского мира. Звезды, которые можно наблюдать в любой стране мира, – универсальный символ, доступный всем, и эта-то звезда, по словам Матфея, привлекла внимание волхвов. Преодолев все тревоги и страхи, вызванные межплеменными барьерами, эти язычники отправляются к месту, где, как утверждает Матфей, родился Иисус. В этом смысл его вступительной истории, и не следует упускать его из вида, воспринимая историю волхвов буквально. Перед нами не история о реальных людях, которые когда-то следовали за настоящей блуждающей звездой. Если мы не прочтем правильно эту вступительную историю, если мы не признаем, что волхвы – символ язычников, которых привлек к себе Иисус, то неизбежно упустим важнейший вывод Матфея, поскольку и завершающая история в его Евангелии отличается той же силой и выразительностью. В ней Матфей изображает воскресшего Христа на горной вершине в Галилее, где он обращается к группе учеников с единственными словами, которые Матфей приписывает послепасхальному Иисусу. Безусловно, такого рода последняя речь, по замыслу автора, должна была иметь особое значение. И что же это за слова? Та же весть, что когда-то привлекла язычников к еврейскому Иисусу, но уже обращенная в иную сторону. По утверждению Матфея, Иисус в последней речи призвал своих еврейских учеников идти в земли язычников: «Итак, идите, научите все народы… уча их соблюдать всё, что Я заповедал вам [как, например, «да любите друг друга, как Я возлюбил вас»]. И вот, Я с вами все дни до конца века» (Мф 28:19–20). Идите к язычникам, говорил он. Выйдите за пределы ваших страхов, идите к тем, кто отличается от вас, кого вы считаете нечистыми, и поделитесь с ними беспредельной любовью Божьей.

Миссионерский призыв, лежавший в основе не только этих стихов, но и христианства как такового, ставил целью вовсе не обращение язычников, как утверждало имперское христианство спустя века. Это не указание, смысл которого в том, чтобы заставить других смотреть на Бога твоими глазами. Скорее, это приглашение войти в опыт нового человечества, не знающего ни племенных границ, ни борьбы за выживание. Это требование поделиться со всеми людьми живительной силой любви, которая неизменно обогащает нашу жизнь и дает нам свободу выйти за границы безопасных убежищ. Вот чем был и остается опыт Иисуса.

У Луки та же тема: все едины, отбросьте покров племенных предрассудков, станьте совершенными людьми. Более того, она получает драматическое развитие. Лука, автор Евангелия, носящего его имя, а также Книги Деяний, создал повествование, в котором Иисус начинает свою жизнь и служение на окраине еврейского мира, в малозначительном селении Назарет, а затем совершает путешествие в самое сердце еврейского мира, в Иерусалим, чтобы охватить силой любви и этот город, и его фанатически религиозных и ограниченных жителей. У Луки ни Иисус, ни ученики так и не возвращаются в Галилею; скорее, он показывает нам, как этот вновь зародившийся универсализм расходится вплоть до самого сердца язычества, столицы всего нееврейского мира – города Рима, где рассказ Луки заканчивается.

Лука завершает Евангелие, напоминая читателям, что ученики Иисуса были свидетелями значения жизни Иисуса, прошедшего путь от страдания и смерти к воскресению с единственной целью – чтобы его весть провозглашалась «во всех народах, начиная с Иерусалима» (24:47). Идите за границы племени к человечеству, говорит он. Те же указания Иисус повторяет у Луки и в Книге Деяний: «Вы будете Моими свидетелями и в Иерусалиме, и во всей Иудее и Самарии, и до предела земли» (1:8). Пожалуйста, заметьте, что «предел земли» означает здесь языческие страны. По сути, он призывает выйти за рамки менталитета выживания, препятствующего подлинной человечности, и, переступив племенные границы, отправиться к тем, кого потребность в безопасности заставляет ненавидеть или считать нечистыми. В этом Иисусе есть нечто, стирающее все границы, зовущее за грань сложившихся систем, к новому человечеству, уже не огражденному защитными барьерами. Вот одно из важнейших измерений того, что мы имеем в виду, говоря о присутствии Бога в человеке Иисусе.

Наконец, когда Лука в той же Книге Деяний излагает историю о том, как Святой Дух излился на группу учеников, которые в страхе скрывались в горнице, пережитый смысл встречи с Иисусом обретает новое и драматическое подтверждение. В этом рассказе ученики Иисуса впервые уполномочены стать Церковью, Телом Христовым. В рассказе о Пятидесятнице присутствие Святого Духа позволило им переступить племенные границы, символом которых было различие в языках: они заговорили на тех языках, которые понимали их слушатели. Чтобы придать своей вести больший вес, Лука добавляет: среди этих слушателей были «Парфяне, и Мидяне, и Эламиты, и живущие в Месопотамии, в Иудее и Каппадокии, Понте и Асии, Фригии и Памфилии, в Египте и в частях Ливии, примыкающих к Киринее, и пришедшие из Рима, как Иудеи, так и прозелиты, Критяне и Арабы» (Деян 2:9–11). Учитывая уровень географических познаний в I веке нашей эры, перечень весьма внушителен, он охватывает территории от Ливии и Рима на западе, Грецию, земли арабов, персов и вавилонян вплоть до Месопотамии, расположенной в долине Тигра и Евфрата, в сердце современного Ирака.

Все эти истории из Нового Завета показывают: суть опыта Иисуса была в том, что он велел другим разрушить любые стены, воздвигнутые ради выживания, переступить границы племени, языка, убежищ, сотворенных страхом. Мы, утверждает хор библейских свидетелей, призваны перейти на совершенно иной уровень человечности, который откроет перед всеми значение жизни, а значит, и значение Бога. Этот дар и дал нам Иисус.

Когда мы начнем вникать в смысл Христа в том виде, в каком он отражен в Евангелиях, то увидим: их авторы стремились донести весть не о спасении грешников, не о восстановлении падших и не о том, что пора латать прорехи на укрытиях. Скорее, это весть призывала тех, кто ощутил присутствие Иисуса, передать другим всю полноту человечности, которую они встретили в нем, и обрести новую, всеохватную жизнь. Это был призыв рискнуть и выйти из-за бастионов, порожденных страхами и зыбкостью бытия, и заново осознать, что значит быть человеком.

Именно сила совершенной человечности Иисуса не только породила этот призыв, но и привлекла учеников к пониманию его смысла. Когда нашей человечности препятствует страх, когда мы прячемся за нами же выстроенными стенами, мы неизбежно вызываем конфликты между ориентированными на выживание людьми. Когда же нас призывают рискнуть всем, отдав свою любовь тем, кто отличается от нас, в стремлении расширить границы нашего бытия, мы начинаем совсем иначе представлять себе, что значит быть человеком. В совершенном человеке Иисусе мы видим, что единственный путь в жизнь Бога состоит в том, чтобы проникнуть в смысл нашей человечности во всей ее полноте. Вопреки тому, чему нас так часто учило христианство, «божественное» не значит «сверхчеловеческое». Скорее, «божественное» находит свое воплощение в полноте человечности, когда границы стираются, ненависть исчезает, и возникает новое творение.

Суть опыта Иисуса была в том, что он велел другим разрушить любые стены, воздвигнутые ради выживания

Поэтому единственный способ, которым я могу утверждать присутствие божественного Христа, – утверждение полноты человечности Иисуса, чья единственная в своем роде жизнь обладала таким совершенством, такой целостностью, что была открыта для сферы духа, которая, на мой взгляд, и есть то место, где человек входит в жизнь самого Бога. Мы вынуждены признать, что даже «божественный» – чисто человеческое слово, созданное, чтобы передать человеческий опыт.

В этом Иисусе я больше не вижу Бога в человеческом облике. На мой взгляд, это весьма несовершенное, теистическое понимание божественности, призванное удовлетворить узкоплеменные потребности в выживании. Скорее, я вижу в нем человека, открытого всему, чем является Бог, – жизни, любви и бытию. Это совершенно новое представление об Иисусе, но поскольку крах теизма и смерть сверхъестественного Бога становятся очевидными, оно может стать желанной альтернативой.

Итак, первый барьер, ограничивающий нашу человечность племенной идентичностью, убран. Иисус освобожден из плена узконациональной религии. Именно Иисус, совершенный человек, позволяет нам выйти за племенные границы, что так сильно препятствуют нашей человечности. «Иисус для неверующих» обретает зримый облик.

23 Иисус: подрыв предубеждений

Предубеждение во всех его формах – болезнь, которой отмечено каждое человеческое существо. Это способ выживания.

Племенная идентичность, со всеми ее ужасающими последствиями для истории человечества – вовсе не единственное орудие, которые недавно обретшие самосознание люди выработали во имя выживания. Самосознание сделало выживание основной целью, вокруг которой мы организовали всю нашу жизнь, и оно же повлияло на развитие наших племенных религий. Эгоистичная, сосредоточенная на выживании ментальность – универсальное проявление концентрации на себе, которой отмечен наш вид, но, вопреки утверждениям людей религиозных, это отнюдь не следствие падения или некоей врожденной порочности человеческой природы. Скорее, это реальность эволюционной борьбы, где выживает наиболее приспособленный. В самой нашей природе заложено стремление всеми доступными средствами взять верх над другими, победить наших противников и встать выше всех остальных. Вот почему предрассудки в нас так укоренились. Предубеждение во всех его формах – болезнь, которой отмечено каждое человеческое существо. Это способ выживания. Таким образом, в продолжение наших поисков, которые должны привести нас к более полному пониманию человечности, нам следует рассмотреть под микроскопом реальность, связанную с нашими предубеждениями. Подобно трайбализму, предубеждение – еще одна искажающая сила, которая препятствует нам стать совершенными людьми.

Предубеждение работает путем проекции в три этапа. Во-первых, найти жертву. Затем перенести на нее все свои недостатки, пороки и страхи, и реальные, и мнимые. В-третьих, отвергнуть того, на кого перенесли свои чувства. Теперь во всем виноваты не мы, а жертва. Это по вине евреев Царство Божие не пришло во всей полноте, утверждали когда-то христиане, – евреи заслужили их гнев, ибо отвергли весть о спасении и помешали христианской Церкви достичь своей цели и воцариться над миром. На Юг пришла Гражданская война – это вина чернокожих! Великая депрессия – происки коммунистов! Рушатся семьи – это все женщины, хотят себе побольше прав и власти! Распадаются браки – ну гляньте, сколько «гомосеков», это они во всем виноваты!

Любое предубеждение – всегда публичное заявление о недостатках, страхах и обидах тех, кто склонен к предрассудкам. Предубеждение – просто еще один способ получить преимущество в борьбе за выживание. Если нам удастся перенести на другого наши собственные недостатки, выместить на нем ненависть, которую, как кажется, мы питаем к себе самим, тогда мы даем себе право отвергнуть намеченную жертву. В этом и есть чувственная подоплека. Отвержение жертвы раздувает наше чувство собственной значимости, столь важное для людей, чья глубочайшая проблема в том, что либо их жизнь, либо их религия делают их беспомощными и отверженными.

Наши крупнейшие арены для предубеждений: раса, пол, сексуальная ориентация. Мне довелось быть не только свидетелем, но и участником тех революций, что ниспровергли каждое из этих предубеждений. Но теперь я ясно вижу: моя христианская вера с ее вестью о внешнем спасителе беспомощного падшего человечества на самом деле благословляла и оправдывала мое прежнее отношение к каждой из жертв. Опыт, который я получил, когда принял это, привел меня к совершенно новому пониманию того, кто есть Иисус. Теперь я вижу в нем не агрессивное божество, которое, придя нас спасать, лишь подтверждает наше падшее состояние и вынуждает искать все новые и новые жертвы, на которых мы можем выместить свою заниженную самооценку. Я вижу в нем того, кто призывает нас к новой человечности. Спасение – не утверждение нашей греховности, но расширение наших возможностей, позволяющее перейти на новый уровень сознания, далеко превосходящий любое чувство неполноценности.

Начну с расовых предрассудков. Мы уже затронули тему расизма в предыдущей главе о гневе, теперь посмотрим, как их по сей день оправдывает религия. Лучше всего сделать автобиографическое отступление: это предубеждение витало в самом воздухе, которым я дышал с детства. Я рос в сегрегированном мире американского Юга, где уже само по себе существование темнокожего населения, которое намеренно держали в невежестве и бедности, позволяло малообразованным белым вроде моих родных не чувствовать себя низшими существами. Как говорила моя родня: «Мы хоть не негры». (Тогда это слово еще использовалось в приличном обществе.) Люди с темным цветом кожи в тех кругах рассматривались, с одной стороны, как зависимые, по-детски наивные, неумелые и тупые, а с другой – как сильные, плодовитые и сексуально привлекательные. Люди как будто не замечали противоречий в соперничающих страхах и не признавали потребности найти жертву предрассудков, на которой играли оба этих предубеждения. Скорее так темнокожих звали, чтобы оправдать жестокое и бесчеловечное отношение к ним. Ведь если уверить себя, что уроженцы Африки от природы тупы и необучаемы, следующий логический вывод – властям не стоит тратить время, усилия или деньги, пытаясь преодолеть этот врожденный порок в заведомо низших существах. И сегрегированные школы с крайне низким уровнем образования для темнокожих детей казались чем-то правильным, уместным и вполне естественным. Язык переполняли выражения, вбивающие в ум расовый стереотип: черный – значит, глупый. Например, меня в свое время учили проверять, созрел ли арбуз: постучи, и «если будет пустой, как башка негритоса, можно есть». Человек, давший мне этот совет, говорил с такой легкостью, словно не чувствовал, что его слова только подпитывают убийственное предубеждение.

Спасение – не утверждение нашей греховности, но расширение наших возможностей

Во времена моего детства темнокожих часто обвиняли в том, что они зависимы и наивны. Это не только оправдывало отношение к ним как к детям, но и помогало белым почувствовать себя «взрослыми». Чернокожих рабов в Америке все время били, даже в зрелые годы. Им никогда не платили достаточно денег – какая тут независимость? За медный грош им приходилось всегда унижаться перед якобы превосходящими их белыми господами. Со временем борцы за равноправие черных не раз презрительно плевались в сторону «дяди Тома», не задумываясь над тем, что синдром «дяди Тома» просто давал черным выжить. Рабская, льстивая покорность, основная черта «дяди Тома», влекла темнокожих рабов с полей в дома угнетателей, где еда была лучше и где им было легче снискать расположение хозяев и хозяек.

Особо показателен был предрассудок о «ленивых и бестолковых черных». В детстве я не раз слышал расистские заявления, где эти прилагательные стояли рядом. В этих словах я увидел очередную проекцию, когда осознал, что именно белые европейцы звали рабов, которых вывезли из Африки, бестолковыми ленивцами, – и они же везли их в Америку пахать в полях, к чему сами не имели ни способностей, ни желания. Так кто в таком случае бестолковый ленивец? И как успешно темнокожие рабы служили для того, чтобы белые не осознали своих недостатков! Реальный смысл предубеждения, однако, неизменно так или иначе срывается с языка. В моем детстве, когда белому приходилось тяжко работать весь день, он часто бросал расхожую фразу: «Пахал, как ниггер!» Опять же, кто здесь ленив? Кто бестолковый? Предубеждение говорит гораздо больше о низкой самооценке того, кто ему подвержен, чем о самой жертве.

Еще один главный страх, еще один сильнейший источник беспокойства в сердце белого южанина имел сексуальную природу и вводил в игру вторую половину предвзятого определения, упомянутого выше. Темнокожих в южном фольклоре изображали полными животной страсти и обладающими высокой сексуальной потенцией. Трагедия Шекспира Отелло, хотя и созданная в другое время и в другом месте, затрагивала эту тему. Главное опасение белого южанина, последнее слово, неопровержимый аргумент почти во всех спорах о сегрегации, звучало так: «Вы что, хотите выдать дочку за негра?» На Юге я слышал эту фразу тысячи раз. В нашей стране браки не устраивают родители, и здесь кроется бессознательное допущение: если бы наши дочери могли выйти замуж за темнокожих, они бы так и поступили – ведь те лучше в постели, чего так опасались белые мужчины! Возможно, именно поэтому в южный кодекс галантности вошло убеждение: белые мужчины должны защищать белых женщин от сексуального осквернения черными. Большинство линчеваний, которым подвергали темнокожих на Юге, было связано с реальным или воображаемым насилием против белых женщин. Белая женщина, забеременевшая от темнокожего любовника, всегда могла защитить себя, вскричав: «Он меня изнасиловал!» – и обвинить любого, кого хотела, в том, что он – отец ребенка. Мысль о том, что белая женщина могла пойти на такое добровольно, была для белых мужчин совершенно непредставима. И к «виновнику», и даже просто к тому, кого подозревали в преступлении против чести белой женщины, тут же отряжали линчевателей – и это несмотря на тот общепризнанный факт, что белые мужчины регулярно (и притом безнаказанно) насиловали темнокожих женщин!

Никакая история расовых отношений не может игнорировать то, сколь глубоко в предрассудках южанина переплелись пол и раса. Страх белых перед «смешением рас» и «грязью полукровок» оправдался, – но только это белые насиловали темнокожих! Воспоминания последних изобилуют подобными эпизодами[75]. Из-за этой практики, почти повсеместной в дни рабства и сегрегации, в Америке почти не осталось людей, в чьих жилах течет только кровь их африканских предков. Белые мужчины пытались преодолеть собственное чувство неполноценности в сексе, угнетая темнокожих мужчин и насилуя темнокожих женщин. Иных насильников удалось выявить с помощью недавно полученных доказательств в виде ДНК: в их числе такие известные люди минувших веков, как Томас Джефферсон, третий президент США, и видные деятели недавних времен, как, например, ярый расист и сторонник сегрегации, сенатор от Южной Каролины, а затем губернатор этого штата Стром Термонд.

Если мы признаем, что предубеждение – часть свойственного людям синдрома выживания, к чему это нас приведет? Если мы одерживаем победу, ставя тем самым жертву в положение проигравшего, поможет ли эта победа преодолеть чувство неполноценности, из-за которой выживание и стало сутью сознающей себя человеческой жизни? Едва ли. Это всего лишь еще одно его проявление. И уж тем более не решает проблему выживания рассказ об Иисусе как о Боге, вошедшем в жизнь людей, чтобы спасти нас от саморазрушительной стороны нашего бытия. Напротив, эта история только подтверждает нашу хроническую неполноценность. Мы никогда не станем цельными людьми, отвергая или ненавидя других. Это-то и понял Иисус, но понял именно потому, что был человеком, а не потому, будто стал одним целым с некой внешней реальностью, которую мы нарекли «божественной».

Отойдем еще на шаг от сверхъестественной конструкции, столь долго искажавшей образ исторического Иисуса, снова взглянем на его человечность и выясним, как он относился к бесчеловечным расовым предрассудкам своего времени. В еврейском мире I века нашей эры были свои изгои и нечистые – самаритяне, евреи-полукровки, чью кровь испортили предки, сочетавшись браком с язычниками. Религиозные лидеры еще и видели в них еретиков, поскольку истинность их веры в Бога ставилась под вопрос наличием нееврейской (читай – языческой) крови в их жилах. Евреи так ненавидели самаритян, что, путешествуя из Галилеи в Иерусалим, переправлялись на восточный берег Иордана, шли вдоль него через пустыню, а затем снова пересекали Иордан с запада на восток, подходя к Иерусалиму с юга и тем избегая в пути нечистого воздуха Самарии. Кажется, такого рода предрассудки коренятся глубже всего и обладают великой силой.

Что думал об этом человек по имени Иисус? Достаточно заглянуть в Евангелия, и мы увидим, как именно он воспринимал и этот предрассудок, и другие бесчеловечные извращения своего времени. Из всех авторов Евангелий больше всего внимания реакции Иисуса на самаритян уделяет Лука, хотя Иоанн тоже отводит ей немало. Павел говорит, что во Христе «нет раба, ни свободного» (Гал 3:28), но ни разу не использует слов «Самария» или «самаритянин», как, впрочем, и Марк с Матфеем. Лука выражает свое отношение к проблеме вполне ясно. Только у него Иисус говорит, что евангельскую весть должны услышать и в Самарии (Деян 1:8); его свет должен озарить предрассудки, губящие нашу жизнь. Лука изображает отношение Иисуса к самаритянам в двух выразительных повествованиях.

Первый рассказ Луки (10:29–37) содержит притчу Иисуса, которую мы привыкли называть «Притчей о добром самаритянине» – название уже само по себе интересное, поскольку предполагает, что слова «добрый» и «самаритянин» обычно плохо вяжутся друг с другом. Тема притчи – религиозный долг и племенная исключительность[76]. Согласно Торе, наивысший религиозный долг – в сострадании к тем, кто нуждается в помощи. В ней же названы «нечистыми» язычники (и самаритяне), а также те, кто умер или кажется умершим. Притча Иисуса ставит двух представителей иудейской религии, священника и левита, в ситуацию, когда ритуальная чистота приходит в столкновение с состраданием. Суть истории в том, что оба утратили сострадание – как это часто имеет место в племенной религии, принижающей человеческий облик других людей. С другой стороны, самаритянин – полукровка, нечистый, еретик, у которого, по всей вероятности, никогда не было возможности изучать Тору, – не был заражен ни племенной, ни религиозной исключительностью. Он видел перед собой лишь человека, которому нужна помощь, и отдал ему свое время, заботу и средства.

Иисус говорит: подобно тому как нет никаких линий на песке, ограничивающих любовь и сострадание Бога, так и в жизни нашей не должно быть никаких границ в любви одного человека к другому. Это были радикальные слова. Это был вызов. Вы не можете быть людьми, говорил Иисус, и вместе с тем держаться за предрассудки. Предубеждение всегда подрывает подлинную человечность. С ним можно выжить, но с ним не стать человеком. Не сможете избежать этих пагубных сторон вашей скованной страхом природы, не выйдете за пределы этого страха, заставляющего вас превозноситься, унижая других, – значит, вам не стать истинными людьми. В этом весть Иисуса. Вот в чем спасение: Иисус зовет вас и дает вам силы отбросить прежние системы безопасности в виде племени и предрассудков и обрести новую, «не нацеленную на выживание», бескорыстную человечность. Вот тот дар, который может дать лишь подлинный человек, а не божество, что притворяется человеком. Это прозрение в полноту человеческого бытия, явленное в жизни Иисуса, позволило его современникам увидеть, что в нем присутствует Бог.

Вторая связанная с самаритянами история у Луки несет в себе тот же конечный смысл (Лк 17:11–19). Там говорится, как к Иисусу, проходившему между Самарией и Галилеей, подошли десять прокаженных, моля о милосердии. Проказа, кожное заболевание, телесная гниль, была настоящим бичом Ближнего Востока. Прокаженные считались изгоями, нечистыми, неприкасаемыми, их гнали в лепрозории, прочь от городов и сел. Иисус увидел прокаженных и ответил на их просьбу, отослав их к священникам: Тора требовала удостовериться, что те очищены от проказы, и лишь тогда могли вернуться к людям. Прокаженные повиновались приказу Иисуса и, согласно рассказу Луки, чудесным образом исцелились. Эти люди, отверженные миром, снова стали физически здоровыми. Девять из них так и не вернулись назад, спеша подтвердить свой новый статус. И лишь один, по словам Иисуса, увидев, что очистился, вернулся поблагодарить того, кто был источником и посредником его исцеления. Девять были, по-видимому, набожными евреями, а десятый человек оказался нечистым, полукровкой, еретиком, чужеземцем, самаритянином. Иисус сказал ему: «Встань, иди; вера твоя спасла тебя», – на мой взгляд, это значит: «Иди и будь собой!»

Самаритянин – полукровка, нечистый, еретик – не был заражен ни племенной, ни религиозной исключительностью

Иисус придавал смысл цельности и смотрел на суть нашей природы совершенно иначе. Он полагал, что человечность одного могла соприкоснуться с человечностью другого и дать тому силы преодолеть и страхи, и племенные системы охраны, и всевозможные предрассудки, и прочие границы, за которыми люди ищут иллюзорную безопасность. Не только он один мог это сделать. Призыв Бога, явившего себя в Иисусе, совершенном человеке, сделал смысл человечности даром для всех. Именно поэтому в человеке по имени Иисус люди видели то, что называли Богом. Его человечность открыла его жизнь для всего, что означает слово «Бог». Кто бы ни встретил Иисуса, они испытали это новое качество жизни. Они видели эту жизнь, чувствовали ее, притязали на нее. Именно этого Иисуса мы ищем, и нам ни к чему толкования I века. Это большая разница.

Иоанн в своем Евангелии объединил отношение к самаритянам и отношение к женщинам – и показал, как люди-эгоисты, желающие только выжить, справляются с травмой самосознания и страхом собственной неполноценности. Общее предубеждение против самаритян есть и у Иоанна. Он приводит историю, где некто из толпы евреев бросает Иисусу: «Не правильно ли мы сказали, что Ты – Самарянин, и бес в Тебе?» (8:48). Самаритянин, да еще и одержимый – заведомое оскорбление. Но еще раньше Иоанн привел рассказ о самаритянке: о персонаже, в патриархальном обществе тех лет вдвойне неполноценном. Вот о чем эта история (Ин 4:7–42, в пересказе).

Самаритянка пришла к колодцу за водой. Иисус, сидевший один у колодца, попросил у нее напиться. Ее поразило вопиющее нарушением обычаев: он, еврей, просит воду у самаритянки! (Тут Иоанн прерывает основную сюжетную линию, чтобы удостовериться, что его читатели понимают, сколь неприличным было такое поведение.) Иисус продолжал сознательно нарушать культурный запрет и вел беседу. Знай ты, кто перед тобой, сказал Иисус, сама попросила бы в дар «воды живой». В еврейском мире «живая вода» всегда служила синонимом для Святого Духа, которого, прежде всего, считали подателем жизни[77]. Женщина, все еще скованная буквализмом, ответила, что Иисус никак не мог дать ей воду. «Тебе и зачерпнуть нечем, и колодец глубок», – сказала она, и затем сравнила Иисуса – не в его пользу – со своим предком Иаковом, который ископал этот колодец.

Тогда Иисус вернулся к более глубокому значению воды как духовной или жизненной силы. Вода в колодце утоляет жажду лишь на время, но та возвращается, сказал он. Стремление выжить – как жажда: его алчешь бесконечно, каждый день, но, как ни старайся, окончательного успеха не добиться. Конечность и смертность – часть нашей сути. Тоска по цельности похожа на желание утолить жажду раз и навсегда. Вода, которую должен был дать Иисус, по его словам, нарушит бесконечный цикл человеческих поисков власти, успеха, всего того, что приносит лишь временную победу, и тогда он предложит людям источник воды, «текущей в жизнь вечную». Женщина, желая такого дара, но все еще понимая его слова на самом буквальном уровне, попросила дать ей эту «живую воду» – и тем облегчить ей жизнь, ведь ей уже никогда не придется ходить за водой к колодцу. Иисус поддержал и разговор, и надежды женщины, сказав ей: «Иди, позови мужа твоего и приходи сюда», – видимо, подразумевая, что после этого она получит то, о чем просила.

В этом месте рассказа женщина была вынуждена признать неудачу своих собственных поисков полноты человеческого существования. «У меня нет мужа», – ответила она. Тогда Иисус, по словам Иоанна, открыл ей глаза на зыбкость ее положения: «Было у тебя пять мужей, – сказал он, – и тот, который у тебя теперь, тебе не муж». Пораженная тем, что этот незнакомец так глубоко заглянул в ее душу, самаритянка решила призвать на помощь Бога. Она спросила, следует ли поклоняться Богу на священной горе самаритян или же в Иерусалимском Храме, где, по мнению евреев, пребывал Бог. Иисус перевел разговор в другое русло и сказал: истинное поклонение не связано ни с местом, ни с формой, но с жизнью в Духе, где обретается цельность и выявляется истина. Женщина снова сменила тему, перейдя к идее пришествия Мессии. Это был чисто теистический образ: Мессия в ее сознании был сверхъестественной фигурой, сошедшей с небес ее спасти. У Иоанна Иисус назвал себя Мессией, но дал и новое определение «Мессии» как того, кто зовет жить в единстве, в цельности и в полной мере, – это совсем иное, нежели просто «спаситель».

В этом эпизоде Иисус снова выступил против предрассудков, но на сей раз его (и наше) внимание обращено на женщин. Женщины, половина человеческого рода, во времена Иисуса были в глазах мужчин едва ли не движимым имуществом. Иудаизм поддерживал это представление: согласно Книге Бытия, Бог сотворил женщину лишь как помощницу для ее господина-мужчины (Быт 2:18). Позже, в Десяти заповедях, основываясь все на том же представлении о второсортности женщин, их по сути объявили собственностью: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, [ни поля его,] ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, [ни всякого скота его,] ничего, что у ближнего твоего» (Исх 20:17). А поскольку женщина определялась как собственность, появился смысл в многоженстве: у любого мужчины могло быть столько жен и скота, сколько он мог был содержать.

Вся история человечества – непрестанная война полов. Порой мужчины даже распоряжались жизнью женщин. Во времена Иисуса еврей мог развестись с женой, просто сказав ей в присутствии свидетелей: «Я развожусь с тобой». А женщина не могла избежать уз брака, каким бы жестоким ни был ее муж, ибо не имела почти никаких человеческих прав. В иных культурах женское начало обесценили до такой степени, что поощряли вдов сжигать себя на погребальных кострах мужей – женщина в таких обществах имела ценность лишь как жена своего мужа. У других народов женщинам бинтовали ноги, чтобы не сбежали. Были и такие культуры, где девочкам насильно проводили обрезание, лишая их любого удовольствия от интимной близости и пресекая всякие попытки уйти из-под власти мужчин, которым позже доставались их тела. В христианской истории мужья совершенно свободно избивали жен, а женщины должны были клясться мужьям в покорности как часть христианского свадебного обряда и в XX, и даже в XXI веке. Каковы же мотивы для столь негуманного отношения, до сих пор пронизывающего нашу культуру?

Лишенные власти женщины выживали благодаря своей прелести и способности удовлетворить мужчину в сексе – и тем обеспечивали себе хотя бы малую долю безопасности. Почти во всей истории Запада женщин низвели до положения людей второго сорта, а христианская Церковь подтверждала такое определение, как вдохновленное и предписанное самим Богом. Во многих странах, веками, они не имели права учиться, им не позволялось ни владеть собственностью, ни выражать свою волю через голосование. Все эти ограничения налагались, чтобы подчеркнуть их низший статус. Женщины слабее мужчин, меньше их, и потому были низведены до состояния детской зависимости, отвечая той извечной потребности в выживании, что движет мужчиной. В самой сути отношений в обществе мужчина удовлетворял свою потребность в выживании, уверяя, будто приниженное положение женщины – замысел Бога в творении. А если женщина возражала, она тем самым бунтовала против самого Бога.

Как и в любых других отношениях во имя выживания, проблема в том, что истинным человеком не стать, если достигаешь власти, унижая другого. Сексизм – еще один предрассудок, лишающий человечности. Он делает женщину жертвой, приписывая ей неполноценность. Мы поймем это, если найдем время задуматься. Но Иисус понял нечто большее: он осознал, что такие предрассудки искажают и мужчину, умаляя его собственную человечность. Тот, кто смотрит на другого как на ущербное существо, сам делается ущербным. Никто не может возвыситься за чужой счет. Это просто не работает.

Однако христианская Церковь с ее Богом Отцом, судя по всему, считает иначе. Взывая к имени сверхъестественного теистического божества-вторженца, что смотрит на людей как на падшие (и уже потому второсортные) существа, Церковь оправдывает мужское поведение. Если христианский Бог Отец видит в людях сломленные, падшие, греховные, неполноценные, слабые, зависимые и по-детски наивные создания, коим нужна защита и спасение от Бога, так что удивляться женоненавистническому отношению мужчин-христиан, считающих, будто подражают самой природе Бога, видя в женщинах сломленные, падшие, греховные, неполноценные, слабые, зависимые, по-детски наивные создания, которым, и это самое главное, явно нужна мужская защита и спасение? Тем не менее такое поведение, ставшее частью многих религиозных систем, никогда не приводит к цельности ни мужчин, ни женщин, и подрывает глубинные основы понимания Бога, данного нам в Иисусе из Назарета.

И снова нам придется соскоблить образ Иисуса как посланного с небес спасителя и взглянуть на отголоски его поступков, так живо свидетельствующих о его подлинной человеческой личности. Он вовлек самаритянку у колодца в разговор о богословии, природе Бога, литургии и надлежащем способе поклонения Богу. Так он явил уважение, вернул ей чувство собственного достоинства и позвал ее к новому осознанию того, что такое быть человеком.

Тот, кто смотрит на другого как на ущербное существо, сам делается ущербным

Другие евангельские рассказы подтверждают этот революционный и вместе с тем в высшей степени человечный портрет. Евангелие от Луки, например, приводит историю о том, как Иисус посетил дом двух сестер, Марфы и Марии (10:38–42). Евангелие от Иоанна уточняет, что эти сестры жили в селении Вифания под Иерусалимом (12:1). В присутствии Иисуса как почетного гостя Марфа – судя по всему, старшая из сестер – взяла на себя типичную роль, отведенную женщине обществом, и принялась суетиться на кухне, готовя еду. Мария, с другой стороны, вышла за пределы того, что от нее ожидалось как от женщины, и приняла на себя роль ученицы, возможно, даже слушательницы раввинской школы, сев у ног одаренного учителя и осмелившись предположить, будто способна перенять его знания. Марфа, ощутив недовольство, которое, похоже, всегда присутствует в людях несвободных, вошла в комнату и потребовала от Иисуса велением своим вернуть Марию к «женским» делам, на кухню. По словам Луки, Иисус отклонил ее просьбу, сначала утешив Марфу (пойманную в ловушку связанных с ее ролью ожиданий), а потом поддержал выбор Марии: она «благую долю избрала, которая не отнимется у нее». Это поразительная история о том, как предписанные образцы поведения рушатся под влиянием призыва заново переосмыслить, что значит быть и женщиной, и человеком.

Евангелия говорят нам еще об одном случае, когда Иисус проигнорировал религиозные и социальные устои во имя цельности и человеколюбия: у него были ученицы. Марк, Матфей и Лука все фиксируют эту истину. Такое «несексистское» понимание Иисуса вызывало немалые трудности для возглавляемой мужчинами христианской Церкви, исторически имевшей мало понятия о том, в чем состояла блистательная свобода детей Божиих. Лидеры Церкви во всей истории Запада властью своей возвышались, угнетая женскую половину рода человеческого. Но наличие у Иисуса учениц глубоко запечатлелось в библейской истории. Ученицы не особо заметны, пока Евангелия не подходят к последним событиям в жизни Иисуса – его смерти и воскресению. Тогда женщины вдруг становятся не только видимой, но и жизненно важной частью повествования, возможно, потому, что, как говорит Марк, во время ареста Иисуса, все ученики, «оставив Его, бежали» (14:50). Только в сцене Распятия Марк сообщает читателям, что женщины следовали за Иисусом с самого начала его общественного служения, придя вместе с ним из Галилеи в Иерусалим. Затем Марк называет имена этих женщин: «Мария Магдалина, и Мария, мать Иакова Меньшего и Иосита, и Саломия» (15:40).

Матфей добавляет свое свидетельство о присутствии женщин: «И много женщин смотрело издали [на распятие]. Они последовали за Иисусом из Галилеи, служа Ему». Он также перечисляет их: «Мария Магдалина и Мария, мать Иакова и Иосифа, и мать [неназванная] сыновей Зеведеевых» (27:55, 56). Лука описывает скорбящих при кресте так: «Стояли же поодаль все знавшие Его, и женщины, последовавшие за Ним из Галилеи, видели это» (23:49). Один только Лука упомянул этих женщин раньше, когда говорил о галилейском этапе служения Иисуса. По его словам, то были состоятельные женщины, «служившие им [в некоторых вариантах “ему”] своим имением» (Лк 8:3). Лука приводит их имена: Мария, называемая Магдалиной (пожалуйста, обратите внимание, не из Магдалы!), Иоанна, Сусанна и многие другие.

Те же самые женщины, которые помогали Иисусу в его служении и заботились о его теле после смерти, играют главные роли в драме Воскресения у всех четырех евангелистов. Кроме того, в каждом пасхальном рассказе Магдалина или упоминается первой, что указывает на ее более высокий статус (Мк 16:1; Мф 28:1 и Лк 24:10), или оказывается единственной из скорбящих и первой свидетельницей Воскресения (Ин 20:1). Нет сомнения, что Магдалина стояла во главе учениц, подобно тому, как Петр возглавлял учеников. Становится очевидным: традиционный образ Иисуса, странствующего по Галилее в сопровождении двенадцати апостолов, с библейской точки зрения просто неверен. В течение всего служения у него были и ученики, и ученицы, известные нам по именам. Картина поразительная для I века, однако она вполне согласуется с пониманием Иисуса как совершенного человека, сломавшего все барьеры и границы на пути к полноте человеческого бытия.

Люди многие века задумывались над тем, какими были подлинные отношения между Иисусом и Магдалиной. Была ли она его спутницей? Женой? Возлюбленной? У нас не хватает данных, чтобы с уверенностью принять любую из этих теорий. Однако, по моему убеждению, есть веские доводы в пользу того, что Иисус и Магдалина были мужем и женой. Я уже постарался изложить эти доводы в предыдущей книге[78] и не стану повторять их здесь. Для моих целей сейчас важно другое – показать, что Иисус действовал, исходя из полноты человеческой свободы, раскрывая перед нами жизнь, не связанную человеческими потребностями в выживании и не разделяющую ни одно из предубеждений, превозносящих одних за счет умаления других. Вот где следует искать божественное, а не в том Боге, который в лице Иисуса сходит с небес на человеческую арену как пришелец свыше. Сила Иисуса – сила человеческой цельности, которая открывает людям дорогу, зовет их выйти из-за оборонительных рубежей, всегда скрывающих за собой чувство неполноценности, к полноте человечности, и дает им на это силы. Присутствие Бога в Иисусе из Назарета не познать сквозь разные теории Боговоплощения, ибо все они – не более чем попытки на человеческом языке объяснить действительность, для которой у нас нет слов. Встреча с божественным происходит, когда человечность становится столь глубокой и цельной, что мы видим перед собой беззащитного и бессильного, способного к полной самоотдаче. В этот-то момент человек по имени Иисус открывает нам глаза на все, что значит слово «Бог», и позволяет увидеть, что такое Бог.

Этот Иисус не может и далее оставаться в плену более позднего церковного образа надмирного теистического божества, пришедшего, чтобы спасти падшее человечество. В божественном спасении нет никакого спасения. Скорее, спасение означает призыв к цельности, радость единения с Богом и с самим собой. Спасение свыше может повлечь за собой благодарность, но не цельность. По этой же причине взгляд на Иисуса как на воплощение небесного надмирного божества не может быть последним словом в оценке значения опыта Иисуса. Я верю, что мы обретаем спасение в совершенном человеке Иисусе, который показывает нам, какой может быть человеческая жизнь, свободная от племенных границ, предубеждений, сексизма и страха. Такая жизнь неизбежно зовет других войти в это обетование, а через него они смогут испытать реальность Бога.

Тот портрет Иисуса, который я стремлюсь описать, проще всего увидеть на страницах Библии в четвертом Евангелии. Однако этот божественный Иисус будет скрыт от наших глаз, если мы будем читать текст Иоанна как очередное подтверждение традиционного мифа об Иисусе – о сошедшем на землю божестве, принявшем человеческий облик. Именно так люди склонны толковать образ, начертанный Иоанном, – буквально, а не на основе опыта. Но мы не постигаем человеческое через божественное – скорее, наоборот, через человеческое мы постигаем божественное.

Прежде чем мы сможем увидеть Иисуса как совершенного человека, придется сломать старые стереотипы. Именно через полноту человеческой жизни нам открывается значение слова «Бог». Именно такой смысл пронизывает все Евангелие от Иоанна, когда он пишет: «Сын, кого хочет, животворит» (5:21). Отголоски той же темы звучат в словах Иоанна: «Ибо, как Отец имеет жизнь в Самом Себе, так дал Он и Сыну иметь жизнь в Самом Себе» (5:26); «Если бы вы знали меня, вы знали бы моего Отца также» (8:19); «Видящий Меня видит Пославшего Меня» (12:45); «Кто Меня увидел, увидел Отца» (14:9); и, наконец, «Как возлюбил Меня Отец, и Я вас возлюбил: пребудьте в любви Моей» (15:9). В этих пассажах содержится утверждение о том, что Иисус – то же, что и Бог, ведь в полноте его человечности мы можем испытать на себе, что значит жить вне барьеров нашего эволюционного прошлого и подняться к человечности, исполненной Духом, открытой для источника жизни и любви и для «Основы бытия»[79], как определял Бога Пауль Тиллих.

Это впечатляющий портрет – видение того, что значит жить полной жизнью, любить беспредельно и быть всем, чем каждый из нас предназначен быть. Мы обретаем этот дар в Иисусе, он становится для нас дверью в то, что люди зовут «божественным». Это я и имею в виду, называя Иисуса Господом. Христианская жизнь для меня – путь через Иисуса в жизнь Бога. Именно жизнь человека по имени Иисус дает мне увидеть Бога как глубинную суть этой жизни. Жить «во Христе» – значит стать тем, чем должна быть наша жизнь. Это то, что Павел назвал «новым творением», в котором все вещи, включая и наше понимание смысла человеческого существования, станут новыми. Таким образом, Иисус становится откровением Бога и даже носителем всего того, что мы вкладываем в понятие «Бог». Вот тот Иисус, которому я хочу служить, Иисус, которого я называю Господом, Иисус, который влечет меня и манит за собой.

24 Иисус: слом религиозных барьеров

Быть христианином не обязательно значит быть религиозным; это значит быть цельным. Иисус – живой образ такой целостности и потому в своей совершенной человечности он служит для меня окончательным проявлением Бога.

Еще одно средство, к которому прибег наш вид, чтобы справиться с тревогой, рожденной самосознанием, – это возникновение и развитие религии. Людям довольно трудно выйти за рамки базовых потребностей выживания и увидеть религию в этом свете, но даже самый поверхностный взгляд показывает: религия по своей сути – компенсаторная деятельность человека.

Люди бессильные обычно справляются с парализующим их страхом довольно любопытными способами. Они уверяют себя в том, что при всей своей слабости они находятся под властью всемогущего Бога, готового встать на их защиту. Затем они проецируют конечный смысл и цель своего бытия на это внешнее по отношению к миру существо, созданное ими самими как способ избежать страха перед очевидной бессмысленностью жизни. Наконец, у них зарождается надежда, что смертность, которой, как они теперь сознают, отмечена их жизнь, не есть нечто окончательное и бесповоротное, по мере того как они обнаруживают в том же вечном Боге свойство бесконечности, способное преодолеть быстротечность их собственных жизней. Из этих трех способов возникло большинство известных нам религиозных систем, предлагающих утешительные ответы на вполне конкретные тревоги, ставшие следствием травмы самосознания как реальности человеческой жизни.

Лишь признав, что такова природа любой религии, мы наконец начнем понимать иррациональные притязания, регулярно исходящие от религиозных учреждений. Уверенность в том, что ты обладаешь конечной истиной, дает чувство комфорта. Вот почему у религиозных систем вошло в привычку делать вид, будто они говорят от имени Бога и уже в силу этого спорить с ними нельзя. По той же самой причине любая религиозная система настоятельно изгоняет или даже убивает несогласных, глуша любые альтернативные голоса.

Я уже отмечал в главе 20 и повторю здесь: ни одна религиозная система человечества никогда не искала истину; она всегда в первую очередь искала безопасность. И религию следует понимать как еще одно средство приспособления, сознательно созданное людьми во имя чувства безопасности в крайне опасном мире.

Понимание того, что значит быть наделенным самосознанием человеческим существом, требует огромного мужества. Нелегко жить с чувством невыносимой тревоги, которой отмечена человеческая жизнь. Поэтому-то мы почти неизбежно религиозны. Религия удовлетворяет самую отчаянную, хроническую потребность нашей души и прочно удерживает в своей хватке нашу жизнь. Однако самовнушение не имеет ничего общего с реальностью. Факт: религия в ее традиционном виде никогда не могла обеспечить подлинную безопасность. Она давала лишь ее иллюзию. Религия по большей части и правда служила «опиумом для народа»[80]. Именно потому предложить видение Иисуса для неверующих – значит дать им возможность создать альтернативный путь к святости.

Поистине захватывающее исследование – рассмотреть отношение Иисуса к религии и системе веры, взлелеявшей его собственную жизнь. Он раз за разом ломал религиозные барьеры, стремясь призвать людей к новой человечности и даже ввести их в присутствие Бога, столь очевидное в полноте его собственной человеческой природы. Все, что налагает на людей ограничения, все, что учит их ненавидеть, отвергать или унижать других, не может исходить от Бога. Именно об этом Иисус говорил тысячью способов. Именно поэтому он представлял такую угрозу для религиозных лидеров своего времени.

Самый ранний евангельский портрет Иисуса – портрет проникнутой Богом, но вместе с тем полностью человеческой жизни. Иисус довольно свободно относился к обеспечивавшим безопасность религиозным нормам. Для него Бог не был частью системы безопасности. Бог был связан со смыслом человеческого бытия. Именно Бог позволял ему при необходимости отложить в сторону религиозные заповеди, если те препятствовали поискам человеческой цельности. Иисус был ориентирован на жизнь, говорят нам его последователи. Большая часть его учения носила праздничный, радостный характер. Он часто посещал пирушки и званые обеды. В нем была тяга к жизни. Теперь я рассмотрю его отношение к религии в том виде, как оно отражено в Евангелиях. Это поистине увлекательно.

Иудаизм учил Иисуса: моральные законы окончательны, и если ты их нарушаешь, то должен понести предписанное наказание, чтобы гнев Бога не пал на всю общину. Такой менталитет рождает чувство внешней праведности и склонность к яростному осуждению и ведет к появлению в общине людей, считающих себя проводниками Божьей воли. Однако он не может ни вызвать любовь, ни сделать жизнь богаче. Как же Иисус справляется с этим менталитетом? Достаточно прочитать Евангелия, чтобы понять: он расширяет его границы, переступает религиозные барьеры и призывает других за собой.

Религия по большей части и правда служила «опиумом для народа»

Начну с истории женщины, пойманной в прелюбодеянии, встречающейся только у Иоанна (8:1–11)[81]. Книжники и фарисеи, полиция нравов того времени, выволокли ее из постели возлюбленного. Они знали Закон и хорошо помнили, чему учил их Моисей. По их суждению, требованиям морали необходимо было подчиняться, чтобы вся община не впала в нравственную анархию и не навлекла на себя гнев Бога. Им были известны библейские рассказы, говорившие именно о таких последствиях. Их умы были заражены все тем же представлением о мстительном теистическом Боге, для которого суд, воздаяние и наказание были основными отличительными чертами. Эта женщина, бесспорно, виновна: ее застали на месте преступления. Если они сейчас же ее не осудят, то, по их убеждению, теистический Бог непременно запишет в своей книге напротив их имен: «Он [или она] не соблюли Закон, избавив прелюбодейку от заслуженной кары».

Возможно, в их сердцах еще таилось нечто вроде зависти: если ей удастся выйти сухой из воды, то почему они не вольны распутничать? Почему они вынуждены строго следовать нормам? Они хотели получить воздаяние за свою праведность и вполне могли страдать от того, что Пауль Тиллих называл «местью со стороны исключенных возможностей»[82]. Чувство свободы, присущее Иисусу, приверженцам религиозного порядка всегда казалось пугающим. «Если мы должны следовать требованиям морали, то, Бог свидетель, она должна тоже!» – так рассуждали они. И виновную привели к Иисусу. Наказанием ей должно было стать побиение камнями, благо камней в этом крошечном уголке Земли хватало, – подбери да брось, к тому же ни в каком особом месте казни не было нужды.

Однако Иисус у Иоанна реагирует совсем не так, как ожидали религиозные лидеры. Понимая, что морализаторство и страсть к осуждению лишь разделяют, Иисус защитил женщину от обвинителей. Он поднял моральную планку, оспаривая право любого из обвинителей женщины быть ее судьями. То же самое остается верным и сегодня. Многие ли из нас способны поставить себя на место другого человека или понять конкретные мотивы его поведения? Каким потребностям, сознательным и бессознательным, отвечают обличительные мысли и поступки? Из какого внутреннего источника они проистекают? «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень», – говорит Иисус. И впрямь, действительно ли праведники стали таковыми потому, что никогда не нарушали моральных законов? Или же потому, что подавили в себе способность любить? А может быть, просто потому, что их никогда не ловили с поличным? Если обвинители публично побьют женщину камнями, сделает ли это их более совершенными, полноценными людьми, или, напротив, только умалит их человечность, сделав еще более жестокими, склонными к ненависти и отвержению, способными на бесчеловечные поступки? Страсть к морализаторству и внешней праведности в конечном счете никогда не ведут ни к любви, ни к новой жизни, а лишь к законничеству и религиозному контролю. Поиски человечности – не то же самое, что поиски религии.

Иисус всегда ставил человечность над законами религии, обращая закон во всех его проявлениях к более высокой цели. В другом примере он бросает вызов религиозным уставам, связанным со служением теистическому божеству, давшему свыше заповеди людям. Однажды в субботу, говорит Марк, ученики проходили через поля пшеницы (2:23–28). Проголодавшись, они сорвали несколько колосков. Сторонники теистической религии контроля тут же осудили учеников за нарушение закона Божьего. Они делали то, что не должно делать в субботу, заявили моралисты[83]. Иисус ответил, сославшись на прецедент, в котором царь Давид съел ритуальные «хлебы предложения», предназначенные только для священников. Эти хлебы дозволялось есть лишь в самых крайних случаях – например, если голод грозил всем смертью. И затем, в одном из своих самых впечатляющих высказываний, что опрокидывали религиозные приоритеты с ног на голову, Иисус объявил: любые религиозные законы, даже те, что относятся к заповеданному иудеям соблюдению дня субботнего, перестают быть нравственными, если не служат сохранению нашей жизни. Вот единственная цель всей религии, утверждал он. Человек не создан для субботы, напротив, законы субботы были созданы, чтобы облегчить жизнь людей. Если законы не обогащают человеческую жизнь, то во имя этой жизни их можно и нужно обойти. Поразительный религиозный сдвиг в понимании власти, традиции и закона! Вопреки тому, чему тысячи лет учила религия, конечная ее цель, по мнению Иисуса, не в угождении сверхъестественному божеству, якобы живущему за пределами мира, но скорее в том, чтобы поддержать жизнь людей. Когда эти две тенденции входят в противоречие, человеческие потребности неизменно берут верх над законом. Это было глубочайшим прозрением, преображающим символом нового сознания, знаком того, что Иисус считал человеческую жизнь местом встречи с Богом. В тот момент Бог как будто покинул небеса, где царил над миром в качестве авторитарного родителя, и стал осознаваться как присутствие, явленное в самой сути нашей жизни.

Марк проводит ту же идею в следующей истории об Иисусе (3:1–6), где снова представляет его в день субботний в синагоге – на сей раз он встречает там человека с иссохшей, возможно, парализованной рукой. Болезнь была явно хронической и не опасной для жизни, и ради нее святость субботы нарушать не дозволялось. Реакция Иисуса в общих чертах такова: если в день субботний разрешается делать добро и предотвращать зло, не дав ему продлиться хотя бы на день, так следует ли ему повременить с исцелением? Другими словами, справедливо и уместно ли откладывать благое дело или нет? Жизнь конечна, и добрый поступок, отложенный на день, означает, что этот день в жизни человека потерян. Марк говорит, что Иисус, разгневанный тем, как религия чинит жизни вред и увеличивает страдания, тут же исцелил больного в день субботний, на что религиозные власти отреагировали крайне враждебно. Чего еще можно было ожидать, если их власти угрожал человек, не соблюдавший их религиозные правила, специально созданные для удержания людей в узде? Сама их власть ставилась под сомнение тем, кто как будто утверждал, что законы, призванные заслужить милость Бога на небесах, могли утратить силу. И что в итоге? Анархия? Ведь эти правила были необходимы, чтобы держать жизнь во власти религии. Позволь религиозные вожди бросить им вызов, их религиозному авторитету пришел бы конец.

Иисус всегда ставил человечность над законами религии

Неудивительно, что эти сторонники божества-контролера наряду с политическими властями тайно замыслили устранить эту угрозу закону, порядку и прежде всего их собственному положению. Как Церковь, так и государство всегда ищут способ установить порядок в падшем и неуправляемом мире. Иисус, с другой стороны, полагал, что извечная потребность править жизнью при помощи религиозных законов – не что иное, как попытка увековечить человеческую неполноценность. Авторитарная религия способна лишь контролировать вред, держа в узде опасные человеческие наклонности. Иисус рассматривал человеческую ситуацию совсем по-иному – как путь от ограничений и правил к цельности. Он призывал людей выйти за рамки правил, оборонительных систем, племенных границ, предубеждений и даже самой религии, чтобы охватить все богатство жизни. Это поистине уникальный подход к жизни и к религии. Именно поэтому Иисус так поразительно отличался от остальных, как если бы пришел из другого человеческого измерения, и по той же причине его последователи со временем стали видеть Бога как часть его личности.

Еще одна характерная черта почти каждой религиозной системы – определение ритуальной чистоты и объяснение того, что делает людей чистыми и нечистыми. В Торе масса ссылок на запрет прикасаться к женщине в период менструации (см.: Лев 12:1–8 и 15:19–30). Во многих древних религиозных системах – и иудейская религия тут не была исключением – женщина в такие дни считалась нечистой. Ее считали вместилищем скверны и на период месячных изгоняли как потенциальную угрозу для благополучия всего племени. Каждый месяц на несколько дней она оказывалась под бременем навязанного культурой стыда. Религия часто поступает так с людьми.

На этом фоне мы читаем в Евангелии от Марка историю женщины, страдавшей постоянным, а не периодическим кровотечением. В системе ценностей той культуры это означало, что она была все время нечиста. Она обращалась к лекарям, но напрасно. Она ненавидела себя, считала себя проклятой, а с таким восприятием себя – какая тут человечность? Ее боялись и презирали. И вот, собрав всю свою силу воли, должно быть, огромную, она решила покинуть стены тюрьмы, наложенной на нее религией, разыскать Иисуса, о котором она уже слышала, и дотронуться до него. Должно быть, у нее почему-то возникло чувство, что он ее не осудит и поможет пробить барьеры, подавлявшие ее человечность. Она надеялась, это ее исцелит. Как сообщает Марк, прикосновение действительно ее исцелило, а Иисус ощутил, как из него вышла сила.

Марк продолжает. Иисус обернулся и спросил: «Кто прикоснулся к Моим одеждам?» Ученики рассмеялись, сказав, что в такой толпе его толкают постоянно, однако Иисус возразил: прикосновение было намеренным. Женщина, почувствовав, что с нею произошло, и осознав, что исцелилась, трепеща от страха, приблизилась к Иисусу и призналась, что это она сознательно дотронулась до него. В Торе говорилось, что подобное прикосновение делало Иисуса нечистым, а законы о чистоте требовали, чтобы он в течение предписанного числа дней совершал ритуальное очищение. Когда женщина опустилась на колени перед Иисусом, зная, что осквернила его, она боялась, что ее снова осудят из-за религиозных правил и законов о чистоте.

Так или иначе, она поведала Иисусу свою историю, и он ответил с любовью и лаской. Подозреваю, он даже прикоснулся к ней еще раз, поднял с земли и обратился к ней с глубочайшими словами: «Дочь Моя! Вера твоя спасла тебя». Означали ли эти слова о вере, что она верила в правильные вещи? Разумеется, нет. Это была ее вера в то, что любовь может освободить ее, освободит и сделает иной. Это была ее вера в божественную исцеляющую силу, перетекающую от одного человека к другому. Иисус, по словам Марка, отослал ее с миром, с вновь обретенным чувством цельности.

Вот и еще одно проникновение в убеждение Иисуса: чтобы стать совершенным человеком, нужно выйти за пределы оберегающей религии. Так он и поступал всегда. И потому, как видится мне, люди пришли к убеждению, что встретили в Иисусе нечто большее, чем просто человека. Им еще не приходилось сталкиваться ни с чем подобным, и они стали отождествлять его с Богом. Человечность, столь свободная и цельная, в их глазах принадлежала другому измерению. А поскольку они помещали Бога выше неба, то решили, что и Иисус, должно быть, пришел свыше. А на самом деле божественное начало всегда исходит снизу, от земли. Бог не спускался с заоблачных высот, чтобы войти в жизнь людей. Напротив, человеческая жизнь, развиваясь, достигла такой цельности, что в ней стали видеть проявление Бога и назвали божественным. Именно таким был опыт Иисуса.

Религия внешнего сверхъестественного Бога всегда достигает власти и удерживает ее, сначала указывая на изгоев, а затем принимая меры, чтобы их нечистое присутствие не оскверняло цитадели святости. Изгой обычно определялся как человек, отличный от тебя. Страх добавляет и другие определения: отвратительный, ужасный, заразный, проклятый Богом. Такие суждения обычно основаны на невежестве. В той культуре, к которой принадлежал Иисус, роль изгоев отводилась так называемым прокаженным. Книга Левит требовала, чтобы все прокаженные носили на себе знаки, по которым их можно было сразу опознать, чтобы их нечистое присутствие не оскверняло остальных. Они должны были ходить в рваной одежде, с растрепанными волосами, чтобы люди признавали в них тех, кого следует избегать. Прокаженные должны были прикрывать верхнюю губу и постоянно выкрикивать: «Нечист! Нечист!» (Лев 13:45). Они были в буквальном смысле слова отлучены от общества и жили за пределами лагеря или городских стен. Закон также описывал ритуалы, через которые должны были пройти прокаженные, чтобы их признали чистыми; и лишь после их выполнения они могли снова вернуться в общество (Лев 14:2–3). Тем более поразительно то, что авторы Евангелий говорят о встречах Иисуса с больными проказой.

Чтобы стать совершенным человеком, нужно выйти за пределы оберегающей религии

Марк первым описывает такую встречу (1:40–45). Прокаженный подходит к Иисусу, как следует из текста, движимый предчувствием, что тот может его исцелить. «Если Ты хочешь, можешь меня очистить», – говорит он. Иисус, по словам Марка, в ответ касается прокаженного. Это весьма упрощенное, заниженное описание сильного и глубоко личного жеста. Уже само по себе открытое прикосновение к прокаженному должно было не только вызвать шок в толпе, но и сотрясти стены организованной религии, вся власть которой основывалась на способности отделять «чистых», достойных принятия, от «нечистых», требовавших очищения. «Хочу, очистись», – передает Марк слова Иисуса. Поступок Иисуса здесь вполне согласуется с портретом в других евангельских текстах, где Иисус нарушает религиозные правила в пользу жизни и исцеления. Можете ли вы представить, что значило человеческое прикосновение для того, кто считался в буквальном смысле слова неприкасаемым? Оно возвращает к жизни и утверждает человечность. Невежество отступает перед лицом человечности, не признающей никаких перегородок, ведущих к исключению. Такую человечность явил Иисус, и она привела к совершенно новому пониманию божественного.

Моральное осуждение не способствует жизни – это делает только любовь, выходящая за границы осуждения, такая, как любовь Иисуса. Страх перед тем, чего мы не понимаем, воздвигает на пути жизни барьеры, и так неоднократно делала религия, стремясь угодить надмирному божеству и снискать его расположение. Последующие поколения тех, кто заявлял о себе как о последователях Иисуса, называя себя «Телом Христовым», до сих пор раз за разом искажают самую его суть в прошлом и настоящем, лишь бы удовлетворить нужды запуганных людей и авторитарных учреждений.

Кто же они – «прокаженные» и «нечистые» в христианской истории? У них было много обликов. Сперва это были язычники, которые, откликнувшись на весть Иисуса, стремились примкнуть к христианскому движению, в то время еще бывшему по преимуществу еврейским. Павел отстаивал включение в Церковь язычников. Петр настаивал на том, что те должны сначала выполнить ряд предварительных религиозных условий, и только тогда им откроется путь к Иисусу. И Петр, как нам говорят, в конце концов прозрел.

История обращения Петра к тому, что Бог един для всех, приводится в Книге Деяний (10:1–48). Сидя на кровле в середине дня, Петр увидел в видении «некий сосуд, вроде большой скатерти», спускающийся с небес, на котором были разложены все животные, которых Тора объявляла нечистыми. Голос с неба сказал Петру: «Встань, Петр, заколи и ешь». Петр ответил, что он – еврей, неукоснительно соблюдающий кашрут, и никогда в жизни не ел ничего нечистого. Тогда голос с неба снова обратился к нему: «Что Бог очистил, ты не объявляй нечистым». Петр встал, отправился в дом язычника по имени Корнилий и окрестил его. После этого, по словам Луки, Петр своими глазами видел, как Святой Дух сошел на язычников. Это был судьбоносный момент, который Петр истолковал в следующих словах: «Поистине я убеждаюсь, что Бог нелицеприятен». Снова и снова Иисус ломает барьеры и возводит людей на новые уровни сознания, даже через своих учеников. Иисус, выходящий за пределы порожденных страхом оберегающих систем, чтобы создать новую жизнь, – вот сердце евангельского портрета.

Еще один барьер рушится в более ранней истории из Книги Деяний (8:26–40), когда диакон Филипп окрестил эфиопского евнуха. Этот человек был двойной угрозой религиозным правилам того времени: он был мало того что нечистым язычником, так еще и кастратом, что делало его вдвойне неприемлемым. В Законе Моисеевом написано: «У кого раздавлены ятра или отрезан детородный член, тот не может войти в общество Господне» (Втор 23:1). Обратите внимание: в данном тексте нет никаких оговорок или двусмысленности. Это то, что люди, цитирующие Библию в защиту своих предрассудков, обычно называют «ясным и непреложным словом Божьим». Смысл этих слов для учеников был совершенно очевиден. Тем не менее Филипп открыто пренебрег законом и окрестил кастрированного евнуха, снова бросив вызов религиозным правилам от имени более высокой человечности – поступок, к которому привело то, что он понял значение Иисуса.

Другие барьеры, которыми из страха окружали себя последователи Иисуса на протяжении всей истории, также обречены были со временем пасть. В каждом новом поколении ученики Иисуса боролись против своего же менталитета выживания. Можно даже рассматривать христианскую историю как непрестанное сражение между религиозными правилами вчерашнего дня и свободой, постоянно проистекающей от Иисуса из Назарета. Хотя жертвы в течение веков меняли облик, барьеры, препятствовавшие признанию их полной человечности, преодолевались снова и снова. Тут можно было бы привести истории умственно больных людей, афроамериканцев, евреев, левшей, гомосексуалистов и лесбиянок. Всем им пришлось ощутить на себе жало религиозного отвержения, но каждая из этих преград со временем пала перед лицом той власти, которую люди испытали в Иисусе. Бог – не небесный судья. Бог – жизненная сила, расширяющая границы человечества изнутри, пока оно не станет свободным от любых барьеров. Вот Бог, открывшийся в полноте человечности Иисуса. Вот новое определение Бога, смещающее фокус нашего восприятия с внешней силы на нечто в самом сердце жизни. Бытие этого Бога призывает нас быть самими собой, его жизнь призывает нас жить, любовь к нему призывает нас любить. Иисус жил жизнью Бога. Поэтому мы провозглашаем, что в его жизни мы встретились с самим Источником жизни. В его любви мы встретились с самим Источником любви. В его отваге, позволившей ему быть полностью человеком, мы встретились с самой Основой бытия. Вот тот опыт, для передачи которого возникло слово «воплощение». Это не доктрина, которой следует верить, а присутствие, постигаемое на опыте.

Не кто иной, как Дитрих Бонхеффер, первым придумал фразу «христианство без религии»[84]. По словам Бонхеффера, когда человечество «достигнет совершеннолетия», то есть разовьет в себе способность отказаться от внешнего сверхъестественного Бога-Отца теистической религии, тогда и забрезжит новая заря в человеческом сознании. Слишком долго теистический Бог делал нас слепыми к Богу жизни, любви и бытия, рожденного из самого сердца человеческой жизни – и именно он представляет собой всю глубину и конечный смысл опыта Иисуса.

Вот так Христос призвал меня за пределы любых барьеров, сковавших нашу человечность и ее потенциал. Иисус божествен не потому, что через его жизнь в наш мир вошел надмирный Бог, как то утверждала традиционная христология. Нет, он божествен потому, что его человечность и его сознание отличались такой полнотой и цельностью, что он смог стать проводником смысла Бога и открыть людям глаза на высшее измерение жизни, любви и бытия, которое мы и называем Богом.

Вот основание для христологии будущего. Быть христианином, опять же по словам Бонхеффера, не обязательно значит быть религиозным; это значит быть цельным. Иисус – живой образ такой целостности, и потому в своей совершенной человечности он служит для меня окончательным проявлением Бога.

25 Крест: наш образ любви Божьей

Мир, похоже, всегда почтительно отходит в сторону, а воды расступаются перед теми, кто знает, куда лежит их путь.

Совершая смелый поступок, от смелости не дрожишь.

Прежде чем я смогу завершить новый портрет Иисуса за гранью религии – по крайней мере, в ее традиционном понимании, – я должен снова вернуться к кульминационному моменту, находящемуся в центре всей христианской истории. Каково подлинное значение Креста на Голгофе? Почему, как поется в наших гимнах, мы находим место, чтобы «встать» вблизи него, или видим в нем свою «славу»?[85] В чем смысл Креста и как его понимать? Очевидно, что прежний взгляд на Крест как на место, где была уплачена цена за наше падение, не соответствует истине. Оно лишь поощряет чувство вины, оправдывает потребность в божественном наказании и подпитывает скрытый садомазохизм, державшийся с таким упорством много веков. Традиционное понимание Креста Христова утратило силу на любом уровне. Я уже отмечал: благодарность за спасение не обернется цельностью натуры, и те непрестанные изъявления благодарности, которые, как кажется, поощряет история Креста, могут привести только к слабости и детской зависимости. От нас требуют превозносить в литургиях величие Бога, в то же время смирившись с убожеством человеческого существования и ценой, заплаченной за спасение «столь жалкого человека, как я». Но едва ли возможно прочесть историю Иисуса, не рассматривая Крест как момент наивысшего откровения. И возникает настоятельная потребность выйти за рамки устаревших объяснений и попытаться выделить тот опыт, который люди обрели с Распятым. Именно этот опыт, как я полагаю, вдохновил рассказы о Воскресении и оказал влияние на формирование христианской евхаристии. Задача такого истолкования требует избавиться от представления о теистическом божестве, которому Иисус, как говорили, был послушен до смерти, – и выявить ту преображающую жизнь силу, которая была в Распятом. Это наша последняя задач а.

Крест представлен в Евангелиях неизбежной судьбой Иисуса. По словам их авторов, он был распят по предсказаниям пророков. Темой Креста стало исполнение пророчеств через слабость. Как мы видели, Распятие Иисуса толковали сквозь призму таких образов иудаизма: Пасха, Судный день, «Раб» Второисаии, ответивший на зло любовью, и «Царь-пастырь» Второзахарии, преданный в руки продающих и покупающих животных в Храме в предвестие грядущего «Дня Господня». Наша цель не в том, чтобы толковать их как буквальные события истории, но в том, чтобы выяснить, что именно в опыте Иисуса привело к такого рода толкованиям его насильственной смерти через распятие. Позвольте мне восстановить всю драму, достигшую апогея на Кресте.

Думаю, мы можем быть уверены: между Иисусом и его ближайшими последователями была самая тесная связь. Они общались близко. Ученики слушали учение Иисуса, чувствовали, как он влияет на них, видели, как его воспринимают другие. Окружающие нередко подвергали сомнению право и полномочия Иисуса поступать так, как поступал он, однако сами их вопросы свидетельствовали о присутствии в нем чего-то подлинного, резко выделявшего его среди остальных. Евангелия передают эту реакцию в таких стихах, как: «Откуда у Него это? И что это за премудрость дана Ему?.. Не Он ли плотник, сын Марии?» (Мк 6:2–3); «И изумлялись учению Его, ибо учил Он их, как власть имеющий, а не как книжники» (Мк 1:22); «Народ же, увидев [исцеление расслабленного]… прославил Бога, давшего такую власть людям» (Мф. 9:8); «Однажды, когда Он учил народ в храме… приступили первосвященники и книжники со старейшинами и сказали Ему так: скажи нам, какою властью Ты это делаешь, или кто Он, давший Тебе эту власть?» (Лк 20:1–2). Сила, бывшая в нем, и то действие, которое он оказывал и на своих последователей, и на остальных – все это было неизбежной частью присутствия Иисуса, с которой ученики свыкались медленно и постепенно за дни, недели, месяцы, а возможно, даже за годы общения с ним.

Крест представлен в Евангелиях неизбежной судьбой Иисуса

У учеников также имелась возможность жить внутри отношений Иисуса и Бога. Это им тоже предстояло пропустить через себя. Он называл Бога «Авва», «Отец» – теплое, близкое слово. Они часто видели, как он молился. Возможно, они даже слышали, как он толкует отрывки из Священного Писания и пытались его осмыслить. Своей любовью Иисус сделал любящими их, и ученики это ощутили. Он призвал их переступить через межплеменные барьеры, отделявшие евреев от язычников, и сам подавал тому пример, как с сирофиникиянкой (Мк 7:24–30) и римским центурионом (Лк 7:1–10). Они знали: он не разделял предрассудки евреев против самаритян, женщин, детей… Все это делало учеников мудрее, глубже душой, нравилось им это или нет. Иисус постоянно говорил с ними о Царстве Божьем, готовом ворваться в историю человечества. По крайней мере эта тема его учения осталась в их памяти главной. Возможно, ученики почувствовали, что в некотором роде сама его жизнь была признаком прихода этого Царства. Они думали не только о значении слов «Царство Божье», но и о том, как с ним была связана жизнь Иисуса.

Ученики видели в Иисусе редкую цельность характера. Он всегда имел мужество при любых обстоятельствах оставаться самим собой. В их памяти об Иисусе сохранился образ свободной личности, не определявшейся ни его друзьями, ни его врагами. Такая свобода выглядела привлекательной и, как я подозреваю, сами ученики очень хотели ею обладать.

Еще Иисус, по-видимому, казался людям «настоящим». Он жил в том, что Пауль Тиллих называл «вечным сейчас»[86]. Он увлекал настолько, что стоило кому-то оказаться с ним рядом, и казалось, будто время и впрямь остановилось. С кем бы ни сталкивался Иисус, будь то богатый юноша или женщина у колодца, он, по рассказам учеников, приглашал их в некую «силу вечности». Само его присутствие бросало вызов человеческой иерархии ценностей, в которой разным людям приписывалось разное значение. Похоже, Иисус видел в каждом потенциально цельную личность, бесконечно ценную. И те, кто встречали его на пути, уже не оставались прежними – их горизонты становились намного шире.

В мировоззрении той эпохи, когда болезни и недуги считались проявлением божественной немилости и кары, Иисуса помнили как целителя, который принимал больных, прикасался к ним, омывал их раны – «следы» божественного гнева. Помнили, что он позволил дотронуться до себя блуднице, которая омыла его ноги своими слезами и отерла своими волосами (Лк 7:36–50). Безнравственность этой женщины, с точки зрения религиозных лидеров, была признаком ее бунта против путей Бога. Действия Иисуса снова и снова бросали вызов такому определению безнравственности. Он принял в число ближайших учеников мытаря, которого считали нечистым из-за связи с угнетавшими евреев язычниками (Мк 2:13–14). Если даже этот человек, использовавший свое сомнительное положение, чтобы увеличить страдания своего же порабощенного народа, был сочтен достойным, то ясно: никакая жизнь в глазах Иисуса не утратила возможности преобразиться. Иисус с любовью приветствовал беспомощных детей, которых его ученики хотели прогнать. Такие проявления великодушия происходили на глазах учеников и заставляли их мыслить – они завораживали, привлекали, а порой даже отталкивали их от Иисуса. Однако любое действие Иисуса неизменно вызывало у них вопросы, поскольку вынуждало их пересмотреть систему ценностей. Жизнь с Иисусом, наверное, напоминала жизнь внутри вечно меняющегося калейдоскопа.

Как бы Иисус на самом деле ни воспринимал Бога, реальность Бога со всей силой заявляла о своем присутствии в его жизни. В его учении Бог сравнивается с множеством самых обычных, подчас даже прозаических символов: Бог – отец, встретивший с распростертыми объятиями вернувшегося домой блудного сына (Лк 15:11–32), пастух, ушедший на поиски заблудшей овцы (Лк 15:3–7), или женщина, старательно подметавшая пол, пока не нашла потерянную монету (Лк 15:8–10). Бог, которого, судя по всему, знал Иисус, принимал всех такими, какие они есть (Мф 11:28). Те, кто ищет путь к Богу, могут шуметь, как докучливая вдова, которая не переставала стучать до тех пор, пока все ее просьбы не были удовлетворены (Лк 18:1–8). Но они могут походить и на тех, кто в тайниках сердец хранит прощение, полное столь беспредельной доброты, что оно простирается в вечность (Ин 8:1–11). Его ученики, должно быть, принимали участие во всех этих событиях.

Тем, кто его знал, Иисус казался столь неординарным, что это побудило их приписать ему власть над силами, перед которыми большинство людей чувствовали себя беспомощными. Должно быть, по этой причине в ту эпоху, когда чудеса казались чем-то заурядным, вокруг него стали складываться разного рода сверхъестественные легенды. Возможно, окружавшие Иисуса люди так привыкли постоянно утолять свой духовный голод из его глубинных тайников, что стали воображать себе массы людей на великом духовном пире, где еды всегда было больше, чем они могли съесть или переварить, сколь бы огромной ни была толпа (Мк 6:35–44; Мф 14:13–21; Лк 9:10–17; Ин 6:1–14).

Ученики также видели в Иисусе человека с особой миссией. Они не были уверены, в чем именно та заключалась, однако ее реальность не вызывала никаких сомнений. Мир, похоже, всегда почтительно отходит в сторону, а воды расступаются перед теми, кто знает, куда лежит их путь. Идея, что его «час» еще не пришел или что он наконец настал во время Распятия – примечание, нередко сопровождающее евангельские тексты (Мк 14:41; Мф 26:45; Лк 22:53; Ин 2:4). Этот особый «час» так или иначе связывался в умах последователей с тем, что у древних евреев называлось «Днем Господним». Данная связь только усиливала мистическое восприятие Иисуса и со временем привела к тому, что с его именем стали связываться мессианские ожидания, обнаруживаемые во многих местах еврейских Священных Писаний. Совершенно ясно: Иерусалим влек Иисуса, как магнит, и его «час» должен был наступить именно в Святом городе. В некотором роде основные темы, вокруг которых вращались воспоминания о нем, такие как его «час», «День Господень» и сам Иерусалим, были неразрывно связаны в сознании Иисуса. А само его присутствие было исполнено и очарования, и тайны.

Все эти темы объединило Распятие Иисуса в Иерусалиме. Это было и самым ранним, и вместе с тем самым сокрушительным воспоминанием, жесточайшим ударом по надеждам последователей. Его смерть, казалось им в порыве глубокого горя, была не чем иным, как кратким и решительным «нет», произнесенным Богом как приговор его жизни. Мессия не мог умереть. Евреи никогда не думали, будто Мессия может умереть. И когда Иисуса казнили, любые ассоциации между Иисусом и обетованным Мессией рассыпались в прах, и, по-видимому, навсегда. Иисус, всегда стойко противостоявший духовной иерархии, умер – и притом позорной смертью: Тора называла «проклятым» того, кто был повешен на дереве (Втор 21:23). Религиозные лидеры оказались победителями, а Иисус – проигравшим. Ученикам Иисуса пришлось смириться с этими, казалось бы, неизбежными выводами. Раз Иисус был мертв, то, по-видимому, Бог Отец на небесах не счел нужным его спасти. Ученикам оставалось лишь предположить, что Иисус ошибался, возможно, был введен в заблуждение, а раз он оказался не прав, то, значит, и они тоже. «Нас обманули», «мы заблуждались», «мы сами виноваты», – такими словами пришлось им себя корить.

Но такого объяснения не хватало. Внутренний конфликт в учениках никуда не исчез. Реальность смерти Иисуса по-прежнему противоречила реальности их жизни рядом с ним. Как Бог мог сказать «нет» вести Иисуса, несущей лишь любовь и прощение? Как Бог мог проклясть того, чья жизнь переступала любые границы и усиливала человеческое начало во всех Божьих творениях? Как Иисус мог быть силой жизни в самом глубинном смысле этого слова – и не быть при этом исполнителем воли Божьей? Возможно ли отдать другим свою жизнь и любовь так свободно – и в то же время быть виновным в преступлении, караемом смертной казнью? Картина никак не складывалась, и ничто не могло разрешиться. Смятение и душевная мука, вызванные Распятием у учеников, были жестоки и нескончаемы.

Этот неразрешенный конфликт – одна из причин, по которой я считаю, что между Распятием, опытом, вызвавшим его, и Воскресением, опытом, в котором он наконец нашел свое разрешение, прошло довольно много времени, а «три дня» – просто литургический символ. Иные части евангельской истории, как уже отмечалось, предполагают, что пасхальное преображение отделено от муки Распятия большим временным промежутком (Лк 24; Деян 1, 2; Ин 21). Для тех, кто изучает циклы горя, в этих пассажах – свидетельства, позволяющие установить, что ученики скорбели где-то полгода, а может, и год после Распятия[87].

То, что мы видим в Евангелиях, написанных по крайней мере спустя два, а возможно, даже три поколения после трагедии Распятия, – способ разрешить этот конфликт. Смерти Иисуса придали цель. По словам Павла, то была смерть «за грехи наши» и «по Писаниям». Слова, предположительно, произнесенные Иисусом на кресте, из крика богооставленности («Боже Мой, Боже Мой! Зачем оставил Ты Меня?»), который есть только у Марка (15:34) и Матфея (27:46), превратились у Луки в выражение победы и триумфа в последних словах Иисуса: «Отче, в руки Твои предаю дух Мой» (23:46), а у Иоанна – в намек на новое творение, когда Иисус объявляет: «Совершилось» (Ин 19:30), обыгрывая историю из Книги Бытия, в которой творение завершено и наступил навеки день седьмой (Быт 2:1).

Как Бог мог сказать «нет» вести Иисуса, несущей лишь любовь и прощение? Как мог проклясть того, чья жизнь переступала любые границы?

Уже много времени спустя после Распятия смерть Иисуса стали уподоблять смерти пасхального агнца, и тогда же ее начали соотносить с жертвенным ягненком Йом-Киппура, чья смерть понималась как выкуп, требуемый Богом, чтобы восстановить разрушенное творение, а кровь – как цена, уплаченная за падение. В связи Иисуса с пасхальным агнцем, как считалось, была сокрушена сила смерти, а в его связи с ягненком Йом-Киппура обреталось искупление. Его гибель, осмысленная, наконец, через эти символические толкования, теперь обладала властью разодрать завесу в Храме, отделявшую Святое место, где могли находиться люди, от Святая Святых, где предположительно пребывал только один Бог (Мк 15:38; Мф 27:51; Лк 23:45). Вот лишь некоторые из символов, превративших смерть Иисуса из нестерпимой трагедии в сознательный акт искупления.

Все это развитие понимания Иисуса шло в русле повсеместного теистического представления о Боге. Этот Бог, живший выше неба, был оскорблен человеческим непослушанием и требовал наказания и воздаяния. Когда же наказание оказалось большим, чем способна вынести падшая человеческая суть, преодоление греховности и восстановление единства с Богом стало исключительной прерогативой одного лишь Бога. И Бог в своей бесконечной милости вошел в историю в лице человека по имени Иисус посредством чудесного рождения. Бог доказал присутствие божественной силы в жизни Иисуса, дав ему способность совершать то, что мог совершать только Бог: прощать грешников, исцелять болезни, преодолевать пороки падшего мира, управлять силами природы в качестве их творца, стоять на грани между жизнью и смертью, воскрешать мертвых, выйти из гробницы, в которой его пытались удержать, чудесным образом вознестись на небо, чтобы завершить свое путешествие туда и обратно и представить Богу искупленное творение и искупленное человечество. Сначала этот способ рассказать историю Иисуса был намечен в Евангелиях, затем закрепился и стал догмой в символах веры, а еще позже – в доктринах и таинствах Церкви. Но любые объяснения всегда основываются на мировоззрении, в условиях которого сформировались. Едва оно умирает, умирают и они. Если опыт встречи с Богом в Иисусе и далее будут отождествлять с объяснением, основанным на взглядах I века на Бога, небо и чудеса, оно также неизбежно умрет. Вот с чем мы сталкиваемся сегодня, и именно поэтому так необходимо освободить Иисуса от оков религиозных взглядов вчерашнего дня, предложив портрет «Иисуса для неверующих».

Поставим вопрос иначе: что именно опыт Иисуса говорит нам о жизни, о Боге, о цели, о вечном стремлении к единству и о том, что значит единение с Богом? Только если мы сумеем ответить на данный вопрос, Крест сможет стать для нас приемлемым символом вместо знака теистического божества, садиста по натуре, который потребовал принести в жертву собственного сына в уплату за грех. Когда такие богословские представления проникают в наши литургии, они способствуют человеческой деградации и подпитывают собой фетиши, созданные христианами вокруг искупительной силы крови, пролитой Иисусом. Эта внешняя структура – с ее языком жертвоприношения, оскорбительным образом карающего Бога и характеристикой человеческой жизни как падшей, греховной и сломленной, способной лишь молить о милосердии, – доказала свою несостоятельность, и теперь ее нужно демонтировать. Именно это мы и попытались сделать на страницах данной книги. Многих беспокоит то, что когда это здание снесут, на его месте не останется ничего. Если это так, нам следует честно это признать и смириться с тем фактом, что христианство умерло и началась история постхристианского мира.

Однако я, верующий христианин XXI века, с этим не согласен. Моя задача не в том, чтобы искусственно вдохнуть жизнь в символы вчерашнего дня. Они этого не стоят, да и не способны к дыханию. Моя задача – проникнуть в тот опыт, который породил эти ныне устаревшие и умирающие символы, затем найти слова, соответствующие моему мировоззрению, и передать всю силу опыта Иисуса. Естественно, я не могу сделать это на все времена: это уже совершили апостолы, и не мне с ними состязаться. Я могу лишь сделать это для своего времени.

Я не могу объяснить, что такое Бог и каков он, – впрочем, этого не может никто, хотя веками мы притворялись, будто делаем именно это через наши символы веры и доктрины. Реальность Бога не изложить в определениях. Ее можно лишь пережить на опыте, причем следует признать: даже опыт может оказаться не чем иным, как иллюзией. А теизм – просто еще одно несовершенное человеческое определение Бога, от которого следует отказаться.

Когда я стремлюсь говорить о моем опыте Бога, то могу сделать это лишь через человеческие аналогии. Насекомым не дано никому рассказать, что значит быть птицей. Лошадям не дано рассказать, что значит быть человеком. Людям не дано рассказать никому, что значит быть Богом. Это ведь так элементарно! Поэтому позвольте мне рассказать о моем собственном опыте на языке человеческой аналогии: это единственный язык, к которому я могу здесь прибегнуть.

У меня есть опыт жизни, далеко превосходящей то, что я в состоянии охватить умом. Стремление прожить ее в полной мере выводит меня за пределы человеческого сознания. Однако я могу уже здесь испытать на себе ее сладость и заглянуть в ее вечность. Когда я делаю это, то вступаю в общение с Источником Жизни, который я называю Богом.

Я не могу объяснить, что такое Бог и каков он, – впрочем, этого не может никто

У меня есть опыт любви как чего-то внешнего по отношению ко мне самому. Я не способен ее породить, но я могу ее получить, а получив, отдать другим. Таким образом, любовь – трансцендентная реальность, которой я могу коснуться и благодаря которой могу измениться сам. Тогда я буду в состоянии вырасти до более глубокого ее понимания и заглянуть в ее источник, который я называю Богом.

У меня есть опыт бытия как того, в чем я сам принимаю участие, однако мое собственное бытие даже близко не подходит к тому, чтобы исчерпать содержание самого Бытия. Я укоренен в чем-то, неизмеримо меня превосходящем – неисчерпаемом, безграничном, неразрушимом. Когда я касаюсь Основы этого бытия, то касаюсь того, что я называю Богом.

Именно через расширенное благодаря этим трансцендентным переживаниям сознание я смотрю на Иисуса из Назарета и утверждаю: в его жизни я обретаю тот смысл, который вкладываю в слово «Бог». Моя точка зрения на Бога – и даже на того Бога, которого я встречаю в Иисусе, – просто субъективное описание того, что, как я сам верю, является объективной реальностью.

Я стремился понять Иисуса как разрушителя барьеров, того, кто призывает людей выйти за пределы их систем безопасности. В его жизни было место признанию той действительности, что страх подавляет волю людей, заставляет их воздвигать вокруг себя стены, порождает предрассудки и создает религиозные системы, обещающие безопасность охваченным хронической тревогой людям. Пройти путь Христа – значит найти силы выйти за рамки любых оберегающих систем, любых религиозных форм, которые связывают человечество, чтобы войти в мир новой человечности, мир без религии. Это значит искать божественное не извне, но в самом глубинном измерении человеческого бытия. Это значит войти в сферу божественного лишь тогда, когда мы получаем свободу отдать себя до конца. Это значит перестать гадать о том, кто или что есть Бог – но своими поступками показывать, что такое Бог. Это значит созерцать полноту человечности Иисуса и видеть в нем присутствие божественного начала. «Бог был во Христе» – вовсе не доктрина, подводящая к теориям Боговоплощения и Троицы. Это утверждение присутствия, которое приводит к цельности, новому творению, новому человечеству и новому образу жизни.

Теперь возьмем этот опыт Бога – опыт, приводящий к цельности – и в его свете еще раз взглянем на историю Распятия. Насильственный характер казни при этом не умаляется: распятие было самой жестокой карой в крайне жестоком мире, однако портрет Иисуса, нарисованный авторами Евангелий, открывает нам глаза на большее, чем наше благочестие когда-либо было способно себе вообразить.

Для меня не имеет значения, сколь исторична любая из деталей истории Креста. Я сам давно убедился в обратном, поскольку, как я уже предположил выше, Евангелия – документы литургического характера, основанные не на рассказах очевидцев, а на древнееврейских источниках. Однако они содержат память об Иисусе из Назарета – портрет, который я до сих пор нахожу поразительным.

Взгляните для начала на рассказ об Иисусе, которым мы еще и сегодня начинаем Страстную неделю. Иисус торжественно входит в Иерусалим. Воздух пронизан весельем и ликованием. Вокруг толпа. Мессианский символ, заимствованный у Захарии, очевиден (Зах 9:9–10).

Он стал царем, но без символов власти. Маркус Борг и Джон Доминик Кроссан в своей книге «Последняя неделя»[88] (“The Last Week”) проводят контраст между этой процессией и процессией Пилата, который в это же время приезжает из Кесарии Приморской в Иерусалим подавить в зародыше любое восстание, которое могло вспыхнуть на Пасху. Представитель власти не ездит на осле! Представитель власти – при оружии! Евангелия говорят нам, что многие люди расстилали перед Иисусом свои одежды, а другие махали зелеными ветвями, срезанными в полях. Повсюду разносятся торжествующие крики: «Осанна! Благословен Грядущий во имя Господне! Благословенно грядущее царство отца нашего Давида! Осанна в вышних!» (Мк 11:1–10). Авторы Евангелий безошибочно передают мессианский пыл, охвативший толпу. Люди хотят короновать Иисуса. От такой риторики у кого угодно пойдет кругом голова, ведь нет ничего обольстительнее для неуверенных в себе человеческих существ, нежели сладкий наркотик людской хвалы. Однако Иисус, цельная личность, не поддается соблазну. Он знает, кто он; ему не нужно признание толпы, чтобы ощутить свою полноценность. Не повернув головы, он едет дальше.

Шествие Иисуса идет беспрестанно всю неделю – так представляют эти быстро летящие дни авторы Евангелий. Сначала оно вьется по дороге в Вифанию, а затем обратно в Иерусалим, в Храм, где происходит столкновение. Храм очищен: отныне он не должен быть притоном разбойников, поддерживающих официальные религиозные институты, но станет домом молитвы для всех народов. Никакие барьеры не должны отделять людей от вездесущего Бога, который пронизывает всю Вселенную и которого не ограничить никакими рукотворными святынями, якобы заключающими всю полноту Бога в себе.

Напряжение нарастает. Звучит притча, где религиозные власти хотят убить сына хозяина виноградника. Это слишком близко к истине: власти чувствуют угрозу. Согласно Марку, отвергая Иисуса, религиозные лидеры, уверенные в том, что выступают от имени Бога, преуспели лишь в том, чтобы сделать из Иисуса новый краеугольный камень, на котором можно воздвигнуть новое строение.

Затем Иисус бросает вызов ограничениям и правилам, установленным его собственной религиозной традицией. По его мнению, все они связывают нашу человечность и ни один не способен принести свободу бытия. Кто с кем состоит в браке на небесах? Воскреснут ли мертвые? Какова самая главная заповедь? Иисус парирует все подобные вопросы. Он затрагивает совершенно иное видение: земные законы неприменимы к небесам. Бог не есть Бог мертвых, но живых. Любовь – суть всех заповедей. «Сын Давидов» – не определение жизни Христа. Истинная религия не приводит к статусу. Твоя жизнь прямо связана с тем, кто ты есть. Лжехристы и ложь о Христе явятся в изобилии. Установленные религией правила нужно превзойти. Бог не в силе, но в бессилии. Всегда бодрствуйте: Господь Бог приходит в жизнь нежданно. Бог есть одна бескрайняя, освобожденная любовь. Вот великая весть, высказанная и прожитая человеком Иисусом из Назарета – в том виде, как люди стремились его запомнить.

Сразу после этого драма, словно подчиняясь высшей неизбежности, переходит к смерти Иисуса. Женщина помазывает его перед погребением. Предательство совершено. Пасха приготовлена и съедена. Преломленный хлеб и налитое в чашу вино символически предвещают его изувеченное тело и пролитую кровь. Изображена слабость учеников: они хвастаются, засыпают, убегают и, в конце концов, отрекаются от него. Иисус арестован. Он совсем один. Он обречен. Его жизнь близится к концу. Но обратите внимание на то, как евангелисты рисуют его смерть. Он был предан, но любил предателя. Он был оставлен, но любил тех, кто его бросил. Его аресту пытались воспротивиться, но он потребовал от защитников убрать мечи. Он был ложно обвинен, но хранил молчание перед лицом обвинителей. Он и не думал защищаться. Даже когда над ним издевались и подвергли пыткам, он любил тех, кто над ним насмехался. Он любил своих палачей. Его бичевали, но он любил тех, кто бил его кнутом. От него отказались, но он любил того, кто от него отступился. Его распяли, но он любил своих убийц. Ничто – не враждебность, ни отвержение, ни издевательства, ни смерть – не способно было умалить его человечность.

Перед нами образ совершенного человека, в котором нет ни ненависти, ни желания причинять другим боль. Обычно, когда человека несправедливо осуждают, он цепляется за жизнь любой ценой, лишь бы прожить еще мгновение. Человеческое достоинство уступает место древнейшему из всех инстинктов: борьбе за выживание. Жертвы выкрикивают проклятия, дерутся, плюются, всячески противятся своей участи. Когда же это не срабатывает, они начинают упрашивать, уговаривать, стонать и умолять, используя любой шанс в отчаянной попытке ухватиться за свое существование. Но не такую картину смерти Иисуса представили нам авторы Евангелий, передав память о нем.

Они помнили его цельным. Он владел своей жизнью до такой степени, что мог отдать ее. Тем, кто мстил ему, бессильному, от лица сильных мира, Иисус сам пришел на помощь, обратившись к их человечности, сломленной насилием. «Отче, прости им» (Лк 23:34), – вот записанные слова Иисуса. Человек, которого римские угнетатели, вероятно, считали всего лишь грязным евреем, религиозным фанатиком, дешевкой, обладал даром быть – даром достаточным, чтобы облегчить чувство вины, вечно терзающее насильников. Умирающая жертва донесла слово прощения до их очерствевших душ. Толпа осыпала его презрением, а он ответил ей состраданием. Разбойник, умиравший рядом, обратился к нему в последней надежде, и Иисус в ответ обещал: «Сегодня со Мною будешь в раю» (Лк 23:43). Одно из Евангелий, от Иоанна, даже приводит к подножию креста мать Иисуса, и он вверяет заботу о ней любимому ученику (Ин 19:26).

Прошу, охватите взором эту картину. Сомневаюсь, что она исторически верна, но вместе с тем она показывает, каким помнили Иисуса, и потому позволяет заглянуть и в его характер, и в суть его опыта. Жизнь его была настолько свободной, настолько цельной, что у него не было потребности цепляться за нее. Это образ того, кто избежал ментальности выживания, характерной для всех наделенных самосознанием людей. Нельзя отдать то, чем не обладаешь. Иисус владел собой – и отдал свою жизнь. Крест – не то место, где правосудие Божье было утолено страданиями его единственного сына. Крест – место, где живущий полной жизнью мог отдать все, чем обладал, другим – и этим явил все, что мы подразумеваем под словом «Бог».

Он любил тех, кто над ним насмехался. Он любил своих палачей. От него отреклись, но он любил отступника. Его распяли, но он любил своих убийц

Человечность, достигнув полноты, отмечена знаками и смыслом Бога. Полнота человечности перетекает в божественную реальность, и божественное становится глубинным выражением этой человечности. Бог – не сверхъестественная сила, стоящая над миром или над родом людским. Значение и действительность Бога постигаются через опыт человеческой целостности, что льется через нас и питает все наше существо. Опыт Бога приходит, когда наша жизнь открывается для трансцендентной «инаковости», зовущей за пределы любых барьеров к непрерывно возрастающей человечности. Люди I века, встретив Иисуса, просто обрели в нем Бога. «Бог был во Христе», – говорили они (а вместе с ними и мы) потому, что через полноту его человечности текли потоки жизни, любви и бытия.

В такой перспективе Крест – уже не место пытки и смерти, а образ любви к Богу, когда можно свободно отдать все, что имеешь, и все, что ты есть, ради других. Крест превращается в символ присутствия Божьего, призывая нас жить, любить и быть. Это любовь, которая охватывает всех людей, вне зависимости от расы, племени, страны, пола, сексуальной ориентации, леворукости, праворукости и любых других человеческих различий в нашей жизни. Призыв Бога, встреченного во Христе, к каждому из нас – призыв быть самим собой, то есть через нашу человеческую сущность предложить дар Божий всем людям, построив мир, где они смогут жить полной жизнью, любить беспредельно и быть всем, чем каждый из них предназначен быть. Именно так мы переживаем присутствие Бога. Разговор о Боге – разговор о жизни, любви и бытии. И призыв Иисуса – не призыв быть религиозным, то есть избегать жизненных травм, обрести безопасность, оберегать душевное спокойствие. Все это ведет к умаляющему жизнь идолопоклонству. Призыв Бога через Иисуса – призыв стать в полной мере людьми, принять ненадежность нашего существования, не строя при этом оград вокруг себя, и отнестись к отсутствию душевного спокойствия как к одному из условий человечности. Это также означает увидеть Бога в опыте жизни, любви и бытия, встречаемом на самых дальних рубежах постоянно расширяющейся гуманности. Безусловно, именно это имел в виду автор четвертого Евангелия, цитируя слова Иисуса о том, что его цель – «чтобы жизнь имели и в избытке имели» (10:10).

Религия, называемая христианством, умирает, пока ширятся границы нашего знания. Опыт Бога в Иисусе – тот опыт, на котором было основано христианство – напротив, возрождается и в свое время создаст новые формы, благодаря которым это новое видение пребудет и дальше. Как только Иисус будет освобожден из темницы религии, станут возможными новое Возрождение и новая Реформация. «Иисус для неверующих» уже готовится взойти.

Как однажды сказал мне мой замечательный наставник и друг Джон Хайнс: «Совершая смелый поступок, от смелости не дрожишь».

Я предвкушаю и с нетерпением жду той минуты, когда Иисус вновь прорвется в человеческое сознание.

Крест – уже не место пытки и смерти, а образ любви к Богу, когда можно свободно отдать все, что имеешь, и все, что ты есть, ради других

Эпилог:

Сила Христа

Когда-то давно, в 1974 году, я произнес в церкви Святого Павла в Ричмонде, штат Виргиния, проповедь, которая, как мне впоследствии пришлось признать, стала прорывом в моем собственном сознании. Церковь Святого Павла стоит в самом сердце этого большого и старинного города, который некогда служил столицей Конфедерации. И Роберт Ли[89], и Джефферсон Дэвис[90] регулярно посещали богослужения в этой церкви в мрачные дни Гражданской войны в США. Еще тогда я стремился найти новый способ понять Иисуса: он был центральным символом моей религиозной традиции, но с представлением о нем у меня постоянно возникали противоречия. Внутренний конфликт, порожденный им, стал моей тенью. Тогда, как и сейчас, человек по имени Иисус с непостижимой силой влек меня к себе, но меня также возмущали и отталкивали и возникшие вокруг него мифы, и удушающий религиозный контроль, как будто удерживавший его в плену. Временами мой уровень разочарования достигал таких высот, что я едва мог почувствовать его значение или его власть. Я даже гадал, могу ли я с чистым сердцем продолжать отождествлять себя с учреждением, называемым Церковью, которой на многих других уровнях я был глубоко предан. Эти эмоции выразились в той воскресной проповеди, о которой почти все, кто ее слышал (возможно, даже я сам) в обычной ситуации очень скоро забыли бы. «Срок годности» у проповедей краток, и большая их часть не держится в умах людей и дня, а иногда и меньше.

Однако одна одаренная поэтесса из Ричмонда, Люси Ньютон Босвелл Негус, взяла ту проповедь за образец и изложила ее основное содержание в свободном стихе. Она назвала его «Сила Христа». Позднее ее переложение этой проповеди было опубликовано во введении к сборнику стихов, написанных на основе других проповедей, которые я произнес в церкви Св. Павла. Сам томик стихов носил название этой единственной поэмы, и таким образом, выражение «Сила Христа» вошло в мой словарь и, более того, в мое сознание, – как очень немногие до или после.

При написании книги ее поэма всегда была у меня перед глазами. И я хотел бы завершить книгу словами, которые произнес тогда и которые Люси Негус изложила в стихах в том далеком 1974 году. Я делаю это потому, что они не только заронили в почву семена, из которых в конечном итоге выросла книга, но и во многих отношениях стали фокусом моего исследования более чем на 30 лет. Думаю, справедливости ради стоит заметить: это исследование сформировало и мою жизнь, и мою карьеру. Я рад и счастлив: мне наконец-то удалось облечь плотью костяк, отрывочный набросок того, как я понимаю Иисуса и смысл его жизни. Направление моих поисков с тех пор не изменилось, но понимание стало гораздо глубже, так что в этой книге паломничество завершено. Круг замкнулся.

Сила Христа

Узрите его!

Не божественность, нет –

Свободу узрите!

Не сказки о власти его –

Но то, как он отдал себя без остатка!

Не мифов истлевший покров –

Но мужество быть,

И великую жизнь,

И любовь, что иных охватила.

И хватит искать!

Замрите!

Познайте,

Что эта любовь,

И эта свобода,

И жизнь,

Эта суть –

Все это есть Бог!

И только вас примут – примите себя;

Простят – так и сами простите;

Полюбят – любите себя.

Постигните силу Христову

И будьте собою!

Смелей!

Я верю: это и есть путь к Богу – тому Богу, которого я обрел в Иисусе, совершенном человеке.

Шалом!

Джон Шелби Спонг

Библиография

Altizer, Thomas, and William J. Hamilton. Radical Theology and the Death of God. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1966.

Armstrong, Karen. The Battle for God. New York: Knopf, 1993.

–. Beginning the World. New York: St. Martin’s Press, 1983.

–. A History of God. New York: Ballantine Books, 1993.

–. Holy War: The Crusades and Their Impact on Today’s World. New York: Anchor Books, 1988.

–. One City, Three Faiths. New York: St. Martin’s Press, 1995.

–. The Spiral Staircase: My Climb Out of Darkness. New York: Knopf, 2004.

–. Through the Narrow Gate. New York: St. Martin’s Press, 1980.

Bonhoeffer, Dietrich. Letters and Papers from Prison. Edited by Eberhard Bethge. London: SCM Press, 1991; New York: Macmillan, 1997.

Book of Common Prayer. New York: Domestic and Foreign Missionary Society of the Protestant Episcopal Church, 1928, 1979.

Borg, Marcus. The Heart of Christianity. San Francisco: HarperCollins, 2004.

–. Meeting Jesus Again for the First Time. San Francisco: HarperCollins, 1994.

Borg, Marcus, and John Dominic Crossan. The Last Week: A Day-by-Day Account of Jesus’s Final Week in Jerusalem. San Francisco: HarperCollins, 2006.

Boswell, John. Christianity, Social Tradition and Homosexuality. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1980.

Bowker, John. Problems of Suffering in Religions of the World. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1975.

Bridge, Anthony. The Crusades. New York: Watts, 1982.

Brown, Raymond. The Birth of the Messiah. Garden City, NY: Doubleday, 1977.

–. The Death of the Messiah. Garden City, NY: Doubleday, 1994.

Buber, Martin. I and Thou. Translated by Walter Kaufman. New York: Scribner, 1970.

–. The Legend of Baal-Shem. Translated by Maurice Friedman. New York: Harper & Brothers, 1955.

–. On the Bible: Eighteen Studies. New York: Schocken Books, 1968.

Buchanan, George Wesley. To the Hebrews. Garden City, NY: Doubleday, Anchor Bible Series, 1972.

Bultmann, Rudolf. The Gospel of John: A Commentary. Translated by G. R. Beasley-Murray. Oxford: Oxford Univ. Press, 1971.

–. Jesus and the Word. Translated by Louise Pettibone Smith. New York: Scribner, 1958.

Caird, George B. St. Luke: A Commentary. Baltimore, MD: Penguin Books, 1963.

Campbell, Joseph. The Hero with a Thousand Faces. New York: Pantheon Books, 1949.

–. The Power of Myth (with Bill Moyers). Garden City, NY: Doubleday, 1988.

Childs, Brevard. The Book of Exodus: A Critical Theological Commentary. Philadelphia: Westminster Press, 1974.

Chilton, Bruce. Judaic Approaches to the Gospels. Atlanta: Scholars Press, 1994.

–. Rabbi Jesus. New York: Doubleday, 2000.

Conzelmann, Hans. The Theology of Luke. London: Faber & Faber, 1960.

Cornwall, John. Hitler’s Pope: The Secret History of Pius XII. New York: Viking Press, 1999.

Crossan, John Dominic. Jesus: A Revolutionary Biography. San Francisco: HarperCollins, 1994.

–. Who Killed Jesus? San Francisco: HarperCollins, 1995.

Cupitt, Don. After God: The Future of Religion. London: Wiedefield & Nicholson, 1997.

–. Christ and the Hiddenness of God. London: SCM Press, 1985.

–. The Great Questions of Life. Santa Rosa, CA: Polebridge Press, 2006.

–. Mysticism and Modernity. Oxford: Blackwell Press, 1998.

–. Radicals and the Future of the Church. London: SCM Press, 1989.

–. The Religion of Being. London: SCM Press, 1998.

–. The Sea of Faith: Christianity in Change. London: BBC Publishing, 1984.

–. Solar Ethics. London: Xpress, 1993.

–. Taking Leave of God. London: SCM Press, 1980.

Darwin, Charles Robert. On the Origin of Species by Means of Natural Selection. London: Penguin, 1989 (originally published in 1859).

Davies, Paul. God and the New Physics. London: Dent, 1984; New York: Simon & Schuster, 1992.

–. The Mind of God. New York: Simon & Schuster, 1992.

Dawkins, Richard. The Blind Watchmaker. London: Hammondsworth, 1991; New York: Norton, 1996.

–. The God Delusion. New York: W. W. Norton, 2006.

–. The Selfish Gene. London: Granada, 1978; New York: Oxford Univ. Press, 1990.

Dodd, Charles H. The Epistle of Paul to the Romans. London: Hodder & Stoughton, 1949.

–. The Interpretation of the Fourth Gospel. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1953.

Dollar, James. The Evolution of the Idea of God and Other Essays. Greensboro, NC: Outland Press, 2000.

Eakin, Frank E., Jr. The Religion and Culture of Israel: An Introduction to Old Testament Thought. Allyn & Bacon, 1971.

Ehrman, Bart. Lost Christianities/Lost Scriptures. New York: Oxford Univ. Press, 2003.

–. Misquoting Jesus: The Story Behind Who Changed the Bible and Why. New York: HarperCollins, 2005.

Eliade, Mircea. The Sacred and the Profane. New York: Harcourt-Brace, 1959.

Evans, Craig A., and Donald A. Hagner, eds. Anti-Semitism and Early Christianity: Issues of Polemic and Faith. Minneapolis: Fortress Press, 1993.

Fineberg, Solomon A. Overcoming Anti-Semitism. New York and London: Harper & Brothers, 1943.

Fox, Matthew. The Coming of the Cosmic Christ. San Francisco: Harper-Collins, 1988.

–. One River, Many Wells: How Deepening Ecumenism Awakens Our Imaginations with Spiritual Visions. New York: Jeremy Tarcher/Putnam, 2000.

–. Original Blessing: A Primer in Creation Spirituality. Santa Fe: Bear Publishing, 1983.

Freke, Timothy, and Peter Gandy. The Jesus Mysteries: Was the Original Jesus a Pagan God? New York and London: Random House, 2001.

Freud, Sigmund. The Future of an Illusion. Translated by James Strackey. New York: Norton, 1975.

–. Moses and Monotheism. Translated by Katherine Jones. New York: Vantage Books, 1967.

–. Totem and Taboo. New York: Norton, 1956.

Fromm, Eric. The Dogma of Christ. New York: Holt Rinehart & Winston, 1963.

Funk, Robert. Honest to Jesus: Jesus for the New Millennium. San Francisco: HarperCollins, 1996.

Funk, Robert, and Roy Hoover, eds. The Five Gospels: What Did Jesus Really Say? New York: Macmillan, 1993.

Geering, Lloyd G. Christianity Without God. Santa Rosa, CA: Polebridge Press, 2000.

–. Tomorrow’s God. Wellington, New Zealand: Bridgett Williams Books, 1994.

Goldman, Ari. The Search for God at Harvard. New York: Ballantine Books, 1991.

Gomes, Peter. The Good Book. New York: William Morrow, 1996.

Goulder, Michael Donald. The Evangelist’s Calendar. London: SPCK, 1978.

–. Luke: A New Paradigm. Sheffield, UK: Sheffield Academic Press, 1989.

–. Midrash and Lection in Matthew. London: SPCK Press, 1974.

–. A Tale of Two Missions. London: SCM Press, 1994.

Goulder, Michael D., and John Hick. Why Believe in God? London: SCM Press, 1983.

Haenchen, Ernst. The Acts of the Apostles: A Commentary. Philadelphia: Westminster Press, 1971.

Hahn, Thich Nhat. Living Buddha, Living Christ. New York: Riverhead Books, 1995.

Halberstam, David. The Children. New York: Random House, 1998.

Haley, Alex. Queen: The Story of an American Family. New York: William Morrow, 1993.

–. Roots: The Saga of an American Family. Garden City, NY: Doubleday, 1976.

Hall, Douglas John. The End of Christendom and the Future of Christianity. Harrisburg, PA: Trinity Press, 1995.

Hamilton, William. The New Essence of Christianity. London: Darton, Longman & Todd, 1966.

Hampson, Daphne. After Christianity. London: SCM Press, 1996; Harrisburg, PA: Trinity Press, 1997.

Harnack, Adolph. The Mission and Expansion of Christianity in the First Three Centuries. Translated by James Moffatt. Freeport, NY: Books for Libraries Press, 1959.

Harris, Sam. The End of Faith: Religion, Terror, and the Future of Religion. New York: W. W. Norton, 2005.

–. Letter to a Chris tian Nation. New York: Knopf, 2006.

Harpur, Tom. The Pagan Christ. Toronto: Thomas Allen, 2004.

Hartshorne, Charles. Man’s Vision of God and the Logic of Theism. New York: Harper & Brothers, 1941.

Hick, John. God and the Universe of Faith. London: Macmillan, 1993.

–. The Myth of Chris tian Uniqueness. London: SCM Press, 1987.

Holloway, Richard. Godless Morality. Edinburgh: Canongate Press, 1999.

Hoskyns, Edwin. The Fourth Gospel. London: Faber & Faber, 1939.

James, Fleming. Personalities of the Old Testament. New York: Scribner, 1955.

James, William. The Varieties of Religious Experience. New York: Random House, 1999.

Josephus. The New Complete Works of Josephus. Translated by William Whiston. Grand Rapids, MI: Kregal Press, 1999.

Jung, Carl G. Aion: Researches into the Phenomenology of the Self. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press, Bollingen Series, 1959.

–. Answer to Job. London: Routledge, Kegan & Paul, 1954.

–. Memoirs, Dreams and Reflections. New York: Vintage Press, 1965.

–. On Evil. Princeton, NJ: Princeton Univ. Press, 1998.

–. Psychology and Religion, East and West. New York: Pantheon Books, Bollingen Series, Collected Works of C. G. Jung, 1958.

–. Psychology and Western Religion. New Haven, CT: Yale Univ. Press, 1960.

Justin. Dialogue of Justin, Philosopher and Martyr, with Trypho the Jew. Опубликовано во многих антологиях ранних отцов Церкви. См. особенно часть 84.

Kempis, Thomas à. The Imitation of Christ. Garden City, NY: Image Books, 1955.

King, Karen. The Gospel of Mary. Santa Rosa, CA: Polebridge Press, 2004.

Kloppenborg, John S. The Formation of Q: Trajectories in Ancient Wisdom Collections. Philadelphia: Fortress Press, 1977.

Kübler-Ross, Elisabeth. On Death and Dying. New York: Simon & Schuster, 1969.

Küng, Hans. Does God Exist? London: Collins, 1980.

–. On Being a Chris tian. New York: Doubleday, 1976.

Latourette, Kenneth Scott. Christianity in a Revolutionary Age: The 19th Century – The Great Century in the Americas, Australia and Africa, 1800–1914. New York: Harper & Brothers, 1943.

Laughlin, Paul Alan. Putting the Historical Jesus in His Place. Santa Rosa, CA: Polebridge Press, 2006.

Luther, Martin. Lectures on Romans. Vol. 25 in Luther’s Works. Edited by Hilton C. Oswald. St. Louis, MO: Concordia, 1972.

Mack, Burton. The Lost Gospel: The Book of Q. San Francisco: Harper-Collins, 1993.

–. Who Wrote the New Testament? The Making of the Christian Myth. San Francisco: HarperCollins, 1995.

MacLeish, Archibald. J. B.: A Play in Verse. New York and London: Samuel French, 1956.

Mann, Jacob. The Bible as Read and Preached in the Old Synagogue. New York: KATV Publishing, 1971.

Meier, John P. A Marginal Jew: Rethinking the Historical Jesus. New York: Doubleday, 1991.

Meredith, Lawrence. Life Before Death: A Spiritual Journey of Mind and Body. Atlanta: Atlanta Humanics Publishing, 2000.

Milgram, Abraham E. Jewish Worship. Philadelphia: Jewish Publication Society of America, 1991.

Mitchell, Stephen. The God Who Is Everywhere. London: John Hunt Publishers, 2005.

Moltmann, Jürgen. God in Creation: A New Theology of Creation and the Spirit of God. San Francisco: Harper & Row, 1985.

Moule, Charles F. D. The Origins of Christology. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 1977.

Mountford, Brian. Why Liberal Christianity Might Be the Faith You’ve Been Looking For. Ropley, UK: O Books, 2005.

Nelson, James B. “Reuniting Sexuality and Spirituality.” The Christian Century 104, no. 8 (Feb. 1987): 187–190.

Ogden, Schubert M. Christ Without Myth. New York: Harper & Brothers, 1961.

Pagels, Elaine. Beyond Belief. New York: Random House, 2004.

–. The Gnostic Gospels. New York: Random House, 1979.

Pannenberg, Wolfhart. The Apostles’ Creed. London: SCM Press, 1972.

Pelikan, Jaroslav. The Emergence of the Catholic Tradition (100–600). Vols. 1–6. Chicago and London: Univ. of Chicago Press, 1971.

Pike, James A. If This Be Heresy. New York: Harper & Row, 1967.

–. A Time for Chris tian Candor. New York: Harper & Row, 1964.

Richardson, Herbert W. T. Nun, Witch and Playmate: The Americanization of Sex. New York: Edwin Mellen Press, 1971.

Robinson, John A. T. Explorations into God. London: SCM Press, 1962.

–. Honest to God. Philadelphia: Westminster Press, 1963.

–. The Human Face of God. Philadelphia: Westminster Press, 1973.

Sanders, E. P. Jesus and Judaism. Philadelphia: Fortress Press, 1985.

Sandmel, Samuel. The Genius of Paul. New York: Farrar, Straus & Cudahy, 1958.

–. Judaism and Chris tian Beginnings. Oxford: Oxford Univ. Press, 1979.

–. We Jews and Jesus. New York: Schocken Books, 1970.

Schillebeeckx, Edward. Christ: The Experience of Jesus. New York: Seabury Press, 1980.

–. Jesus: An Experiment in Christology. New York: Seabury Press, 1979.

Schleiermacher, Friedrich. The Chris tian Faith. London: T. & T. Clark, 1908.

–. The Experience of Jesus as Lord. New York: Seabury Press, 1980.

Sheehan, Thomas. The First Coming: How the Kingdom of God Became Christianity. New York: Random House, 1986.

Spong, John Shelby. The Bishop’s Voice: Selected Essays. Compiled and edited by Christine Mary Spong. New York: Crossroad Press, 1999.

–. Born of a Woman: A Bishop Rethinks the Virgin Birth and the Treatment of Women in a Male-Dominated Church. San Francisco: Harper-Collins, 1992.

–. Christpower (arranged by Lucy Newton Boswell Negus). Richmond, VA: Thomas Hale Co., 1975. Reprinted in 2007 by St. Johann’s Press, Haworth, New Jersey.

–. Liberating the Gospels: Reading the Bible with Jewish Eyes. San Francisco: HarperCollins, 1996.

–. Living in Sin? A Bishop Rethinks Human Sexuality. San Francisco: HarperCollins, 1988.

–. A New Christianity for a New World: Why Traditional Faith Is Dying and How a New Faith Is Being Born. San Francisco: HarperCollins, 2001.

–. Rescuing the Bible from Fundamentalism: A Bishop Rethinks the Meaning of Scripture. San Francisco: HarperCollins, 1991.

–. Resurrection: Myth or Reality? A Bishop Rethinks the Meaning of Easter. San Francisco: HarperCollins, 1994.

–. The Sins of Scripture: Exposing the Bible’s Texts of Hate to Reveal the God of Love. San Francisco: HarperCollins, 2005.

–. This Hebrew Lord: A Bishop Rethinks the Meaning of Jesus. San Francisco: HarperCollins, 1973, 1988, and 1993.

–. Why Christianity Must Change or Die: A Bishop Speaks to Believers in Exile. San Francisco: HarperCollins, 1998.

Spong, John Shelby, and Jack Daniel Spiro, Dialogue in Search of Jewish-Christian Understanding. New York: Seabury Press, 1974.

Steinbeck, John. East of Eden. New York: Viking Press, 1952.

Stendahl, Krister. Paul Among the Jews and Gentiles. Philadelphia: Fortress Press, 1996.

Strauss, David Friedrich. Leben Jesu: The Life of Jesus Critically Examined. 1836. Reprint, London: SCM Press, 1973.

Tacey, David. The Spirituality Revolution. Sydney: HarperCollins, 2003.

Taussig, Hal. A New Spiritual Home. Santa Rosa, CA: Polebridge Press, 2006.

Taylor, Barbara Brown. Leaving Church. San Francisco: HarperCollins, 2006.

Taylor, John V. The Go-Between God. Philadelphia: Fortress Press, 1973.

Teilhard de Chardin, Pierre. Science and Christ. London: Collins, 1939.

Terrien, Samuel. The Psalms and Their Meaning for Today. Indianapolis and New York: Bobbs-Merrill, 1953.

Tillich, Paul. The Courage to Be. New Haven, CT: Yale Univ. Press, 1952.

–. The Eternal Now. New York: Scribner, 1963.

–. The New Being. New York: Scribner, 1935.

–. The Protestant Era. Translated by James Luther Adams. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1948.

–. The Shaking of the Foundations. New York: Scribner, 1948.

–. Systematic Theology, vols. 1, 2, and 3. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1951–1963.

Toynbee, Arnold J. Christianity Among the Religions of the World. New York: Scribner, 1977.

Van Buren, Paul. The Secular Meaning of the Gospel. London: SCM Press, 1963.

Vermes, Geza. The Challenging Faces of Jesus. New York and London: Penguin Books, 2001.

–. Jesus, the Jew. New York: Macmillan, 1973.

Von Rad, Gerhard. Genesis. Philadelphia: Westminster Press, 1972.

–. Old Testament Theology. San Francisco: Harper & Row, 1965.

Warner, Marina. Alone of All Her Sex. New York: Knopf, 1976.

Wemple, Suzanne. Women in Frankish Society: Marriage and Cloister, 500–900. Philadelphia: Univ. of Pennsylvania Press, 1982.

Об авторе

Джон Шелби Спонг 45 лет служил священником и епископом в Епископальной церкви США. Он выступает в качестве приглашенного лектора в Гарварде и других университетах, а также в церквях Северной Америки и по всему англоязычному миру. Спонг – один из ведущих представителей открытой и заинтересованной части христианского мира. Он положил начало многим важным дискуссиям внутри Церкви и публично поддерживает перемены в ее жизни. Его двадцать с лишним книг, в том числе «Грехи Священного Писания» (“The Sins of Scripture”), «Новое христианство для нового мира» (“A New Christianity for a New World”) и автобиография «На том стою» (“Here I Stand”) были проданы в количестве более миллиона экземпляров и переведены на большинство основных языков мира. Он также ведет еженедельную колонку для сайта WaterFrontMedia. Проживает с женой Кристин в Моррис-Плейнз, штат Нью-Джерси.

* * *

Сноски

1

Все эпиграфы, если нет ссылок, взяты из главы, которую предваряют.

2

Детали см. в библиографии.

3

Девиз протестантской Епископальной богословской семинарии штата Виргиния, основанной в 1823 году. Фраза принадлежит декану Уильяму Спарроу.

4

Впервые эта идея была высказана в письме Эберхарду Бетге, другу Бонхеффера. Позже Бетге издал их в сборнике «Письма и записки из тюрьмы» (“Letters and Papers from Prison”). Детали см. в библиографии.

5

Майкл Гулдер не хотел бы оказаться в списке христиан: в начале 1980-х годов он отказался от сана англиканского священника и объявил себя «невоинствующим атеистом». Однако я не стал бы проводить тут точку невозврата. Майкл столь глубоко помог мне понять и «моего» Христа, и в особенности синоптические Евангелия, что я просто не мог не отвести ему по праву заслуженное место. В данном примечании принимаю во внимание его чувства.

6

Видный американский богослов и философ-экзистенциалист (1886–1965).

7

Аллюзия на Чис 32:19.

8

В 1992 году я опубликовал целый том про истории о Рождестве, отдельной книгой «Родившийся от женщины: Епископ переосмысливает непорочное зачатие и место женщин в Церкви, где правят мужчины» (“Born of a Woman: A Bishop Rethinks the Virgin Birth and the Place of Women in a Male-Dominated Church”). Хотя и цель, и основной акцент в этой книге отличаются от данной, сходство будет, особенно при анализе текстов библейских повествований о Рождестве. Тех, кто хочет разобраться в библейском материале о рождении Иисуса, представленном в Мф 1 и 2 и Лк 1 и 2, гораздо глубже, чем я могу сделать в пределах этой книги, отсылаю к указанной. Детали см. в библиографии.

9

Сава, или Сабейское царство – древнее государство, существовавшее с конца 2-го тыс. до н. э. по конец III в. н. э. в южной части Аравийского полуострова, в районе современного Йемена.

10

В книге «Моисей и монотеизм» Зигмунд Фрейд предполагает, что в легенде о Моисее есть ядро исторической истины, и состоит оно в том, что тот был сыном египетской принцессы от еврейского раба. Моисей, говорит Фрейд, рос в почете, но, став взрослым, сделал сознательный выбор, отождествив себя не с царским родом, а с предками-рабами. Это, по мнению Фрейда, и послужило источником сильного еврейского чувства принадлежности к «избранному народу». Те, кому интересны его доводы в полном объеме, могут прочесть книгу Фрейда. Детали см. в библиографии.

11

Аллюзия на популярную рождественскую песню «О, малый город Вифлеем!».

12

Тем, кого интересует гипотеза Q и споры о датировке источника, рекомендую работы Джона Клоппенборга, Бертона Мака и Роберта Фанка, а также Семинара Иисуса. Я не был убежден, что Q – документ I века нашей эры и потому не обращался к нему, когда рассказывал о периоде до Марка. Однако ряд ученых так полагает, и, может быть, они и правы. Споры ведутся до сих пор. Малая часть ученых считает, что Q – лишь добавления Матфея к Марку и что у Луки, когда он писал свое Евангелие, были перед глазами и тексты Марка и Матфея, – чем, безусловно, можно объяснить сходство. Далее эти ученые утверждают, что Лука отдавал предпочтение Марку, но иногда вставлял в свой текст добавления Матфея, и так возник второй набор материала, общего для Матфея и Луки, положивший начало гипотезе Q. Главный сторонник этого мнения – профессор Майкл Дональд Гулдер из Бирмингемского университета в Соединенном Королевстве. Я лично склоняюсь к его аргументам. Но подавляющее большинство американских исследователей Нового Завета твердо придерживается гипотезы Q. Гулдер критикует эту гипотезу в предисловии к его книге Евангелие от Луки: Новая парадигма» («Luke: A New Paradigm»). Детали этой и других работ Гулдера см. в библиографии.

13

Лучшая книга, когда-либо написанная о Евангелии Фомы – «За пределами веры» (“Beyond Belief”) Элейн Пейглс, блестящего ученого и профессора факультета религии Принстонского университета. Профессор Барт Эрман с факультета религии Университета Северной Каролины также провел значительные исследования в данной области. Хотя я и не был убежден, что Евангелие Фомы – документ I века нашей эры, некоторые ученые придерживаются иного мнения, а я сам не настолько хорошо сведущ в этих дебатах, чтобы предположить, что я прав, а они – нет. Могу сказать лишь, что я склонен скептически относиться к ранней датировке. Пейглс и Эрман оба включены в библиографию.

14

Есть подозрение, что эти слова – глосса, добавленная одним из ранних переписчиков, но они не появляются в самых ранних рукописях этого Евангелия, которыми мы располагаем.

15

. Диалог Иустина, философа и мученика, с Трифоном-иудеем. Детали см. в библиографии.

16

Современный перевод Библии WBTC (World Bible Translation Center – Всемирный библейский переводческий центр, редакция 1993–1996 гг.).

17

Я включаю в повествование о Рождестве рассказ о том, как Иисус в 12-летнем возрасте отправился в Иерусалим с Иосифом и Марией. Эта история, основанная, по моему убеждению, на истории Самуила, образует последнюю часть рождественской легенды у Луки.

18

Желающих ознакомиться с более полным анализом того, как Матфей создал образ Иосифа, отсылаю к главе, посвященной Иосифу, в моей книге «Отпускаем Евангелия на свободу: Библия глазами иудея» (“Liberating the Gospels: Reading the Bible with Jewish Eyes”). Детали см. в библиографии.

19

Церемония религиозного совершеннолетия у евреев, отмечаемая по достижении мальчиком 13-летнего возраста.

20

У истории о том, как Иоанн Креститель взыграл от радости во чреве Елисаветы, приветствуя Иисуса во чреве Марии, есть немало общих черт с Исавом и Иаковом, «бившимися в утробе» Ревекки в Книге Бытия (25:20–23).

21

Если прочесть официальное заявление Ватикана от 1950 года, где провозглашалось телесное вознесение Марии на небо, то окажется, что оно в значительной мере основано на том факте, что могилу Марии так и не нашли. Вряд ли это может служить убедительным доказательством для чего бы то ни было.

22

К. К. Торри, известный исследователь Нового Завета в начале XX века, считал, что это прозвище означало «сыновей грозы». См. The Journal of Theological Studies, 11, № 1, с. 136 и сл. Другие переводили это слово как «постоянный шум» или «волнение».

23

Иероним, «Толкования на Св. Марка», найдено в «Католической Энциклопедии».

24

Иосиф Флавий, «Иудейская война». Детали см. в библиографии.

25

См. главу 16 моей книги «Отпускаем Евангелия на свободу». Детали см. в библиографии.

26

Пейглс обсуждает этот момент в своей книге «За пределами веры». Детали см. в библиографии.

27

Американский поэт и писатель, лауреат Пулитцеровской премии (1892–1982).

28

Это часто повторяемый рефрен в пьесе Арчибальда Маклиша J.B. Детали см. в библиографии.

29

Дело «Штат Теннесси против Джона Томаса Скоупса», более известное как Обезьяний процесс – судебный процесс, проходивший в 1925–1926 годах в уголовном суде штата Теннесси в городе Дейтон над школьным учителем из того же города Джоном Скоупсом (1900–1970), обвиненным в том, что он преподавал в школе дарвиновскую теорию эволюции.

30

Пауль Тиллих, «Мужество быть» (“The Courage to Be”). Детали см. в библиографии.

31

Оба этих комментария были откликом на аварию на шахте в Западной Виргинии. Президент Буш, очевидно, стремился ничего не упустить.

32

4 января 2006 г.

33

Сравните молитвы о больных в епископальном Молитвеннике 1928 года (1928 Episcopal Prayer Book), раздел под названием «Посещение больных», с аналогичными молитвами в Молитвеннике 1979 года, со страницы 436.

34

Есть немало людей, которые помогли миру по-новому взглянуть на иудейские корни Нового Завета. Из евреев тут же приходят на ум такие авторы, как Мартин Бубер, Александр Хершель, Геза Вермеш и Сэмюель Зандмель. Со стороны христиан безусловно первенствуют Кристер Стендаль, Пол ван Бюрен и Майкл Гулдер. Я расцениваю свою собственную книгу на эту тему, «Отпускаем Евангелия на свободу», как лучшую в моей писательской карьере. Книги вышеупомянутых авторов приведены в библиографии.

35

Есть предположение, что ребенок, одержимый «злым духом» у Марка, также был «немым». Матфей выделяет и рассматривает эту историю как отдельное событие (Мф 9:32–33).

36

Перевод под ред. еп. Кассиана [Безобразова]. Соответствует словам, приведенным в книге Спонга: “Get behind me, Satan! For you are not on the side of God, but of men.” В таком виде строки приводятся в английском переводе Библии Revised Standard Version (Mk 8:33).

37

Исх 3:14.

38

Ин 9:41. Пер. еп. Кассиана [Безобразова].

39

Даже сегодня евреи неизменно отводят на пасхальной трапезе особое место для пророка Илии.

40

. Человеческое лицо Бога (“The Human Face of God”) – название, которое Джон Робинсон дал своей книге по христологии. Детали см. в библиографии.

41

Система французских укреплений на границе с Германией от Бельфора до Лонгийона, построенная в 1929–1934 годах; в переносном смысле – линия обороны.

42

Джон Робинсон был моим героем и наставником. Эта книга, как и его труд по христологии, входят в библиографию.

43

Джеймс Пайк был самым популярным и спорным религиозным мыслителем Америки в послевоенный период. Он служил капелланом в Колумбийском университете, был деканом собора Св. Иоанна Богослова в Нью-Йорке и позже стал епископом Епископальной церкви в штате Калифорния. Среди его книг – «Время для христианской искренности» (“A Time for Christian Candor”) и «Если это ересь» (“If This Be Heresy”). Детали см. в библиографии.

44

Каждый из них содействовал формированию «постхристианского» мира. Детали книг соответствующих авторов см. в библиографии.

45

«Путь» – так в синагоге называлось движение, основанное на Книге Второзакония, где излагались два пути: тот, что ведет к жизни, и тот, что ведет к смерти. «Движение Иисуса» представляло собой новый подход к образу жизни.

46

Ученым трудно опознать источник, на который, по-видимому, ссылается Матфей. Это могло быть еврейское слово со значением «корень» (naser), и тогда ссылка, вероятно, относится к тому стиху из Исаии (11:1), где объявляется, что Мессия произойдет «от корня Иессеева», но в данном вопросе нет единодушия.

47

Межцерковное содружество христиан, занимающееся распространением бесплатных экземпляров Библии более чем на 94 языках в 194 странах мира, в основном через комнаты в гостиницах и общежитиях.

48

В православном каноне Библии Книги Самуила и Царей составляют 1–4 Книги Царств.

49

1 и 2 Книги Хроник, или Паралипоменон – позднее дополнение к еврейскому Священному Писанию – до некоторой степени были переписанной версией материала, обнаруживаемого в 3 и 4 Книгах Царств, однако возникли в гораздо более поздний период еврейской истории. В литургическом отношении их либо игнорировали, либо использовали вместо 3 и 4 Книг Царств.

50

Книга Даниила, теперь помещаемая в наших Библиях между Книгой пророка Иезекииля и Двенадцатью малыми пророками, вошла в корпус священных текстов евреев довольно поздно. Произведение середины II века до нашей эры, она, как правило, не утверждалась в каноне Священного Писания для литургии. Эта популярная книга изобиловала драматическими историями. В их числе – ключевой образ мессианской фигуры, называемой «Сыном человеческим», который совершит последний суд и установит Царство Божье. Этот образ стал одним из важнейших для формирования истории Иисуса, о чем я уже упоминал в главе, посвященной чудесам исцеления. Он же будет играть важную роль в следующем разделе, посвященном самым ранним образам, в которых понимался Иисус.

51

Датировка в Евангелии от Иоанна не ясна: там есть указания на то, что Иисус пробыл в Иудее дольше недели и что процессия в Вербное воскресенье была не его входом в город, а другим событием в период его иерусалимского служения.

52

Эта фраза – название романа Джона Стейнбека. Детали см. в библиографии.

53

В иврите есть и второе слово со значением «сын» – ben. В Библии оно встречается в таких именах, как Вениамин. В следующей главе мы увидим, что библейская фраза ben adam переводится буквально как «Сын человеческий».

54

Намек на эту тему может также содержаться в истории Авраама. У Авраама было двое сыновей. Как нам говорят, один, Исаак, был предназначен в жертву, а другой, Измаил – к изгнанию в пустыню.

55

Как о том свидетельствует книга «Пять Евангелий» (“The Five Gospels”), выпущенная Семинаром Иисуса. Детали см. в библиографии.

56

Все еврейское летоисчисление основано на времени Пасхи, которая может выпасть на любой день с 21 марта, в зависимости от фаз Луны. Христианская Пасха, основанная на иудейской Пасхе, выпадает на первое воскресенье, следующее за первым полнолунием после 21 марта.

57

Духовой инструмент из рога животного.

58

О литургической организации синоптических Евангелий мне впервые рассказал Майкл Гулдер, сначала в книгах, а затем лично. В то время он преподавал Новый Завет в Бирмингемском университете (Соединенное Королевство). Его работы потрясли меня и стали последним недостающим звеном для помещения еврейского Иисуса в новый контекст. Майкл был одним из трех человек, оказавших на меня самое большое влияние в личностном и богословском плане (еще двое – Джон Элбридж Хайнс и Джон Робинсон). Я жадно поглощал его труды, пока сам не стал писать на эти темы. Не сказать, чтобы я был с ним во всем согласен, и уверен, он сам первым постарается отмежеваться от некоторых положений, которые высказываю я. Тем не менее, с моей стороны было бы неуместно не отдать ему должное и не приписать ему честь разработки общих схем литургической организации синоптических Евангелий. Я рекомендую книги Майкла своим читателям с той оговоркой, что они были написаны для академических кругов, а не для широкой аудитории. Кроме того, Майкл отступил от некоторых своих прежних утверждений. Среди книг, к которым я особенно часто обращаюсь – «Календарь евангелиста» (“The Evangelist’s Calendar”), «Мидраш и лекционарий в Евангелии от Матфея» (“Midrash and Lection in Matthew”) и «Лука: новая парадигма» (“Luke: A New Paradigm”). Все они перечислены в библиографии.

59

Я думаю о таких авторах, как канадец Том Харпер с его книгой «Языческий Христос» (“The Pagan Christ”), и двое англичан, Тимоти Фрик и Питер Ганди с их книгой «Тайны Иисуса: был ли Иисус изначально языческим богом?» (“The Jesus Mysteries: Was the Original Jesus a Pagan God?”). Оба источника основаны в немалой степени на работах Элвина Бойда Куна, Джеральда Мэсси и Годфри Хиггинса. Харпер, Фрик и Ганди представлены в библиографии.

60

Когда царь Ахав сообщил царице Иезавели, что Илия казнил пророков Ваала, одолев их на горе Кармил, царица поклялась Богом, что отомстит Илии и казнит его. Такую клятву нельзя было взять обратно. При жизни Илию не обезглавили, но клятву исполнил Ирод по требованию его возлюбленной, Иродиады, на преемнике Илии. Так евангелисты снова соткали на основе еврейского Священного Писания захватывающий, но далекий от исторических реалий рассказ.

61

Мои дочери сообщают мне, что слово «ремень» в последние годы поменяло значение, но я уверен, что под ним автор Евангелия подразумевал кожаный ремешок сандалий.

62

Взято из книги Гарнака «Миссия и распространение христианства в первые три столетия» (“The Mission and Expansion of Christianity in the First Three Centuries”). Детали см. в библиографии. Ссылка на апостола Павла – в томе 1, посвященном началу христианской миссии.

63

Как исключение, можно вспомнить Густава Нибура: сперва редактора отдела религии в Wall Street Journal, а позже автора для New York Times. Внук Хельмута Нибура, внучатый племянник Рейнгольда Нибура, он вырос в мире академического богословия. Другое исключение – Ариэль Гольдман, литератор, иудей-ортодокс, писавший для New York Times. В дни работы в Times он взял отпуск, зарегистрировался как студент в Гарвардской школе богословия в Кембридже, штат Массачусетс, и позже написал книгу о своем опыте в Гарварде. Детали см. в библиографии.

64

Из истории в New York Times, 6 апреля 2006 г.

65

Цитируется по книге «Зачем верить в Бога?» (“Why Believe in God?”) Майкла Гулдера и Джона Хика. Детали см. в библиографии.

66

Роль Джона Льюиса в истории движения за гражданские права отражена в книге Дэвида Хэлберстэма «Дети» (“The Children”). Детали см. в библиографии.

67

. The Lynchburg News в Линчберге, Виргиния – газета, издателем которой был Картер Гласс III – показательный пример. Авторы Richmond Times-Dispatch, Джеймс Килпатрик и Росс Маккензи, не слишком-то уступали в злобе.

68

О приговоре Рэя Киллена рассказали, помимо прочего, на CNN и в газете New York Times 22 июня 2006 года.

69

Среди многих других Поликарп, Иероним и Иоанн Златоуст. Их антисемитскую риторику легко можно найти в интернете, достаточно ввести в строку поиска «Поликарп и евреи», «Иероним и евреи» или «Иоанн Златоуст и евреи». Я привел хронику большей части этого явления в своей книге Грехи Священного Писания (“The Sins of Scripture”), раздел 6. Детали см. в библиографии.

70

Мартин Лютер, отец Реформации, и (чуть послабее) Жан Кальвин оба писали о евреях так, словно сгорали от ярости. Евангелистская лютеранская церковь Америки даже вынуждена была извиняться за антисемитизм своего основателя. Документальное подтверждение – в предисловии Фрэнка Икина к книге Диалог: в поисках иудейско-христианского взаимопонимания, (“Dialogue in Search of Jewish-Christian Understanding”), которую я написал совместно с раввином Джеком Дэниелом Спиро. Икин – преподаватель факультета религии в Университете Ричмонда. Детали см. в библиографии.

71

Эти слова прозвучали в программе CNN Larry King Live. Произнес их человек по имени Бэйли Смит. В той же программе он заявил, что может излечить любого гомосексуалиста, просто показав тому свою жену в купальнике.

72

Из Сборника гимнов Епископальной церкви (1940), гимн 71. Слова Йохана Херрманна (1630).

73

«Первородное благословение» (“Original Blessing”) – название книги Мэтью Фокса. Детали см. в библиографии.

74

ДНК, или дезоксирибонуклеиновая кислота, содержит генетические коды, определяющие биологическое развитие всех клеточных форм жизни. Возникла она, как полагают, 3,5–4,6 млрд лет тому назад. О ней можно прочесть в любом научном журнале. Ее открыли Фрэнсис Крик и Джеймс Уотсон в 1953 году. ДНК помогает нам увидеть взаимосвязи между всеми живыми существами. Люди, к примеру, по составу генов более чем на 99 % совпадают с шимпанзе. Да и с капустой они заметно совпадают!

75

Такие истории ярко изложены в книгах Алекса Хейли, в особенности «Корни и Королева» (“Roots and Queen”). Детали см. в библиографии.

76

Более детально я рассматриваю эту притчу в книге «Новое христианство для нового мира» (“A New Christianity for a New World”), с. 134 и сл.

77

Обратите внимание на строчку в никейском Символе веры, где говорится: «[верую] в Духа Святого, Господа животворящего…»

78

Это было сутью главы 13 в книге Родившийся от женщины. Детали см. в библиографии.

79

. Систематическое Богословие, том I. Бытие и Бог – коррелирующие идеи в этом разделе. Детали см. в библиографии.

80

Цитату приписывают Карлу Марксу, хотя и не в точной форме.

81

В кругах исследователей Нового Завета идут дебаты насчет авторитета и даже места этой истории: в древних рукописях она, по-видимому, кочует из одного Евангелия в другое. Однако меня это не особенно беспокоит: я сомневаюсь в историчности очень многого из того, что приписано Иисусу. И все же эта история отражает портрет Иисуса, хорошо согласующийся с основными частями евангельской традиции.

82

В книге Тиллиха Систематическое Богословие, том 2: Христос и существование. Детали см. в библиографии.

83

Чтобы понять всю противозаконность этого поступка, см. Исх 14:11.

84

«Письма и записки из тюрьмы» (“Letters and Papers from Prison”, p. 219). Детали см. в библиографии.

85

Я думаю о таких гимнах, как «Вблизи Креста Христова» и «Во Кресте Христовом слава». Это номера 341 и 336 в Сборнике гимнов Епископальной церкви 1940 года.

86

Название одной из книг Пауля Тиллиха. Детали см. в библиографии.

87

Элизабет Кюблер-Росс в своей книге «О смерти и умирании» (“On Death and Dying”) описывает в общих чертах этот процесс. Детали см. в библиографии.

88

Борг и Кроссан, Последняя неделя: последние семь дней Иисуса в Иерусалиме (“The Last Week: A Day-by-Day Account of Jesus’s Final Week in Jerusalem”). Детали см. в библиографии.

89

Роберт Ли (1807–1870) – американский военный, генерал армии Конфедеративных Штатов Америки во время Гражданской войны в США.

90

Джефферсон Дэвис (1808–1889) – американский военный и политический деятель, первый и единственный президент Конфедеративных Штатов Америки во время Гражданской войны в США.

Content

Джон Шелби Спонг
Иисус для неверующих
Основатель христианства без мифов, легенд и церковных доктрин

Предисловие

Пролог: Плач верующего на реках Вавилонских

Часть первая Иисус: человек и миф

1 Введение: на пороге новых исканий

2 Звезда над Вифлеемом не сияла

3 Родители Иисуса: литературный образ

4 Историчность двенадцати апостолов

5 О чудесах евангельских: а надо ли?

6 Природные чудеса: не истина, а символ

7 Чудеса исцеления: видение Царствия Божьего

8 Воскрешал ли Иисус умерших?

9 Распятие: литургия под маской истории

10 Рассказ о Кресте: «по Писаниям»

11 Вечная истина в мифах о Воскресении и Вознесении

Часть вторая Изначальные образы Иисуса

12 Вступительная глава: изначальный образ Иисус а

13 Устная традиция: где помнили об Иисусе?

14 Иисус: новая Пасха

15 Иисус в символике Йом-Киппура

16 Иисус как Сын Человеческий

17 Образы умаления: Раб Господень, Пастырь

18 Иисус и литургический год иудеев

Часть третья Иисус для неверующих

19 Вступительная глава: он жил на самом деле

20 Какого Бога мы встречаем в Иисусе?

21 Истоки религиозной свирепости

22 Иисус: крушение межплеменных границ

23 Иисус: подрыв предубеждений

24 Иисус: слом религиозных барьеров

25 Крест: наш образ любви Божьей

Эпилог: Сила Христа

Сила Христа

Библиография

Об авторе

Сноски