Верехтина Ирина Георгиевна

Кто скажет мне слова любви…

Глава 1. Как встретить день рождения

Свой сорок второй день рождения Тася встречала одна. Можно было пригласить Лену с Катей – бывших одноклассниц, с которыми Тася иногда виделась. Они бы непременно пришли, и весь вечер, перебивая друг друга и радостно тараторя, вспоминали школьные развесёлые времена… Почему-то воспоминания о школе и детстве принято считать радостно-светлыми, разноцветно-весёлыми и безмятежно-счастливыми. Тася так не считала. Ей не хотелось – вспоминать. И она никого не пригласила.

С утра устроила уборку, скатала в рулон ковры, сняла покрывала с дивана и кресел, вынесла во двор и долго чистила снегом, азартно колотя по ним бадминтонной ракеткой. От снега ковры налились свинцовой тяжестью и стали неподъёмными, а их ещё надо было донести до подъезда, втащить по лестнице к лифтовой площадке и втиснуть в лифт, а потом вытащить из лифта и внести в квартиру. Тася выбилась из сил, а ковры надо было ещё раскатать и расстелить по своим местам – то есть во всех комнатах и в коридоре. Тася подумала, что не сможет этого сделать, потому что сейчас умрёт от усталости, которая навалилась на неё тяжелой волной, сковывающей движения, парализующей волю. Волна что-то лениво нашёптывала в уши, но Тася заставила себя стряхнуть с плеч её дремотные объятия и заняться делом.

Бросив на пол последнюю дорожку, она ощутила непреодолимое желание лечь и немножко полежать… Почему бы нет, она ведь заслужила – отдых! Кто ей запретит? Улеглась на полу, испытывая райское блаженство и уткнувшись в ковровую дорожку лицом. Дорожка пахла подтаявшим снегом и морозной сладкой свежестью. Тася явственно ощутила запах весны, хотя была ещё только середина февраля, и весной на улице не пахло. А в квартире у Таси – пахло! Тася могла в этом поклясться, хотя клясться ей было некому.

Ещё она поменяла местами кухонный стол и холодильник (отчего кухня стала словно бы не её, Тасиной, а чужой, незнакомой) и повесила новые занавески. Занавески были Тасиной гордостью: она сама выкроила их по рисунку в журнале и сшила на машинке, и теперь они красовались на кухонном окне – сказочно красивые, с ламбрекенами и длинной шелковой бахромой.

Когда вся квартира сверкала и блестела, Тася взялась за антресоль. И в дальнем углу обнаружила старый, видавший виды рюкзак, выбросить который у неё никогда не хватало сил: с ним было связано столько воспоминаний… Собственно, сам рюкзак был воспоминанием – зеленый, с брезентовыми лямками и ремнями из свиной кожи. Таких теперь не делают. Рюкзак был – из Тасиной юности.

Тася достала рюкзак и, обтерев мокрой тряпкой от пыли, принялась исследовать его содержимое – впрочем, знакомое ей как свои пять пальцев: тетради с институтскими лекциями по стилистике, эстетике и истории искусств; блокнот с юношескими стихами… Тася писала стихи. Подруги говорили – хорошие. Но из издательства «Юность», куда она, набравшись храбрости, отправила стихи ценной бандеролью (поехать самой не хватило мужества), блокнот вернулся, как догадалась Тася, так ни разу и не раскрытый. Вместе с блокнотом в конверте лежал тоненький листок – полстраницы машинописного текста. Листок скупо сообщал Тасе, что план издательства утверждён на два года вперёд, и её стихи, к сожалению, напечатать не могут. Стихи ей тактично предлагали отправить в другие издательства, но она больше никуда не обращалась, поняв, что последняя фраза – просто акт вежливости, как и слово «к сожалению», и её стихи никому не нужны. Как и она сама.

Кроме тетрадей и блокнота, в рюкзаке обнаружился Тасин дневник двадцатилетней давности. Дневник Тася решила оставить на десерт. Закончив разбирать антресоль, вымыла полы, отдраила жесткой щеткой плинтуса (покрасит летом) и блаженно вытянулась на диване, чувствуя, как гудят усталые ноги. Вот теперь можно открыть дневник. Хотя зачем? Она всё помнила. Такой характер: ни о чём не забывала, сколько бы лет ни прошло…

За окнами бесновалась метель и ничего нельзя было разглядеть: дома и деревья исчезли в белых сумерках, словно чья-то рука стёрла их ластиком с белоснежного листа бумаги. Мир стал белым листом. Ничем. А четырнадцать лет назад в этот день – день её рождения – вовсю светило солнце. Только радости на душе не было, а было как сейчас – бело и непроглядно. И не хотелось жить. Тася закрыла глаза и погрузилась в воспоминания…

Двадцать восьмой день рождения она встречала вдвоем с мамой (это был семейный праздник, гостей на него не приглашали, как и на новый год). А могли бы – втроём, но Тасин папа умер за пять дней до её дня рождения.

В проектном институте, где работала Тася, на день рождения «виновник торжества» покупал торт, и всей машинописно-корректорской группой устраивали чаепитие. В группе было шестнадцать человек, так что праздников хватало. Эти чайные посиделки всем поднимали настроение, и нельзя было понять, кто именинник – у всех радостные и счастливые лица, все гомонят, перебивая друг друга и смеясь, у всех светятся глаза, у всех праздничное настроение.

Тася тогда купила два торта: один на день рождения, другой на поминки. Чай пили молча. Тасю никто не поздравлял, никто не улыбался, сказали только: «Ну, зачем ты… Не надо было…». Тася согласно кивала в ответ и изо всех сил сжимала губы, чтобы не заплакать.

Дома её ждал накрытый стол, на котором стояло три прибора (третий – папин). Они с мамой в молчании сели за стол, молча подняли бокалы. Отец смотрел на них со стены и улыбался. Тася дружески ему кивнула и тоже улыбнулась – через силу, потому что хотелось плакать. И подумала о том, что папа всегда-всегда будет с ними, пусть и – на стене.

– Ты бы подружек пригласила, что тебе со мной сидеть? – сказала мама. Но Тася помотала головой: ей никого не хотелось видеть, да и приглашать было некого: последний год она почти ни с кем не общалась, старательно обрывая все связи и не отвечая на телефонные звонки. – «Мама, скажи, что меня нет. Что я уехала. Что я здесь больше не живу!» – и уходила к себе, не дожидаясь ответа.

Нет у неё больше подруг и не будет. Можно ли считать подругой ту, которая на твоих глазах строит глазки твоему парню? Собственно, он уже не твой, он уже её, а ты улыбаешься и делаешь вид, что тебе безразлично, потому что – не плакать же при всех…

Глава 2. Как выяснить, что на уме у твоего парня

В студенческие времена у неё было много подруг, они любили собираться у Таси на девишники (парней на факультете было всего четверо, а к четвертому курсу не осталось ни одного) – слушали музыку, танцевали, гадали на картах и на кофейной гуще… По воскресеньям всей компанией отправлялись в Парк культуры и отдыха, катались на речном трамвайчике, ели мороженое и до мельтешения в глазах крутились на аттракционах. Было суматошно и весело. Потом подруги одна за другой вышли замуж, и неожиданно для себя Тася осталась одна. Парень, которого она считала своим женихом и который ухаживал за ней уже полгода, её предал. То есть, это Тася так считала, что предал, а парень не считал.

Он ничего ей не обещал и не говорил, что любит, так что – какие претензии, подружили и разбежались. Претензий Тася не предъявляла, просто старалась не попадаться ему на глаза и чувствовала себя так, словно была в чем-то виновата. В чём?..

Парня у неё увела подружка – как говорится, из-под носа. Тася сама пригласила Галю в свою компанию, да ещё и уговаривала! Компания (тренировочная группа Московского городского клуба спортивного туризма) была молодая, спортивная, дружная и весёлая. Тасю к ним привела подруга, с которой они занимались в школе-студии современного танца и без которой Тася никогда не узнала бы о существовании походов выходного дня.

Вы спросите – зачем она привела в группу Галю? Цель была вполне определенная. В группе за Тасей ухаживал парень. Давно уже, с полгода, но как-то странно: держался всегда рядом, разговаривал только с Тасей, остальных претенденток на престол (как Миша называл женский состав группы – и никто на него не обижался, потому что так и было на самом деле) он словно не замечал.

Тасе льстило, что Миша всем нравится, что из всех он выбрал её, Тасю, и всем дал это понять, в своей шутливой манере… Но что-то в Мишином поведении её тревожило: Миша не делал в их отношениях никаких шагов – ни вперед, ни назад. Впрочем, последнее несколько успокаивало.

– Мишка у нас такой, ни одной юбки не пропустит! – говорили Тасе девчата. – Ты в группе первый год, а он уже вокруг тебя крутится, ни на кого не смотрит.

Девчонкам верить не хотелось. Это они от зависти говорят. Мишку ни одна из них не упустила бы, но он никому не «давался в руки». Только Тасе. Вот и наговаривают напраслину…

Девчонки завидовали Тасе и тихонько злились, а она никак не могла понять, любит её Миша или просто развлекается, крутится вокруг, как единодушно сформулировал женский состав группы. Они давно его знают, а Тася в их группе всего полгода. Вот и привела Галю – похвастаться женихом и заодно выяснить, что у него на уме.

Новеньких в группе встречали приветливо. И безоговорочно принимали в свой круг (если ты молод, лёгок на подъём, и двадцать пять километров по пересеченной местности в кедах или резиновых сапогах тебя не испугают). Галя подходила по всем параметрам, и Тася была уверена – она получит немалое удовольствие от похода и найдёт здесь друзей. Если бы она знала, чем закончится этот день…

Тася заботливо проинструктировала подругу – что надеть, что взять с собой, как собрать рюкзак.

– У вас там ребята хоть есть, или одни девушки? – выспрашивала Галя.

– Ой, да ребят у нас больше, чем девчонок!

Галино любопытство не знало границ, и незаметно для себя Тася рассказала ей обо всех – кто с кем дружит, кто чем увлекается. Она и о Мише рассказала, стараясь ничем не выделять его из всех.

– Этот Миша, он странный какой-то, и вообще… Не поймёшь, что у него на уме, – забывшись, брякнула Тася, и Галя сразу ухватила самую суть:

– А что у него на уме? Или – кто?..

– Да никто! – отмахнулась Тася и покраснела. Галя прицепилась к ней как репей.

– А он что, нравится тебе? Симпатичный хоть?

Тася молча пожала плечами.

– У тебя с ним… серьёзно? – приставала Галя, и Тася уже жалела, что рассказала ей про Мишу.

– Да ничего серьёзного, так просто, – смутилась Тася, которая вовсе не горела желанием посвящать подругу в свою личную жизнь. И неожиданно решилась:

– Галь… А если я тебя попрошу…Ты присмотрись к нему. Приглядись, пообщайся… если он захочет. Он вредный, если не захочет, его не разговоришь, будет всю дорогу молчать…А потом расскажешь, как он тебе… Договорились? – заторопилась Тася, испугавшись, что подруга откажется от такого не очень-то деликатного поручения. Вопреки её опасениям, Галя восприняла предложение с энтузиазмом и даже предложила составить план действий.

По замыслу Таси, Галя должна была познакомиться с Мишей (Тася сама их познакомит, представит Мише Галю как свою лучшую подругу, а дальше дело пойдёт само – Галя умела разговорить кого угодно, обладая редкой способностью говорить ни о чём) и выяснить, что он думает о Тасе.

– Только ты мне не мешай, – сказала Галя. – И рядом не иди. И не переживай, всё будет понарошку. Я потом тебе всё расскажу. Если мы будем всё время вместе, как же я у него о тебе спрошу?

На том и порешили.

Вышло всё – не так. Едва увидев Мишу, Галя буквально повесилась ему на шею. Она очень натурально изобразила испуг, когда переходили вброд мелкую речушку – да что там речушку, просто ручей! Но Галя громко объявила, что сапоги у неё короткие, промочит ноги и простудится, и весь день ей придётся идти в мокрых сапогах… брррр!

– Так сними, – предложил Миша, с которым она предусмотрительно оказалась рядом.

– Ага, сними… Вода-то ледяная!

– Да откуда она ледяная, просто холодная. Обыкновенная. Ничего с тобой не сделается, перейдёшь, тут пять шагов всего.

– Это тебе пять шагов, а мне все десять. Вон у тебя ноги какие длинные… и сам высоченный! Метр девяносто?

– Метр восемьдесят пять, почти угадала, – улыбнулся польщенный Миша.

– А меня на тот берег слабО перенести? – не растерялась Галя. И ловко устроившись в Мишиных руках, обняла его за шею, зашептала в ухо…

Миша рассмеялся. Радостно пёр свою драгоценную ношу через речушку, громко бухая сапогами. Запоздало оглянулся на Тасю: «Ты в сапогах? Перейдёшь? Здесь мелко…» И больше уже не оглядывался.

Шёл, держа за руку Галю, которая испуганно ойкала, поминутно оскальзывалась на устилавших тропинку прелых листьях, старательно спотыкалась о каждый камешек и цепляла рюкзаком за каждую ветку. Тася знала, что она нарочно спотыкается, чтобы Миша был рядом. Он вёл её за руку всю дорогу, весь этот нескончаемый день. Или это Галя его вела? И увела – от Таси!

После привала (на котором Галя не отпускала Мишу ни на шаг, расспрашивая о походах и восхищаясь на все лады. Миша, что называется, клюнул и повёлся) Миша с Галей шли последними, пропустив группу вперёд – Галя мастерски изображала усталость… Тася всё оглядывалась на них, пока они вовсе не исчезли за поворотом и больше не появлялись в поле зрения.

– Ой, Галя моя пропала! Отстала! – всполошилась Тася. – Давайте её подождём!

– Не переживай, Таисия! – это Мишин приятель Валерка. Он один звал её всегда полным именем – Таисия. Валерка не мог допустить, чтобы девушка его друга огорчилась, и вот – пришёл на помощь. Помощник, тоже ещё мне… Получилась не помощь, а медвежья услуга.

– Ты за неё не волнуйся. Она там не одна, она с Мишкой (сзади сдавленно засмеялись, Тася начала медленно краснеть, а Валерка то ли не слышал, то ли не понял). Мишка этот лес как свою квартиру знает, с ним не пропадёшь!

Тасе некстати вспомнился разговор, от которого у неё осталось ощущение брезгливости – словно зачерпнула в ладони вязкую болотную грязь.

– Миш, что ж ты девушку в гости не приглашаешь? Тась, у Мишки знаешь какие хоромы? Он в центре живёт, в высотке на Калининском(Новый Арбат).

Тася знала, что – в центре, но «в гости» ни за что бы не поехала, и теперь с волнением ждала Мишиного ответа.

– Да у меня ремонт, – громогласно объявил всем Миша и повернувшись к Тасе, столь же громогласно продолжил: «Но ты, если хочешь, приезжай вечерком как-нибудь».

– Зачем же я поеду, если у тебя ремонт? – включилась в игру Тася. – И что мы там делать будем? Там грязи, наверное, по колено. Ты, наверное, и сапоги не снимаешь, когда из похода приходишь, – поддела его Тася.

– А то! Конечно, не снимаю! – довольно улыбнулся Мишка. – А зачем? Пылища кругом, цемент… Ты приезжай давай. На ночь останешься, обои клеить будем, как раз к утру закончим.

– Кто же ночью обои клеит? – удивилась Тася, которой активно не нравился этот диалог, но как говорится – тема задана, зрители ждут, молчать не получится. – Ночью темно, как же в потёмках рисунок подбирать?

– Ночью лучше всего! – авторитетно заявил Мишка. – Ночью очень удобно, всё равно ведь не видно… А ты говоришь, рисунок подбирать! Да какой рисунок, можно любой стороной клеить, ведь не видно ничего… А утром, как говорится, стерпится-слюбится.

Вся компания согласилась с ним и долго хохотала. А Миша обнял Тасю за плечи и примирительно забубнил: «Ну чего ты, шуток не понимаешь, что ли… Я ж пошутил!». Тогда они тоже шли позади группы. Как сейчас Галя с Мишей. С её, Тасиным, женихом.

– Они давно уже отстали, – зачем-то сказала она Валерке.

– Ну, отстали, ну и что? – загудел добродушно Валерка. – Они же не дети, они взрослые уже. Отстали – значит, захотели… отстать. Догонят! – под общий смех заключил Валерка.

От такого доходчивого объяснения Тасины и без того красные щёки запылали кумачом. Ей было невыносимо стыдно за Галю. Впервые появилась в группе и сразу «отстала», да не с кем-нибудь, а с Тасиным парнем! В группе давно привыкли, что Тася с Мише       всегда шли вдвоём, а сейчас она одна, Миша «отстал» с её подругой, а добряк Валерка ещё и утешает её, Тасю, понимая, в каком незавидном положении она оказалась. «На миру и смерть красна» – вспомнилась глупая поговорка. Тасе она не подходила, ей ещё хуже было – на миру. Сдерживая близкие слёзы, она не обращала внимания на Валерку, который, похоже, решил заменить ей Мишу. От этого она ещё больше обижалась и злилась.

На последней десятиминутной остановке, перед самой станцией, к ним присоединилась Галя, с раскрасневшимся от быстрой ходьбы лицом, запыхавшаяся и злая.

– Еле догнала! Можно подумать, вы на пожар торопитесь!

– Не-еее, на пожар мы бы так не бежали, зачем бежать, без нас сгорит… Мы на электричку бежим. Следующая только через два часа, – резонно возразили Гале (каков вопрос, таков ответ, у них в группе иначе не бывает).

– А Миша где? – подступила к ней Тася.

– Не знаю! Ушёл. Что ты привязалась ко мне, сама ищи своего Мишу! – зло ответила Галя.

– За Мишку не беспокойтесь, – встрял вездесущий Валерка. – Он тут все дороги знает наперечёт, ночью не заблудится. Да он, наверное, уже на платформе, нас дожидается. Он всегда так, любит один… Грибов ещё наберёт по дороге, и раньше нас придёт, вот увидите!

Так и вышло. Когда они наконец пришли на станцию, там уже маялся Миша.

– А я ждал, ждал… В магазин сходил. Так себе магазинчик. Но пиво там есть! – Миша всё рассказывал, как ждал группу, как пил пиво, как скормил собаке колбасу, которую купил себе, но ей тоже хотелось, а денег у неё не было… Мише остался хлеб, который пах колбасой, и если закрыть глаза, то можно представить…

Группа хохотала и подначивала, Мишка радостно балаболил, старательно не замечая Тасю. Она к нему не подошла, стояла в сторонке, с хмурой и обиженной на весь свет Галей. Наконец подошла электричка, и Тася вздохнула с облегчением.

– Пойдём в другой вагон. Я с ними не хочу, – заявила Галя. Они сели в соседний вагон, и Тася всё ждала, что вот сейчас к ним придут ребята (Миша!) и скажут: «Что это вы тут одни сидите, пошли к нам, у нас веселей, и баранки ещё остались, и чай!».

Но к ним никто не пришёл, и всю дорогу Тася ехала одна. «Нет, не одна, а вдвоём с Галей, – поправила себя Тася. И возразила самой себе. – Нет, всё-таки одна».

Мишу она с тех пор не видела – сначала не хотела видеть, а потом от кого-то услышала, что Миша уехал на Сахалин. Насовсем уехал. Не попрощался даже, не позвонил.

Глава 3.Приветик!

Миша позвонил через тринадцать лет, и вёл себя так, словно они не виделись всего-то пару недель. Позвонил, чтобы снова причинить ей боль.

– Приветик! Не узнала? Это Миша Копчугов.

–Ты… с Сахалина звонишь? – спросила Тася, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Нет, я в Москве. Я часто в Москву приезжаю, по делам фирмы. Работа такая. Вот решил позвонить. Ведь дружили когда-то… Помнишь хоть меня? А я всё помню! И как ты меня пригласила в гости, и как твоя мама поила нас чаем с пирожками. С повидлом. И квартиру твою помню. Такая уютная двухкомнатная квартирка, и коврики вышитые кругом… Слушай, давай встретимся где-нибудь? Поговорим… Столько лет не виделись… Давай, а?

У Таси упало сердце: двухкомнатная квартира была у Гали, Тася жила в трехкомнатной, с родителями и бабушкой, маминой мамой, и никогда никого не приглашала к себе домой. Это у Гали он пил чай, а красивые коврики вышивала Галина бабушка. Тася много раз была у Гали дома, в квартире повсюду висели и лежали узорчатые салфеткик ришелье, коврики-гобелены, искусно расшитые цветами скатерти, на стульях – нарядные чехлы… Стулья были старыми, как и вся мебель, а под чехлами и ковриками казались новыми.

Все эти годы она не вспоминала о Гале, а сейчас вспомнила – и в сердце вонзилась острая игла: это у неё Миша угощался пирожками, Галя мастерица печь. И чужих женихов приманивать мастерица, вот и пригласила – Тасиного, с мамой познакомить… на второй день знакомства, стыд-то какой, Тася никогда бы не посмела! А он и не помнит, у кого чай пил… «Он меня совсем не помнит. С Галей перепутал. У него, наверное, много было таких Галь».

– Ты меня не помнишь совсем, – спокойно сказала Тася. – Ты, наверное, Гале хотел позвонить, а позвонил мне. Хочешь, дам телефон, и она тебя опять накормит пирожками.

(Боже праведный, что она такое говорит! Сейчас он скажет – ну давай, диктуй…)

– Да нет, я тебя помню. У тебя волосы темные, а у Гали светлые. Ты на пианино играешь, на лыжах бегаешь и на коньках, помнишь, мы на каток с тобой ездили («Ездили, но лучше бы не ездили: Мишка катался как слон, падал с завидной регулярностью и злился на Тасю, за то что она не падала»).

– И в гостях ты у Гали был, не у меня, – перебила его Тася. – Адрес напомнить?

…Не хватало только расплакаться перед ним, не хватало только… Не позволяя себе слёзы, Тася говорила резко, с равнодушно-отстранённой интонацией. Точнее, совсем без интонации. Так легче было – говорить. Миша не отозвался, и она повторила вопрос:

– Адрес-то помнишь? В соседнем доме она живёт, туда и звони, с ней и встречайся! – бухнула Тася в молчащую телефонную трубку.

– Да есть у меня Галин адрес, и телефон есть. Я… тебя хотел увидеть, – неловко признался Миша, и Тася ему не поверила.

– А зачем? У тебя своя жизнь, у меня своя. А Галя развелась недавно осталась вдвоём с дочкой, мама умерла семь лет назад, так что давай, звони. Она обрадуется. И на чай пригласит.

– Подожди, подожди… Развелась она или нет, меня это не касается. Я с тобой хотел… – обиженно забубнил Миша, и Тася не поняла, на что он обиделся. И неожиданно сказала:

– Я тоже хотела – с тобой. Тринадцать лет назад. А теперь не хочу.

– Да погоди ты! Ты же не знаешь всего… Мне тогда письмо пришло, с Сахалина. Дочка у меня там родилась. И сын. Близняшки. А я и не знал! Вот и поехал, женился. А что прикажешь делать? Двое ведь у меня, двое детей, понимаешь ты?!

– Так ты и на Сахалине… чай пил. Я думала, тебе Галя нравится, а ты не только меня, ты и Галю обманывал?! Какое же ты дерьмо…

Тася аккуратно положила трубку на рычаг. Сейчас он позвонит ещё раз, и хочешь не хочешь, ей придется выслушать, что он скажет в своё оправдание. Впрочем, он уже сказал. Так зачем же она ему нужна? Она любила его, очень долго. А теперь не любит. И ни ей, ни ему не нужна эта встреча.

Телефон молчал. Она поняла, что Миша не будет больше звонить. Всё правильно, она так и хотела. Отчего же так тяжело на душе? Как тринадцать лет назад…

Тогда ей было очень больно, и не хотелось жить, и не хотелось никому верить. Тася переживала свою первую любовь так сильно, что не смогла скрыть этого от Вики, с которой они вместе работали. Вика была настоящей подругой, не то что Галя. И пригласила Тасю на вечеринку к своему другу. Тася не хотела идти, Вика мягко настаивала, и уговорила-таки, и Тася неожиданно для себя самой познакомилась с Толиком. Толик был уроженец Дагестана, учился в московском вузе, жил в институтском общежитии на юге Москвы и по-русски говорил без акцента.

– Ты почему так поздно учиться надумал? Почему не сразу после школы? – допытывалась Тася.

– Я после школы работал, сестре помочь надо было, родители нас двоих не потянут, тяжело им. Когда замуж вышла, в институт поступил, с четвертого курса в армию забрали, отслужил, вот решил доучиться, – обстоятельно рассказывал Толик. – Перевёлся в Москву, в такой же институт, восстановился. Теперь на третьем курсе учусь. А по выходным вагоны разгружаю. Платят сдельно, мы с ребятами каждое воскресенье ездим. Стипендии-то не хватает, а так ничего, и жить можно, и родителям посылаю.

– Что посылаешь? – не поняла Тася. Ведь это родители должны были посылать ему деньги, стипендия – то ли будет то ли нет, да на неё не проживёшь, а ему надо одеваться, и на питание надо, и развлекаться тоже надо, в кино сходить хотя бы… Так почему же – всё наоборот?

– Деньги посылаю, каждый месяц.

– У них разве нет?

– У них есть, но так принято. Они меня растили, а теперь я им помогаю… Да ты не волнуйся, на разгрузке платят хорошо, мы с ребятами не ленимся, – усмехнулся Толик, и Тася удивилась – уже в который раз за сегодняшний вечер! Она ведь не сказала ничего, а он ей ответил. Откуда знает, о чём она думает?

Тасе нравился этот скромный и вежливый парень, к которому она испытывала уважение. Разгружает вагоны. Родителям денежные переводы шлёт. А наши с родителей тянут, лет до тридцати. А после тридцати они уже внукам помогают, пока на пенсию не выйдут, а после и от пенсии отщипывают, исхитряются – внуку любимому на шоколадку, на сноуборд, на смартфон, на «Хонду» деньжат сколько-нисколько подкинуть, не на «Ладе» же ездить? Как не помочь – любимым внукам? А этому никто не помогает, он сам помогает, вагоны разгружает. Тяжело, наверное…

– А тебе не тяжело? – глупо спросила Тася.

– Я мужчина. Тяжело, конечно. Поначалу было здорово тяжело, потом ничего, нормально. Привык.

– А ты где служил? В каких войсках?

– В Афганистане. Ты подружкам своим не рассказывай, ни к чему это. Видишь, какая штука… Целым вернулся, поцарапало только. Повезло. Другу моему не повезло… – губы у Толика задрожали, он вдруг замолчал. Тася словно чувствовала его боль, и как ему трудно говорить. Но Толик продолжил:

– Домой нас отправляли. Последняя ночь, утром самолёт. Вечером в казарме сидели, радовались, что домой завтра. Он за водой к колодцу вышел, у нас колодец во дворе, шагов пятнадцать всего… Ну, он и пошёл… – Толик повторялся в словах, не в силах сказать главное. – У колодца его снайпер застрелил. Мы всей казармой матери его письмо написать хотели, чтобы она не казённый ответ получила, чтобы по-человечески. Весь вечер писали… что геройски погиб. Он ведь героем был, войну прошёл… Он героем был! – повторил Толик, и Тася согласно закивала головой. – Так и не смогли написать, ведь пиши не пиши, а Витьку не вернёшь, мать не увидит его, никогда не увидит. На фотографиях только. Плакали мы, – признался Толик. Из Тасиных глаз брызнули слёзы.

Он поцеловал её в глаза, смывая слёзы губами, и улыбнулся: «Солёные, как море… Не плачь. Аллах его душу взял, она теперь в ком-то другом живёт, Витькина душа, – буднично сказал Толик, и Тася как-то сразу ему поверила, и ей стало легче… – А матери Витькиной мы помогаем, деньги шлём, и приезжаем каждый год, на годовщину. Ну, там… Сарай поставить, забор подправить, крышу… Сена накосить на зиму. Мы теперь вместо Витьки – её сыновья. Мы все.

У Таси сдавило горло от этих слов, она взяла его руку в свои, ощутила загрубелые мозоли… и поцеловала, прямо в ладонь. Толик обеими руками взял её лицо и, запрокинув ей голову, поцеловал уже по-настоящему. Дома Тася подошла к зеркалу – губы распухли и немного болели, и эта боль доставила ей удовольствие.

Толик позвонил на следующий день и пригласил в кино. Потом на футбол. Потом на спидвей. Потом на вечер юмора. Потом на балет… И каждый раз дарил ей букет гвоздик – Тасиных любимых, розовых. И откуда он знал, как догадался?..

–Толик! Зачем ты так тратишься каждый раз? – протестовала Тася, но Толик только усмехался. И смотрел на неё, не в силах оторвать глаз.

– Моя девушка всегда должна быть с цветами в руках. Пусть все видят! – объяснил Толик, и Тася не поняла, при чём тут все? Она любит его просто так, без цветов и подарков, ей ничего не надо. Но Тася молчала, боялась его обидеть, боялась, что не поймёт. Он совсем другой…

Тася многого не понимала из того, что объяснял ей Толик. Он рассказывал об обычаях и традициях, о том, как следует вести себя мужчине, и как – женщине. Получалось что мужчине позволено всё. А женщине непозволительно даже обидеться на него за это. Тася слушала и молчала, и Толику нравилось, что она молчит. Не возражает, значит, согласна. А ей просто не хотелось его обидеть. Пусть себе говорит… Главное – он любит её и хочет сделать своей женой. Он сам ей это сказал.

– Поедем к моим родителям, дадут благословение, женюсь.

– А если не дадут? Если я им не понравлюсь? – спрашивала Тася.

– Понравишься. Ты только молчи. Ничего не говори. Дадут благословение, тогда можешь говорить что хочешь, тогда уже всё равно, – улыбнулся Толик, и Тася снова его не поняла… Переспрашивать она не решилась.

Глава 4. Виновник торжества

В начале весны Толик пригласил её на день рождения. Тасе почему-то не хотелось ехать, тем более в общежитие. – «Не хочешь? Не приедешь, значит?» – растерянно переспросил Толик. Оттого ли, что он не настаивал и не уговаривал, и голос у него был какой-то несчастный, Тасино сердце затопила горячая волна нежности. Да что она, в самом деле! В Москве у него никого нет, только Тася, ему некого больше пригласить, а она отказалась. Да что она, в самом деле! Наверное, Толик хочет показать друзьям свою будущую жену, похвастаться. У Таси радостно забилось сердце… Будущая жена! А потом они поедут к его родителям, в далёкое дагестанское село Или это аул? Тася никогда не была в Дагестане. Толик рассказывал, что у них большой дом, большой сад… А мандарины в саду не вызревают, им зимой холодно. Поэтому они растут прямо в доме, в кадках. А весной их выносят в сад.

Тася слушала и не верила…

– Не веришь? Увидишь, поверишь, – заглядывая ей в глаза, смеялся Толик. Скоро она увидит всё своими глазами. Толику дадут квартиру в Москве, он сказал, что ему полагается, как «афганцу». У них будет семья, и обязательно – сын и дочка. Обязательно!

Тася ехала и радовалась – все двадцать три остановки, до самого Тёплого Стана. К Толику они отправились втроём – Тася, Вика и Танечка. Толик сам попросил её взять с собой подружек: «И тебе спокойней, и ребятам будет с кем танцевать». От метро пришлось ехать на автобусе – целых шесть остановок, потом они долго не могли найти нужный им дом, расспрашивали редких прохожих – «Извините, Вы не подскажете?..». Когда наконец добрались до общежития, Тасино радостное настроение исчезло, сменившись неясной тревогой. В дурные предчувствия Тася не верила, чепуха это всё, сказки! Глубоко вдохнула, прогоняя охватившее её чувство тревоги, и с замершим сердцем нажала на кнопку звонка.

Дверь открыл мужчина лет тридцати пяти с внимательным взглядом цепких чёрных глаз. Глаза Тасе нравились. Она улыбнулась – этим глазам, их симпатичный обладатель отступил на шаг, впуская девушек в квартиру, после чего не произнеся ни слова ушёл в свою комнату. Тася услышала щелчок запираемой двери. Всё правильно, это ведь общежитие…

В конце коридора открылась ещё одна дверь, и з неё гурьбой высыпали ребята – однокурсники и друзья Толика. Последним, широко улыбаясь, вышел «виновник торжества». За эту его улыбку – с прищуром лучистых глаз цвета тёмного мёда, с нездешним изгибом вишнёвых губ (они и сладкими были, как спелые вишни, его губы) – за эту улыбку Тася безоглядно прощала ему всё. А прощать было что…

Как оказалось, они пришли не к Толику (что неприятно поразило Тасю): комната принадлежала его другу Анвару, у которого и собрались отмечать день рождения Толика. Сам же именинник жил в соседнем подъезде. Впустивший их в квартиру молчун оказался соседом Анвара. Ребята называли его Старым. На вопрос Таси, почему Старый заперся у себя в комнате вместо того, чтобы присоединиться ко всем, Толик недовольно буркнул: «Да ну его! Старый – он и есть старый, он всегда такой. Сидит у себя как сыч и телевизор смотрит. Дверь ни за что не откроет, хоть ногами стучи… Там на кухне курица, – сменил Толик тему. – И мы не знаем, что с ней делать. Помоги, а?

Всё дальнейшее вышло как-то сумбурно и не так, как хотелось Тасе. Толик поцеловал её в щёку, пристроил на вешалку её пальто. Не взглянув на подарки, сложил на столик в прихожей и продолжил разговор о курице, которая попалась упрямая и никак не желала размораживаться. – «Пятнадцать минут уже… – обиженно бубнил Толик, и Тасе стало смешно: на курицу обиделся! Ничего-то он без неё не может… И они с Танечкой и Викой, наскоро посмотревшись в зеркало, поспешили на кухню, где их ждал сюрприз – из налитой до краёв раковины вызывающе торчала жирно-белая куриная гузка. Тася видела такое впервые – находчивые ребята заткнули курицей сливное отверстие и, наполнив раковину водой, пытались таким способом её разморозить.

Вдвоём с Викой они порубили тесаком каменно-замороженную, неподатливую тушку и обмазали её найденной в столе аджикой (чей это был стол, они не спрашивали, не у кого было спрашивать….) Начистили картошки, разожгли духовку, отскребли и отмыли закопчённый противень… Танечку отправили к ребятам, рассудив, что нельзя оставлять их без женского общества. Из комнаты доносились взрывы дружного смеха и музыка.

– Они там развлекаются, а мы с тобой… – сварливо начала Вика.

– А мы с тобой с курицей развлекаемся, – закончила за неё Тася, и обе рассмеялись.

Аромат жарящейся на противне курятины дразняще щекотал ноздри, сытным облаком выплывая из кухни и заполняя собой окружающее пространство. Дошёл до комнаты Анвара и выманил оттуда ребят, которые по очереди прибегали в кухню и жалобно просили Тасю с Викой поскорей её испечь, «а то сил нет терпеть, так вкусно пахнет, и как это у вас получается, вы колдуньи, что ли?»

Толик в кухне не появлялся. Тася не придала этому значения: имениннику положено развлекать гостей, а не бегать туда-сюда

– Куда твой Толик пропал? – не выдержала Вика

– Он не пропал, он гостей развлекает, – спокойно ответила Тася, которая уже порядком устала «праздновать»…

– А мы с тобой кто? – возмутилась Вика.

– А мы с тобой – временно исполняющие обязанности хозяйки, – улыбнулась Тася, а в сердце занозой покалывала тревога.

Дружными бестолковыми усилиями был накрыт праздничный стол, на который Тася с Викой под общий вздох восхищения водрузили блюдо (нашли на полке, чьё – спрашивать не у кого) с аппетитно зажаренными ножками, грудками и крылышками, пересыпанными сладким крымским луком, веточками зелёной кинзы и фиолетового базилика и политыми кисло-сладким ткемалевым соусом. Картошку подали прямо в кастрюле – исходящую ароматным паром, благоухающую свежесмолотым чёрным перцем (меленка нашлась в столе, перец горошком в банке со специями) и тмином – душистую, рассыпчатую,восхитительную…

Тася боялась, что картошки не хватит, но опасения были напрасными – ели понемногу, пили тоже не много, и не пьянели. Это было странно. Танечка толкнула Тасю под локоть и прошептала в ухо: «Странные они какие-то, и выпили-то всего ничего, а веселятся так, словно полведра водки уговорили…»

Тася устало опустилась на стул рядом с Толиком, чувствуя, как гудят ноги и удивляясь, что ей совсем не хочется есть. Толик веселился от души и вёл застолье, как заправский тамада. Были провозглашены традиционные тосты – за здоровье и благополучие именинника. За здоровье его родителей. Третий тост – в молчании – за погибших товарищей Анатолия, за тех, кто не сидит сегодня за праздничным столом. За Тасю бокалы не поднимали. И правильно, думала Тася. Толик прав, зачем афишировать их отношения? Всему своё время…

Друзья Толика вели себя доброжелательно и не пьянели, хотя бутылок на столе было много. У Таси отлегло от сердца: она боялась этой незнакомой компании, из которой знала только Толика. Потому и отказывалась ехать. Зря она боялась, гости оказались воспитанными и не позволяли себе ничего «такого».

Наконец стол отодвинули к стене и начались танцы. Тасю пригласил Анвар – потому что Толик ушёл провожать Танечку, которая вдруг засобиралась домой, и никакие уговоры остаться ещё на полчаса не помогли. Пришлось хозяину провожать гостью до автобусной остановки. Остановка была в десяти минутах ходьбы от общежития, с учетом ожидания автобуса Тася ждала Толика минут через тридцать.

Но он всё не возвращался, и прождав больше часа, Тася заявила, что им с Викой пора домой. Возражать никто не стал – понимали, что бесполезно. Тася с Викой оделись, тепло попрощались с ребятами, но уйти не получилось: входная дверь оказалась запертой.

Поиски ключей не дали результата. Как выяснилось, Толик ушёл провожать Танечку, заперев квартиру ключом Анвара. Вся компания оказалась запертой. Второй ключ был только у Старого, но Старый на стук не отзывался и дверь не открывал, хотя в неё случали кулаками и колотили ногами добрых десять минут. До Таси наконец дошло, что её заперли в чужой квартире неизвестно с кем. И сделал это её Толик.

– Я сейчас позвоню в милицию, они приедут и взломают дверь! – сказала Тася, и ребята… принесли ей телефонный аппарат.

– Звони. Только они никого не отпустят, разбираться будут. С нами.

– А за что… с вами надо разбираться? – опешила Тася, и её рука зависла над телефонным диском, так и не решившись опуститься..

– А потому что половина в общежитии не прописаны, а другая половина иностранцы, им вообще здесь… нельзя.

– Ка… какие иностранцы? Кто?

– Турки, кто же ещё? Турки, курды, румыны. А ты не знала? Ну, ты даёшь, он же турок, Толик твой, а на четверть румын, у него в Дагестане дом, в Румынии тётка, в Истамбуле двоюродный дядька, и здесь пол-Москвы приятелей, вот и пригласил…

Истамбул – это Стамбул, вот как. Они даже названия городов произносят по-своему. Толик никогда не рассказывал ей о своей родне, обмолвился только о родителях.

– А вы кто?

– Мы люди. Такие же, как все. Только милиция так не считает. Вас-то отпустят, а нам неприятности обеспечены. И Анвару.

Тасе стало жалко этих ребят, с которыми ей было хорошо и которых Толик, не подумав, запер в квартире. Они-то в чём виноваты? Тася представила, как с ними будет «разбираться» милиция и, вздохнув, отодвинула от себя телефон. По комнате пронёсся вздох облегчения.

Снимать пальто они не стали, так и остались сидеть на табуретках в прихожей. Телефон ребята тактично им оставили, не попросили обратно. Ребята убирали со стола и носили в кухню посуду, неслышными тенями проскальзывая мимо них и не задавая вопросов. У Старого гремела музыка… Наконец, в замке щёлкнул ключ, дверь широко распахнулась и на пороге появился улыбающийсяТолик.

– Я поеду. Поздно уже, мне домой пора, – только и сказала ему Тася. Толик кивнул и молча вышел вслед за ней. В молчании они втроём дошли до остановки, молча дождались автобуса. Когда он наконец приехал, Тася уже не чувствовала ног – мороз был вполне зимний, а сапоги демисезонными. На прощанье Толик обнял Тасю, но почувствовав, как напряглись её плечи, разжал руки.

– Ты чего?

– Я? Я ничего. А ты? Танечку ты тоже обнимал на этой остановке? Наверное, до самого дома проводил? – не выдержала Тася. Она ждала, что Толик будет оправдываться, или наоборот, разозлится и скажет ей: «Что ты несёшь? Ты с ума сошла! Зачем мне твоя Таня? Просто автобуса долго не было, и она замёрзла, и мы шли до метро пешком, шесть остановок… А ты что подумала?»

На негнущихся от холода ногах подняться в автобус у неё не получилось, и Тася беспомощно оглянулась. Толик молча сомкнул руки на её талии и, легко подняв, поставил её на верхнюю ступеньку. Махнул рукой вслед уходящему автобусу и пошел к дому. Как же так? Проводил до автобусной остановки, а всегда – до самого дома провожал, до подъезда, –тоскливо думала Тася.

Двери автобуса закрылись, и Толик растворился в черноте наступающей ночи.

– А хорошо мы с тобой посидели, битых два часа в пальто, на табуретках, – попыталась разрядить атмосферу Вика. Но Тася не могла воспринимать шутки.

– Не два, а полтора. Его не было полтора часа, – монотонно, на одной ноте проговорила Тася. И тяжело вздохнув, закончила. – Танька на Профсоюзной живёт, ехать близко. Домой к ней ездил, наверное. Или к себе водил, в соседний подъезд.

– Да ты что говоришь-то! Остынь! – повысила голос всегда спокойная и рассудительная Вика. – Он же твой жених, ты говорила, свадьба скоро.

– Говорила. Ну и что с того? Не будет никакой свадьбы…

А ведь, пожалуй, и правда, не будет, – думала Тася. За весь вечер Толик ни разу не назвал её своей невестой, и о том, что собирается поехать с ней к его родителям, не обмолвился ни словом. Как же это? Почему? За что? – Мысли метались в голове, не находя выхода, и никто на свете не мог ей помочь. Кроме Толика.

Но Толик исчез, не звонил, не появлялся. Телефона у него не было, был только у Анвара, но звонить Анвару она не будет ни за что.

Она подождёт. Толик позвонит, никуда не денется. Ещё и прощения попросит за Таньку. За обман. А она, Тася? Простит ли? Ох, не хочется такого прощать… Она простит, куда же денется, она не может без него…

Тася задыхалась от охватившего её отчаяния, ревности и обиды, за которую Толик даже не извинился. Было невыносимо тяжело. Она и представить не могла, что будет так тяжело и так невыносимо. Промучившись две недели, Тася позвонила Танечке.

– Ну, как ты? Что новенького? Да, кстати, тебе Толик не звонил?

– Какой Толик? У которого мы на дне рождения были? – с едва уловимой запинкой переспросила Танечка. Или Тасе показалось? Нет, не показалось – запнулась, и дальше уже тарахтела, как по накатанной лыжне ехала. – Да я его и не видела с того дня. И телефон ему не давала, больно мне надо… А что?

– Да ничего, так просто. Он тебя до дома проводил? – бухнула Тася.

– Ну… почти. Автобуса очень долго не было, а на улице метель, даром что март… Толик машину поймал, частника, а я садиться боялась, ехать ночью неизвестно с кем! Вот он и поехал со мной. Он такой заботливый… Я вышла, а он обратно поехал, на той же машине, – тарахтела Танечка.

Тася поверила бы ей, если бы не последняя фраза… Хитренькая Танечка «зачищала концы». Теперь послушаем, что расскажет Толик.

Но Толик ей не звонил.

Позабыв о гордости, Тася решила позвонить Анвару, телефон которого дал ей Толик, когда объяснял, как ехать к нему в общежитие. Но сколько Тася ни искала, так и не смогла его найти – листок с номером телефона исчез без следа.

Телефон Анвара она нашла через полгода, когда понесла в химчистку демисезонное пальто.

– Из карманов всё вынули, ничего не осталось? – усталым голосом спросила Тасю приёмщица. – Проверяйте. У вас тут карманов миллион, я за вас смотреть не буду.

Содержимое карманов Тася проверила ещё дома – они были пусты. Чтобы не обижатьь усталую приёмщицу, Тася вывернула карманы и проверила ещё раз.

– У вас тут внутренний, на молнии. Молнию расстегните, – не унималась приёмщица. – А то скажете, что оставили, а я прикарманила.

О внутреннем карманчике с молнией Тася и в самом деле забыла. Его пришила Тасина мама: никто не влезет, и можно положить самое ценное – ключи от дома, паспорт, деньги. Тася раздёрнула молнию. В карманчике лежала карамелька «Барбарис» и сложенный вчетверо листочек. На листочке был написан адрес общежития, номер квартиры и телефон… Телефон Анвара! Мама права, это самое ценное, самое ценное…

– Вот видите! А говорили, ничего нет… Конфета растает, и вот вам пятно, будьте-нате! – сварливо выговаривала ей приёмщица, которую Тасе хотелось расцеловать в обе щеки.

– Спасибо вам!! Вы просто чудо! – сказала ей Тася на прощанье, и вышла, провожаемая удивлённым взглядом.

Телефон отозвался вечером следующего дня, и Тася с облегчением узнала голос Анвара (разговора со Старым, она не представляла. Что-нибудь вроде: «Извините, вы меня не знаете, но я вас знаю, вы мне дверь открыли. Не поможете найти друга вашего соседа Анвара? Который в вашу дверь лупил ногами, когда мы день рождения праздновали. И кричал: «Старый, открой! Открывай, придурок, ключ нужен! Не откроешь, я дверь высажу!», а вы притворялись, что не слышите». Душевный получится разговор…)

– Мерхаба (турецк.: здравствуйте), Анвар! – поздоровалась Тася, стараясь казаться беспечной. – Это Тася, знакомая Анатолия. Мы у тебя в марте день рождения отмечали. Он ещё запер всех, а сам с ключами уехал… Помнишь?

Анвар перешёл на турецкий. Тасе пришлось сознаться, что она ничего не понимает. В трубке раздался смешок.

– Помню, конечно – не очень убедительно сказал Анвар. – А Толик из общежития выехал, давно уже. Ему квартиру дали, он же «афганец», да с таким ранением…

– С каким… ранением?

– А ты что ж, не знала? А говоришь, знакомая…

– Он мне не рассказывал ничего. Сказал, поцарапало только…

– Ну… и поцарапало тоже. Ему квартиру дали, ремонт делают. Или сделали уже. А телефона у них нет, не поставили ещё.

– У кого – у них? – не поняла Тася.

– У Толика с женой. Он женился. А ты не знаешь? А говоришь, знакомая, – удивился Анвар, и Тася поняла, что он её не помнит.

– Прости, что время отняла. Прощай… – враз охрипшим голосом попрощалась Тася.

– Ну, прощай, знакомая. Эсэн калын (турецк.: будь здорова, до свидания), вежливо попрощался с ней Анвар. – Увидишь Толика, привет передай от меня. – И первым повесил трубку.

Тася долго слушала равнодушные короткие гудки, в которых ей слышалась безнадёжная, непроглядно-серая пустота, Если б она позвонила раньше! Если бы не потеряла телефон Анвара… Может быть, тогда…

–Ту-ту-ту-ту… Нет, нет, нет, нет… – отвечал телефон.

После истории с Толиком Тасе не хотелось ни на кого смотреть. Она и не смотрела. Пока не встретила Николая.

Глава 5. Николенька

Николай приходился племянником их соседке Валентине Кузьминичне. Бездетная Валентина два года назад похоронила мужа и теперь жила она, то и дело забегая к ним – посидеть. В один из её визитов, когда Валентина с Тасиной мамой пили на кухне чай и обсуждали новые шторы, купленные Тасей по случаю (в советские далёкие времена ничего нельзя было купить, можно только «достать», и новые шторы были событием), в дверь позвонили – длинно и требовательно.

– Тася, посмотри, кто там, – попросила мама. Тася побежала открывать. На пороге стоял незнакомый парень – высокий, широкоплечий, с серыми красивыми глазами. Тася молча уставилась на него, не зная, что сказать. Ошибся, наверное. Дома в микрорайоне похожи один на другой, а таблички с номерами не сразу найдёшь… Сейчас он извинится, повернётся и уйдёт. И она его больше не увидит. Вот – бывают же такие…

Тася молчала, оттягивая неминуемое расставание, а парень мялся у порога и не уходил.

– Я из шестьдесят второй квартиры, – отрекомендовался парень, нарушив затянувшееся молчание. – Меня Колей зовут. Валентина Кузьминична сестра моего отца, тётка моя… Ва-ааль! Валя-аа! – неожиданно заорал Николай звучным баритоном, и Тася подумала, что у него красивый голос. Вот – бывает же…

– Валентина, ты где? – оттеснив Тасю, обладатель баритона по-хозяйски протопал на кухню. – Ого! Чаи, значит, гоняете? А меня кто кормить будет? Хватит уже гостевать, домой пошли! – приказным тоном объявил Николай тётке, но Валентина не обиделась, расплылась в улыбке: «Племянник мой, Николенька-Николай. Вымахал с колокольню, а тётку не уважает ни на грош! Чаю даже попить не дал».

Николай остался пить чай с испечёнными Тасей булочками. Она любила возиться с тестом, подолгу взбивая его миксером, отчего булочки получались воздушными. В начинку Тася добавляла жареные грецкие орехи и апельсиновые ароматные корочки, приготовленные особым способом и похрустывающие на зубах.

Николай почему-то решил, что булочки пекла Тасина мама, и рассыпался в похвалах, не переставая, однако, жевать. Тасина мама объяснила ему, что его комплименты не по адресу. Николай взглянул на Тасю и, отложив булочку, залился пунцовым румянцем, который удивительно ему шёл…

– Вы ешьте, раз нравится, – сказала ему Тася. – Я много напекла, целых два противня… На всех хватит и на завтра останется.

– Так он и завтра к вам заявится, где пироги, там и он! Вот зря ты ему сказала, – рассмеялась Валентина…

…Встречались по субботам. Так решил Николай, и Тася с нетерпением ждала – суббот. Маршруты для прогулок всегда выбирал Николай. Иногда это был Ботанический сад. Иногда парк культуры и отдыха на Крымском мосту. Третьяковская галерея. Старый Арбат. Музей-заповедник Коломенское. Кинотеатр «Зарядье». ВДНХ. И куда бы они не пошли, Тася всегда брала с собой его любимые булочки.

В те времена достать билеты на хороший спектакль было непростым делом. Билеты продавались с «нагрузкой» – к «хорошему» театру добавляли два «плохих», в которые не стоило идти: проще выбросить билеты, чем зря терять время. Даже в кинотеатр, если была премьера, приходилось выстаивать длинную очередь за билетами. Но для Николеньки (как называли его Тася с мамой, оставаясь наедине, потому что фамилия его была Никольцев, и звучала смешно – Николай Никольцев) – для Николеньки проблем с билетами не существовало.

– Хочешь, сходим в театр? Давненько мы с тобой там не были, – предложил как-то Николай. Тася никогда не ходила с ним в театр. Она представила себя – в театральном фойе, под руку с Николаем, одетую в финский персиковый шерстяной костюм, красиво облегающий фигуру (два часа в очереди в универмаге «Московский» и счастье, что ещё остался подходящий цвет). Костюм был Тасе к лицу, она ещё ни разу его не надевала.

– Хочу! – с энтузиазмом объявила она Николаю.

– А в какой ты хочешь? – последовал новый вопрос, и Тася растерялась. Ей хотелось в Большой, или в Ленком, или в Сатиру. На худой конец в Кремлёвский Дворец Съездов, на балет (оперу в КДС она не вынесет, акустика там никакая).

– Я не знаю, – честно ответила Тася, не желая расстраивать Николеньку невыполнимой просьбой.

–Театр Сатиры подойдёт?

Тася восторженно выдохнула. О таком она не мечтала…

– Да, вполне. (К слову, театр Сатиры в те времена был столь же «доступен», как театр на Таганке с Владимиром Высоцким).

– Значит, мы идём с тобой в Сатиру.

– А когда? – с замершим сердцем спросила Тася.

– Как всегда, в субботу, – был ответ.

Через много лет Тася помнила тот поход в театр до мельчайших подробностей, словно это было вчера. Они с Николаем стояли у входа в театр и изучали афишу. Спектакль был в одном действии, но Тася не расстроилась: у них впереди уйма времени, они с Колей будут прогуливаться по фойе, и Тася предстанет перед ним во всём блеске: в новом костюме, к которому очень шли янтарные бусы и золотые серьги с солнечно-жёлтыми огоньками янтаря.

Старенькая благообразная контролёрша с улыбкой приняла у них билеты… и улыбка исчезла с её лица.

– Молодой человек, у вас ведь не в наш театр билеты, у вас – в театр «Эрмитаж», – растерянно сказала контролёрша.

– В «Эрмитаж»? – переспросил Николай. – Не может быть, я же их отдал… –Николенька наморщил лоб, соображая. У Таси упало сердце – и гулко билось где-то там, под ногами, не наступить бы…

–Я, кажется, билеты перепутал, – виновато сказал Николенька. – Понимаешь, я взял в «Сатиру» и в «Эрмитаж» – для сотрудницы, к ней родственники приехали из области.. Выходит, я ей наши билеты отдал, а в «Эрмитаж» себе оставил.

– Да что ж вы стоите, молодые люди! – прервала Николенькины путаные оправдания контролёрша. – Езжайте скорее, а то не успеете!

– Куда не успеем?

– Да в «Эрмитаж»! Спектакль хороший, жалко, если билеты пропадут, – старенькая контролёрша волновалась так, словно это она опаздывала на спектакль.

– А что, может, успеем? – предложил Николенька. И они со всех ног побежали к метро…

По эскалатору поднимались бегом, от «Пушкинской» бежали до театра как ошпаренные, по выражению Николеньки. В «Эрмитаже» давали «Тень» Евгения Шварца, до начала оставалось несколько минут. Купить программку они не успели, и едва разделись и нашли свои места, как свет погас и начался спектакль. Ах, что это был за спектакль! Актёры играли так, что у Таси захватило дух…

Когда занавес опустился и в зале вспыхнул свет, Тася ещё не вернулась из Италии эпохи Борджиа… Как во сне она встала и пошла к выходу. Николенька следовал за ней. Молча протянул гардеробщику их номерки, помог Тасе надеть пальто… И вдруг спросил:

– Тебе не понравился спектакль?

– Очень понравился! – с жаром ответила ему Тася.

– Тогда почему ты уходишь?

– Как почему? Спектакль ведь кончился.

– Он не кончился, – с сожалением произнёс Николенька. – Будут ещё два действия. Но если тебе надоело, тогда, конечно, пойдём. В другой раз досмотрим.

– Как – два действия? В афише написано, спектакль в одном действии, я помню.

– Правильно. Только мы эту афишу у театра Сатиры смотрели, а это театр «Эрмитаж». И спектакль другой, в трёх действиях а мы с первого уходим, – уныло протянул Николенька.

– А я всё думаю, почему такой странный конец, а это не конец ещё! – рассмеялась Тася, скидывая Николаю на руки пальто. – Ну, что стоишь? Раздевайся и пойдём. В буфет уже не успеем, второй звонок был!

Вернув удивлённому гардеробщику пальто, они вернулись в зал, хохоча и передразнивая друг друга. Николая забавляла Тасина выходка. Девочка блеск, и одеваться умеет. Блеск! С такой не соскучишься. Как это она умудрилась спектакли перепутать? А он – театры перепутал! Определенно, они с Тасей друг друга стоят. Два сапога пара. Николай скосил глаза на Тасины замшевые сапожки с золотыми каблучками, отметил, как красиво смотрится янтарь на персиковом свитере, как вспыхивают под ярким светом театральных люстр янтарные огоньки в её серёжках. Он был в восторге от Таси, а Тася была в восторге от Евгения Шварца и его «Тени».

– А с тобой не соскучишься. С первого акта уйти, это ж надо до такого додуматься! – поддел он Тасю по дороге домой.

– А с тобой тоже! Сатиру от Эрмитажа отличить не можешь, – не осталась в долгу Тася, и оба долго смеялись.

Случались и курьёзы. Как-то весной Николенька повёл Тасю в кафе-мороженое на ВДНХ. – Ты такого мороженого не пробовала ещё. И кофе там подают настоящий! Сама увидишь.

Напрасно Тася его отговаривала и просила подождать до лета. Мороженое она могла есть только летом, в другое время года она от него замерзала, и с этим ничего нельзя было сделать. Промерзала до самых костей. Николенька ей не поверил: «Говорю же тебе, там кофе горячий, согреешься».

Но она не согрелась. Кафе было открытое, столики стояли на продуваемой ветром веранде, а ветер был отнюдь не весенний. К тому же, Николай взял четыре порции мороженого – каждому по две, разного. Тася замерзла уже на первой порции – так, что даже нос у неё покраснел. На второй порции ноги в сапогах превратились в ледышки, Тася постукивала ими друг о дружку, стараясь согреться, но это не помогало. Красными от холода пальцами она отодвинула от себя вазочку с мороженым, и потребовала обещанный кофе. Николенька щелкнул пальцами, подзывая официанта.

Тасю ждал сюрприз… Официант поставил перед ней бокал с кофе, в котором плавал шарик пломбира. Из бокала торчала соломинка. – Николай заказал кофе-гляссе! Гляссе стало последней каплей в чаше Тасиного терпения – холодной как снег, замораживающей душу каплей.

– Ты же мне кофе обещал! – вскинулась Тася.

– А это что, по-твоему? Это вкусно, ты попробуй…

– Ну, знаешь… – жалобно выговорила Тася (ей казалось – возмущённо) и резко отодвинув стул, поднялась из-за стола, Её трясло от холода, не хватало только кофе-гляссе…

Николай снял шарф, обмотал вокруг Тасиной шеи и завязал сзади узлом, как маленькой. И всю обратную дорогу хохотал, вспоминая обескураженное лицо официанта. Тасе было холодно и обидно, а Николаю было смешно, и Тася разозлилась уже по-настоящему, огрызаясь на шутки и отметая все попытки её растормошить.

– Ты сегодня в ударе! Просто мегера, – объявил Николенька, улыбаясь. И Тася не поняла, шутит он или говорит серьёзно. Стояла и ждала, когда же он отпустит её и уйдёт. Николай взял её за руку и так – в завязанном сзади шарфе, как водят малышей, повёл к метро…

– Я думал, мы до вечера с тобой погуляем.. В круговую кинопанораму сходим, с горки ледяной покатаемся, ты же любишь. Вот и покатались бы… – разочарованно протянул Николай. И встретив Тасин замороженный взгляд, покладисто согласился. – Ладно, поехали тогда домой. Я ж не знал, что ты так замёрзнешь, думал, ты пошутила. Ты ванну горячую налей, и полежи подольше, а то простудишься. У тебя наверное предки южане, на улице плюс пять, а ты как пломбир побелела… Как снегурочка…

Тася не ответила, какое ему дело до её предков… Да, предки у неё южане, и воспитание. На ни за что не признается Николеньке, потому что он испугается – её нехристианских предков. А Тася ими гордилась, и любила больше чем северян, таких как этот Николенька. Тася родилась в Москве, холода не выносила органически и обожала жару, чего нельзя сказать о москвичах, для которых плюс тридцать пять – конец света. Может, в помещении она бы не так замерзла от двух порций мороженого, но в открытом кафе… для неё это было хуже смерти. Николенька об этом не знал, и не надо.

Тася холодно кивнула на прощанье и ничуть не расстроилась, когда в следующую пятницу Николенька ей не позвонил. Одну субботу можно пропустить. Ей с лихвой хватило прошлой.

Николай не позвонил и в следующую пятницу, и прождав ещё неделю, Тася позвонила ему сама. Трубку сняла какая-то девушка. Тася подумала, что ошиблась номером, но девушка позвала Николая: «Коля, это тебя».

– Это кто там у тебя? – вместо приветствия спросила Тася.

– Сестра. Она у меня живёт, в гости приехала. Так что сегодня не могу с тобой увидеться.

– А когда?

– Ну, в ближайшее время уж точно не смогу. Я позвоню, когда освобожусь. А сейчас извини, я занят.

Он разговаривал с ней так, словно куда-то опаздывал, спешил, а она мешала, отнимая драгоценное время. Сестра? Ну, допустим. Что же она, месяц у брата гостить собирается? Он что, все выходные с ней проводить обязан? Никакая она ему не сестра, – поняла Тася. – Его девушка. И живёт у него в доме. А её, Тасю, он ни разу не пригласил к себе. Не знакомил с родителями. И ничего ей не обещал – только проводил с ней вдвоём каждую субботу. И никогда – воскресенье.

Тася ждала, Николай не объявлялся, и она снова ему позвонила, понимая, что делать этого не следовало. Трубку снял Николай.

– А-аа, это ты? Привет. Как ты? Не скучаешь? Всё в порядке? И у меня. Знаешь, я сейчас не могу говорить, я занят. Завтра? – Завтра тоже буду занят. Понимаешь, у меня сейчас много дел, на работе и вообще… Вряд ли мы куда-нибудь выберемся. Так что…

– А когда мы выберемся? – напрямик спросила Тася. С чего вдруг на него свалилось столько дел? Что-то не верится…

– Наверное, никогда, – просто сказал Николай. – У меня нет времени. Извини. – И первым повесил трубку.

Тася сидела с трубкой в руках, и у неё никак не получалось опустить её на рычаг. Если не класть трубку, то можно думать, что на том конце ещё был Коля. Но его уже не было. Ту-ту-ту,ту-ту-ту,ту-ту-ту, не было, не было, не было… А она слышала его голос: «Как ты? Я сейчас занят, очень. Вряд ли мы куда-нибудь выберемся. Ты понимаешь, времени нет совсем…»

Тася не понимала. За что он так с ней? За что? – всхлипывала Тася, стискивая в руках мокрую от слёз телефонную трубку.

– За что, ну за что, скажи только – за что?! – спрашивала Тася у трубки, а та гудела воё: «Ту, ту, ту, он теперь любит ту, ту, ту»… Ту, другую, про которую сказал, что –сестра, и Тасе так хотелось этому верить, что она поверила. Он потому и встречался с ней по субботам, а остальные дни проводил с той, которую любил. А с Тасей – для разнообразия. Не всерьёз. С ней легко: она не спорит, не требует, не настаивает на своём, Николенька всё решает сам, как скажет, так и будет. Она соглашается, даже если ей не нравится. И одевается – блеск, с такой не стыдно на людях показаться. А любит он другую…

Николай Никольцев навсегда исчез из Тасиной жизни, и даже к тётушке, похоже, не приезжал. Валентина Кузьминична о племяннике помалкивала и к ним больше не приходила. Тасина мама удивлялась – что-то Валентина не заходит, заболела, может? Или обиделась на что? Вроде, не на что… Ну, не хочет – и не надо.

Тася не рассказала матери о том, как встретила тётю Валю у подъезда, и Валентина Кузьминична, осуждающе на неё посмотрев, выговорила торжествующе: «Колька-то мой женился наконец! Ты его сколько времени за нос водила, всё хи-хи да ха-ха. А тут серьёзная девушка подвернулась. Пока ты женихов-то перебирала, она Колю моего и выбрала! А я-то мечтала, что соседями будем. Николеньке тётка, и тебе как тётка, с малых лет тебя знаю, вот и стали бы роднёй, а ты не захотела…» – тётя Валя обиженно поджала губы. И зачем-то стала рассказывать Тасе о Колиной жене, хотя Тася её не спрашивала.

– Девушка красивая, не хуже тебя, и семья хорошая… Родители им квартиру купили. За выездом, зато на Кутузовском проспекте! С нашей Лосинкой не сравнить… Потолки три метра! Подоконники метровые!

Тётя Валя ещё долго хвасталась бы квартирой на Кутузовском и упрекала Тасю за то, что она «не выбрала» Николая в женихи, но, к счастью, подошёл лифт, и Тася уже не слушала её, сосредоточенно считая этажи… третий,четвёртый… седьмой… и наконец девятый. Двери лифта открылись, Тася выскочила, словно за ней гнались, и захлопнула дверь перед тёти Валиным носом. Валентина Кузьминична обиделась и перестала к ним ходить, как отрезала.

Ах, Коля, Коля, перекати-поле! Забыть бы тебя насовсем. Забыть тёти Валины несправедливые упрёки. Но обидные слова не желали забываться, царапали сердце острыми углами. Тася долго думала над этими словами соседки. Что-то тут не сходилось!

Николай жил в подмосковном Реутове. Квартира на Кутузовском – это, конечно, весомый аргумент. У Таси тоже была московская квартира, да к тому же трёхкомнатная, они могли бы жить у неё. Значит, дело не в квартире, просто искал богатую невесту? – И опять не сходится. Коля знал, что у Тасиных родителей нет ни машины, ни дачи. И денег, чтобы это всё купить, тоже нет. Зато они каждый год ездят отдыхать на юг, втроём, в Леселизде, которое – разве можно сравнить с подмосковной дачей? Леселидзе – рай на земле. И зачем им эта самая дача? А за грибами можно ездить на электричке, до станции семь минут пешком.

Однажды Тася на Николенькин шутливый вопрос о приданом сказала, что всё её имущество – пуховая перина и подушка из лебяжьего пуха, подаренные бабушкой. Остальное принадлежит её родителям и отчуждению не подлежит. Николай хохотал, всхлипывая и захлёбываясь смехом так, что из глаз потекли слёзы. И уверял Тасю, что она сказочно богатая невеста, а перина и подушка – именно то, что нужно для счастья молодой семье. Да и сам Николай – не из богатеев, обыкновенный инженер. Чем же она ему не подошла? Мог бы и сказать… Как хорошо, что она его больше не увидит. Всё прошло, она по нему не скучает, она его совсем не хочет видеть, и его тётку тоже.

Глава 6. Бедная птичка

Тася думала, что не встретится больше с Николаем, но ей суждено было увидеть его ещё раз. Это случилось в декабре, за несколько дней до Нового года. Тася возвращалась с работы и задержалась у подъезда, чтобы посмотреть, как летит в свете фонарей сказочно-медленный снег, который не подчинялся закону земного тяготения и не падал, а летел параллельно земле, устремляясь то вправо, то влево, то круто взмывая вверх. По улице торопливо шли прохожие, нагруженные сумками, коробками и пакетами, в которых, как догадывалась Тася, были новогодние подарки. Прохожие казались Тасе все до одного счастливыми, ведь предновогодние хлопоты доставляют людям радость.

Тася стояла и улыбалась, ей было радостно, хотя руки оттягивали две тяжелые сумки. В сумках лежали праздничные продуктовые наборы со всякой всячиной к новогоднему столу. На Тасиной на работе всегда продавали такие наборы к праздникам, которые именовались заказами. Ведь в магазинах такого не купишь, а здесь – пожалуйста, всё самое лучшее: балык, карбонад, севрюга горячего копчения, баночка красной икры, рижские шпроты, финская салями, цейлонский чай, расфасованный в Шри-Ланке, в красивой жестяной коробке, которую потом можно использовать для специй, вкуснейшая тихоокеанская сельдь в железной банке, и много-много вкусной всячины, которой не найти в магазинах днём с огнём, а под праздник так вообще невозможно. И как апофеоз – роскошная коробка конфет. С таким заказом без забот и хлопот накроешь праздничный стол, и гости останутся довольны.

Давно пора идти домой, и сумки тяжёлые, и пальцы занемели, и холодно, и ветер сечет лицо жестким как болотная осока снегом… Снег красивый только издали, а когда в лицо – от него становится больно. Такой вот – обманный снег. Надо скорее идти домой, в тепло, а Тася всё медлила, словно чего-то ждала, хотя ждать было нечего. На Новый год к ним никто не придёт.

Новый год считался у них семейным праздником (как, впрочем, и все остальные), Тася встретит его с родителями. Посидят за праздничным столом, проводят старый год, а потом отправятся гулять, прихватив с собой пару хлопушек и петард. Потом будут слушать новогоднее поздравление президента, который говорит и смотрит так, словно его слова обращены к тебе лично. Потом под бой курантов выпьют по бокалу французского шампанского «Ив Роша». Потом будут смотреть телевизор, в новогоднюю ночь всегда что-то интересное показывают. Потом лягут спать.

А утром дружно отправятся искать под ёлкой подарки от Деда Мороза. И разгребая блестящую мишуру, найдут то, чему непременно обрадуются: ирландский пушистый свитер и «подарочные» красиво инкрустированные шахматы – для отца, заядлого шахматиста и победителя институтских турниров. Лаково-блестящая коробочка с малиновой розой на черном фоне, а внутри малиновый стилизованный флакон баснословно дорогих «BlackXS paco rabbane» – для мамы. И самое дорогое, от которого сладко сжимается сердце и в которое невозможно поверить – две тоненькие бумажки, за которые Тася согласна отдать год жизни – билеты в Большой на балет «Спартак» с Майей Плисецкой.

«Милых сердцу пустяков» у них не дарили, не принято было. Подарки были настоящими.

Подарки – это, конечно, здорово, но… Если бы можно было пригласить гостей… К ним никто не придёт, родители категорически против гостей, и даже тётя Валя не зайдёт на «голубой огонёк», как шутливо называла их кухонные посиделки Тасина мама – потому что горелки на плите светились голубым пламенем. От горелок в кухне было тепло, мама любила тепло, и зажигала все четыре конфорки.

Валентина Кузьминична к ним больше не заглядывает. Обиделась. А за что?! Это ведь её племянник отказался от Таси, а соседка вывернула всё так, будто Тася от него отказалась! Как же хорошо, что она к ним не придёт! Что новый год они встретят по-домашнему уютно, в доме не будет чужих и ей ни с кем не придётся знакомиться. Тасе больше не хотелось – ни знакомств, ни встреч, от которых потом так больно и о которых не получается забыть. Не хотелось ждать того, чего всё равно не дождёшься. Слова любви скажут другим, а с ней, Тасей, расстанутся без сожалений.

Почему так? Может, она какая-то не такая? И не должна была обижаться на Толика, который хладнокровно запер её в чужой квартире с компанией незнакомых ребят. И отказываться от прогулки на свежем воздухе, замёрзнув насмерть в этом проклятом кафе, ей тоже было нельзя – потому что Николеньке не хотелось, чтобы она ушла. Может, надо было потерпеть и притвориться, что ей хорошо? Но ей было плохо и холодно, очень холодно, и терпеть она больше не могла.

Никто не объяснит, никто не скажет – почему…

Тася поставила сумку на снег и открыла дверь подъезда, когда напротив остановилась изящная «мазда» цвета взбитых сливок, по определению Таси. Похожая на ёлочную игрушку, «мазда» поблёскивала сливочными боками и светила лимонно-жёлтыми фарами. В их подъезде ни у кого не было такой машины. Наверное, в гости к кому-то приехали.

И хоть любопытство не порок, но для Таси оно являлось настоящим пороком (поскольку других у неё не было). Тася решила подождать, пока гости выйдут из машины, войти с ними в лифт и посмотреть, на каком этаже они выйдут (сама она жила на последнем, девятом).

«Любопытство погубило кошку» – гласит английская поговорка. Дверка со стороны водителя открылась. Тася узнала Николая. Не замечая в вечерних сумерках и снежной круговерти стоящую у подъезда Тасю, Николай обошёл «сливочную» машину спереди, открыл дверку салона и галантным движением протянул кому-то руку. Из салона высунулась маленькая ручка в пышных белых кружевах, детски тонкая, похожая на птичью лапку (цыплячья, подумала Тася). В свете уличного фонаря кожа казалась желтоватой, что ещё больше усиливало сходство руки с куриной лапой. Тася видела такие в магазине – жёлтые, с кривыми пальцами и жёлтыми гнутыми когтями. Стоили лапы очень дёшево, и их охотно покупали владельцы собак и кошек.

Рука в коротком кружевном рукавчике заканчивалась тонкими пальчиками с длинными, покрытыми кроваво-красным лаком ногтями. Или это были когти? Когти вцепились в Николенькину руку, и вслед за тощей лапкой на свет появилась её обладательница. Колина жена! – догадалась Тася.

Ей было известно, что Николай работает инженером в богом забытом НИИ (научно-исследовательский институт), получая рядовую инженерную зарплату. Значит, «мазда» принадлежит этой, с куриными лапами.

К ужасу Таси, жена Николая оказалась горбуньей. Норковая шубка-свингер, ниспадающая широкими складками, не могла скрыть торчащего сзади горба. Из-под шубки виднелись тоненькие, как спички, ножки (опять-таки напоминающие куриные) упакованные в стильные сапожки на серебряных блестящих шпильках. Сапожки были красивые… Когда их обладательница выбралась наконец из машины, Тася с удовлетворением отметила, что даже на высоченных шпильках она выглядела маленькой, если не сказать – тщедушной. Изящная головка на длинной лебединой шейке тоже поразительно напоминала птичью: большие, неожиданно красивые глаза и острый как клюв нос. Птичка, попавшая в клетку, уготованную жестокой судьбой.

Тасе вдруг стало жалко эту девушку – красивую, невзирая на физическое уродство. Ей никогда не избавиться от выросшего на спине уродливого горба. Не родить ребёнка. Не стать счастливой. Но, кажется, она вполне счастлива: любящие родители купили дочке всё. – Квартиру на Кутузовском. Машину цвета взбитых сливок, от которой трудно отвести взгляд. Мужа – высокого, статного, с серыми глазами в пушистых ресницах. «В сердце моём неизбывная боль: умер вчера сероглазый король» – вспомнилось Тасе любимое стихотворение. Ей всегда к месту и не к месту вспоминались стихи.

Давно пора было уйти, а она всё стояла и смотрела. Николай скользнул по ней равнодушным взглядом и прошёл мимо неё в подъезд, бережно поддерживая свою спутницу под локоток, острым сучком оттопыривающий шубу.

Не узнал он её, что ли? Или, как говорят, в упор не видел? Тасе захотелось сказать ему вслед что-нибудь обидное – в том смысле, что заботливые родители купили своей дочке полный комплект: квартиру, машину и мужа. Но она ничего не сказала. Стояла и смотрела, как они поднимаются по ступенькам – высокий и широкоплечий Николай и тоненькая миниатюрная девушка с детским личиком, в баснословно дорогой шубе. ПО шоколадному меху рассыпались длинные светлые волосы, разделённые выпирающим горбом на две половинки. Бедная маленькая птичка. Точнее, богатая.

Богатая невеста! – хрюкнула от смеха Тася. Николай, наверное, на седьмом небе от счастья… А уж как тётя Валя обрадуется – подумать страшно! Тася на выдержала и расхохоталась – к счастью, когда за «новобрачными» закрылись двери лифта.

«Каждый выбирает по себе – женщину, религию, дорогу, дьяволу служить, или пророку – каждый выбирает по себе» – вспоминала Тася, поднимаясь на свой девятый этаж пешком и не чувствуя тяжести двух объёмистых сумок. Ей вдруг стало легко и беспричинно весело. Домой она явилась с сияющими глазами и вполне довольная собой. И Новый год они встречали как никогда весело. Это был последний Новый год, который они праздновали втроём. Через месяц отца не стало.

Глава 7. Нестёртые воспоминания

Такой вот характер: ни о чём не забывала, сколько бы ни прошло лет. Причём, радостные и нерадостные события помнились пугающе подробно, с ощущением щекотного, захлёстывающего сердце восторга и тяжёлой пустоты обид. И только ненависти она не чувствовала никогда – наверное, не хотела ненавидеть тех, кого когда-то считала друзьями. Кого когда-то любила. Кому когда-то верила. Тася ни к кому не испытывала ненависти, и хотела, чтобы жизнь у них сложилась и чтобы они получили то, чего достойны.

Всё у неё не как у людей – вот, даже врагов нет. Враги бывают на войне, а она ни с кем не хочет воевать. Тем более с друзьями, пусть и бывшими. А разве бывают – бывшие друзья? Наверное, их у неё не было, Тася их придумала, никакие они не друзья, просто люди, обычные люди, с которыми её свела жизнь – на какой-то отрезок времени. Потом они пошли своей дорогой, а она пошла своей. Дорога терялась в белом мороке, в котором исчезли земля и небо… В Тасиной душе мела метель, и никого нельзя было разглядеть – ни друзей, ни врагов.

Ни друзей. Ни врагов. Ни дороги. Всех унесла метель, и холодно было на душе, и нельзя согреться даже под ирландским пледом, который грел как печка. Даже под пледом.

Тася медленно вынырнула из мыслей (именно так, время возвращения напрямую зависело от глубины погружения, и если резко вынырнуть – в сердце останется кессонная болезнь нестёртых воспоминаний) и посмотрела в окно – да просто метель, а всё остальное Тася придумала. Обыкновенная метель. И дорога – обыкновенная, и никуда она не терялась. Дворник сметает снег метлой, а он всё летит, вот скажите, зачем мести улицу в метель? Может, ему просто нравится, вот он и вышел – поразвлечься… И вдвоём с метелью заняться любимым делом.

А Тася ничего уже не может делать, она с утра свернула горы и устала до невозможности. теперь блаженствует на любимом диване, завернувшись в шерстяной невесомо-ласковый плед, и ей невыразимо хорошо. Ей всегда нравилась метель, зима – любимое время года. Зима об этом знала и на день рождения подарила ей эту сказочно красивую метель.

А тогда, двенадцать лет назад, день её рождения был солнечным! – вспомнилось Тасе. И так же светло и солнечно было у неё на душе, и она сделала себе подарок – лыжную прогулку в дальнем лесу за МКАДом (московская кольцевая автодорога), там, где кончались идеально ровные тропинки Лосиного Острова с непременными скамейками, беседками и указателями на перекрёстках – и начиналась Подмосковная тайга.

Когда-то они катались здесь с папой, уезжали далеко, аж до самого Болшева, так что возвращаться приходилось автобусом – до железнодорожной станции. Они садились в электричку и ехали домой. И каждый раз привозили с собой поджаристую, вкусно пахнущую ржаную буханку, купленную в болшевском пристанционном магазинчике. Им казалось, что болшевский хлеб вкуснее московского. Да что там – казалось! Так оно и было.

Лыжные вылазки приводили в восторг обоих – лес за кольцевой дорогой был по-таёжному красив, а речка Ичка зимой превращалась в идеальную лыжню. За речкой лес расступался, и открывалось широкое поле, заросшее высокими стеблями какой-то травы с рыжими метёлками соцветий, которые осенью почему-то не осыпались и оставались зимовать. Щедро облитые солнечным светом, с качающимися под ветром пушистыми соцветиями – это спящее поле казалось живым. Тася ехала через поле и представляла, как будто сейчас лето, а поле представляла ржаным, и ветер раскачивал колосья, из которых, перемолов на мелькомбинате в муку, пекут те самые буханки с хрустящей корочкой… Буханки были из детства, и колосья тоже, и солнце. Солнце трогало горячими лучами Тасины обожжённые ветром щёки, щекам становилось тепло, и так же тепло и радостно было на душе.

С тех времён осталась фотография: рыжее поле, много простора и света, и чёрная фигурка лыжника. – Папа! Без папы она не каталась за кольцевой: места там безлюдные, глухие, одна не поедешь, страшно.

…Тася долго шла меж домов со знакомыми дворами – с качелями, волейбольными площадками и голубятнями. Отметила, что два года назад дорога казалась короче. Перейдя кольцевую дорогу, с облегчением вздохнула и сняла с плеча лыжи. Можно ехать!

С замершим сердцем она вступила в коридор из высоких, плотно сомкнутых елей, между которых бежала неширокая лыжня. Два года назад они ехали по этой лыжне с папой. Тасе казалось, что отец и сейчас едет позади неё, насвистывая что-то весёлое и с хрустом втыкая в наст лыжные палки. Она даже оглянулась – проверить. Лыжня позади неё была пуста. За спиной смыкался зелёный коридор.

– Папа, я пришла… с тобой покататься. А твои лыжи так и стоят на балконе, – прошептала Тася дрогнувшими губами. Глаза застилали слёзы – и так, в слезах, она неслась по лыжне, ничего не видя и не слыша. И чуть было не врезалась в появившуюся неизвестно откуда спину. Спина была обтянута толстым свитером цвета спелых абрикосов. Цвет Тасе нравился. Обладатель спины оглянулся и сошёл с лыжни, пропуская её вперёд.

Тася варежкой вытерла слёзы и, шмыгнув носом, проехала мимо, мельком глянув на парня, уступившего ей лыжню, хотя она не просила. Парень был симпатичный. Высокий, плотного телосложения, с широким добрым лицом. Вот бы ей такого! Но чудеса случаются только в сказках. Золушке было всего шестнадцать, когда она встретила принца. Тасе тридцать. И не надо строить иллюзий и придумывать невесть что.

С красными от стыда щеками Тася мчалась по их с отцом излюбленному маршруту. По зелёному бесконечному коридору. По извилистой Ичке, накрытой пушистым снежным одеялом (тепло под ним, наверное, спать… до самой весны, не просыпаясь). По рыжему солнечно-яркому полю с сухими метёлками неведомых цветов, подаренных зиме щедрым летом.

Она ехала и мысленно разговаривала с отцом, пытаясь удержать в памяти его смеющиеся глаза, но у неё не получалось: вместо отца перед глазами стоял уступивший ей лыжню парень в самовязном абрикосовом свитере…

До Болшева ехать не хотелось, и она повернула назад и долго шла по «папиному» полю – без варежек, в расстегнутой ветровке (никогда не каталась в куртке, в ней же не побежишь), подставив лицо тёплым солнечным лучам и наслаждаясь ветром, который тоже был – тёплым. Или это ей так казалось? – Тася бежала, пока сердце не выпрыгнуло из груди и восторженно билось где-то под горлом, не в силах вместить в себя – столько солнечной радости, простора и света. Задохнувшись от быстрого бега, Тася остановилась и долго слушала – тишину, которую ничто не нарушало.

В Тасиной фантазии тишина представлялась морем – глубоким, катящим невидимые волны, до краёв наполненным ожиданием невероятного, неведомого чуда, которое непременно случится – вот прямо сейчас! Тася остановилась, задыхаясь от быстрого сумасшедшего бега. На лыжах она бегала как сумасшедшая – если лыжня была свободна и никто не видел, а при людях стеснялась и каталась как все, с нормальной скоростью. Такой был бзик. У всех ведь бывают бзики. Тася любила бегать и верила с чудеса). С наслаждением вдохнула пронизанный солнечным светом воздух, пахнущий почему-то арбузным соком, и рассмеялась от захлестнувшего сердце восторга.

Через три минуты холод пробрался под свитер, леденил лицо, пощипывал пальцы. Тася стянула с себя длинный ирландский шарф, обмотала его два раза вокруг пояса и завязала тугим узлом. До подбородка подняла ворот шерстяного свитера, застегнула штормовку, сунула руки в варежки, и холод вздохнул разочарованно и отступил. Тася победно улыбнулась. Всё. Можно ехать.

Попетляв по изгибистой Ичке (в Тасиных фантазиях она была гибельным лабиринтом, из которого ещё никому не удавалось выбраться, но Тасе невероятно повезло и она выбралась), Тася вышла на старую лыжню, окаймлённую елями-великанами. И уже на выходе из леса встретила давешнего парня.

– Не подскажете, как мне отсюда до Перловской добраться? – несмело обратился к ней парень. – Далеко ещё?

– Да здесь рядом. Слышите, кольцевая дорога шумит? До неё минут пятнадцать. Если бегом, то минут пять. От кольцевой берите вправо.

– А вы сами, наверное, из Перловки, раз всё знаете?

– Нет, я на другой стороне живу, в Москве, отсюда сорок минут идти.

– А если бегом, то пятнадцать, – пошутил парень, и Тася улыбнулась.

– Нет, бегом не получится, я устала, и лыжи… С лыжами бежать неудобно – глупо ответила Тася.

– Значит, вам налево, мне направо. Жалко… Я думал, вместе пойдём. Значит, вы на другой стороне живёте? – не отпускал её парень. – Получается, мы с вами почти соседи. Здорово!

Тася кивнула, подтверждая – что да, здорово, и почти соседи. Надо было уходить, но уходить не хотелось. Хотелось остаться и поговорить – ни о чём, просто так…

– А ты классно катаешься, и скорость у тебя… – перешёл на ты парень. – А давай в воскресенье вместе покатаемся! Придёшь? Я ждать буду. А то, знаешь, здесь мало народу катается, тебе одной не надо бы ездить. Хотя тебе-то можно, кто тебя догонит! – улыбнулся парень. – А со мной куда хочешь можно, хоть до Болшева!

(Как он догадался про Болшево? Её любимый маршрут. Как он вообще её нашёл? Или это Тася его нашла?)

– Ты моим охранником хочешь быть? – рассмеялась Тася.

– Могу и охранником, – согласился Павел. Парня звали Павлом. Оказалось, он жил недалеко от платформы Перловская.

– Зачем же дорогу спрашивал? Забыл, где живёшь? – удивилась Тася.

– Не забыл. А как ещё я мог с тобой познакомиться? Вот и пришлось наврать… Я тебя ещё тогда заметил, когда ты мимо меня пролетела. Чуть с ног не свалила.

– Тебя свалишь… Если только асфальтоукладчиком! – пошутила Тася.

– Я три часа туда-сюда бегал по этой лыжне, ждал, когда ты обратно поедешь, – серьёзно ответил Павел. – А до этого, прикинь, два часа катался. Замёрз как собака, пока тебя дождался!

Тася не поверила своим ушам: он ждал её три часа? Не хотел уезжать без неё, хотел познакомиться. Но… это было и её желанием. Неужели так бывает? Значит, вот как оно приходит… Счастье…

Дальше всё было как в кино: обменялись телефонами (писать было не на чем, пришлось запоминать наизусть) и разошлись в разные стороны: Павел направо, в Перловскую, Тася – налево, через кольцевую… Всю дорогу она скороговоркой твердила номер его телефона, чтобы не забыть. Номер был простой: 503-53-08, Тася выучила его наизусть, пока шла. Она, конечно, не станет звонить, пусть первым позвонит Павел.

Тася не помнила, как добралась до дома. Войдя в прихожую, прислонилась к стене, которая показалась ей тёплой и почему-то мягкой, и без сил опустилась на пол – катались-то часов шесть, не меньше! Она уступила Павлу и вместо того чтобы ехать домой они ещё немного покатались. Ничего себе – немного! Еле до дома дошла.

Мама подхватила выпавшие из Тасиных рук лыжи, пристроила в угол.

– Да что ж ты так долго… Устала? Иди в комнату, что ты на пол-то уселась? И лыжи оботри, снег на пол натечёт. А я тебе ванну горячую… Или душ примешь? Только под холодным не стой, знаю я тебя… – захлопотала вокруг неё мама. – И ботинки снимай, вон – даже шнурки смёрзлись, ледяные! Я приберу, а ты иди…

Мамина забота согревала лучше горячей ванны, которую Тася и правда не любила, любила душ. Сначала горячий, потом ледяной, до конца отвернув кран. Ох и ка-аааайф!

Тася звонко рассмеялась и вскочила на ноги.

– Да я не устала, я сама уберу! Я так, немножко совсем…

– Я вижу, что совсем, – улыбнулась мама, с удовольствием глядя на раскрасневшееся дочкино лицо, на котором двумя солнышками сияли счастливые глаза. Она не слышала Тасиного смеха два года, прошедших после похорон. Что это с ней? Влюбилась, что ли? Но она же в лесу была, одна, она всегда катается одна, как отца не стало, ни с кем не любит ездить…

– Ты никак клад в лесу нашла? Светишься вся…

– Да, мам. Клад. Я, наверное, замуж выйду за него.

– Господи… Это за кого же?

– Ну, за клад…

Глава 8. Седьмое небо. Вид с высоты

Тася была на седьмом небе от счастья, свалившегося на неё как снег на голову. Казалось, она нужна Павлу как воздух, без которого невозможно существовать. Он звонил каждый вечер и басил в трубку: «…Значит, в воскресенье как всегда – встречаемся за кольцевой? Лыжи не забудь смазать… А в субботу? Может, сходим в кино? Я тут афишу видел, в ДК метростроя ужастик идёт, «Муха». Может, сходим с тобой, а?» – просительно гудел в трубку Павел. Последнее слово неизменно оставалось за Тасей, и она всегда соглашалась. И никак не могла привыкнуть к тому, что Павел без неё никуда не пойдёт, и если она откажется, будет сидеть дома и ждать – её, Тасю.

Они встречались на старом месте, за кольцевой дорогой, ровно в девять, и катались, что называется, до упаду. После лыж (Тася успевала принять душ и привести себя в порядок, отдохнуть уже не успевала) отправлялись в кино, или на выставку, или в театр, Павлу всё равно было – куда, только бы Тася была рядом. Только с ней. Их вкусы совпадали, фильмы и спектакли нравились обоим, вечерами Тасина мама привычно оставалась одна и ждала дочь.

Тася возвращалась довольная и счастливая, уставшая от впечатлений длинного дня. Она не привыкла к такому вниманию. Что это? Любовь? Или дружба? Или просто взаимная симпатия и общность интересов…

Павел о своих чувствах не распространялся: он оказался на редкость неразговорчивым. Шёл рядом с Тасей и молчал, и этого ему было достаточно. Но не Тасе. Она с волнением ждала, когда же Павел одолеет свою робость и сделает первый шаг в выяснении их отношений (в том, что Павел любит её, она уже не сомневалась). Тася всё ждала, Павел всё молчал, а время шло…

Весной он пригласил её к себе – как догадалась Тася, «на смотрины». Показать матери. Она уже знала, что Павел живёт с матерью и замужней сестрой. Точнее, с её детьми. Сестра жила у мужа, а дети – у бабушки, и Павел с удовольствием возился с племянниками.

Не ехать же к детям с пустыми руками? Подарки Тася купила в «Детском мире» – «железную дорогу» в большой красивой коробке и набор разноцветных маленьких машин – с дверцами, бамперами, окошечками и крошечными сиденьями в отделанном бархатом салоне. Машинки сверкали лакированными боками, блестели хромированными фарами и были миниатюрными копиями настоящих. Подарки были дорогими, за «Железную дорогу» она отдала… ох, не спрашивайте, сколько. Зато про Тасю не скажут, что купила ерунду.

Дверь им открыла миловидная, уютная старушка, с улыбкой предложила Тасе пройти в комнату (старушка сказала – «в комнаты»), где играли два розовощёких малыша лет четырёх-пяти. Дели завладели комнатой целиком – кругом были разбросаны игрушки, кубики и книжки-раскраски. Тася похвалила малышей – забавные, весёлые, и мать Павла вежливо ей улыбнулась. Губы у неё растянулись в улыбке, а глаза смотрели на Тасю испытующе. Недобрительно.

Затем последовал традиционный чай, который они с Павлом пили вдвоём в чистенькой нарядной кухоньке – поскольку в комнате хозяйничали племянники – собирали подаренную Тасей железную дорогу, и пить чай было негде. Пашина мама за стол не села, сославшись на внуков, за которыми надо смотреть. Выставила на стол коробку шоколадных конфет и ушла.

Тася ей не поверила: вот же они, внуки, рядом, в комнате играют, что за ними смотреть? Просто не захотела Пашина мама пить с Тасей чай. И разговаривать не захотела. Конфетами откупилась. Конфеты были нераспечатанными, и когда Павел стал открывать коробку, Тася его остановила: «Не надо, оставь. С печеньем попьём». Павел не послушался, открыл, но Тася к ним не прикоснулась, взяла из вазочки карамельку.

И старательно улыбалась, чтобы Павел не понял, что она обиделась. Чем же она не понравилась его матери? Не с пустыми руками приехала, игрушки привезла дорогущие, мальчишки довольные, а эта… невзлюбила. И глаза недобрые.

– Я твоей маме не понравилась, – сказала она Павлу.

– Да почему? Понравилась. Она мне сама сказала, – уверил её Павел. Тася ему не поверила. Слишком хорошо помнилась история с телефоном…

Тогда, в лесу, они обменялись телефонами, которые пришлось запомнить – записывать было нечем. Номер у Павла оказался простым, и Тася твердила его всю дорогу, до самого дома. Звонить первой она не собиралась.

Но Павел так и не позвонил.

Наступил вечер субботы, и устав ждать, она всё-таки позвонила.

– Паша, это ты? Я так и подумала, что ты телефон не запомнишь! А я твой запомнила! Так мы завтра едем? В девять, как договорились?

– Девушка, а вы куда звоните? – перебили её на том конце провода.

– Извините… А можно Павла?

– Павла здесь нет.

– Но… Он же здесь живёт, он мне телефон дал и адрес, Перекопская, двенадцать.

– Он здесь не живёт.

– А где?

– У него и спрашивайте. Вам же сказали, нет здесь никакого Павла. И не звоните сюда больше.

Тася положила трубку. Может, она цифры перепутала? – Дрожащими пальцами набрала 503-08-53 и попала в какую-то организацию. Павла там не знали. – «Фамилию назовите! Не знаете? Ну, знаете… – возмутились на том конце провода. – У нас в управлении восемьсот человек, я что, всех по именам знать должна?»

Вот, значит как. Павел дал ей чужой телефон. Пошутил. А она так ждала воскресенья…

На лыжах она не поехала. Сидела с книжкой на коленях и смотрела, как падает снег. Вот, значит, как… Никому нельзя верить, правильно ей мама говорила.

На глаза навернулись слёзы, и она разозлилась – сама на себя. Почему она сидит дома? Чего испугалась, что Павла встретит? Да никого она не встретит – договаривались на девять, а сейчас почти двенадцать. Тася бросила книжку и побежала собираться.

На «папину» просеку она пришла в половине первого. И увидела Павла – с красным от холода носом и обожжёнными морозом щеками. Он попытался улыбнуться, но от холода губы не слушались, и улыбка получилась кривая. Тасе стало смешно. Она больше не злилась на Павла, ей было жалко его – замёрзшего и несчастного. Даже улыбнуться не может! Тася сама ему улыбнулась, и Павел, поняв, что его простили, зачастил обрадованно: «Пришла?! А я уж думал, не придёшь… Я здесь четвёртый час… туда-сюда катаюсь, тебя жду. А ветер как в трубе, а ты всё не идёшь! Я твой телефон, ещё когда домой ехал, забыл. Думал, ты позвонишь, а ты не позвонила. Ну, думаю, надо ехать, договорились ведь – в девять, на этой самой просеке. А тебя нет и нет, я уж думал, не придёшь… А ты пришла! А я всю неделю ждал, что ты позвонишь, а ты не позвонила… Тоже телефон не запомнила? – тараторил Павел и виновато смотрел на Тасю, словно боялся, что она уйдёт.

– Телефон я запомнила, – сказала ему Тася. – Но он оказался не твой. Мне сказали, что ты там не живёшь.

– Это сестры моей муж, он пошутил.

– Он сказал, чтобы я больше не звонила.

– Да говорю же, шутит он! Меня дома не было, вот он и…

– А как он у тебя дома оказался, ты же говорил, что с мамой живёшь?

– Ну да, с мамой и с племянниками. А они по субботам приезжают, на детей посмотреть.

– Посмотреть? А воспитывать их не хотят? – не удержалась Тася.

– Дело не в том, что не хотят… У Сашки командировки без конца, неделями дома не бывает, а сестра на работе с утра до ночи… Домой только спать приходит. Она в банке работает, шесть лет уже. Французский банк «Societe Generale». Они ей на день рожденья машину подарили – на тридцатилетний юбилей. «Пежо». А детей мы к себе забрали, там за ними смотреть некому, а в сад отдавать жалко. Они уже все буквы знают! Мы по слогам читаем, один слог я, один слог Мишка. А Никитка уже читает…

Павел взахлёб рассказывал о племянниках, Тася слушала и думала, что он очень любит детей, а сестра с мужем умело этим пользуются. Превратили парня в няньку. А её обманули, сказали, здесь таких нет. Чтобы не звонила. Значит, Павел её не обманывал? Добрый, честный, нежно любящий племянников и не умеющий никому отказывать Павел… Мы ещё посмотрим, чья возьмёт, думала Тася. Сердце радостно колотилось, не умещалось в груди… У них с Павлом будет своя семья и свои дети. А племянников пусть нянчит бабушка, если родители не хотят.

Из «гостей» Тася вернулась в раздумьях. Ей в этом доме явно не рады. Сначала муж сестры беззастенчиво лгал ей, что не знает никакого Павла. Теперь вот – мать, Тасина будущая свекровь, обиделась непонятно на что. Да наплевать ей на них, они с Пашей будут жить у Таси. Насильно мил не будешь.

Больше Павел не приглашал Тасю к себе, хотя проводил с ней всё свободное время. К удивлению Таси, он вёл себя с ней как тринадцатилетний мальчишка. Даже поцеловать её не пытался. Последнее озадачивало Тасю, а потом уже бесило, но она терпеливо ждала…

Павел ничем не выдавал своих чувств, проводя с Тасей все выходные и почти все вечера. В лесу давно хозяйничал март, лыжня превратилась в два глубоких ледяных жёлоба, а на солнечных местах растаяла, еловая хвоя и мелкие веточки замедляли скольжение, тормозили, и ехать по такой лыжне было сущим наказанием. Но они с Павлом катались каждое воскресенье. Тася молчала – раз Павлу нравится, она потерпит. Но сколько же можно терпеть! «Он бы и по асфальту на лыжах катался!» – с досадой думала Тася, возвращаясь с лыжной прогулки без ног. Полежать бы, отдохнуть, да не тут-то было! Павел ещё в лесу договаривался, куда они пойдут вечером. Тася успевала только принять душ и переодеться, как звонил Павел и требовательно спрашивал: «Ты как, собираешься?»

– А куда? – обречённо спрашивала Тася.

– Как – куда? На выставку! В «Манеж» импрессионистов привезли, выставка до восьми, если поторопишься, то мы успеем…

Наступило лето, но ничего не изменилось. По воскресеньям они ездили на Пироговское водохранилище, в пансионат «Клязьма», где проводили весь день. Павел катал её на лодке, уключины страшно скрипели, и Тася недовольно морщилась. Павел поливал уключины водой, зачерпывая её горстями.

– Маслом надо поливать, а не водой, от воды никакого толку, скрипят и скрипят, я не могу уже это слышать! – не выдерживала Тася.

– А где я тебе масла возьму? – невозмутимо отзывался Павел. – Водой тоже хорошо.

Потом шли в пансионатский буфет, пить кофе с пирожными. Пирожные они любили одни и те же – песочные с яблочным повидлом и безе с восхитительным сливочным кремом. Тася удивлялась, как совпадают их вкусы – и в музыке, и в живописи, и даже в пирожных. Потом они располагались на берегу, подальше от шумных пляжей, и до самого вечера загорали, купались и играли в карты – в подкидного и в дурака. Павел всё время выигрывал и сокрушался – значит, в любви не повезёт.

Тасе было скучно. Она пыталась его разговорить, Павел слушал и молчал. На Тасины вопросы отвечал односложно и снова молчал – до тех пор, пока Тася его о чём-нибудь не спрашивала. Чтобы получить короткий ответ.

Тася надулась и замолчала, а Павел даже не понял, что она обиделась. Лежал на спине и смотрел в высокое июльское небо, по которому плыли сливочно-белые облака. Потом переворачивался на живот и смотрел на синюю гладь водохранилища, по которой скользили белоснежные яхты, похожие на бабочек, на секунду опустившихся на воду – вот сейчас улетят. И – улетали, скользя по воде, растворяясь в солнечных бликах…

Павел робко извещал Тасю: «Пойду окунусь, а то я зажарился…» – словно спрашивал у неё разрешения. А мог бы сказать – пойдём окунёмся, но никогда не говорил.

В тот день она приехала домой обиженная и злая, и едва вошла в квартиру, как затрезвонил телефон и мама крикнула с кухни: «Тася, тебя! Павел твой».

Звонил, конечно, Павел. «В дом войти не даст! Вот привязался, не мычит не телится. Что, интересно, ему от меня надо? Подружку нашёл!» – зло подумала Тася.

– Слушай, я тут подумал… А здорово мы сегодня с тобой съездили… Отдохнули классно! Давай в воскресенье опять поедем? Ты как?

Тася пожала плечами. Ну как на него обижаться, он всё равно не заметит. Он просто любит её – как умеет. Вот и всё. Вот и всё…

Первое облачко на безоблачном горизонте Тасиного счастья появилось в конце июля, когда выяснилось, что у них с Павлом совпадают отпуска. Тася собиралась поехать на озеро Селигер в лодочную кругосветку, и предложила поехать вместе. Павел «бекал и мекал», рассуждая о плюсах и минусах такого отдыха и мучительно трудно пытаясь сформулировать какую-то мысль, Тася так и не поняла, какую. И в конце концов замолчал, не сказав ни «да», ни «нет». Тася дала ему неделю на размышления, а через неделю сообщила, что в субботу поедет в турбюро за путёвкой, потом на вокзал за билетами.

– В субботу? А я на Клязьму хотел… Ну, раз ты занята, значит, в другой раз поедем, – только и сказал Павел. Ехать с Тасей на Селигер он не собирался.

Ну и не надо! – И Тася, скрепя сердце, позвонила Маше, школьной подруге. Маша от поездки не откажется, в этом Тася была уверена. Отпуск у Маши длинный, всё лето: Маша работала учителем в средней школе, преподавала алгебру и геометрию, за что Тася, у которой с алгеброй были немалые проблемы, её безмерно уважала.

Но Павел-то каков! Молчал, молчал… и отказался тоже молча. Об отпуске Павел тоже молчал, а Тася не спрашивала.

Глава 9. Экипаж «Тридцать седьмой»

За путёвками на Селигер Тася ездила одна (Маша работала и не могла составить ей компанию). В турбюро ей рассказали о маршруте, предупредили, что лодочная кругосветка не фунт изюма, и если ты никогда не занимался греблей и не умеешь плавать, путёвку покупать не стоит. «Возьмите лучше стационарные, с проживанием в каменных корпусах, на турбазе. Столовая, пляж, водные велосипеды в прокате, и лес рядом, за грибами ходить можно» – предложили Тасе. От «стационарных» путёвок она отказалась наотрез, и оказалась обладательницей волшебных билетов в селигерскую кругосветку, на которых поверх зачеркнутых чьих-то фамилий фиолетовыми чернилами были вписаны – их с Машей.

Тася мимолётно пожалела бывших владельцев путёвок – может, заболели, или испугались «активного отдыха» и теперь жарятся где-нибудь на пляже, подставив солнцу загорелые бока. Тася не любила загорать, а отдыхать предпочитала взахлёб. До упаду. Если хотите, до изнеможения. Такой вот бзик. У всех же бывают – бзики.

И не утерпела – показала путёвки Павлу. Он рассеянно повертел в руках два картонных квадратика с фиолетовыми штампами и вернул их Тасе со словами: «Уезжаешь, значит? Всё-таки решилась… А я хотел в театр с тобой, в августе Мариинка на гастроли приезжает, слышала?»

О гастролях Тася не слышала, иначе не стала бы покупать путёвки на август. Мариинский балет был для неё чудом, вроде явления Христа, которого никто не видел воочию, только на иконах. Вот и она – только по телевизору, а «живыми» – ни разу…

– Говорят, классно танцуют, я сам-то не видел, думал с тобой пойти, – монотонно бубнил Павел.

– Но билеты… по три тысячи, наверное, а на хорошие места по пять, – зачем-то возразила Тася. Она была удивлена, что Павел помнит о её пристрастиях и готов заплатить за билеты, а цена-то сумасшедшая (желание увидеть – тоже сумасшедшее). Жаль, что она не сможет пойти. Но ещё больше удивило Тасю, что Павел даже не спрашивает, с кем она поедет на Селигер. Получается, ему всё равно? – кольнула в сердце обида. Так они и расстались – Тася улыбалась, стараясь казаться беспечной, Павел хмуро пожелал ей хорошей погоды и хорошо отдохнуть. И не скучать.

Последнее пожелание было напрасным: с Машей скучать не придется. Как и сама Тася, Маша была легка на подъём, обожала путешествия и приключения и с завидным постоянством влипала в истории, по прихоти судьбы всякий раз оказываясь в эпицентре событий. Так что скучать им придётся вряд ли, – с удовольствием думала Тася. И оказалась права.

Селигер ошеломил их обеих сказочно-волшебной красотой и необозримым простором. Первые два дня группа провела на турбазе: получали продукты, палатки, костровые принадлежности, походные разборные кровати и спальные мешки. И целый день учились грести. Как выяснилось, большинство из их группы не имело представления о том, как обращаться с веслами. Лодки были тяжёлыми, четырёхвёсельными, и грести полагалось парами. Народ бестолково махал вёслами, не попадая в ритм и загребая слишком глубоко. Рулевые не могли справиться с рулём, направляя лодку куда угодно, только не туда, куда надо.

К речным проблемам добавились сухопутные: палатки видели только в кино и не знали, что делать с колышками и зачем они вообще; костёр разводили полчаса; макароны переварили, и они превратились в жидкую кашу из теста и воды, которую, добавив сливочного масла, хлебали ложками вместо супа (суп жестоко пересолили, и его пришлось вылить), а вместо чая получился чифирь (бухнули в котёл пачку заварки и забыли снять с огня), который глотали, морщась от горечи и на все лады ругая дежурных.

Дежурные злились, потому что старались изо всех сил, и их можно было понять: обед на двадцать восемь человек они варили впервые в жизни и не знали, чего и сколько класть. К тому же, макарон на всех не хватило, и дежурным пришлось ужинать кабачковой икрой в стеклянных банках, которую их группе всучили в турбазовском магазине и которую при других обстоятельствах они не стали бы есть даже на необитаемом острове.

Альберт Николаевич (инструктор и руководитель группы, которого они дружно невзлюбили – за то, что разговаривал приказным тоном, требовал соблюдения дисциплины, а за неподчинение грозился снять с маршрута и отправить в Москву) был вынужден отложить отплытие, ругаясь сквозь сцепленные зубы. На общем собрании группы, которое состоялось в Москве незадолго до отъезда, Альберта уверяли, что умеют плавать, ставить палатки, разжигать костёр и держать в руках вёсла (умение грести и хорошо плавать было непременным условием участия в лодочной кругосветке – и народ беззастенчиво врал…).

Грести учились до поздней ночи. В каждой лодке было две пары вёсел – загребные в задних уключинах, подгребные в передних. Сидеть полагалось спиной вперед, новичкам это казалось неправильным, но они не торопились озвучивать свои выводы, боясь рассердить и без того сердитого Альберта Николаевича.

Гребец, работающий с главными вёслами, сидел в середине лодки, подгребной – позади него, на носу. Сидящему сзади приходилось грести в ритме, задаваемом загребным: то есть наклоняться и выпрямляться одновременно. Стоило на секунду ослабить внимание и посмотреть в сторону – и толстые рукояти вёсел больно втыкались в спину сидящему впереди, оставляя кровоточащие ссадины. Загребным это, как вы сами понимаете, не нравилось, и экипажи лодок переругивались и выясняли отношения на весь Селигер – по словам Альберта Николаевича, которого Альбертом никто не называл – его почётно именовали адмиралом их довольно большой (семь лодок, по четыре человека в каждой) флотилии. Альберт был польщён и против «адмирала» не возражал.

Тася с Машей оказались способными ученицами и слаженно работали вёслами, в такт с сидящими впереди загребными. Их лодка была под номером 37, остальные имели номера: 5, 21, 36, 76, 92 и 138. С пятой под девяносто вторую – деревянные, крутобокие, с острым килем (такая конструкция придаёт лодкам особую остойчивость: шторма на озере нешуточные, волна крутая, и лодки здесь мастерили особенные, с высокими бортами и глубоким килем). Сто тридцать восьмая – плоскодонная лёгкая дюралька – принадлежала «адмиралу».

Тридцать седьмая лодка оказалась самой быстрой и неслась как стрела. К слову, неслась в произвольном направлении, пока они не научились управляться с тяжелым неповоротливым рулём… Красные от непривычных усилий Тася с Машей были довольны собой, чего нельзя было сказать об их соседях по лодке. Составы экипажей утверждал Альберт, пользуясь правом единоначалия. Сильная пара гребцов дополнялась слабыми подгребными, и наоборот – у подгребных «со стажем» загребными были неумехи.

Вот так они и оказались в одной лодке с тридцатипятилетним Муратом и двадцатисемилетним Антоном, которого Мурат на правах друга звал Тошей. Они вместе работали (в одной лаборатории, как туманно объяснил Мурат) и отдыхать тоже любили вдвоём. Между друзьями был разительный контраст: немногословный Мурат, чернобородый, горбоносый, с горящими глазами в угольно-чёрных ресницах – и круглолицый добродушный Тоша. Острая на язык Маша метко окрестила друзей Тотошей и Кокошей, и они с Тасей долго хихикали в своей палатке, укладываясь спать.

Как вскоре выяснилось, Мурат с Антоном вовсе не горели желанием провести отпуск в одной лодке с ними и просили Альберта дать им других подгребных – в группе хватало молодых спортивных девчат, и выбрать было из кого. Но Альберт своего решения не изменил: ребята были умелыми гребцами, вот и получили в напарники новичков – Тасю с Машей! И теперь сидели в лодке как два сыча и разговаривали только друг с другом.

Грести договорились по сорок минут: Тася с Антоном, Маша с Муратом. Мурат, которому Маша въехала-таки рукоятью весла в голую спину, процедил сквозь зубы: «По сторонам не смотри, на вёсла смотри, иначе всю спину мне ссадишь» Если бы он ругался, Маше было бы легче, а так – даже оправдываться не пришлось. Маша чувствовала себя виноватой и не поднимала глаз от вёсел. Через сорок минут менялись местами: Тася с Антоном садились грести, Маша с Муратом перебирались на корму. Мурат держал тяжёлый руль, Маше тоже хотелось подержать, но она стеснялась просить, а Мурат не обращал на неё никакого внимания и весело болтал с Антоном, словно они были вдвоём, а больше в лодке никого не было.

Маша, которой очень нравился Мурат, надулась и разобиделась, и даже предложила объявить ребятам бойкот, но Тася отказалась:

– Да брось ты, Машка, злиться! Ничего, стерпится-слюбится. Отпуск всё-таки… Не будем начинать его с бойкота. И потом, ты же говорила, что тебе нравится Мурат, вот и радуйся, что Альберт экипажи не поменял. Куда он от тебя теперь денется? Трое в одной лодке, не считая Тоши! – скаламбурила Тася, и подруги расхохотались.

Маша была в курсе их с Павлом отношений, которые и отношениями-то не назовёшь. Но Тася имела другое мнение: «Так что я тебе не конкурент, все женихи твоими будут, – сказала Тася. – А я буду любоваться природой и отдыхать».

Назвать лодочную кругосветку по Селигеру отдыхом можно было с большой натяжкой: три дня гребли с утра до вечера, не считая коротенькой остановки на обед. Тем слаще были днёвки… Лето стояло жаркое, и купались практически круглосуточно (даже когда гребли – останавливались на песчаных мелях, бродили по твердому даже в воде песку и дойдя до конца подводной косы восторженно плюхались в воду).

По берегам густо росла черника, которой здесь было столько, что кружка наполнялась доверху уже через минуту, а за пять минут набирали целую миску. Черника была крупная и на диво сладкая, в подмосковных лесах такой нет. Мурат с Антоном ягоды не собирали, на днёвках с утра до вечера сидели в лодке с удочками. Тайком от Маши Тася относила к ним в палатку миску, до краёв наполненную сладкими ягодами. Утром она находила миску у входа в свою палатку.

Шли дни. Ребята привыкли к «сокамерницам», которые молча выполняли всё, что от них требовали, и не лезли с разговорами. В первый же вечер днёвки Мурат смущённо поблагодарил Тасю за чернику.

– Ну зачем вы, девчонки… Неудобно даже, вы бы сами съели, а нам-то зачем?.. Так вкусно было! Мы с Тошкой сели и всю миску съели!

– Да мне не жалко, я люблю собирать, а её тут целый лес, мы и себе собрали, и вам, делать-то всё равно нечего, – пробормотала в ответ Тася, радуясь, что уже темно и Мурат не видит, как она покраснела.

А ещё через три дня Тоша рассказал ей о случившемся с ними курьёзе, оттащив Тасю за локоть подальше от палатки (к неудовольствию Маши) и шепча прямо в ухо:

– Тут, понимаешь, история вышла… – ухмыльнулся Тоша. – Ты нам ягоды днём принесла?

– Утром, я с шести утра собирала, пока жары нет. И утром вам отнесла.

– Ну и вот! – радостно подхватил Тоша. – Утром! А мы с четырёх на рыбалку уплыли, а в обед некогда было, завтрак ели, нам дежурные оставили, и сразу обед, а потом сразу на рыбалку, и твоя черника весь день в палатке простояла, – возбуждённо тарахтел Тоша. – А жара градусов сорок!

– Тридцать три, – машинально поправила его Тася, и Тоша радостно рассмеялся, повторяя своё любимое «ну и вот!»

– Ну и вот! Тридцать три, а в палатке ещё жарче, а ягоды весь день стояли! Понимаешь, о чём я? – хитро улыбаясь, шептал в тасино ухо Антон.

– Прокисли, что ли? – догадалась Тася.

– Да не прокисли, а забродили!! Ты же их сахаром посыпала, ну и вот… А мы вечером нашли, съели и «захорошели» оба… Будто спирта хлебнули. А Мурат, понимаешь, он вообще не пьёт, ну и вот… Ты бы его видела! – громким шёпотом рассказывал Антон, изнемогая от смеха.

А возле палатки изнемогала от злости Маша: шепчутся у всех на виду, как два голубка. Но Тайка-то какова… Я, говорит, поеду природой любоваться. Приехала! Любуется.

– Представляешь, что с нами после твоих бешеных ягодок было? – шептал Тоша. Тася фыркнула.

– Представляю, но… смутно. И что было?

– Ууу… Мурат песни пел. На каком-то языке. Утром сам не мог вспомнить, на каком. А я ему о своих амурных похождениях расказывал… – Тоша смутился и замолчал.

– Ну и как? Имел успех? – сдерживая смех, поинтересовалась Тася.

– Да я ему… с три короба наврал.

– А чего ты покраснел-то как рак? Ты же Мурату врал, не мне.

– А я разве покраснел?

– А то! – И оба долго хохотали, привалившись плечами к дереву с двух сторон и утирая слёзы от безудержного смеха.

С того дня Тася с Антоном стали друзьями. Нет-нет, не подумайте, просто друзьями, и обоим было радостно сознавать, что рядом есть человек, с которым можно поделиться и который тебя поймёт. Тоша оказался прирождённым рассказчиком, анекдоты и забавные истории сыпались из него как горох из дырявого мешка, и получалось так смешно, что 37-я лодка покатывалась со смеху, покачивая бортами.

– Эй, на тридцать седьмой! Перевернётесь сейчас! – кричали им с лодок. И с завистью поглядывали на экипаж тридцать седьмой, каждый день исправно помирающий со смеху…

Ещё Тоша прославился тем, что нашёл целый рюкзак сухарей.

Глава 10. Сухари

О сухарях – отдельный рассказ. Ещё в Москве, на общем собрании группы, Альберт Николаевич велел всем сушить сухари. И народ радостно заржал, но оказалось, что Альберт вовсе не думал шутить. – «Плыть будем по территории Селижаровского природного заказника, населённых пунктов там мало, хлеб покупать негде. Группа большая, кто же нам столько продаст? С хлебом будут проблемы, – говорил Альберт. – На турбазе его много не возьмёшь, позеленеет, а без хлеба – проголодаетесь через час. А грести придётся до вечера. Так что сухари сушить придётся. Любые – чёрные, белые, кому какие нравятся».

Никто Альберту всерьёз не поверил, но сухарями запаслись, и каждый участник похода привёз с собой по маленькому мешочку. Их сложили в один из рюкзаков, выданных группе под продукты, и оставили на чёрный день как неприкосновенный запас (пометив рюкзак буквами «НЗ», жирно выведенными красным карандашом). Продукты, полученные на группу на турбазовском складе, – чай, кофе, сахар, сыр, муку, крупу, макароны, тушёнку, сгущёнку, кабачковую икру, икру минтая, ящик груш, яблочное повидло в жестяных банках, хлеб – двадцать батонов белого и десять буханок ржаного, и сливочное масло в жестяной квадратной коробке – тоже разложили по рюкзакам.

Когда распределяли продукты по лодкам, рюкзаки оценивали по объёму (поскольку вес значения не имел) Получив свою «долю» и ворча, что другим рюкзаки достались меньше, их плотно укладывали в носовой части лодки. Что где лежит – никто не смотрел. Как вы уже догадались, рюкзак с пометкой «НЗ» волею судьбы попал в тридцать седьмую лодку и при укладке (на дневках рюкзаки с продуктами вытаскивали из лодок и сносили в «продуктовую» палатку, а когда отплывали, их разбирали по лодкам, причём каждый экипаж забирал свои) злополучный рюкзак как нарочно оказывался сверху. Энергично откидываясь назад при каждом гребке, Тася стол же энергично упиралась спиной в сухари, и острые сухарные углы больно впивались в спину.

– Ой, больно! У меня, наверное, уже вся спина в синяках, – жалобно говорила Тася. И приступала к ставшему уже привычным допросу. – Признавайтесь. Кто нос укладывал (имеется в виду носовая часть лодки)?

Мурат с Антоном, в обязанность которых входила «доставка» из продуктовой палатки закреплённых за их лодкой рюкзаков и укладка в лодку, пожимали плечами и кивали друг на друга.

– Кто мне под спину сухари положил?! – бушевала Тася. – Это в который раз уже! Больно же!

Лодку перегружали заново, чертыхаясь и ворочая тяжеленные рюкзаки с консервами и крупой. В конце концов Марату с Тошей надоело это увлекательное занятие, и злополучному рюкзаку с надписью раз и навсегда определено было место на корме. Но он и там мешал и вечно попадался под ноги сидящему на корме рулевому. Отодвинуть рюкзак рулевой не мог, поскольку обеими руками держал неповоротливый и капризный руль, а отпустить его было нельзя: лодка молниеносно меняла направление и неслась на всех парусах в другую сторону. И приходилось просить…

– Да уберите же кто-нибудь этот чёртов рюкзак! Я все ноги об него отбил, – под общий смех объявлял рулевой.

В тот день рулевым была Тася. Она злобно пнула ногой рюкзак и просительно посмотрела на Тошу, сидящего рядом с ней. Тоша передвинул рюкзак себе под ноги (поскольку другого места на корме не было) и сунул в него любопытный нос.

– Ого! Сколько насушили… И белые, и чёрные, и бородинские есть! На выбор. Ты какие больше любишь? – предложил он Тасе. Этого Маша вынести уже не могла.

– Что значит, на выбор? Их для тебя, что ли, сушили? Это же Эн Зэ, неприкосновенный запас! Вот кончится хлеб, тогда и будете выбирать, а сейчас нельзя.

– А почему нельзя? Так хочется сухариков погрызть… Тут много, никто и не заметит. А пахнут как! М-ммм, вкуснотища! – Тоша аппетитно захрустел сухарём.

– Да хватит хлеба, – поддержал друга Мурат, которому тоже хотелось сухарей, да и вообще – есть хотелось, завтракали-то – когда… А обед – за горами за лесами, когда ещё будет…

– Хлеб во всех деревнях продают. Альберт вчера на тот берег сплавал, целый рюкзак привёз, буханок восемь, я сам видел. Может, купил, может, на тушёнку обменял. У нас тушенки много, а хлеба мало, вот и поменял, – с жаром заговорил Мурат. Маша притихла – спорить с Муратом ей не хотелось, да и рассуждал он вполне логично.

Тоша тем временем копался в сухарном рюкзаке, выискивая сухарики «пожирней-погуще», и вдруг присвистнул от восторга:

– Ребя-аа-та! Я с изюмчиком нашёл! Кто ищет, тот всегда отыщет. А пахнут как, ум-ммм, – замычал Тоша, отправив в рот сухарик «с изюмчиком». – Из чего, интересно, такие получились?… Это же булочки! Калорийки! Кто-то додумался, калорийки порезал и насушил, а я нашёл, – разорялся Тоша. – Я такие вещи нюхом чую. Живё-ооом!!!

Он протянул Тасе промасленный пакетик, она сунула в рот сухарь и зажмурилась.

– А совесть у тебя есть? Мы с Машкой на вёслах карячимся, а вы сухарики хрустите! – игнорируя грамматические формы взревел Мурат на весь Селигер. И был немедленно заткнут (в буквальном смысле) сдобным сухарём. Маша гребла «насухую» – Тоша не мог до неё дотянуться, передать пакет тоже не мог – в руках у Мурата были вёсла.

– Мне-то оставьте хоть один сухарик! – тоненьким голоском попросила Маша.

– Ты не переживай, оставим, тут много… – был ответ, прерываемый дразнящим сухарным хрустом.

С того дня тридцать седьмой лодке «жить стало лучше, жить стало веселей», как объявил когда-то своей стране товарищ Сталин. Втихомолку от других лодок, тридцать седьмая весело хрупала сдобные рассыпчатые сухарики, которых оказался целый мешок…

Но как говорится, сколько верёвочку не вить, а кончику быть. Пропажа обнаружилась, когда хлеб закончился и Альберт принёс из продуктовой палатки рюкзак с буквами «НЗ». Сухари выложили на стол, вынимая из пакетов, мешочков и коробочек, и каждый выбирал по своему вкусу – белые, ржаные, нарезанные кубиками, квадратиками и длинными ломтиками.

– Ух ты, бородинские, с кориандром! – восхитился Альберт. – Порадовали, ребята….

– А я сдобных насушил, с изюмом и орехами, – похвастался кто-то. – Сейчас найду, они в мешочке полотняном, голубеньком, я помню. Только… их почему-то нет. А где ж они?

В голосе говорившего звучало искреннее недоумение. Сдобные сухари искали всей группой, перетряхнув содержимое сухарного рюкзака, но голубой мешочек как сквозь землю провалился. Наконец все глаза обратились к экипажу тридцать седьмой лодки, за которой числился рюкзак «НЗ». Тридцать седьмая сделала непонимающий вид…

Лодок в группе было семь, экипажи именовались по номерам лодок, дежурства по лагерю (разведение костра, приготовление завтрака, обеда и ужина и охрана лагерного имущества) устанавливались в соответствии с номерами, по возрастающей: в первый день дежурила о лодка под номером пять, во второй – двадцать первая, потом тридцать шестая, тридцать седьмая, семьдесят шестая, девяносто вторая и сто тридцать восьмая, далее снова дежурила пятая лодка – и так все пятнадцать дней, до конца похода.

Последнее дежурство оказалось лишним, и Альберт во всеуслышанье объявил, что дежурить будет экипаж, который последним покинет стоянку (при отплытии с места днёвки) – то есть самый недисциплинированный. Таким образом, лишнее дежурство станет справедливым наказанием. С того дня экипажи оказывались последними с переменным успехом, и только тридцать седьмая лодка со всех стоянок отплывала первой, что всегда было в группе поводом для шуток: первыми отплывают самые ленивые.

И теперь двадцать четыре пары глаз уставились на экипаж тридцать седьмой, ожидая, что он скажет в своё оправдание: сухари-то ведь слопали, в тридцать седьмой всё время что-то жевали! Весь день жевали и хохотали тоже – весь день.

Тридцать седьмая, вопреки ожиданиям, оправдываться не спешила. Мурат невозмутимо глядел своими чёрными глазищами и жевал еловую веточку. А может, сосновую. Тася и Маша молчали и глупо хихикали. Тоша, глумливо ухмыляясь, вывернул карманы джинсов – жестом профессионального фокусника, и проделал то же самое с карманами штормовки. Красиво и артистично.

– Факир был пьян, и фокус не удался, – прокомментировала Тася, и оба радостно заржали.

«Виновны!» – вынесен был вердикт. Но доказательств не было, поскольку их съели. До сих пор стыдно вспоминать…

Что бы там ни было, но сухари, съеденные тридцать седьмой лодкой втихомолку и без особых угрызений совести (ну, съели, ну и что? Сухарей целый рюкзак, не убудет, а есть хотелось постоянно. Мурат с Антоном на днёвках уплывали на рыбалку и появлялись в лагере только вечером, Тася с Машей с утра уходили в лес, забывая позавтракать, да и зачем? В лесу ягод полно… Сколько они пропустили завтраков и обедов, никто не вспоминал, а сухари им припомнили…) – сухари стали их общей тайной и скрепили тридцать седьмой экипаж крепче цемента.

Глава 11. В одной лодке…

Ребята теперь вели себя с ними по-дружески: улыбались при встрече, помогали дотащить до берега рюкзаки и палатку, на дежурстве наперегонки таскали воду, разжигали костёр и старались быть полезными, с удовольствием выполняя Тасины приказания (Маша готовить не умела, чистила картошку, резала сыр и хлеб, помешивала кашу в котле – словом, была у Таси на подхвате, как и ребята)

Маша и Тася уже не таясь приносили им кружки с черникой и малиной. И всё было бы прекрасно и замечательно, если бы Маша не влюбилась в Мурата. О чём она и поведала Тасе, когда молчать стало уже невмоготу.

– Он меня в упор не видит и внимания не обращает, а я его люблю! – плакала Маша, лёжа на походной низенькой раскладушке напротив Таси и шмыгая распухшим от слёз носом. В палатке было темно, Тася её не видела, но отчетливо представляла – несчастное Машино лицо и мокрые дорожки слёз на Машиных щеках. Не было у бабы печали, купила баба порося, – со вздохом подумала Тася. Маша истолковала её вздох как сочувственный и заплакала ещё горше.

– Я его люблю-ууу… А ему всё равно-ооо… – рыдала Маша, судорожно всхлипывая от жалости к себе и мучительно икая. С Машей надо было что-то делать, и делать немедленно, пока её не услышали в ближних палатках: вот тогда будет спектакль, проходу не дадут ни им, ни ребятам.

– Маш, да плюнь ты на него, раз он такой толстокожий, – сказала Тася. И помолчав, решилась. – Знаешь, я тебе не говорила у Мурата жена, и сыну пять лет. Мне Тоша сказал. Мурат хотел его с собой взять, а жена не дала. Рассобачились они, Тоша говорит, насмерть. Мурат кричал – бабу из сына растишь, Фатима кричала – зачем тебе сын, если ты его не любишь? Мурат вскипел, кулаком в стену ударил и палец сломал, ему гипс наложили. Через три недели лодочная кругосветка, в гипсе – как грести?

– А я смотрю, у него палец завязан… Ему же больно, наверное? – всполошилась Маша, готовая бежать, спасать, утешать… Мурат её выгонит, скажет: «Зачем пришла? Тебя разве звали?» Уже сказал однажды, когда она как дура припёрлась к нему в палатку. Она ни за что не расскажет об этом Тасе.

– Да так! Сняли гипс, вместо него шину на палец ложили, и поехал. Грести, как видишь, может, получше нас с тобой… Зачем он тебе, Маш? Всё равно у вас с ним ничего не выйдет, он жену любит. В каждом посёлке на почту бежит, телеграммы шлёт. Переживает. Отстань ты от него, влюбись в кого-нибудь другого, – сказала Тася подруге, искренне ей сочувствуя. Вот угораздило же Машку…

– Ты дура, что ли?– грубо ответила Маша. – Как это, в другого? У тебя всё просто, тебе везде хорошо: В Москве у тебя Павел, на Селигер приехали – ты и здесь не теряешься, – выговаривала подруге Маша. – Мы же договаривались, поедем вдвоём и отдыхать будем вдвоём, а ты с Тошей развлекаешься, а он, между прочим, тебя моложе на четыре года (Ну, моложе, ну и что? Тася ни за что не признается подруге, как Антон сказал ей однажды: «И чего ты с Машкой этой дружишь, ты посмотри на неё… Она тебя старше лет на восемь, что тебе с ней, другой подруги не нашла?») Тася тогда ужаснулась: они с Машей ровесницы, неужели Машка так выглядит?

– С Тошей своим развлекаетесь… как два дурака! А я одна. Целыми днями анекдоты травите и сухари жуёте, а они, между прочим, общественные! – не унималась Маша.

Высказав всё, что было на душе, Маша пришла в себя и испуганно замолчала. Тасе стало смешно: плывут в одной лодке, спят в одной палатке, а Машка обиделась, что она одна. К Тоше приревновала, хороша подруга. Ну, гребли они с Тошей в паре, так ведь Маша сама выбрала Мурата. Ну, на корме вместе сидели – а где им ещё сидеть, когда на вёслах Маша с Муратом? Ну, анекдоты травили. А чем ещё заниматься, когда сидишь на руле? Вести философские беседы о смысле жизни и бренности всего сущего? Вот не удержат они с Тошкой руль, который вырывается из рук и норовит развернуть лодку в другую сторону, вот тогда и узнают – бренность сущего.

Как только лодка утыкалась носом в берег, Тоша испарялся – только его и видели. Народ в кругосветке был всех возрастов – от шестнадцати до сорока. Четверо молоденьких девушек лет семнадцати держались особняком, у них была своя компания. Тоша увивался вокруг, но в компанию его не принимали и придумали обидное прозвище «дядя Тоша скушал лошадь» – потому что Тоша всегда что-то жевал.

Тоша на прозвище не обижался и всеми днями, если они с Муратом не ловили с лодки рыбу, отирался около девчонок, а они его всё время отталкивали. Девчонкам хотелось общаться с ровесниками, а Тоше было двадцать семь, и он казался им стариком. Зато пятнадцатилетних близнецов Генку и Сашку в компанию приняли безоговорочно, девчонки играли с ними в карты, расчертили на песке площадку для пляжного волейбола и с упоением гоняли мяч, разделившись на команды. Им было весело.

– Вот вредные девчонки! Дразнилку придумали дурацкую, – жаловался Антон Тасе, улучив момент, когда Маши не было поблизости. – На себя бы посмотрели! Вон Машка твоя – чего она на Мурата пялится? И в лодке пялится, и на берегу… Мурат уже не знает, куда он неё деваться. Тась… Может, скажешь ей? Ему самому-то неудобно…

Тасе было жалко глупую влюблённую Машку, и Тошу, и Мурата, но помочь она ничем не могла. Она вспоминала Павла – как он там без неё? Жалеет, наверное, что не поехал, скучает… Вот и пусть поскучает, ему на пользу пойдёт. Тася любовалась закатами и восходами, собирала ягоды, слушала пение птиц, которые просыпались вместе с ней – часа в четыре утра. И не замечала, как смотрит на неё Мурат. Зато Маша заметила сразу. И возненавидела подругу – по-женски люто и беспощадно. Но Тася Машиной ненависти не замечала – потому что с некоторых пор смотрела только на Виктора.

Виктор в их группе держался особняком, ни с кем не общался и палатку взял одноместную, а все жили по двое, в двухместных. Про него говорили, что Виктор поссорился с женой и уехал от неё на Селигер. И теперь переживает и ни на кого не смотрит. Последнее было неправдой: Виктор смотрел на Тасю. Почувствовав на себе его взгляд, Тася всякий раз отворачивалась. Она не хотела разрушать семью: на чужом несчастье счастья не построишь, а Виктор смотрит на неё просто от отчаянья. Приедет домой, помирятся, всё у них будет хорошо, а обо мне и не вспомнит, – тоскливо думала Тася.

Виктор ей определённо нравился. Мрачный и нелюдимый, он, пожалуй, лучше, чем нерешительный и робкий Павел. Сразу видно, чего хочет! А Павел ни то ни сё, ни богу Богдан ни селу Селифан. Даже отдыхать с ней не поехал, – с горечью думала Тася.

Об их встречах с Виктором не догадывалась даже Маша. Стояла небывалая для нашей средней полосы жара – столбик термометра поднялся до плюс тридцати четырёх, да так там и остался. Днёвки устраивали через два дня на третий. Народ маялся от безделья, получая, впрочем, немалое удовольствие: играли в волейбол, резались на берегу в подкидного дурака, ловили с лодок рыбу, загорали на песчаных отмелях, которых здесь было предостаточно, и все – в безраздельном распоряжении группы…

Вдвоём с Машей они с утра отправлялись за ягодами, потом шли загорать, и Тася незаметно исчезала. Пройдя метров триста по тропинке вдоль берега, сворачивала в лес, где её ждал Виктор, с которым она забывала обо всём … О Павле она почти не вспоминала: зачем он ей теперь, когда у неё есть Виктор.

О чём они только не говорили! Тася уже знала, что у Виктора есть семья – жена Светлана и шестилетняя дочка Леночка. «В Москву вернёмся – разведусь, и мы с тобой поженимся. Только, понимаешь… дочку не смогу оставить, алименты алиментами, а содержать буду полностью, на свои. И видеться обязательно! Она для меня всё, я за неё жизнь отдам, если надо будет, – заявил Тасе Виктор, и ей стало необыкновенно хорошо – от этих слов. Таким и должен быть настоящий мужчина. А откупаться от своего ребёнка алиментами недостойно и стыдно.

– Знаешь, я тоже так думаю! У ребёнка должны быть папа и мама. А давай будем её на выходные к себе забирать? В зоопарк её водить и в цирк… Она у тебя цирк любит?

– Тася, ну что ты за человек! – удивлялся Виктор. – Другая бы отказалась, кому нужны чужие дети? А ты в цирк с ней собралась.

– Какая же она чужая, – с жаром возразила Тася. – Она своя. То есть, твоя. Скажем ей, что я её тётя, мы с ней подружимся, вот увидишь! Меня почему-то дети любят, хотя я с ними не сюсюкаю, я всегда серьёзно, на равных

– Вот ты у меня какая! – Виктор прижал Тасю к себе, и она совсем близко увидела его глаза – два бездонных тёмных омута. Тасю неудержимо тянуло в этот омут, и не было сил сопротивляться…

Увлёкшись Виктором, Тася не замечала, как смотрит на неё Мурат. Зато замечала Маша. Как-то ночью Тасю разбудили громкие всхлипы.

– Маш, ты чего? Что стряслось-то?

– А ты не знаешь? Ты меня спрашиваешь? – прорыдала Маша. – Мало тебе Павла, Тошки и Витьки, ещё и Мурата забрала! – И Тася услышала о себе такое, о чём подумать страшно…

На следующее утро в палатке нависло каменно-тяжелое молчание. Оставшиеся дни они почти не общались…

Виктор уехал три дня до окончания похода – не попрощавшись ни с кем, кроме Таси. Палатку и спальный мешок аккуратно сложил и отнёс Альберту Николаевичу. Собрал рюкзак. «Постучал» к ним с Машей: «Тук-тук! Тась, выйди на минутку».

Тася вытаращила глаза: гладко выбритый, одетый в «цивильную» одежду, с рюкзаком за плечами – Виктор был неотразим. Улыбнулся Тасе – на смуглом цыганистом лице блеснули жемчужно-белые зубы.

– Вот, пришёл прощаться. На работе, понимаешь, две недели дали, больше, сказали, нельзя. Вот и приходится… Ты не скучай. Позвони, когда приедешь. Я ждать буду. – И опустил в карман тасиной штормовки белый квадратик. Больше Виктор ни с кем не стал прощаться, зашагал по дороге в посёлок…

Тася достала из кармана листок, на котором был написан рабочий телефон Виктора, с указанием фамилии, имени, отчества и должности.

После его отъезда на душе у Таси стало как-то неуютно. Настроения не исправил даже праздничный концерт, организованный силами туристов по случаю завершения кругосветки и окончания их похода. Народ в группе оказался талантливым: пели песни, играли на гитаре, а одна девушка станцевала популярную в те времена ламбаду – так зажигательно и профессионально, что её долго не отпускали «со сцены», восторженно скандируя: «Таня! Таня! Та-ня! Та!! Ня!!». Ламбада поразила всех.

Но ещё больший эффект произвели Мурат с Антоном, которые сразу по окончании концерта надели рюкзаки коротко попрощались со всеми сразу, поблагодарили Альберта за прекрасный поход и торопливо зашагали по дороге к шоссе, где останавливался автобус.

– Эй, вы куда? – крикнула им вслед Тася, но они даже не оглянулись.

– Чего это они? – нарушила молчание оторопевшая Маша.

– Обиделись, наверное…

– Обиделись? А на тебя-то за что? Ты же с ними дружила, – язвительно сказала Маша, и Тасе захотелось её убить. Вот сейчас. Немедленно. За этот тон, которого она не заслужила. Дружили, да…

… Она не помнила, с чего началась эта дружба (Тася говорила – глобальное потепление климата). Что же стало причиной изменившегося отношения ребят? – Черника, которой Тася закармливала «мальчишек», потихоньку от Маши относя им в палатку ставшую уже традиционной миску с ягодами? Анекдоты и шуточки Тоши, над которыми Тася хохотала, запрокидывая голову и вытирая набегающие от смеха слёзы? Сухари, которыми они хрустели всей лодкой, заговорщически поглядывая друг на друга?

И скоро Мурат с Антоном, сойдя на берег, уже не шарахались от них с Машей как чёрт от ладана, а покорно тащились следом, волоча их с Машей рюкзаки – пока они выбирали место для палатки. Время от времени ребята спрашивали Тасю: «Может, вот тут остановитесь?.. А здесь – не хочешь? Не нравится? А где тебе нравится? А то у нас уже руки отваливаются!»

– Да бросьте вы их, сами донесём, – говорила Маша, но они её не слушали, покорно бредя за Тасей, которая никак не могла выбрать место, где поставить палатку – чтобы было ровно, и непременно – красивый вид…

Машу они словно не замечали, хотя несли и её рюкзак тоже. Мурат злился, что Маша весь день не сводит с него глаз. «Влюбилась что ли, дура? Тась, сделай что-нибудь!» – бухнул он как-то Тасе, и та кивнула утвердительно:

– Да.

– Что – да? – медленно закипал Марат, сдвигая чёрные брови абрека.

– Влюбилась. А что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Ну… отвлеки её.

– Не получится, – улыбнулась Тася – Машка однолюбка.. Так что терпи, казак, никуда не денешься. А может, тебе в Селигере утопиться? Машка поплачет и забудет.

– А ты скажи ей, что я женатый, и сын у меня растёт. Что я их обоих люблю и ни на кого не променяю. На неё, во всяком случае.

– Да сказала уже… Она знает, – махнула рукой Тася. – Ей всё равно…

Мурат вздохнул и ушёл в свою палатку.

– Вы о чём говорили? – глядя на Тасю злыми глазами, приступала к ней с расспросами Маша.

– Да так… О природе, о погоде. Дожди обещают, – нашлась с ответом Тася. Ответом было злое сопение.

– Я давно вижу, что вы всё шепчетесь, то с Тошкой, то с Муратом. Что у вас за тайны от меня? Ты же сама сказала – давай вместе поедем, я думала, ты мне подруга. А ты… Виктор тебе записки в карманы суёт, у всех на виду. С Муратом вы перемигиваетесь всё время. А говорила, Павла своего любишь! – выкрикнула Маша в Тасино растерянное лицо и выбежала из палатки – красная и злая.

С Селигера Тася вернулась одна: подруги у неё больше не было.

Глава 12. Предположения

Тася не понимала, чем она не угодила Маше: на Мурата не имела никаких видов, с Антоном они развлекались, хрустя сухарями и хохоча во всё горло над школьными беспардонными анекдотами, за которые их ругала Маша (Мурат улыбался в бороду, щурил от смеха глаза и молчал). А то, что было у них с Виктором, Маши не касалось и к дружбе не имело никакого отношения. Маша была и останется её лучшей подругой. Тася так ей и сказала. Но Маша всё равно обиделась и не звонила.

Ну и пусть! Машка сама виновата – вздыхала две недели по Мурату, нашла о ком вздыхать. Он и не заметил даже… А когда заметил, к Тасе прибежал – помоги, придумай что-нибудь! Болван. А Машка дура. Тася больше не думала о ней: надо было решать вопрос – Павел или Виктор. После недолгих размышлений Тася выбрала Виктора, с которым было интересней.

С Павлом встречалась тоже – не могла отказать, когда он звонил и приглашал. Они шли в кино, или на концерт, или на выставку… Или просто гуляли. Павел вёл себя странно: о поездке на Селигер вопросов не задавал, спросил только, понравилось ли ей и какая была погода. Тася отвечала односложно, ей отчего-то не хотелось говорить о Селигере, ведь тогда пришлось бы рассказать о Мурате с Тошей, которые уехали не попрощавшись (Тася так и не поняла, почему) и о размолвке с Машей (что она ей такого сделала? Тася не знала).

А Павел словно не замечал, что теперь Тася проводит с ним гораздо меньше времени и часто отказывается от встреч, не объясняя причины: «Завтра я занята, завтра не смогу». «Боюсь, что в субботу не получится, и в воскресенье тоже. Давай как-нибудь в другой раз» – говорила ему Тася, и Павел покорно кивал, соглашаясь – он всегда и во всём с ней соглашался! – «Ну, тогда ладно… А я хотел… Ну, значит, в другой раз сходим».

И не расстраивается даже, и не ревнует. Вот медведь! Неужели ему безразлично, с кем она проводит время? Никогда не обижается, ни о чём не расспрашивает… Не любит он её, что ли? А она его?

О любви между ними не было сказано ни слова – с того зимнего дня в лесу за кольцевой дорогой, когда он признался, что Тася ему понравилась. И больше – ни слова. Даже не целовал при встрече, а расставаясь, долго не выпускал её руки из своих и переминался с ноги на ногу, повторяя: «Когда теперь увидимся? Завтра? Не можешь? А когда?». Сидя рядом с Тасей в тёмном зале кинотеатра, Павел прижимался ногой к её ноге – это была единственная вольность, других он себе не позволял. В отличие от Виктора.

Тася обиделась – на них обоих, поняв в конце концов, что ей нужен робкий и неуклюжий Павел, а вовсе не цыганистый красавец Виктор, который тоже не торопился расставить все точки над «и», хотя они встречались уже давно.

– Знаешь, что про тебя на Селигере говорили? Что тебя жена из дома выгнала, вот ты и поехал в лодочный поход! – выдала она Виктору, вне себя от гнева и душившей её обиды. Тася ожидала в ответ всего, но только не того, что услышала.

– Ну, выгнала, – уныло подтвердил Виктор. – До сих пор у друга живу, дочку ни разу не видел. Она не даёт.

– Так это не твоя квартира? – не поверила Тася: Виктор говорил об этом впервые, а раньше ничего такого не говорил. – Это всё чужое? И мебель? И книги?

– Ну конечно, чужое. Ты думала, я к нему с мебелью переехал? Просто он в командировке сейчас, в Финляндии. Приедет скоро…

– И куда же ты?..

– Домой, куда же ещё? Ничего, переживёт. Сколько можно злиться? Если любит, простит. Даже ещё рада будет, что вернулся, – размышлял Виктор вслух, и по лицу его бродила мечтательная улыбка. – А не простит, разведёмся и дело с концом! У меня тоже гордость есть, – заявил Виктор и, взглянув на Тасю, понял, что проговорился…

– А знаешь, Витя… У меня тоже есть гордость, – еле слышно сказала Тася.

– Да-аа? Что-то я не заметил. Ты же у нас добрая. Одна меня бросила, выгнала, а ты подобрала. Пожалела. Теперь вот – жалеешь, что пожалела, – вывернул Виктор глагольно-головокружительную конструкцию, но она поняла. – Только я вам не мячик – бросили-поймали, снова бросили. Я сам решу, как мне жить. У меня, между прочим, семья.

– Да, я помню. Ты говорил. А ещё ты говорил, что разведёшься и мы поженимся.

– А без развода я тебе, значит, не нужен? Тебе штамп в паспорте нужен или муж? Я-то думал, ты меня любишь, а ты, оказывается, развода ждёшь, как коршун крови?

Тася его уже не слушала. В голове у неё стучали горячие молоточки, к щекам приливали жаркие волны. Она всё застёгивала пуговицы на пальто, и у неё не получалось – застегнуть. Так, в распахнутом пальто, она и выбежала из подъезда на улицу и жадно вдохнула холодно-сладкий воздух. Почему он такой сладкий? Как мороженое… Почему она не заметила, как пришла зима?

С Павлом они встречались по-прежнему, и он по-прежнему был неразговорчив, и непонятно было – нужна ему Тася или он звонит просто из вежливости. Тася до сих пор помнила, как предложила ему погулять в Лосином Острове. И принесла с собой большой пакет жареных семечек. Павел запустил в пакет пятерню и одобрительно промычал: «Угу-м. М-ммм, солёненькие, я такие люблю». И замолчал – на три часа. Только семечки грыз, три часа, не переставая.

Тася пыталась о чём-то с ним говорить, Павел отвечал нехотя или отмалчивался, Тася обиделась и замолчала. Так и ходили по аллеям молча – три часа молчания.

С прогулки Тася вернулась в смятении: не хочет с ней разговаривать? Зачем тогда гуляли три часа? Зачем вообще он ей звонит?! Эти невесёлые размышления были прерваны телефонным звонком – звонил, конечно, Павел. Тася с удивлением услышала, что он остался доволен прогулкой.

– А здорово погуляли! Аж ноги гудят. Мне понравилось, а тебе? В следующий раз опять в Лосиный Остров пойдём, а ты семечек нажарь, как сегодня. Ты так вкусно жаришь, у мамы такие не получаются…

Семечки Тася обдавала кипятком, потом заливала холодной водой и долго тёрла между ладоней. На сковороду бросала мокрыми, посыпала мелкой солью, а когда подсохнут, сбрызгивала кукурузным маслом.

– А чего ж не сказал, молчал три часа?! – опешила Тася. – Я думала, ты на меня обиделся за что-то. Так сказал бы, за что.

– Ну, ты скажешь… Обиделся! Я не обиделся, я просто молчал. Я же семечки грыз, как же говорить, когда рот занят? Я почему неразговорчивый такой – у нас в роду все такие. Порода такая…

Пашина неразговорчивость Тасю не радовала, она любила поболтать и молчанию предпочитала общение. Молчит – значит, отмалчивается, значит, есть что скрывать. Не по душе была и Пашина вечная возня с племянниками. Как медведь-пестун! В няньку превратили, а он, дурак, радуется.

Ещё ей не нравилась Пашина нерешительность. Профессиональный программист, Павел работал в богом забытом НИИ, получая зарплату рядового инженера. Тася уговаривала его уйти, но Павел беспомощно разводил руками.

– Куда я уйду? Это моя работа, я всю жизнь…

– Жизнь не стоит на месте, Паша! Программист сегодня самая востребованная профессия. А ты в своём НИИ копейки получаешь, не ценят там тебя. Значит, надо пойти туда, где оценят!

Павел согласно кивал, кряхтел, сопел, вздыхал… И до сих пор работал всё в том же НИИ.

Тасе всё больше не нравились их затянувшиеся «отношения». Она уже ничего не ждала от Павла, а он всё звонил и звонил. Тасе было с ним невыносимо скучно. Проще говоря, Павел ей надоел.

– Что он всё ходит и ходит, сколько можно ходить? – возмущалась Тасина мама, и при появлении Павла, сухо кивнув, уходила на кухню. Павел не проявлял по этому поводу никаких эмоций и, к неудовольствию Таси, напросился к ним на Новый год. Вот чего ей точно не хотелось – так это встречать Новый год в его обществе. Будет сидеть перед телевизором и щёлкать семечки, – грустно думала Тася, но отказать было неудобно, как-никак, жених.

Решить проблему помогла Тасина мама. – «А ты его пораньше пригласи, часа в четыре. Не будет же он до двенадцати у нас сидеть! Домой уедет, к племянникам. Новый год встречать».

Вышло всё не так. Павел приехал в семь, когда его уже не ждали.

– Раньше не мог, с работы не отпускали, – объявил Павел, ввалившись к ним в дверь с двумя объёмистыми сумками.

– Да они ж неподъёмные, как же ты их нёс-то? – ужаснулась Тасина мама, принимая сумки из его рук и от удивления перейдя на ты. – У тебя там что, кирпичи?

– Продуктовые заказы. На работе дали к празднику. Я четыре взял, нам с мамой и сестре с мужем. Ну и вам тоже взял, – простодушно объяснил Павел и расстегнув куртку, вытащил из-за пазухи завёрнутые в шуршащий целлофан букетики тюльпанов. – С Новым годом!

В их маленькой прихожей запахло весной и чем-то нежным, эфемерным.

– Летом пахнет! – улыбнулся Павел. – Я вам лето подарить хотел. Помнишь, ты летом к нам приезжала, у нас тюльпаны цвели, и ты сказала, что тебе нравятся…

Тася помнила.

В тот день Павел пригласил её «на тюльпаны». Он так и сказал – поедем с тобой на тюльпаны, ты ведь у нас только зимой была, а летом ни разу.

Дом был, как тогда говорили, частный, с двускатной крышей и уютной верандой с белыми тюлевыми занавесками. В саду росли огромные раскидистые яблони, по-молодому стройные вишни и смородиновые кусты, за которыми сверкал чистыми стёклами парник. А под самыми окнами пламенели невиданной красоты тюльпаны. Тася уставилась на них, не в силах отвести глаз.

– Нравятся? – с гордостью спросил Павел. – Это мама моя посадила, называются махровые. Она у меня цветы любит. Весной ещё снег не сошёл, а у неё подснежники растут, крокусы, потом нарциссы зацветают… Теперь вот – тюльпаны. А осенью астры. Необыкновенные! Вот приедешь осенью, сама увидишь.

Когда Тася собралась уходить, Павел задержал её у калитки – «Подожди, я сейчас…» – и вернувшись, сунул ей в руки целую охапку тюльпанов с изгибистыми резными лепестками. Тюльпаны пахли чудесной, волшебной свежестью, словно изысканные, баснословно дорогие духи.

– Паша, ну зачем ты? Зачем мне столько? – отбивалась Тася, отталкивая от себя букет, который можно поставить разве что в ведро. За её спиной кто-то сдавленно охнул, Тася обернулась – и встретила тяжёлый, полный ненависти взгляд.

– Я не хотела! Пусть бы лучше росли, – пролепетала Тася, с ужасом глядя на разорённую грядку.

– Чего уж теперь, – овладев собой, натянуто улыбнулась мать Павла. – Бери, коль тебе подарили. Другие вырастут.

Больше Павел её не приглашал.

И теперь, принимая из его рук тюльпаны, Тася вспомнила ненавидящий взгляд его матери. За что она её невзлюбила? У неё высшее образование, престижная, как теперь говорят, работа, наконец, квартира в Москве. И Павел без неё не может, каждый день звонит. Чем же она не угодила его матери? Злится, наверное, что её сыночек от Таси ни на шаг… Вот и на Новый год припёрся, сам напросился, и теперь будет сидеть и молчать -всю новогоднюю ночь.

Тасины предположения оправдались: Павел сидел у телевизора уже четвёртый час. Грыз семечки, которые Тася нажарила как он любил – с солью и с маслом, и молчал… четвёртый час!

– Вы как хотите, а я не могу больше сидеть, я спать пойду, – не выдержала Тасина мама, – Устала я от телевизора этого…

Мама ушла к себе, и тут случилось невероятное: Павел раскрыл рот. То есть, он и раньше его открывал, чтобы что-нибудь туда положить. И вот – заговорил. Изумлённая Тася услышала, что телевизор ему надоел, и он бы удовольствием лёг.

– Хочешь, на диване тебе постелю? – предложила ему Тася. – Как ты поедешь по темноте? Да и электрички не ходят уже…

– Да я и не собирался, я здесь хотел. Я пойду умоюсь, – и Павел буднично протопал в ванную. Тася постелила ему на диване и вышла.

– Тебе удобно? – спросила Тася, когда Павел улёгся, выключив телевизор и погасив свет.

– Да, спасибо, – донеслось с дивана. – Я бы давно лёг, да как-то неудобно было. Думал, ты посидеть хочешь, телик посмотреть.

– Так чего же молчал? Если честно, я из-за тебя сидела, – с досадой сказала Тася. Диван жалобно скрипнул, Павел негромко рассмеялся и пробормотал что-то вроде «дурочка! Надо же…» или «доброй ночи», Тася не разобрала. Она ушла к себе и долго лежала с открытыми глазами и ждала Павла. Глаза слипались, хотелось спать… Тася встала и на цыпочках прошла в гостиную. С дивана доносилось мерное сопение. Павел спал.

Тася вернулась к себе и легла, ощущая смешную детскую обиду – как ребёнок, который искал под ёлкой подарок, а подарка не было. Так и лежала без сна, а мысли кружились по бесконечному кругу, из которого не было выхода.

Утром в дверь деликатно поскреблись: «Тук-тук! Ты не спишь? А под ёлочкой подарочек лежит! Дед Мороз принёс, – радовался Павел. «И чего радуется, дурачок? С племянниками своими меня перепутал, шоколадку под ёлочку положил» – с досадой подумала Тася, одеваясь.

– Тась, ты скоро? Я вообще-то есть хочу. Тась! – гудел под дверью Павел. – «Как телёнок!» – разозлилась Тася.

Подарки были извлечены из-под ёлки, освобождены от нарядно-ярких обёрток и восторженно приняты, как и подобает подаркам.

– У меня завтрак готов, завтракать идите, – пригласила с кухни мама. Тася принуждённо улыбнулась Павлу, взяла его за руку и повела на кухню…

Павел за обе щеки уплетал всё, что ему подавали. – Как Роник! – прыснула Тася. Роник (полное имя Рональд, в честь Рональда Рейгана бывшего тогда президентом) был стаффордширским терьером их соседей по даче и больше всего на свете любил поесть. Валентина Тихоновна говорила – кушать: «Роник, детка, кушай, супчик с курочкой тебе сварила, как ты любишь» – и с умилением смотрела, как он ест, двигая крупными страшными челюстями и смешно фыркая, когда супчик заливался ему в ноздри – Роник совался мордой в тазик, заменявший ему миску, и вылезал только когда в тазике ничего не оставалось. Курицу он съедал целиком, доставая из бульона и брезгливо отряхивая налипшую на неё вермишель. Потом наступала очередь бульона. «Завтрака» ему хватало на весь день. Вечером Роник хрустел собачьими галетами и улыбался во всю пасть американской фальшиво-доброжелательной улыбкой (перекусал половину дачников, хозяева отделались штрафами), за которую и получил своё имя.

– Павел, вы бы позвонили домой, там, наверное, ждут, волнуются, – сказала Тасина мама, и Тася подумала, что он ей тоже надоел. Как Тасе. Хуже горькой редьки. Тася только сейчас поняла смысл этой поговорки. Может, позвонит своим и домой уедет, вот было бы здорово…

– Да, конечно! Я забыл совсем! – всполошился Павел. На круглом добродушном лице проступило отчаяние. – Мальчишкам подарки под ёлку положить забыл, – сокрушался Павел.

– А разве они не с родителями? – удивилась Тася.

– Да нет, – махнул рукой Павел. – Родители на Новый год в Египет улетели. Звонили оттуда, маму поздравили. А племяшки с нами… Наверное, спят ещё, я успею… Ведь проснутся, побегут подарки искать, как же я забыл-то… – И Павел, дожёвывая на ходу котлету, бросился в коридор, сорвал куртку с вешалки…

– Уходите? А как же чай? – опешила Тасина мама. – Хоть тортик съешьте, нам одним не осилить…

– Мам, не надо, пусть едет, – Тася отрезала от торта два кусочка – себе и маме, завязала коробку и сунула Павлу: «Вот возьми, дома съешь и племянников угостишь. Маме привет передавай». – Захлопнула за Павлом дверь и с облегчением выдохнула: «Слава тебе, Господи, ушёл».

– Ты зачем его выставила? – начала было мать. – Ты замуж за него хочешь или нет?

– Не хочу, – честно ответила Тася.

– Вот и скажи ему, что не хочешь. Хороводишься с ним, только время тратишь… Я-то думала, внуков нянчить буду, – обиженно ворчала мама. Павла она считала почти зятем и удивлялась, почему они тянут со свадьбой.

Никакой свадьбы! Замуж – за этого телёнка?! А жить с ними как? Ведь с ним скучно, невыносимо скучно. Телёнок и есть, куда хочу, туда идёт, словно на верёвочке. А ведь всё совсем не так! – одёрнула себя Тася. – И на Селигер телёнок не поехал, как ни тянула его Тася «за верёвочку»! Не оправдывался, не извинялся, молчал – и всё. И о предстоящей свадьбе телёнок ни разу не заикнулся. И о том, что любит её, не сказал ни слова. Он не так уж прост, этот Павел. Себе на уме…

Тася лихорадочно соображала… Почему у них с Павлом «не складывалось»? Почему муж сестры сказал ей тогда, чтобы она больше не звонила? Почему так недобро смотрела на неё мать Павла? Воспоминания кружились, словно фрагменты мозаики, не желая складываться в одно целое. Не хватало какого-то фрагмента.

И она догадалась, она нашла этот фрагмент! И сразу всё встало на свои места, только легче от этого Тасе не стало. Зато она знала ответ на все эти бесконечные «почему». – Да потому, что у Павла уже была невеста. Или жена. Ещё до Таси была. Может, они тогда поссорились, а может, разошлись. А дома решили, что это не навсегда, и не хотели – Тасю. А Павел молчал.

Как же она раньше не догадалась! Зачем же он с ней… Из мести? А на Новый год зачем пришёл, прийти на Новый год из мести – это даже не смешно… Та не пустила, вот он и пришёл к Тасе…

Павел позвонил через неделю (а раньше каждый день звонил!). Тася отговорилась делами, и Павел даже не спросил, что у неё за дела. Павел звонил ещё несколько раз и наконец отстал, и она была этому рада, словно освободившись от надоевшего груза, который несла уже давно. Последний раз он позвонил в феврале, в день её рождения. Тася выслушала поздравления и сказала: «Ты извини, я тороплюсь. Мне в аптеку надо. Извини, что не приглашаю. Мама болеет».

Павел поверил (или сделал вид, что поверил), что-то там бормотал насчет шиповника и смородины, которая сплошные витамины, и если Тася захочет, он привезёт. Тася повесила трубку. Больше они не виделись.

Глава 13. Терпение и труд

В лесу за кольцевой дорогой она больше не каталась, ограничила лыжные прогулки лесопарком и постаралась забыть, как это было – с Павлом. Март с рыхловатым подтаявшим снегом и вытаявшими на лыжне еловыми иголками – март, от которого Тася всегда приходила в неистовый восторг, наслаждаясь последним снегом и робким весенним теплом – март старался изо всех сил, сыпал снегопадами и метелями, которые она так любила… Но никакими снегами нельзя было замести колючие иголочки, вытаявшие в сердце и больно коловшие всякий раз, когда по нему прокатывались, словно на лыжах – не догонишь! – воспоминания о том, другом марте, который был у них с Павлом. И о Павле, который у неё – был, а потом стал кем-то другим. Их дороги разошлись, как лыжни на перекрестке. А сворачивать не хотелось.

В апреле им позвонил бывший начальник Тасиного отца. Распределяли дачные участки, и поскольку Тасин папа проработал в институте двадцать лет, решили выделить участок его семье. Тася с мамой оказались «землевладельцами».

– Зачем нам этот участок, что мы с ним делать будем? – сетовала мама. – Сарайчик бы поставить или бытовку, да кто ж нам поставит! Нет, придётся отказаться.

Тасе было жаль – отказываться. У них никогда не было своей земли, и вот – целых шесть соток! И лес! И озеро с горластыми чайками и густо растущей по берегам калиной. Тася впервые в жизни видела, как растёт калина. А в лесу, наверное, полно грибов, и ягод, и орехов!

О грибах и орехах не вспоминали: приезжали с первой электричкой и до вечера бестолково толклись на участке, пытаясь корчевать упрямые пни, расчищать участок, вскапывать землю. На месте участка раньше был лес, деревья спилили и увезли, а корчевать пни пришлось владельцам участков.

Вместо лесной пуховой земли лопата втыкалась в каменно-твёрдые корни, Тася с трудом её вытаскивала и пробовала копать в другом месте, но везде было то же самое. Пни не желали быть выкорчеванными и держались за землю с упорством альпиниста, висящего над пропастью. Участок не желал быть расчищенным, там и сям валялись брёвна, ноги спотыкались о коряги и булыжники, взявшиеся неизвестно откуда – ведь в прошлый раз всё убрали…

Вдобавок ко всему, им приходилось каждый раз брать с собой лопату, грабли, топор, рукавицы, рабочую одежду, термос с чаем и бутерброды. А вечером, когда ноги уже не в силах идти, а руки не в силах держать, увозить домой. – «Построить бы домик какой-никакой, не таскали бы мы с тобой лопаты туда-сюда», – мечтательно говорила мама. Но где искать строителей? Задать этот вопрос было некому: в садоводческом товариществе (названном, кстати, «Красная калина») Тася с мамой были чужими и кроме папиного начальника никого не знали.

Строители пришли к ним сами, когда промёрзнув на холодном ветру, они безуспешно пытались разжечь костёр в яме из-под вывороченного пня. В яме было тихо и пламя не задувало ветром, но костёр всё равно не желал разгораться.

– Кто же костёр в яме разводит? – засмеялись проходившие мимо молодые ребята. Чьи-то руки взяли из одеревеневших от холода Тасиных пальцев спичечный коробок, выгребли из ямы хворост… И вскоре Тася с мамой сидели у жаркого костра, отогревая замёрзшие руки и ноги.

– Хороший у вас участок! Вид великолепный, лес рядом, – похвалили ребята.

– Хороший, а всё равно отдавать придётся, – пожаловалась мама. – Строителей не найти, стройматериалов не купить, да и машины нет, не довезти.

– А хозяин где?

– А хозяина нет, умер хозяин-то. Был бы жив, сарайчик поставил бы.

– А зачем вам сарай? Мы вам дом поставим, и стройматериалы сами привезём. Вы только договор подпишите на строительство и на доставку. Мы и есть – строители! – улыбнулись ребята. – Ну, как? Согласны? Только чтобы без претензий. Что построим, то построим.

– Да какие претензии, – замахала руками Тасина мама…

Через неделю им позвонили: «Приезжайте дом принимать. Деньги не забудьте». Тася с мамой решили, что это шутка, но приехали – «на всякий случай». И не поверили своим глазам: на участке стоял двухэтажный дом с шиферной крышей и крошечным крылечком (садовый домик пять на пять, на первом этаже комната и веранда, на второй – мансардный – вела крутая деревянная лестница без перил). Дом был из экспортной вагонки, оставшейся от строительства какого-то дома – интересно, как её могло остаться столько, что хватило на целый дом? Тасина мама подозревала, что с вагонкой дело тёмное, но спрашивать не стала, заплатила сколько требовали (тем более, что требовали ребята недорого, и получив деньги, сразу же испарились).

Тася не верила своему счастью: у них теперь дом, две комнатки (одна внизу, другая наверху, в мансарде), узенькая столовая-веранда, чуланчик под лестницей – для хозинвентаря… Свой дом!

На дом приходили смотреть: никому ничего не построили, и даже стройматериалы пока не завезли, а у них уже стоял дом – двухэтажный, с верандой и шиферной крышей. Правда, в полу чернели щели, а из окон нещадно дуло, но они застелили полы старенькими ковровыми дорожками, законопатили окна, повесили занавески, оклеили стены обоями, покрасили полы – и в маленьком домике стало уютно… хотя и не слишком тепло.

Азы садоводства и огородничества Тася осваивала по справочнику садовода-любителя, купленному в магазине «Наш сад». Если в справочнике было написано: «Выкопать под саженец яму шестьдесят на шестьдесят», Тася отмеряла сантиметры линейкой и, подумав, добавляла с каждой стороны по нескольку сантиметров «на швы», как при раскрое ткани. Водя по справочнику пальцем, смешивала торф с песком и удобрениями. Проклиная в душе настырный справочник, выкопала дренажную канаву, отводящую воду от умывальника. Работа на участке захватила её целиком, не оставляя времени на размышления и копание в себе – теперь она копалась на грядках.

Прошлое понемногу отпускало, не обжигало болью, не холодило сердце. Тася постаралась о нём забыть – и чувствовала себя счастливой, проводя свободное время в непривычных для горожанки хлопотах: покупала саженцы, краску для полов, олифу для пропитки стен, садовый инструмент… Как заправский дизайнер, распланировала рельеф участка : здесь будут грядки, там посадим яблоньку, а у дома вишню, чтобы тень давала.

– За домом будет расти клубника, ей надо солнце. А смородину и крыжовник посадим по границе участка, – распределяла мама. Обе были довольны друг другом.

Через год они уже знали всех соседей на своей улице. Электричество к «Красной калине» ещё не провели, за водой ходили в ближнюю (семьсот метров, полторы тысячи шагов и столько же обратно) деревню, продукты привозили с собой – магазина тоже не было, в деревенском продавалась каменно-твердая соль, гадкие рыбные консервы и серые макароны.. Общие трудности и неустроенность быта сплотили людей, и все терпеливо ждали: вот – дадут нам воду, свет проведут, дома построят – и будем вспоминать, как мучились…

Дом пока был только один – Тасин. Остальные обходились бытовками и сарайчиками, спали в палатках и даже в шалашах. Тася с мамой слышали, что садовое товарищество судилось с какой-то фирмой-застройщиком. Ретивые строители оформили со всеми договора – отдельно на поставку стройматериалов и на строительство. Составленные по всем правилам – с печатью и подписями директора фирмы и главного бухгалтера – договора ни у кого не вызвали подозрения. Заказов было сделано много, и каких! – Бревенчатые срубы, кирпичные дома и дома из бруса на монолитных фундаментах, бани, сауны, хозблоки, душевые кабины… Стоило это дорого, и авансы были внесены солидные. После чего фирма исчезла вместе с деньгами. То ли распалась, то ли обанкротилась, точно не знал никто. Знали одно: денег не вернуть.

Тася с мамой, которые без колебаний согласились на домик из остатков чужой вагонки (может, даже нестандартной, они в глаза её не видели), оказались единственными, кому фирма построила дом. Единственными не обманутыми – на сто участков! А остальные девяносто девять судились с фирмой до сих пор, пока безрезультатно. С кем судиться? – Фирмы-то больше нет…

Председатель «Красной калины» – толстая, рыночного вида тётка, которой принадлежали два участка (по уточнённым слухам – три) и которая подписала с фирмой сногсшибательный договор (два трёхэтажных дома семь на семь, две финских бани и четыре гаража с подвалом) – бегала по участкам злая и взъерошенная, отмахиваясь от всех здоровенной ручищей… Не до них было председательше.

– Ничего, они на колёсах, машины у всех, им не надо рюкзаки таскать, – говорила мама. Они с Тасей ездили «на дачу» на электричке. Вставали в пять утра, поскольку в шестичасовую электричку было уже не сесть, да что там – не влезть…. И радовались: полтора часа на поезде и двадцать пять минут пешком через поле с высокой травой, колокольчиками, ромашками, луговой геранью и розовым тысячелистником, счастье какое, Тася видела только белый, а здесь он – розовый! Два с половиной часа – и они дома! Счастье.

С собой везли двухлитровый китайский термос с чаем и пирожки с капустой, с рисом и с вареньем. Пирожки с чаем и сваренные вкрутую яйца – вот и вся еда. Им хватало, тем долее, что ели немного, иначе как – работать? Зато лопаты, грабли, вёдра, пила и топор хранились в доме, и не надо было всё это каждый раз возить с собой, как делали остальные. На электричке ездили многие: машины были далеко не у всех…

Как-то за полдень Тася присела на крылечко отдохнуть, да так там и осталась, уже не в силах встать: только что вскопала большой участок земли под картошку, удивляясь, как на шести сотках ещё оставалось место для огорода. И теперь сидела, поджав под себя загорелые ноги и подставив солнцу лицо. Неимоверная усталость была приятной – хотя бы тем, что больше не надо копать и можно вот так – бездумно сидеть на тёплых ступеньках своего крыльца, на своей земле, жевать сладкую травинку и ждать, когда её позовут завтракать.

Завтракать у них было принято ближе к обеду: на сытый желудок копать получалось плохо, а тем более корчевать пни. Тася слушала, как на веранде мама гремит посудой, накрывая на стол, как скрипят под её ногами половицы, как поёт в высокой черемухе неугомонная птица – и испытывала невыразимое блаженство, какое всегда испытываешь, наработавшись до полной усталости. Тася закрыла глаза…

– Здрасьте! – дурашливо сказал кто-то над самым ухом, и глаза пришлось открыть. Перед ней стоял незнакомый парень. Лицо у парня было несчастное, а глаза смотрели с тоскливым ожиданием. Так смотрят собаки в надежде, что люди поделятся с ними едой, кинут кусок. Тася снова зажмурилась, прогоняя наваждение. Собачьи глаза, вот – придумает же… Она просто устала.

– Загораете? – не дождавшись ответа, осведомился незнакомец.

– Загораю! – беззаботно сказала ему Тася. – А что здесь ещё делать?

– Вот и я… загораю, – пробурчал парень. – У вас тут Бермудский треугольник какой-то, не доехать, не уехать.

– Почему? – не согласилась Тася. – До города автобус ходит. Ну, до станции. А там два часа – и вы в Москве.

– Где он, автобус этот?

– Остановка на шоссе, у деревни. Тут недалеко, километр всего, через поле. Правда, оно вспаханное… Но там тропинка есть, я вам покажу, – заторопилась Тася.

– Да знаю я, не надо мне показывать, – вскинулся её собеседник. – Я сюда на автобусе приехал. Машина в сервисе, кардан полетел… Приехал, а уехать не могу! С ума сойти, четыре часа ждать… А автобус только в пять!

– В полшестого, – поправила его Тася. И встретила умоляющий взгляд.

– Девушка, у вас водички не найдётся? У вас тут и магазина нет, и воды тоже нет. Как в пустыне Гоби. Хоть бы колонку поставили!

– Я что-то не пойму, у нас тут – Бермудский треугольник или пустыня? В принципе, никакой разницы, но вы всё-таки определитесь, – предложила вредная Тася.

– Нет, я понимаю, что ни электричества, ни воды… И машины у вас нет… Но хоть чуть-чуть налейте водички, а то я до автобуса не доживу! – взмолился Тасин собеседник.

– Да вы садитесь, чего стоять? – предложила вежливая Тася. Гость послушно уселся на ступеньки, вытянул длинные, как у кузнечика, ноги в бледно-голубых лэйбловских джинсах и блаженно улыбнулся: «Тепло… Как на Багамах! И ветер в пальмах шумит».

– А то! – сказала Тася, не зная, о чём говорить. И надо ли – говорить.

– А у вас хорошо… И тишина такая… как в другом измерении! Я с утра на ногах, понимаешь, – пожаловался парень. Тася кивнула ему и ушла в дом. По неписаному закону гостеприимства гостя полагалось накормить и напоить, даже если гость незваный, а вода на вес золота. Два литра чая на двоих на весь день. Была ещё фляжка, в которой оставалось немного воды. Тася поболтала фляжкой и отставила в сторону. Гостю она нальёт чаю – благо он в термосе горячий, с сахаром.

– Ой, да что вы, не надо, – смутился парень, увидев термос. – Мне бы водички готочек.

– Ой, да пейте, – передразнила его Тася. У нас чаю целый термос, всем хватит. И пирожки ешьте, вы же есть хотите.

– А ты откуда знаешь? – перешёл на ты парень.

– Я по голосу догадалась. Ешь давай. Вы… ты какие любишь? Вот с вареньем, а эти длинненькие – с капустой и грибами. А вот эти с рисом. Ешь, а то на автобус опоздаешь! Три часа всего осталось, а идти-то через поле, да после пирожков… Что ты ржёшь-то, тарелку уронишь! – и забрала у него тарелку, на которой подпрыгивали от смеха пирожки.

Тася осталась с гостем на крылечке. Подливала ему в кружку чай, придвигала тарелку с пирожками – «Ешь, у нас много. Вчера напекли». Парень жмурился от удовольствия, жевал пирожки, запивая их чаем из железной кружки. Чай оказался неожиданно крепким, сладким, поднимающим настроение.

– А ты молодец, заваривать умеешь!

– Это не я, это он в термосе настоялся так… А чего ты кружку всё разглядываешь? Не нравится?

– Наоборот, нравится. Просто давно не пил из таких… Привык, понимаешь, из стекла…

Проходившие мимо люди с удивлением смотрели, как Тасин гость уминает пирожки, сидя прямо на ступеньках и вытянув длинные ноги. И после ещё оглядывались. Теперь насочиняют невесть что, думала Тася. Незнакомец допил чай и нехотя поднялся со ступенек.

– Ну, спасибо, хозяюшка. Накормила, напоила, так вкусно, что и уходить жалко, – пошутил парень и, попрощавшись, размашисто зашагал по дороге в деревню. Тася сунула ему пакетик с пирожками – «На, возьми на дорожку, домой ведь не скоро приедешь».

Парень согласно кивнул, достал из пакета румяный пирожок и откусил сразу половину, смешно оттопырив щёку. Хотел помахать на прощанье, но руки у него были заняты, и он помахал – пирожком. Тася рассмеялась и помахала в ответ – тарелкой…

– Это кто ж такой гостил у вас? Кого провожала? В дом не пригласила, так цельный час на крылечке сидел, чаи распивал! – пристала к ней с расспросами соседка по участку Алефтина Евграфовна, которая везде совала свой длинный нос, бесцеремонно приходила в гости и приставала с вопросами, за что Тася с мамой прозвали её Скарлатина Евграфовна.

– Кто, говорю, заходил-то к вам? – повторила вопрос соседка.

– Я не знаю, – честно призналась Тася. – Мимо проходил, воды попросил.

– Воды попросил, а ты его пирогами кормила, – сварливо упрекнула её соседка. – А ты подглядывала да подслушивала, подумала Тася, а вслух ничего не сказала. Только пожала плечами. Соседка ей не поверила и ушла, обиженно поджав губы. Тася с облегчением вздохнула…

Через день состоялось собрание садоводческого товарищества. На повестке дня стоял вопрос: как вернуть деньги, выплаченные строительной фирме авансом, и что делать с закупленными стройматериалами: строителей-то нет! Зиму пролежат, сопреют, проржавеют, что тогда делать?

Тася с мамой тоже пришли – не пойти казалось неэтичным: ведь никому ничего не построили, только им. Они пришли на собрание – как оказалось, зря. Алефтина Евграфовна выдала Тасю, что называется, с потрохами, заявив во всеуслышанье: «А эти чего пришли? (И все уставились на Тасю). Им что, у них дом стоит, они ни с кем не судятся! – разорялась Алефтина, а все молча слушали. – А я всё думала, как же это получилось-то… Всех-то обманули, ограбили фирмачи эти, а им вон (Алефтина кивнула в Тасину сторону, и все как по команде повернули головы и смотрели, и Тасе хотелось умереть) – а им построили, два этажа и крыша шиферная! А вчера гляжу – она на крылечке сидит, и с кем вы думаете? Да с директором ихним! – Алефтина торжествующе обвела собрание взглядом. – Пирогами его кормит, а он ест и жмурится, словно кот. Проходимец, ворюга, ему в тюрьме самое место, а она ему с собой завернула – пироги-то! Чтоб он ими подавился! – в полной тишине заключила Алефтина.

Тася подумать не могла, что её гость был не кто иной, как директор строительной фирмы, с которой судилось их садовое товарищество. В тот день он приехал к председательше «разбираться». Деньги обещал вернуть не сразу – фирма-то развалилась… Таньке нет чтобы согласиться, так она упёрлась… Разругался с ней в дым и ушёл к Тасе. Чай пить. Да чтоб он подавился. – Так и доложила собранию вредная Алефтина.

– Да откуда же мы знали? – ахнула Тасина мама. Но никто ей не поверил…

Глава 14. Семейная идиллия

Разговоры и пересуды наконец утихли, «Красной калине» удалось-таки отсудить большую часть денег у строптивой фирмы, которая, к радости председательши, оплатила судебные издержки. Люди понемногу начали строиться. На соседнем с тасиным, до сих пор пустовавшем участке объявился новый хозяин, которого все звали Валерка-хромой. Он и вправду прихрамывал на одну ногу, но мог дать фору здоровому: на Валеркином участке вовсю кипела работа. Он без устали возил в багажнике торф с ближнего болота и разгрузив, развозил по участку на тачке. А после снова садился за руль…

Земля на его участке жирно блестела свежим торфом, который Валерка смешивал с песком и долго рыхлил граблями, разбивая слипшиеся торфяные кусочки. Грядки у него были идеально ровные, земля словно пуховая, дорожки выложены мозаичными узкими плитками, «окантованными» узкими полосками неправдоподобно зелёной (и откуда она у него такая?) травы. Дом с флюгером в виде петуха на двускатной ломаной крыше напоминал помещичью усадьбу времён крепостного права.

Когда «торфоразработки» были закончены, Валерка расчистил и углубил дренажную канаву вдоль своего участка. Распилил на аккуратные чурбачки кучей лежавшие брёвна и сложил в поленницу – на дрова. Посадил кусты смородины и молодые саженцы. Валерке помогали его жена и двое детей – мальчик лет пяти и девочка лет двенадцати.

Новый сосед приветливо улыбался при встрече и смешно здоровался, не выпуская из рук лопаты: «Бог в помощь!». Его участок с трёх сторон окружал двухметровый забор. С четвертой, граничащей с Тасиным, роль забора выполняли деревянные низенькие колышки, между которыми ничего не было – ни проволоки, ни даже верёвок.

– Граница на замке, – говорила по этому поводу Тасина мама, имея на то веские основания: их с Тасей участок, огороженный штакетником, был, что называется в зоне доступа.

– И как он всё успевает, с двумя детьми, – сказала Тася соседке Маргарите Александровне, которая жила за два дома от них и приходила к Тасиной маме поделиться новостями.

– С тремя! – огорошила Тасю соседка. – Трое их у него.

…Жена Валерия умерла при родах. Это была его вторая жена, а первая умерла ещё раньше, оставив мужу дочь Настю. Пятилетний Вовка был от второй жены. Новорожденную малышку забрала приехавшая на похороны бабушка. Старшие дети остались с отцом.

– Девочку сама буду растить, а двоих мне не потянуть, – заявила Валерию тёща, вероломно отказываясь от внука и не вспоминая о Насте, которая была ей неродной и на попечении которой остался маленький Вовка. Валерию смотреть за детьми было некогда: он работал.

На похоронах тёща устроила безобразный скандал, обвинив Валерия в смерти дочери («заездил, допёк, вторую жену в гроб вогнал!»). И возненавидев его чёрной ненавистью, прекратила с зятем все отношения, а заодно и с маленьким Вовкой. Валерка горевал недолго и привёл в дом третью жену, но и с третьей не очень-то ладил.

Напротив, с детьми Валерия Женя быстро нашла общий язык. Вовка звал её мамой и не ложился без неё спать, а с Настей они шептались и секретничали, как два заговорщика, тайком от Валерия, которого такое положение дел вполне устраивало. Практичный Валерка полностью переложил заботу о детях на Женькины плечи, а сам пустился во все тяжкие.

Валерка работал коммерческим директором в Московском отделении Сургутнефтезгазбанка, и денег в доме хватало с избытком. Женя не работала, вела домашнее хозяйство и воспитывала Валеркиных детей, а Валерка жил своей жизнью. Когда Женя наконец поняла, что нужна мужу в качестве няньки и домработницы, она заявила Валерке, что уходит от него. Валерка только хмыкнул: «Что ж, держать не стану, не нравится – уходи». Пятилетний Вовка плохо понимал, куда уходит его мама, наверное, в магазин, чтобы купить ему леденец на палочке – Женя всегда покупала ему леденец, если он не капризничал и хорошо себя вёл. А Настя…

С двенадцатилетней Настей случилась истерика, она плакала и твердила, что без Жени не хочет жить, и если папа с ней не помирится и Женя от них уйдёт, то она, Настя, повесится. Женя испугалась, гладила побелевшее Настино лицо, целовала её в опухшие от слёз глаза, повторяя «Ну что ты? Ну что ты…». И осталась с Валерием. Но через полгода не выдержала и ушла.

Настя повесилась в лоджии, на вбитом в стену крюке для велосипеда. Ей повезло: соседка вешала бельё и успела вовремя – Настю удалось спасти. Валерка почернел лицом и притих. Ездил несколько раз к Жене, умолял вернуться.

И Женя вернулась. Валерка проводил с семьёй всё свободное время, купил в «Красной калине» садовый участок, и все четверо с удовольствием возились на грядках. Валерка копал, Женя наводила уют в доме (дом Валерка построил сразу, вслед за домом на участке появились баня, душевая, сарайчик и стеклянный большой парник), Вовка строил из песка и камней город, прокладывал дороги и возводил мосты, находчиво соединяя «берега» воткнутыми в землю ветками. А Настя сажала цветы и качалась в гамаке.

Молодые кустики и деревца пока что не давали урожая, и Валерий всё привозил с рынка – овощи, ягоды, фрукты… Маленький Вовка, за которым никто не смотрел (есть захочет – сам придёт), забрёл как-то к Тасе – забора между участками не было, да и зачем? Тася усадила его за стол и угостила клубникой, у них как раз поспела клубника, и Вовка съел её столько, сколько уместилось в животе, потом запил молоком и заснул. Тася хотела отнести его к отцу, но малыш оказался тяжёлым, и она уложила его на террасе, где он и спал до прихода отца.

Валерка посмотрел на спящего сына, сел на табурет, чем-то громыхнул – и Тася с ужасом уставилась на торчащую из брючины деревяшку – вместо левой ноги у Валерия был протез. Заметив Тасин испуганный взгляд, Валерка ухмыльнулся:

– Что, не знала? Не рассказали ещё соседи, что безногий? А про остальное рассказали?

– Рассказали, – кивнула Тася.

– Осуждаешь?

– Не знаю. Я не вправе вас судить.

– Все вы, бабы, одинаковые. Одним миром мазаны! – с неожиданной злостью сказал Валерий.

– И твоя дочь? – вырвалось у Таси.

Валерка надолго замолчал. Тася подвинула к нему миску с клубникой, налила в стакан молока и хотела уйти, но Валерка тронул её за руку.

– А ты непростая штучка. Не зря тебя бабы не любят, – сказал непонятно Валерка и ушёл, унося на руках спящего Вовку и тяжело опираясь на протез.

На другой день Вовка явился к ним с утра, ведя за руку Настю.

– А мы в гости пришли! Можно?

– Ой, а я сижу и думаю – вдруг не придёшь, что я тогда буду делать? – улыбнулась Тася, переглянувшись с Настей. Настя ей полюбилась, и они стали подругами, если только можно взрослой женщине дружить с тринадцатилетней девчонкой. Дети часто гостили у Таси, и Женя кричала со своего участка: «Ау, команда! Вы где? Опять в гостях? Тасенька, они вам не надоели ещё?»

– Нет, что вы! Я без них как без рук, вот – горох собирать некому, а втроём мы в два счёта… – И Вовка согласно кивал головой, жуя сладкий сочный стручок прямо с кожурой.

– Чем ты Настю мою приворожила? Вовка обжора, с ним всё понятно. А Настю ты чем взяла? – удивлялся Валерка. – Только и слышу от неё – тётя Тася да тётя Тася. Придётся мне с Женькой развестись и на тебе жениться.

– Я «за», – серьёзно говорила Настя, которой уже исполнилось четырнадцать. – Должен же кто-то за тобой смотреть. А у Жени это плохо получается. – И Валерка разводил руками, не в силах ей возразить…

– И не думай! – говорила Тасе мать. – Он двух жён в могилу свёл, ты третьей хочешь стать?! Вон Женька – мучается с ним, детей его поднимает, а он изменяет ей. Для него ничего святого нет, дочку до смерти довёл, чудом спасли… И тебя доведёт.

Мамины опасения были напрасны: жениться на Тасе Валерий не собирался, хотя устроил её на работу к себе в банк. Тася окончила валютные курсы, сдала экзамен и получила удостоверение валютного кассира-операциониста. Банк был надёжным, зарплата, как сейчас говорят, достойная

И ещё в одном преуспела Тася: они с Женей стали подругами. Женя по-свойски забегала к ним попить чайку и вела длинные разговоры: что посадила на участке, почём в деревне молоко, когда наконец проведут электричество и дадут воду, как тяжело отмывать Вовку, который к вечеру угваздывался как поросёнок… Женя купала его в корыте, согревая воду на плите.

Валерка поставил себе газовую плиту с огромным баллоном, и газ можно было не экономить. Воду он привозил на машине, загрузив багажник и салон шестилитровыми канистрами. Он и Тасе возил воду. Готовили они с мамой на костре: подвесив на треноге котелок, варили суп, а чай кипятили в чугуне, который ставили прямо в костёр и вынимали ухватом. Чай пах дымком и смородиновыми веточками. А какая вкусная получалась каша, когда её томили в чугуне на дотлевающих углях! Вовка просто объедался этой кашей, а дома не ел, говорил – не такая, хочу как у Таси.

У них получилось мини-садовое товарищество (бедовое товарищество, как говорила Тасина мама). У Таси росла клубника, смородина и крыжовник, и она щедро делилась урожаем с Женей – у них дети, как им без ягод? А зелень и огурцы они с мамой не сажали вовсе: зачем, если у Жени в парнике огурцов целое море и зелень у неё растёт как тесто на дрожжах (Валерка купил две машины песка и машину навоза, и Женя сказала, что на эти деньги можно пять лет покупать зелень. – «Такую не купишь» – серьёзно отвечал ей Валерка. И правда! – Зелень у соседей росла густая, сочная и необыкновенно ароматная, и каждую субботу Женя приносила Тасе целый таз петрушки, кинзы, сельдерея, укропа, кресс-салата, базилика и рукколы. И огурцы приносила. И приготовленные из парной телятины горячие котлеты на подогретых тарелках, как в ресторане. Телятину Валерка покупал на рынке, цена его не смущала.

– Кушайте, пока горячие! – выпевала-выговаривала Женя, гордясь «произведением искусства», пусть даже кулинарного. – Вы же только приехали, приготовить не успели, да и как вы на костре такие приготовите?

– С ума сошла? – возмущалась Тася. – Куда нам столько? А котлеты зачем… А четыре – зачем?! Мы не съедим столько!

– Съедите! – безапелляционно заявляла Женя. – Я тебе понемножку всего… Здесь укропчик, петрушка и щавель, щей наваришь с тушёнкой.

Так и жили – дружно, делясь друг с другом всем, что имели. Дети паслись на двух участках – благо, забор Валерка ставить не спешил, и всем было хорошо. Кроме Алефтины Евграфовны.

– Ой, смотри, Женька! Соседство опасное… Тайка-то – как бы мужа твоего не увела. Она себе на уме, Тайка-то, а ты с ней дружить вздумала, – пела Жене в уши соседка. Женя только смеялась в ответ и в субботу, еле дождавшись приезда Таси, пересказывала ей всё, изображая в лицах – Алефртину Евграфовну и себя самоё. Тасе было страшно. Женька ни о чём не догадывается, а когда-нибудь догадается – про них с Валеркой…

Началось у них всё прошлым летом, когда Валерка отправил жену с детьми на юг – купил путёвки в пансионат в Болгарии – на целый месяц. Женька уехала. Валерка приходил к ним обедать (не готовить же ему на себя одного). А в воскресенье вечером сажал Тасю с мамой в машину и отвозил домой, загрузив багажник корзинками и вёдрами с урожаем. И каждый день звонил.

О звонках не знал никто, как и о том, что Тася работает в банке у Валерия. Но как они уезжали втроём – видели все. И Тасе было тревожно: она не хотела скандала. Получалось, что Тася – разлучница. Но разлучить можно лишь тех, кто любит, а Валерка с Женей давно забыли о любви.

Женя с Настей и Вовкой жили в пансионате, купались в тёплом море и ездили на экскурсии по болгарским городам. Валерка работал, а в выходные – работал на участке: копал, поливал, стругал и красил… А вечера проводил вдвоём с Тасей, которая ничего не могла с этим поделать: любовь зла, полюбишь и козла.

Вот она и полюбила – хромого, с ногой на протезе, вздорным и несдержанным характером и тяжёлым взглядом глубоко посаженных глаз. Полюбила – и всё тут! И причём здесь Женя? Тася нашла путь к сердцу Валерия – Настя любила её, как когда-то любила Женю. Теперь она любила Тасю, а Женя стала для неё просто членом семьи. Тася ничего не скрывала от девочки, которой уже исполнилось пятнадцать. Настя знала, что она любит её отца, и Женю любит тоже. – «Вот такие пирожки с котятками!» – говорила Тася, и девочка понимающе кивала в ответ.

– Тась… ты ведь не бросишь папу? Он тоже тебя любит, а с Женей не разводится из-за меня. Он за меня боится, что я опять… А ты приходи почаще! – просила Настя.

– Не ходила б ты к ним, – уговаривала мама. – Он двух жён…

– Знаю! – обрывала её Тася. – Двух угробил, третьей изменяет, а я четвёртой хочу стать. А если на самом деле хочу? Ты об этом не думала?

– А с Настей что будет, у девочки неокрепшая психика, после такого… Ты об этом подумала? – наседала на Тасю мать.

– А Настю я люблю. И Вовку. И никогда не обижу ничем. Женька её работать заставляет в каникулы. Мачеха!

– Мачеха, говоришь? Девчонка из-за неё чуть не повесилась. Из-за мачехи. А ты говоришь, не любит… Женя ей как мать. Ну, что с девчонкой случится, если она грядку-другую прополет и зелень польёт? Ей пятнадцать уже, не маленькая. А Женьке одной не справиться, тяжело – одной-то, шесть соток-то!

Тася понимала, что мама права, и Женя тоже. С раннего утра они с Настей работали на участке: пололи, сажали, поливали, прореживали, подрезали, опрыскивали… А ближе к полудню уходили в дом – завтракать. Потом отдыхали – Женя возилась в доме, Настя с книжкой валялась в гамаке. После обеда уже не работали: играли во дворе в подкидного дурака, Вовка с лихостью заправского картёжника шлёпал картами по столешнице, и Женя с падчерицей хохотали. Падчерица… Слово-то какое – колючее, негладкое. Насте оно никак не подходило, как и слово «мачеха» Настиной мачехе.

Ещё они ходили в лес за малиной, которой много росло на вырубке, рядом с их дачами. Набирали по целому бидону. А вечером отправлялись в деревню покупать парное молоко. Приносили трёхлитровую банку. Пенистое, душистое деревенское молоко любили все, и за день выпивали всю банку. Остатками кормили соседскую кошку. Настя была всем довольна, даже когда уставала от работы на огороде (с шести утра до одиннадцати, с небольшими перерывами), – отцу никогда не жаловалась (Валерка бы сказал Тасе). А Вовка никогда не плакал, даже когда имел на это полное право. Пожевав подорожниковый листик, Женя прилепляла его к ободранным Вовкиным коленкам, целовала его в мокрую щёку и говорила с улыбкой – «Вот и всё. Вот и не болит! Не болит?». Вовка кивал головой и нерешительно улыбался в ответ – от мокрого подорожника боль проходила, и можно было снова бегать и играть.

Нет, никакая Женя им не мачеха. Она им – мать.

Вот кому уж точно надо было жаловаться – так это Жене, которая сидела безвылазно на участке всё лето. Но Женя не жаловалась – у них это было семейное, не плакать и не ныть. У Жени была отдушина – Тася, и она ждала её всю неделю, а когда Тася брала отпуск, праздник наступал для обеих. Женя ни в чём не подозревала – ни мужа, ни Тасю, и все трое были счастливы. На душе было так хорошо и так безмятежно, что Тася даже боялась: а вдруг это всё кончится? Что тогда? Как тогда – жить?..

Глава 15. Классика жанра

«Кончилось» – в тот поздний вечер, когда Тася зачем-то вышла в сад: ей помнилось, что под смородиновым кустом она оставила банку с ягодами. Ползая под кустом на коленях, Тася шарила в темноте руками, соображая –тот ли это куст или не тот… И вдруг услышала знакомый голос – Валерка разговаривал с кем-то по мобильнику. Тася прислушалась.

– Ну, не могу, не могу я в выходные! Ты же знаешь, у меня дети, дача, жена… Я человек семейный. Не расстраивайся.Скоро сентябрь, Настя в школу пойдёт, Вовка в садик, и мы с тобой… Мариночка, детка, не надо обижаться, я же тебя люблю. Ну, хочешь, съездим с тобой куда-нибудь, дня на три. В тёплые страны. На Бали. Или в Доминикану. Хочешь? Только это уж в октябре, раньше никак не получится… На неделю? Ну, хорошо, поедем на неделю – только ты и я. Договорились. Ты звони, не пропадай. Вечером звони, в это же время. Ну, целуй меня… И я тебя! Пока!

Тася без сил опустилась на землю. Под руку попалась банка с ягодами, Тася досадливо её отшвырнула – невидимые в темноте ягоды рассыпались по невидимой траве, невидимая тоска сжала сердце невидимыми цепкими руками. Марина…

Девятнадцатилетняя Марина, похожая на куклу Барби, работала в банке всего два месяца. И без конца бегала к Валерке в кабинет – носила на подпись какие-то бумаги, письма, договора, платёжные поручения. Всего два месяца… Когда же они успели?

С Валеркой всё – поняла вдруг Тася. Ей такой не нужен. Ей вообще никто не нужен, она больше никому не поверит, никому не позволит себя обмануть, – горько думала Тася, забыв, что сама обманывала простодушную доверчивую Женю. Ни о чём не подозревающий Валерка ввалился к ним на террасу, громогласно возвещая – так что слышала вся улица – «Хозяйки! Есть кто дома? Коровка пришла, молочка принесла!» Валерка привёз молоко, за которым по воскресеньям ездил в деревню на джипе. Молока он покупал столько, что его хватало и на сметану, и на творог, и деревенские радовались, завидев знакомый серебристый джип: брал Валерка много и платил не скупясь и не торгуясь.

Тася молча приняла из его рук банку с молоком.

– Ты чего такая? Заболела? – Тася помотала головой. – Да что случилось-то?– испугался Валерка, глядя в Тасины остановившиеся глаза. Тёплая ладонь легла на Тасин лоб.

– Лоб холодный. А нос тёплый! – констатировал Валерка. Заболела, значит. Это дело поправимое. Сейчас за лекарством сбегаю. Ты только скажи, чего тебе принести? Виски, мартини… Нет, мартини тебе нельзя, его со льдом надо, а ты болеешь…

– Да отстань ты от меня! – оттолкнула Тася его руки. Руки были тёплыми и добрыми. Такие знакомые, такие родные руки, ставшие вдруг чужими. – Отвяжись ты от меня. Не лезь!

– Да ты чего? Я не лезу, я лоб потрогал только, – обиделся Валерка. – Ты сама на себя не похожа, Таська! Ну-ка, быстро говори, что произошло.

– Иди домой, Валера. И не приходи ко мне больше. И молоко не вози, не надо нам ничего… от тебя. – Тася стряхнула с плеч Валеркины руки. – Иди. Марину свою обнимай.

– Ах, вот в чём дело! Это ты из-за Маринки? Да у меня с ней ничего, так, эпизод. Влюбилась девчонка, телефон мой откуда-то раздобыла и названивает. Все секретарши влюблены в своих начальников, это же классика жанра! А ты решила, что у меня с ней серьёзно? Она меня достала уже. Вот дождётся – возьму и уволю.

– Не надо её увольнять, – тихо сказала Тася. – Не надо. Лучше я уйду. Не буду вам мешать.

– Да ты нам не мешаешь, – начал было Валерка и осёкся, поняв, что сказал не то…

Есть такая порода людей – живут как им нравится, не сообразуясь с обстоятельствами и не считаясь с мнением других, прокладывая себе дорогу с лёгкостью гусеничного трактора. Нет, они никого не убивают, не втаптывают в грязь, не убирают со своего пути. Они просто переступают через тебя и идут по жизни дальше. Как сейчас Валерка переступил через неё, Тасю. А ещё раньше – через Женю. А ещё раньше…

Из банка пришлось уйти, и теперь она работала кассиром в сбербанке. Проблем с трудоустройством не возникло: кассиры нужны везде. На новом месте зарплата была в два раза меньше, но им с мамой хватало. Тасю расстраивало другое. Неизвестно, что Валерка наговорил о ней Жене, но та вдруг перестала к ним ходить. Настя тоже больше не заглядывала, а при встрече с Тасей опускала глаза и, не отвечая на вопросы, торопилась пройти мимо.

Отец запретил, догадалась Тася. Но больше всего огорчало, что он и Вовку настраивал против неё. Семилетний Вовка, который любил сидеть у Таси на коленях и слушать сказки, которых она знала много и умела рассказывать «по-взаправдашнему» – Вовка дразнился и строил из-за забора рожи.

Валерка поставил между их участками забор из сетки-рабицы и нагло потребовал плату – за половину. Тася нагло отказалась: «Это тебе нужен забор, ты и плати, мне не нужен». Валерка пришёл в ярость. Тася обозвала его скопидомом и делягой, а он её рыбой-прилипалой. Валерка имел в виду забор, поставленный за чужой, то есть за его, Валеркин, счёт. Но Тася разозлилась и написала заявление об уходе, а Валерка разозлился и подписал.

И обиделся: он столько для неё сделал, а она… Приревновала к этой кукле Маринке, с которой даже поговорить не о чем, только и умеет – ноги раздвигать, но не для всех, хороводится только с теми, у кого деньги. Так сказать, предоставляет возможность выбора. День открытых дверей. Девочка-пробник. Раскрашенная кукла Барби с гладкой кожей и целлулоидными мозгами, а внутри пустота.

А Тася – настоящая, он бы женился на ней, но… Женьку куда тогда девать? Да и Настя может выкинуть номер, за Настю Валерка боялся больше. И если Тася этого не понимает, ума не хватило понять, то скатертью дорога, сама так захотела, сама от него отказалась, – убеждал себя Валерка, а внутри клокотала вулканом обида, брызгала раскалённой магмой, вздымала ввысь столбы дыма, затуманивающего разум, и пепла, в который превратилась душа, дотла выжженная этой последней любовью. Магма плескалась внутри него, сжигая внутренности, не давая дышать, не давая жить.

Тасе было ещё хуже: Валерка перестал с ней здороваться, Женя старательно не замечала, Настя её избегала, а Вовка строил рожи. Как же теперь – жить? Бок о бок с человеком, который тебя ненавидит и которого ненавидишь ты. Скорей бы кончилось лето! Скорей бы наступила осень…

Весной на участке уже трудились новые владельцы: Валерка продал дом, и больше в «Красной калине» не появлялся.

– Да с его-то деньгами можно в Испании виллу купить, а не шесть соток на сто первом километре, – судачили о Валерке соседи.

Тася не принимала участия в разговорах. И всё время думала – правильно ли она поступила? Может, надо было рассказать Жене о Маринке? Но тогда пришлось бы рассказать и о себе… И чего она мучается, рассказывать-то некому – ни Жени, ни Насти с Вовкой Тася больше никогда не видела и ничего не знала об их судьбе.

Между тем народ понемногу строился. Вокруг вырастали добротные дома из кирпича и модного клеёного бруса, и Тасин дом уже не выглядел большим – он был, пожалуй, самым скромным на их улице. Но Тасе с мамой хватало и такого – они ведь жили вдвоём. По-прежнему вдвоём…

Глава 16. Олег и Ольга

На участке через дорогу от Таси жили художник с женой, оба ровесники Тасиной мамы. У них были одинаковые имена и отчества: Ольга Михайловна и Олег Михайлович. Ольга Михайловна работала кастеляншей в знаменитом в те годы Доме моделей на Кузнецком Мосту. Олег Михайлович, которого все звали Михалычем, имел за плечами Строгановское училище, состоял в Союзе художников и работал по заказам: мастерил шкатулки, вазы и изящные поделки из дерева, ставил дачникам беседки, изготавливал резные наличники на окна и затейливые калитки.

Ольга Михайловна как-то похвасталась, что муж получил заказ от самого патриарха на изготовление церковной алтарной мебели. Тася ей не поверила, но оказалось – правда.

– Олег им такие стулья сделал! На спинках ажурная резьба, ножки фигурные, гнутые, обивка из настоящей парчи, вы бы видели! Не стул, а трон! Столы их морёного дуба, а на нём узоры вырезаны… Год почти работал не разгибаясь, шутка ли, Московская патриархия заказала! – с гордостью рассказывала Ольга Михайловна.

– Мастер! – восхитилась Тася.

– Мастер-то он мастер, а живёт в сараюшке на шести сотках, – говорила мудрая Тасина мама. – Давно бы дом построил, если – мастер.

Но строить Михалычу было не на что: больших заказов почти не было, а кроме того, Михалыч платил алименты двум жёнам (Ольга была у него третьей) на троих детей. К чести Михалыча, алиментами он не ограничивался, помогал. Детьми Михалыч гордился и отдавал бы им всё, если бы не Ольга.

Зарабатывал Михалыч прилично, хватало и на алименты, и на жизнь, но вот беда – Михалыч пил. Не выпивал, а именно – пил, по-настоящему, до белой горячки, пока в доме не кончались все деньги – его и Ольгины… При Ольге Михалыч держался. И целыми днями работал – стругал, резал, выпиливал, готовое изделие обжигал паяльной лампой, отчего дерево становилось тёмным, под старину. Из-под его рук выходили изумительной красоты вещи!

Но наступал вечер воскресенья, Ольга Михайловна уезжала в Москву, ей утром на работу, а Михалыч тут же бежал за бутылкой. Оттого и ушли от него одна за другой две жены… А третья, Ольга Михайловна, страшно гордилась тем, что она замужем за художником, гордилась его работами, его золотыми руками и светлой головой. Мужнины запои Ольга переносила с кротостью монахини, добровольно терпящей муки во имя Бога. И не в пример монахиням, хвасталась напропалую…

Ольга на все лады расхваливала мужа, создавая вокруг его беспутной, художнически лохматой головы ореол представителя богемы, самородка-гения от искусства, которому позволено всё, включая забубенно-расхристанный образ жизни, и неумеренное питие, и откровенное хамство. Она не учитывала одного – их с Тасей участки были напротив, и Тася каждый день слышала упрёки, которыми художник осыпал жену, требуя от неё невозможного. Помимо хлопот по дому (домом художнику служил маленький сарайчик с протекающей крышей и в любую погоду настежь распахнутой дверью, заменявшей окно)… Помимо работы по дому, в котором не было ещё ни света, ни воды – и приготовление обеда становилось подвигом, помимо работы на участке, которую художник целиком свалил на жену, Ольга обязана было помогать ему со строительством.

Дом художник строил сам: ему достался угловой участок, на котором густо поднимался осинник и росли высоченные ёлки – к радости Михалыча (лес свой, покупать не надо) и негодованию его жены: деньги за валку леса собрали централизованно, получилось недорого, но Михалыч наотрез отказался платить. Лесорубы быстро и профессионально рубили лес, корчевали пни (вытребовав за корчёвку отдельную плату), и скоро на всех участках возвышались аккуратные штабеля брёвен, которые можно было продать либо оставить на дрова. И только на Ольгином участке зеленел девственный лес.

Как настоящий мужчина, брёвна Михалыч распиливал и ошкуривал сам, после чего разваливал их бензопилой на брус. Брус получался тонкий, но Михалыч уверял, что два этажа он должен выдержать, а третий Михалыч строить не собирался. Их с Ольгой участок был весь завален брёвнами, и Михалыч с женой перетаскивали их с места на место, с целью навести порядок. Тася ужасалась, видя, как они поднимали – с хрупкой худенькой Ольгой Михайловной – тяжёлые сырые брёвна.

Лес Михалыч валил сам, и дом собирался строить сам, не желая платить строителям. Эскизы этого необыкновенного дома – с островерхими башенками, двумя полукруглыми верандами и овальными окнами – Ольга Михайловна показывала всем желающим. Соседи восхищённо цокали языками и качали головами, понимая, что вероятнее всего, эскиз так и останется эскизом.

– Поставили бы себе бытовку на первое время, – советовали Ольге. – Всё лучше, чем в сарае без окон жить. Бытовка потом сгодится, а в сарайчике стаффа вашего держать можно, в конуре-то он вряд ли поместиться, это ж какую надо конуру…

– Что вы! Он не захочет один, он с нами привык спать, – не соглашалась на уговоры Ольга Михайловна. – Да и не хочет Олег бытовку, зачем она нам, через год дом поставим, – говорила соседям Ольга, но никто ей не верил.

Тасина мама смотрела, как Ольга с мужем ворочают тяжеленные брёвна, и качала головой – «Не приведи господь такого мужа!»

– Что ты как неживая, шевелись быстрей! Поворачивайся! – покрикивал на жену художник.

– Да не получается у меня быстрей, я устала!

– Ну и я устал, так что? Кто за нас работать будет? Я один не смогу, а ты даже помочь не хочешь! – гремел Олег на всю округу. – Сын твой ни разу не приехал, работать не любит, на готовенькое заявится!

– Да он всю неделю работает, – вступалась Ольга за двадцатилетнего сына, который и в самом деле не появлялся на участке. Да и зачем ему приезжать? Брёвна таскать? – злословили соседи. И дружно осуждали художника и его жену. И собаку его – осуждали.

Тася не осуждала: не судите, и не судимы будете. С Ольгой Михайловной они приятельствовали, обмениваясь семенами цветов и рассадой. Тася с мамой были добрыми соседями, не позволяли себе сплетен и не лезли в чужие дела. Олег Михайлович замечал соседей только когда был под шофе. Трезвый же – не здоровался с Тасей, словно они и не были соседями. Тася на него не обижалась, такие отношения с «гением от искусства» её вполне устраивали.

В начале осени садовое товарищество закупило гравий – восстанавливать разбитые тяжёлыми грузовиками дороги, на которых образовались ямы и колдобины. На грузовиках дачникам привозили стройматериалы, так что жаловаться было не на кого. На Тасину улицу тоже привезли гравий – несколько машин. Сгрузили прямо на дорогу и уехали. Тася наивно думала, что кучи разровняют бульдозером. Но выяснилось, что раскидывать гравий должны они сами – каждый напротив своего участка.

– Безобразие какое! Да разве ж эти кучи раскидаешь? Он тяжёлый, гравий-то, – сказала Тасина мама. Тася взяла совковую лопату и пошла раскидывать. Напротив их участка гравия было две кучи. Возле одной уже суетился Михалыч, который с утра был трезвым и едва кивнул Тасе, таким образом здороваясь. Надо же, сам взялся! Как же он жену послать не догадался? Тася кивнула в ответ и взялась за лопату.

Она почти закончила со своей кучей, а сосед всё ковырял свою, смешно семеня вдоль дороги с лопатой на вытянутых руках. С лопаты тонким ручейком сыпался гравий… Тася не выдержала и улыбнулась.

– Это потому, что у тебя лопата удобная, совковая, а у меня обыкновенная, – с обидой сказал художник.

– Так возьмите, – Тася протянула ему лопату.

– Ну, теперь дело пойдёт, – объявил Михалыч, зачерпнув полную лопату гравия. – А ты иди, отдыхай, я тут сам закончу. Ты устала, наверное? – улыбнулся художник. А он ничего… когда не пьяный. Высоченный, импозантный, и улыбка хорошая, добрая…

На следующее утро Михалыч– принёс лопату и долго, путано благодарил, обещая помочь, если им будет нужно – «Вы, если что, меня зовите, не стесняйтесь! Я завсегда…» И в доказательство двумя ударами молотка поправил на крыльце расшатавшиеся перильца. Тасина мама расцвела улыбкой и смущённо пробормотала: «Так у нас… водки нет, платить нечем». Тася прыснула. Михалыч густо покраснел и стал прощаться: «Да мне не надо, я так, по-соседски зашёл».

На другой день Михалыч опять стучался к ним в дверь – принёс подарок: маленькое круглое зеркальце в деревянной резной оправе. Оправа была из тёмного, обожжённого особым способом дерева, а ручка – фигурная, ажурно-резная, удобно легла в ладонь, словно зеркальцу хотелось, чтобы она взяла… и посмотрелась.

Тася покрутилась, глядя в зеркальце, из которого на неё смотрели зелёные смеющиеся глаза, и осталась довольна собой.

– Прямо как в «Сказке о мёртвой царевне и о семи богатырях»! Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи! Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее? – держа зеркальце за тонкую ручку и картинно отставив мизинец, Тася чувствовала себя царевной-королевной из сказки Пушкина. – Неужели вы это сами сделали?!

– Нет, в магазине купил, – выдал Михалыч и захохотал…

– Это Оля моя как мёртвая царевна, за что ни возьмётся, всё из рук валится, – с досадой сказал Михалыч. – А у вас, я смотрю, и грядки выполоты, и яблоньки-вишенки побелены, и смородина крупная, будто вишня. А у нас…

Тася могла бы возразить: они с мамой работают на участке вдвоём, в четыре руки, а Ольге Михайловне всё приходится делать одной, муж работает по заказам, ему не до огорода. Ольга Михайловна копала, сажала, полола, поливала, разводила костёр, готовила еду, мыла посуду и гуляла с собакой. Воду для полива она носила из пруда вёдрами, Михалыч мог сделать тележку, но не сделал, зачем ему, не он же – таскает тяжёлые вёдра…

Тася могла бы сказать… но не сказала. Учить взрослого человека, который, к тому же, намного её старше, и упрекать его в чём-либо она не имела права. Она ему не мать и не жена.

Пока Михалыч ходил с Тасей по их участку, расспрашивая что где растёт и пробуя с куста пузатый крыжовник сорта «финик» (малоурожайный, крупный и очень сладкий), Тасина мама потчевала на террасе нового гостя. Соскучившись по хозяину, к ним пришёл соседский стафф, которого Михалыч назвал Рональдом, в честь американского президента, которого он очень не уважал (да и кто его уважал-то, разве что американцы?). Президенту повезло: он об этом так и не узнал…

Рональд – это когда вырастет, а пока – Роник или Рон (пёс оказался смышлёным и отзывался на все три имени). Роник был бойцовской страшной породы, американский стаффордширский терьер, собака-убийца. Но он об этом не знал, никого пока не убил и не собирался. Хотя наводил ужас на всю округу, когда Ольга Михайловна выводила его на прогулку. Ронику было десять месяцев и всё у него было впереди, как шутила Тася.

Ольга Михайловна ухаживала за щенком как за ребёнком. Кормила кашей с мясом, которую предварительно требовалось остудить, чтобы Рон не обжёгся. Купала в корыте, согрев на костре ведро воды. Спящего укрывала одеялом: простудится, лечить замучаешься. А как ещё прикажете обращаться с десятимесячным щенком?

Как у всех собак в его возрасте, у Роника были любимые игрушки. Впрочем, игрушками их можно было назвать с большой натяжкой: увесистое еловое бревно, которое Роник как пёрышко таскал по участку, грызя пахучую древесину. И автомобильная покрышка, которую он с упоением грыз (у него резались зубки, если можно назвать «зубками» страшные и длинные клыки чистопородного боевого стаффордшира). Наигравшись, он засыпал с этой покрышкой, положив на неё лобастую башку и сладко посапывая.

С Ольгой Михайловной щенку жилось, как у Христа за пазухой. Оставаясь с Олегом Михайловичем, Рон отчаянно скучал и тосковал. Уединившись в сарае с вожделенной бутылкой, Михалыч забывал о щенке. Рон перегрызал толстую верёвку, на которую был привязан, и уходил к Тасиной маме – жаловаться. Мама жалела Рона, говорила, что он попал «не в те руки», что не надо пьянице заводить стаффорда и что Роник его когда-нибудь загрызёт.

Роник не знал, что он стаффордшир, и никого не собирался загрызать, лизал Тасиной маме руки, шумно пил из миски молоко и блаженно покряхтывал, когда мама чесала его за ушами. Терпеливо переносил, пока ему вытирали кухонной тряпкой вымазанную в молоке мордаху. Радостно хрустел сухарями, которые были его любимым лакомством. Тася с мамой сушили сухари в духовке и каждый раз привозили большой пакет. Покончив с сухарями, Роник ел всё, что давали – суп так суп, макароны так макароны. В еде он был неприхотлив (справедливости ради хочу сказать, что макароны были с баночной тушёнкой).

Наевшись, Роник опрокидывался на спину, чтобы ему почесали пузо. И наконец засыпал – на спине, подрагивая мощными как у рыси лапами и вздыхая во сне. Смотреть на него, когда он спал, было забавно и смешно.

Однажды, когда художник ушёл в очередной запой и совершенно забыл о собаке, Рон отвязался и убежал. И заблудился, запутавшись в бесконечных дачных перекрёстках. Ронику было плохо: хотелось домой, хотелось пить и есть, а где его дом, он не знал… Завидев громадного стаффордшира, который бестолково метался по улицам, горестно взлаивая и оглашая окрестности жутким воем (это он так плакал), насмерть перепуганные дачники решили, что он взбесился. Уводили в дом детей, запирали калитки, у кого они были. Кто-то догадался вызвать милицию, чтобы они поймали и застрелили «пса-людоеда».

Милицейский наряд приехал на удивление быстро. Но ловить пса не пришлось: Роник сам подбежал к милицейской машине, уткнулся милиционеру в колени лобастой башкой и радостно замолотил хвостом: ведь теперь он был не один, его наконец нашли! У приятеля Михалыча была похожая машина, Роник запомнил, и теперь решил, что его отвезут домой. Он распахнул в улыбке широкую пасть (стаффы, как и ротвейлеры, умеют «улыбаться» и благодарно лизал руку милиционера. И пистолет, зажатый в руке, тоже облизал, смешно фыркнув – пистолет был невкусным.

Молодой милиционер улыбнулся, отчего сразу стал ещё моложе – совсем мальчишка. Вытер о брючину наган, весь в собачьих слюнях, и убрал в кобуру. Просмотрел суровым взглядом на собравшийся народ и сказал с укором: «Что же вы наряд вызвали? Какая же это собака-убийца? Это всего лишь щенок, он маленькой совсем, вы не смотрите, что такой здоровый, это порода такая… Намучился, бедняга, наплакался… И на солнце перегрелся, к тому же, – добавил милиционер, потрогав сухой и горячий собачий нос. – Его бы в тенёчек, водички налить… А вы наряд вызвали. Кто мне скажет, с какого участка собака? Где живёт?»

– Это художника собака, на другом конце они живут, – несмело ответили из толпы.

Милиционер посадил Рона в машину и отвёз домой. Михалычу он сказал, что если ещё раз… То собаку у него заберут. Михалыч клялся, что не будет пить, даже заплакал.

– Эх, вы… – брезгливо отодвинув от себя пьяненького Олега Михайловича, сказал милиционер. – Собаку жалко. Не повезло ей с хозяином. – И потрепав Роника по ушам, сел в машину и уехал, не простившись. Михалыч стоял и смотрел вслед машине. Потом словно очнулся, взял за ошейник Роника и увёл в дом.

После визита милиции Михалыч не пил полгода. Держался. Рональд вырос в страшного пса и никого к себе не подпускал, признавая только хозяев. Тасю с мамой он считал членами семьи и запросто бывал в гостях, съедая всё что ему предлагали. – «Вот прорва, и куда в тебя лезет столько… А ну слазь, охламон, куда лезешь?! – и бесцеремонно стаскивала Рона со стола, куда он вознамерился было залезть… Рональд для порядка ворчал, показывая зубы, и виновато вилял хвостом.

Глава 17. Пересуды

Сын Ольги Михайловны был «на даче» (как она именовала свои азимутно-непроходимые шесть соток) всего один раз и с тех пор не появлялся: Рональд рычал на него по-звериному и рвался с цепи. Тася боялась – вдруг сорвётся? Сын Ольги Михайловны тоже боялся и больше не приезжал. Сама Тася стаффорда не боялась и закармливала его любимыми ванильными баранками. Вдвоём с Ольгой Михайловной они брали Рона на строгий ошейник и отправлялись в лес – гулять. Рональд носился по лесу в стиле «как с цепи сорвался», а Тася с Ольгой собирали малину и землянику. И орехи собирали.

А за грибами Тася любила ходить с Олегом Михайловичем. У него было фантастическое чутьё на грибы, и они всегда приносили полные корзины. Эти походы нравились обоим, и Тасина мама была довольна: дочка в лесу не одна, никто не обидит.

С Михалычем было легко, они давно перешли на ты, и Михалыч по-свойски жаловался Тасе на жену, зная, что она не расскажет Ольге. Однажды Тася не выдержала:

– Да на месте Ольги я не стала бы терпеть твои выходки. Характер характером, а совесть иметь надо. Я бы давно тебя с лестницы спустила, с вещами! – выпалила Тася Михалычу. – Ты же ей нашею сел и едешь, и собаку свою посадил. А она вас обоих обслуживает, да ещё работает. А ты воды принести ленишься! И как она до сих пор не ушла от тебя? Ты на неё молиться должен, на руках её носить, а ты знай покрикиваешь…

– Ольгу – на руках? – искренне удивился художник. – Вот такую, как ты – с удовольствием бы носил. Только ты ведь за меня не пойдёшь… А может, пойдёшь? А? С Ольгой-то я так живу, без росписи, а с тобой бы расписался, по закону. А?

И тут Тася расхохоталась на весь лес – громко и безудержно. Михалыч смотрел на её запрокинутое от смеха лицо и бормотал: «Да я так просто. Просто так – сказал. Я подумал, а вдруг…»

– Вдруг не бывает, – отсмеявшись, назидательно сказала ему Тася. – Ты давай, грибы ищи. Жених!

Михалыч обиделся и замолчал. Тася и не знала, что Михалыч, оказывается, имел на неё виды. Она считала его кем-то вроде отца и относилась по-дружески тепло и приветливо. Михалыч – надёжный и безотказный, всегда готовый помочь: подвесить люстру, поправить крыльцо, забить расшатавшийся столб под умывальником – забегал к ним по-свойски и давно уже стал своим, как Ольга Михайловна и Роник. И нА тебе – мальчик влюбился!.. Тася хихикнула. Михалыч откашлялся и сказал – неожиданное.

– А знаешь, что о нас на дачах говорят?

– О ком говорят? – не поняла Тася.

– Да о нас с тобой! Ольга моя как приедет, на огороде ковыряется, в Москву уедет на неделю, до субботы не появится , а мы с тобой по лесам… грибочки собираем!

– Ты что городишь? Ты выпил, что ли? – опешила Тася. – Опомнись, Олег!

– Вот и я им говорю: что, мол, вы городите? А они не верят. Ну, понимаешь. Не верят, что мы с тобой за грибами…

Тасю душил гнев. Да как они смеют?! В который раз уже – ни за что облили грязью…

Тася работала через день, сменами, и не ленилась приезжать на дачу. Они с Михалычем любили гулять вдвоём (точнее, втроём, с Рональдом). Михалыч был человек искусства, об архитектуре и живописи мог говорить часами, с удовольствием делясь с Тасей знаниями, предположениями, идеями и планами. Планы были грандиозными, идеи невероятными, предположения сногсшибательными и тоже невероятными. Тася была благодарным слушателем, и Михалыч обрёл наконец ту необходимую ему аудиторию, которой был лишён по причине многолетнего пьянства, а после – одинокого (Ольга приезжала на выходные и в счет не шла) прозябания на шести сотках. На дачах Михалыч слыл мастером: ему заказывали беседки и прочие «малые архитектурные формы», но мало кто знал, что Михалыч способен на большее. А беседки и скамейки с резными спинками – это так, лёгкие деньги, говорил Михалыч.

Тася с мамой побывали на трёх его выставках (две в Москве и одна, персональная, в Александрове). Сделали запись в книге отзывов. Отзывы были все как один – восторженные. Михалыч творил чудеса! Дерево в его руках оживало, принимая любую форму и радуя глаз. Он и картины писал, у Таси висели две его акварели. Михалыч сказал, что они неудачные получились, не вышли, а Тася считала, что очень даже – вышли, и в комнате от них – светло.

А макету дома, который он сделал для себя и которому суждено было так и остаться макетом, – позавидовал бы маститый архитектор. Вот каким разносторонним талантом обладал Олег Михайлович Стрельцов. На все руки мастер! Тася искренне считала его своим другом, но другие так не считали. По дачам ползли слухи. Жене художника пытались открыть глаза на молодую соседку. Как когда-то – Женьке. Ольга Михайловна им не верила, как не поверила когда-то Женя.

Тася представила, чем это закончится… и пошла к председательше. – «Мы решили продать участок. Надоело в земле ковыряться» – сказала Тася. Председательша покивала, соглашаясь…

Мама тоже была согласна с Тасей. – «Тяжело мне уже – на земле работать. А одной тебе с таким участком не справиться. Д и зачем он нам? Была бы семья большая, рук на всё хватало бы, а мы с тобой одни. Кто ж думал, что так получится? Здесь мужские руки нужны, без мужика пропадёшь, – добивала Тасю мать, не замечая её опущенной головы. – Вон сколько всего растёт… Насажали, а урожай девать некуда. Едоков-то – ты да я… Я слив ведро соседям отдала… А зачем нам столько? Для кого? Купили бы на рынке пару килограмм, и хоть объешься ими. Были бы внуки, а так… для кого это всё?» – роняла мама тихие слова. И каждое слово вонзалось в сердце тупым гвоздём.

Осенью на участок нашёлся покупатель.

Тася в последний раз прошла по своей земле, молча прощаясь – с каждым деревцем, с каждым кустом смородины, посаженным их с мамой заботливыми руками. Ей казалось, что вместе с дачей (и черёмушником за окном… и лугом, заросшим душистым жёлтым донником и сиреневой мятой… и лесом, чья еловая прохлада укрывала её зелёным волшебным шатром, обнимала невидимыми руками, дарила спокойную уверенность и тихую радость) – вместе с дачей уходит навсегда что-то важное, чего уже не вернуть.

Уходит жизнь, вместо неё придёт другая, а эта – уже не вернётся, не повторится… Не сложится. Тасю душили слёзы. На её плечо легла чья-то рука. – «Тасенька!»

– Ольга Михайловна… Оля! – вскрикнула Тася. – Как хорошо, что ты пришла! Ты не верь никому, всё неправда, это Михалыч, дурак, напридумывал… Я как с папой, с ним! Мне с ним интересно… было, он столько всего рассказывал, да и мама не любит, когда я одна в лес… а когда с Михалычем – ей спокойно было, – сквозь слёзы бормотала Тася, прижимаясь к Ольге Михайловне и обнимая – всё крепче, всё отчаянней. Ольги Михайловны у неё тоже больше не будет.

– Да знаю я, знаю, иначе бы – разве пришла? Людям рты не заткнёшь, всё равно говорить будут – всякое. Так вы продаёте – дом-то?

– Продали уже. В субботу поедем председателю доверенность оформлять на продажу. Договорились уже.

– Тась, ты бы выкопала мне иргу, всё равно ведь – продали. И жасмин бы выкопала! И белые розы. Вам теперь – зачем?

Тася задохнулась от возмущения.

– Как это – зачем? Жасмин выкопать?! Да он же здоровенный какой, нельзя уже пересаживать, он же погибнет! Я же отростки давала вам.

– Ну, давала, только они не принимались. Посажу, в воскресенье уеду, Олег за неделю не польёт ни разу, он и засохнет.

– Так мне бы сказала, я полила бы, – сказала Тася, понимая, что поздно уже – говорить, что одного полива в неделю саженцу достаточно, а жасминовая веточка засохла оттого, что её просто ткнули в суглинок – не выкопав посадочной ямки шестьдесят на шестьдесят, не размешав в ней лопатой песок с торфом и не добавив удобрения. Не обмакнули комелёк с корешками в грязевую болтушку. Не сказали веточке ласково – «В добрый путь! Ты расти, не болей. Вырастешь и станешь красивым кустом, и все тобой любоваться будут». Тася всегда – говорила. И привязывала к колышку. И рыхлила заботливо землю в приствольном кругу. А Ольга ткнёт и уедет, а земля – одна глина, торфу с песком не добавишь, так что в ней вырастет? А тем более жасмин…

– Да я столько лет за ним ухаживала, всё болел … Пересаживала его, пересаживала… А он всё расти не хотел, ни тут, ни там. А здесь – прижился, расти начал, в прошлом году первый раз зацвёл, мы с мамой так радовались… А выкопаешь, он опять болеть начнёт. Может, ещё отросток выкопать? А ирга… Я с ней столько мучилась, траншею вдоль забора выкопала под неё, торфа с болота притащила восемь вёдер, думала, сдохну.

Иргу Тася отыскала на заброшенных огородах у Джамгаровских прудов. Там стояли когда-то деревянные дома, цвели сады, жили люди… Потом их выселили, дома сломали, сады заросли бурьяном и репейником. А ирга упрямо жила – тянулась к небу, пробиваясь сквозь молодой подлесок, борясь за жизнь – из последних сил.

Тася хорошо помнила, как они выкапывали иргу, стараясь не повредить корни. Копать было тяжело, корни уходили глубоко в землю и их приходилось отсекать острой лопатой. («Вы уж простите… Знаю, что вам больно. Ничего, поболит и заживёт, зато будете жить, не будет ни бурьяна, ни осинника, будет много солнца, и корни новые отрастут!»).

Как везли длинные тонкие отростки – в электричке, а потом в автобусе – и очень боялись, что не довезут, сломают – народу в автобусе было много. Как шли через поле с высокой травой, трава цеплялась за отростки, мешала идти, руки ныли от тяжести, а они всё равно – несли…

Как таскали из леса торф, поставив вёдра на тележку, а они падали… Удобряли землю золой и с волнением ждали – примется ли ирга? Переживёт ли зиму? Ирга принялась, разрослась, баловала вкусными ягодами, похожими на жимолость. И всё лето в её ветвях порхали птицы, которым полюбились сладкие сочные ягоды…

– Да ты не бойся, тебе и копать не надо, Олег придёт и сам всё выкопает! – по-своему поняла её соседка.

А ведь и правда, выкопает. Всё! Безжалостно отсекая корни, выдирая с мясом и бросая на землю – беззащитные молоденькие деревца, в которых осталась часть её души. Тася представила… и содрогнулась.

– Оль, ты чего? Я же вам всё давала, что просили – и клубнику, и малину, и розы. А иргу Михалыч в прошлом году выкопал, два деревца.

– Ну, выкопал. А она засохла.

– Так и эта засохнет. За ней ухаживать надо, поливать надо! И не в глину сажать!

– А вот скажи ему! Я всю неделю в Москве, а он в обнимку с бутылкой, думает, я не знаю ничего… Будет он поливать, как же!

– Тогда зачем просишь?

– Ну… может, примется. Может, дожди пойдут…

– Нет. Выкапывать ничего не буду, – твёрдо сказала Тася. – Где росло, там и будет расти. У новой хозяйки дом был в деревне, она умеет… Она и участок из-за сада купила, ей сад наш понравился. Она за ним ухаживать будет, поливать, рыхлить, стволы белить… У вас вон – не белены, который год. А у неё руки деревенские, заботливые, хоть душа моя спокойна будет! – Тася подняла глаза и встретила злобный взгляд.

– Пожалела – сад свой. А соседей, значит, не хочешь жалеть… Не ожидала от тебя.

И соседка ушла. Даже «до свиданья» не сказала. Обиделась. Тася тоже обиделась. Да пошло оно всё!..

Доверенность на продажу участка полагалось оформлять у нотариуса. У председательши был «свой», знакомый нотариус, к нему и поехала Тася. Она стояла на платформе – ждала электричку на Москву. На душе было муторно: она впервые испытывала чувство, о котором принято говорить «на душе кошки скребут». И ни кого не хотела видеть. Приедет к нотариусу, напишет – что от неё требуется, и уедет домой.

Подошла электричка, Тася вошла в тамбур и оказалась лицом к лицу с Павлом. Машинально кивнула ему и хотела пройти в вагон, но Павел взял её за руку и не отпускал, и задавал идиотские вопросы, какие задают при встрече с бывшими знакомыми, давно исключенными из разряда знакомых и зачисленными в разряд бывших.

– Ну, как ты? Как живёшь-то? Замуж-то не вышла ещё? Или вышла?

– За кого? Ты же мне не предлагал, – пошла напролом Тася. Ей уже опостылела Пашина подчёркнутая вежливость, за которой угадывался обман.

– А я женат! – радостно объявил Павел, и Тася вдруг поняла, что ускользало от неё раньше: Пашино равнодушие, нерешительность и та дистанция, которую он с ней всё время держал – а она-то, дурочка, ждала…

– Ты её и раньше знал, до меня? – спросила Тася, и Павел кивнул, подтверждая.

– Ты уже тогда был женат? Да? – И вновь – молчаливый кивок.

– Зачем же ты со мной … на лыжах катался? Звонил мне… Зачем?

– Мы разводиться хотели, – бухнул Павел.

– А потом передумали и помирились. Мама заставила? – Павел молчал. Тася угадала верно.

– И на Селигер поэтому не поехал? Ты ведь с ней собирался в отпуск…

– Да, мы каждый год в Анапу ездили, комнату снимали, – оживился Павел. – Там здорово. И море близко!

– А со мной зачем встречался? Помнишь, под новый год к нам заявился, с цветами. А потом сбежал к племянникам. Зачем?

– Так… – растерялся Павел. – Нравилась ты мне.

Тасю больно укололо , что Павел говорил о ней в прошедшем времени. Словно она жила когда-то, а сейчас её нет. Для Павла – её больше нет.

– Ну… Я рада, что у тебя всё хорошо. А дети есть у вас? – через силу улыбнулась Тася, которой хотелось только одного: прыгнуть с поезда. Нажать на стоп-кран, отжать двери и прыгнуть.

– Сынишке восемь лет, – с гордостью сказал Павел и тут же поправил сам себя. – Это её сын. Отец подарки ему возит, игрушки. И деньги привозит. Он в фирме работает – крутой, из-за границы не вылезает, вот оттуда и привозит всё… Игрушками ребёнка покупает! Ничего, Славик ко мне привыкнет, мы с ним все время вместе, а отца он почти не видит.

– Не привыкнет, – сказала Тася. – У него есть папа и мама, а ты никто. Нянька.

– Это ты нарочно говоришь, – обиделся Павел. – Славик маленький ещё, вот вырастет и поймёт, кто ему папа, а кто… Мы в морской бой играем, и в шахматы, и сказки вместе читаем. Он меня «дядя Паша» зовёт. Привыкнет и будет папой называть!

«Думаешь, он любить тебя будет? Вырастет – и поймёт, кто есть кто, а не поймёт, так мать объяснит» – хотелось сказать Тасе, но она не сказала, пожалела. Медведь-пестун, вечно чужих нянчит, а своих так и нет… А если бы были, то им бы повезло: Пашка был бы самым лучшим в мире отцом – заботливым и любящим. Тася вышла на первой же остановке. Павел крикнул вслед: «Ещё увидимся!»

«Зачем? – устало подумала Тася. – Мы никогда не увидимся».

Но судьба распорядилась иначе. Через пять лет в тасиной квартире раздался телефонный звонок.

– Тася, это я, Павел. Тут такое дело… Надо встретиться. Поговорить.

– Ну, говори. Я слушаю.

– Нет, по телефону не получится. Давай встретимся где-нибудь… Где скажешь.

Было в его голосе что-то такое, что она не стала возражать.

Павел вознамерился было приехать к Тасе домой, но она перенесла встречу на нейтральную территорию супермаркета, недавно открывшегося на Ярославском шоссе. Поскольку на улице стоять было холодно.

Павел пришёл раньше. Стоял у входа в супермаркет, понуро опустив голову, и у Таси защемило сердце. В косо летящем сквозь серые сумерки дожде Павел показался ей таким, каким она увидела его впервые – молодым, широкоплечим, импозантным. Тогда они впервые увидели друг друга – и полюбили сразу и безоглядно. Такое не скроешь и не изобразишь.

Что же случилось с ними?

Тася вспомнила, как когда-то ждала его звонков и радовалась как девчонка – каждой встрече! И завидовала самой себе. А потом он ей попросту надоел. Тасе было с ним невыносимо скучно, и в отпуск он с ней не поехал, а она так надеялась! И замуж её не позвал, а ведь ухаживал… Старомодно, как в романах Эмилии Бронтэ. Даже руки к ней не протянул ни разу.

Тасе такое ухаживание не нравилось. Кому рассказать – не поверят. Она и не рассказывала… Ухаживал-обхаживал, цветы дарил, по театрам водил. А потом женился на другой. Сказал – ещё увидимся, и через пять лет позвонил. Увиделись. Что ему от неё надо? Опять разводиться собрался?

– Ну, как ты? Как жизнь? – жизнерадостно приветствовал её Павел. – Ты не меняешься совсем, всё такая же, как тогда, в лесу…

Что это? Мысли он читает, что ли? Или они думают об одном и том же, как тогда, в лесу…

– Не начинай, – остановила его Тася. – Ты поговорить хотел. Говори. Что у тебя случилось?

Павел хотел ответить, но у него «повело» лицо, затряслись губы. Он отвернулся, и Тася поняла, что ему плохо. Очень плохо. А он из последних сил старается держаться, и улыбается – из последних сил.

На них смотрели.

Тася взяла Павла за руку и вывела из магазина. Он шёл покорно, как ребёнок уцепившись за её руку. Тася подставила лицо дождю, и теперь было не разглядеть, слёзы блестят на её щеках, или это просто дождь… Просто дождь…

Павел молчал. Тася его не торопила. Так они и стояли под дождём, и нечего было сказать друг другу. Что же случилось с ними, почему у них так получилось, или не получилось, и теперь уже вряд ли получится…

«Может, я сама виновата? Оттолкнула от себя хорошего, в общем-то, парня, чуть не в лицо ему сказала, что он мне надоел. Но ведь и правда надоел! – лихорадочно думала Тася. – Да что ж тут думать-то, пять лет прошло! А погодка… Холод, ветер и снег с дождём, из дома выходить не хочется. Так почему он сейчас не дома, почему – с ней? Наверное, его обидела та, другая. Очень сильно обидела. И он пришёл к Тасе за утешением. – Нет, это полный бред..

Что же могло такое случиться, что он о ней вспомнил?

– Что произошло, что у тебя случилось, Паша? – тихо говорила Тася, перебирая его пальцы в своей руке (Павел так и держал её за руку, не отпускал). – С мамой… что-нибудь? – Павел помотал головой. – Тогда с кем? Она тебе изменила?

– А ты откуда узнала? Кто тебе сказал?

– Да никто не сказал, сама догадалась.

– Изменила? Один-то раз куда ни шло, простил бы. А она всё время мне изменяла! А я, дурак, не знал! – Павел выдавливал, выталкивал из себя слова, и голос звенел от гнева и обиды. – Жена изменяла, а сын вырос и заявляет мне – у меня, мол, папа есть, а ты мне никто. У папы бизнес, он мне машину купит и яхту, когда восемнадцать исполнится. И в кругосветное путешествие с ним поедем! А тебе, говорит, в твоём НИИ копейки платят, ты маме жизнь сломал. Представляешь?! Ему тринадцать всего, а он мне такие вещи… ОН меня ни во что не ставит, а ведь я его вырастил! Я же не Дональд Трамп, чтобы ему яхты покупать!

– А что ты ему покупаешь? – спросила Тася. Вопрос вверг Павла в недоумение.

– Да ему отец привозит всё – из Штатов. Парень в полной упаковке. А я что, я так, по мелочи…

– Ты же говорил, он привыкнет, папой будет звать. Ты же сам захотел – чужого сына растить.

– Говорил, – покладисто согласился Павел. – Пока маленький был, вроде всё нормально было. А сейчас неуправляемый какой-то стал. Он меня ненавидит, Тася. Сын ненавидит, жена изменяет. И ладно хоть с бывшим своим, я бы понял, в конце концов… А тут, смотрю, слесарь к нам зачастил: то кран сорвало, то в раковине засор, то душ подтекает… Я и не думал ничего такого, а она…

– Так она тебе со слесарем изменяет?! – не поверила Тася.

– А слесарь что, не человек? Давно уже… И не скрывает уже. Говорит, слесарь и тот больше зарабатывает, чем ты в своём НИИ. Говорит, её бывший троих кормить не нанимался.

Тася не могла больше сдерживаться и запрокинув голову, хохотала. Струйки дождя скользили по губам, и было приятно, и отпустило что-то внутри, не давило больше. Хотелось смеяться и танцевать – вот прямо здесь, на утонувшем в черных лужах асфальте.

Павла она больше не жалела. Сидит на шее у жены и у её бывшего мужа и хочет, чтобы его уважали. Целый год он обманывал Тасю и морочил ей голову, изображая жениха, а ведь она ему не нужна была. Павел выбрал другую. А она выбрала слесаря. Пять лет воспитывал чужого ребёнка. А мальчик вырос и выбрал – отца.

Каждый выбирает по себе. Каждый получает, что заслужил. «Приидите ко мне, страждущие… и аз воздам!» – некстати вспомнилось Тасе. Или не совсем так, она точно не помнит, но как-то так…

– А знаешь, мне тебя не жалко, – отсмеявшись, сказала Тася. – Жена, значит, тебе со слесарем… а ты ей решил – со мной? Хочешь сравнять счёт? Только время зря тратишь, не обломится, – грубо закончила Тася.

– Почему? – глупо спросил Павел.

– Потому что я не слесарь. Это тебе в ЖЭК надо, к технику-смотрителю или к диспетчеру. Это будет достойный ответ, счет один-один. А мне пора уже. Всё, Паша. Извини, помочь ничем не могу, – сказала ему Тася. Она тоже держалась из последних сил. Хотелось обнять его за шею и прошептать в самое ухо: «Разводись и приходи. Я ждать буду». Тася повернулась и ушла от Павла.

Хотелось, чтобы – остановил. Вернул. Окликнул – «Подожди, не уходи!» Но Павел не остановил, не окликнул, не вернул. Он остался таким же – нерешительным, несмелым, неспособным защитить своё счастье, свою семью. А свою ли? У него была чужая, своей он так и не завёл, так и не решился. Да и не на что было. Господи, как хорошо, что я не вышла за него замуж. Сейчас бы пришлось… слесаря искать!

Глава 18. Чёрный вечер и белая ночь

Как давно это было… Вроде и недавно, а кажется – сто лет прошло. Тася с усилием вынырнула из воспоминаний – словно очнулась от тяжёлого кошмара. Стоило ли вспоминать – в день рождения? Тася захлопнула дневник и сунула его обратно в рюкзак. Блокнот со стихами читать не стоит – там то же самое: сверкающие мечты, обманутые надежды, боль расставания и светлая вера в счастье. Тогда она ещё верила в счастье.

Может, пойти покататься? – Тася глянула в окно – всё та же метель и тусклый неяркий свет фонаря в наплывающих сумерках. Какие лыжи! Может, завтра пойти?

Тася стояла у окна и смотрела в ночь – или это был вечер? Чёрный, метельный, недобрый, с белыми космами снега. Такой чёрный вечер уже был в её жизни.

Тогда она бесцельно сновала из комнаты в кухню, из кухни в коридор, из коридора в комнату, и по старой детской привычке считала шаги: если чётное количество, всё будет хорошо, если нет…

Выходил всякий раз нечёт. С дивана, где лежала Тасина мама, не доносилось ни звука: мама всегда молчала, когда ей было плохо – не хотела её пугать. Ведь всё обойдётся, не в первый раз…

– Мама, ты как там? Тебе лучше? – не выдержала Тася. Она никогда не любила молчания. Вопреки известной поговорке, за молчанием обычно скрывают ложь.

– Да получше, вроде. Не пойму.

Ноги вдруг сделались ватными, и на них было странно идти. Но она дошла – до телефона, непослушными пальцами набрала «ноль-три». Набрать получилось не сразу: пальцы срывались с диска.

– Ждите. Машина будет, – безразлично пообещали на том конце провода. Тася стояла в тупом оцепенении и слушала короткие гудки – ту, ту,ту,ту, жду, жду, жду, жду…

На цыпочках подошла к дивану. Мама, казалось, спала, но это был не сон – забытьё. Тася не помнила, сколько времени просидела возле неё. Наконец мама открыла глаза.

– Я спала? Так хорошо поспала… Вроде, мне полегче стало. А ты чего сидишь?

– Да я так… Услышала, что ты проснулась, и подошла, – сказала Тася стараясь, чтобы голос звучал беспечно.

– А мне папа приснился! Будто мы костюм ему покупали в универмаге «Московский». Сколько он их перемерял – и все плохо сидели! Пиджак впору, а брюки висят. А поменьше размером – брюки сидят идеально, а пиджак маловат, – рассказывала мама, и Тасе казалось, что костюм покупали на самом деле, а остальное – мамина болезнь, и забытьё, и ожидание скорой, которой всё нет, – остальное всё сон. Мама доскажет свой сон, и они будут пить чай с вареньем. Надо бы поставить чайник.

– И знаешь, что я сделала? – приподнявшись на локте, с улыбкой продолжала мама рассказывать свой сон. – Отнесла в примерочную два костюма разных размеров и там поменяла: пиджак взяли пятидесятого размера, а брюки сорок восьмого. И никто не заметил, и на кассе пробили и дали нам чек! И папа сказал, что мы сделали финт ушами.

Тася помнила это папино любимое выражение, означающее – то самое, что они проделали в универмаге «Московский».

– А потом что было? – спросила Тася.

– Потом… Я на работу собралась ехать, а он мне говорит: «Ты забыла, что сегодня воскресенье?». А вроде пятница была. А он упёрся, воскресенье – и всё тут! Ну, и поехали домой. А на станции вспомнили, что хлеба дома нет, я домой пошла, а он за хлебом, я, говорит, быстро, – скороговоркой бормотала мама. – Суп надо разогреть, он придёт сейчас…

Что она такое говорит?! Хорошо, что во сне они расстались, и папа отпустил её домой. А сам остался. Не взял маму с собой. Значит, мама останется с Тасей. Значит, поправится. Вот тебе и чёт-нечёт, – обрадовалась Тася. Тишину пронзила резкая трель звонка: приехала скорая!

– Это папа. Иди, открой, – сказала Тасе мама. – И суп выключи.

Тася ужаснулась и побежала открывать, и пока врач хлопотал вокруг мамы, отрывисто отдавая приказания медсестре, – ещё на что-то надеялась…

– Ваша фамилия, имя, отчество? – зачем-то спрашивал маму врач.

– Некрасова… или нет… Панайотиди, Лидия Васильевна, – медленно, словно сомневаясь в сказанном, выговорила мама.

– А как зовут вашу дочь, помните? Назовите полное имя.

Он что, с ума сошёл? Спросил бы у Таси. Но упрямый врач снова и снова задавал маме этот несложный вопрос, а мама молчала.

– Лидия Васильевна, вы меня слышите? Как зовут вашу дочь? Не помните?

Мама наконец заговорила, медленно, раздумчиво произнося слова.

– Мою дочь… Мою дочь зовут… Та… Тася.

– А полностью как? – допытывался врач.

– Не помню. Я… я не знаю. Тася… Нет, не помню…

Тася вышла в коридор и зажала руками уши, чтобы не слышать, как мама не может вспомнить её имя. А потом из комнаты вышел врач и, глядя куда-то в сторону, развёл руками…

Значит, папа всё-таки пришёл. Хлеба купил и пришёл, и сейчас – где-то там, далеко, они сели обедать. А новый костюм, аккуратно выглаженный, висит на плечиках в шкафу. Тася его уже не увидит, в новом костюме, а мама увидит. Мама, папа, вы любили меня по-настоящему – такую как есть. И я вас любила и сейчас люблю. Так куда же вы ушли? Так хорошо было – всем вместе. А теперь я даже день рождения отмечаю одна. Никого не хочу видеть.

…За окнами бесновалась метель, улицы, дома, деревья, фонари – растворились в белой мути, и на всей земле никого не осталось. Только Тася и её никому не нужный день рождения.

Давно уже стемнело, и в темноте падал невидимый снег. Темнота была белой. Хотелось плакать, но не было слёз. Наверное, слёзы замёрзли где-то внутри, как снег, – думала Тася. Пусть бы позвонил – хоть кто-нибудь. Пусть бы ошиблись номером, и она убедилась, что мир существует.

В ответ на её невысказанную просьбу телефон разразился настойчивыми звонками. Один, два три, четыре… Кто-то невидимый на том конце провода хотел сломать стеклянную стену между ней и миром, от которого она больше ничего не ждала и который ничем ей не обязан…

Двенадцать, тринадцать… Пусть звонят, она не снимет трубку, исчезнет для всех, растворится в белой мгле за окном. Все и всегда в конечном итоге прекрасно обходились без неё. Стена.

Пятнадцать, шестнадцать… За стеной немного одиноко, но к этому можно привыкнуть, притерпеться, тогда почти не больно, разве что в новый год, когда всю ночь домах пылают окна и в ярких ёлочных гирляндах переливается огнями веселье. Но к этому можно привыкнуть. А к неправде привыкнуть нельзя, раны от неё не заживают, ноют к непогоде, не дают спать ночами, царапают где-то внутри и ищут выхода, а выход остался в прошлом.

Восемнадцать, девятнадцать… Кто ж такой настойчивый? Она больше никому не позволит разрушить свой уютный мирок, в котором так легко – возвращать прошлое, в котором она ещё верила… Прошлое, в котором можно ждать – того единственного, кто скажет ей слова любви. Его нет в настоящем, не будет в будущем. А в прошлом он непременно есть. И непременно её найдёт и скажет… Жаль только, что мама об этом не узнает, не порадуется за неё, не будет нянчить внуков…

Телефон всё звонил и звонил, требуя от неё невозможного – снять трубку. Звонки гулко раздавались в пустой квартире. Тася на цыпочках вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Кто ж такой настойчивый? Это не любовь, ему просто нужен сейчас кто-нибудь, потому что когда человеку одиноко и никого нет рядом – хочется чтобы был кто-нибудь, всё равно кто…Тася выбрала одиночество. Ей не хотелось больше – нелюбви.

Из Тасиного блокнота

Чёрно-белое

Чёрно-белая зима, в белых сумерках дома,

На душе белым-бело, непроглядно.

В снежной замяти судьбы заблудились я и ты,

И дороги не найти мне обратно.

Чёрно-белая судьба, чёрно-белая мечта,

У неё ни берегов, ни причала.

Чёрно-белые слова, чёрно-белая печаль

О любви, которой я не узнала.

Полыхал в груди костёр, да ты дороги не нашёл,

Счастье чёрным угольком догорело.

Заковало сердце льдом – не мечтает ни о ком,

Отсияло, отцвело, отболело.

Догорит моя печаль, как забытая свеча,

Станет белыми слезинками воска.

В этой клетке восковой замурована судьбой,

В небо просится душа, птицей бьётся.

Silentium

Прихожу с работы в дом,

Где никто меня не ждёт.

Только одинокий вечер,

Бесконечный словно год.

Я зажгу на кухне свет,

На плиту поставлю чайник.

Не нарушит он молчанья -

В нем свистка в помине нет.

Мир сомкнулся тишиной,

В нём в узор сложились части.

Наслаждаюсь тихим счастьем,

Словно дорогим вином.

Сяду рядом с тишиной

По-турецки на диване

Пусть мелькает на экране

Бесконечное кино.

В титрах рамочки стоят…

Нет в живых его артистов.

Черно-белой чьей-то жизни

Черно-белый маскарад.

О далёких берегах

Потихоньку помечтаю.

Только сердце не растает:

В нём метели и снега,

Берега твоих надежд,

Берега моей печали…

Ни песчинки не осталось.

Нас с тобой там больше нет.

Чайник выкипел до дна…

Ничего. Поставлю снова

Вечер тянется дремотно,

Словно продолженье сна.

Не смолкает телефон…

Трубку я снимать не стану,

Я от всех уже устала,

Кто звонит – мне всё равно.

Без тебя так больно жить!

Ты не хочешь меня видеть,

Целовать и ненавидеть,

Ненавидеть и любить.

Так похоже на тебя

Одиночество – жестоко.

От его нотаций строгих

Двери петлями скрипят…

Смотрит на меня оно,

Подперев рукою щёку.

В черноте оконных стёкол

Фонарей горят глаза.

Ты как этот свет далёк,

Как чужой весёлый праздник!

Подожду.

Быть может, счастье

Забредёт на огонёк.

Content

Верехтина Ирина Георгиевна Кто скажет мне слова любви…

Глава 1. Как встретить день рождения

Глава 2. Как выяснить, что на уме у твоего парня

Глава 3.Приветик!

Глава 4. Виновник торжества

Глава 5. Николенька

Глава 6. Бедная птичка

Глава 7. Нестёртые воспоминания

Глава 8. Седьмое небо. Вид с высоты

Глава 9. Экипаж «Тридцать седьмой»

Глава 10. Сухари

Глава 11. В одной лодке…

Глава 12. Предположения

Глава 13. Терпение и труд

Глава 14. Семейная идиллия

Глава 15. Классика жанра

Глава 16. Олег и Ольга

Глава 17. Пересуды

Глава 18. Чёрный вечер и белая ночь

Из Тасиного блокнота