Верехтина Ирина Георгиевна

Обида

Глава 1. Томкин муж

Томка не плакала, когда от неё ушёл муж. Ушёл – и слава богу. У них и любви-то, считай, не было: как можно любить алкоголика?

Томкин муж алкоголиком не был, просто любил выпить под хорошую закуску, не теряя при этом головы. Но Томка упрямо называла мужа пьяницей, и спорить с ней… Спорить с Томкой муж не решался ни пьяным, ни трезвым.

Вот угораздило же её – выйти за такого! Ему бутылка милей семьи, и сын таким же растет, к водке тянется. Отцовские гены, Толькины. А были бы Томкины, институт бы окончил, в интеллигенты вышел. А Генка на заводе работает… Правда, руки у него золотые, кухня и ванная комната – Томкина гордость и зависть соседок, всё Генкиными руками сделано—отделано, глянешь – глаз радуется!

И на даче у Томки ажур, и деньги целы: сын и баню сам поставил, и сарай, и в избе ему до всего дело есть. Вроде бы шутя работает Генка – тут молотком стукнет, там топором стешет, то столбик под крыльцом заменит, то ступеньку на крылечке подправит. Незаметно вроде, а изба как новая, сколько лет стоит!

Но любил после работы выпить. Томка его за это осуждала, и невестку осуждала – за то, что Генку не пилила, не ругала, молодые в согласии жили, не так, как она с Анатолием.

Не смущало Томку и то, что муж ушел от неё не просто так, а «к другой». – «Небось, такая же выпивоха, – злорадно думала Томка. – Толику с ней весело будет, сопьётся в хорошей компании!» Она сама собрала мужнины вещи в объёмистый баул, аккуратно складывая по сгибам. Анатолий удивился – ждал скандала, упрёков и слёз, а она рубашки ему гладит, мятые не хочет класть… Чудная. Радуется, что ли, что одна останется? И сказал, уходя:

– Ну, Тома, простишь, не простишь, а я к тебе уж не вернусь. Не живём мы с тобой, а не пойми чего творим. А хочется пожить… нормально. Без этого. Понимаешь?

«Нормально» Толик прожил пять лет. И когда чужой сдавленный голос в телефонной трубке, запинаясь и давясь слезами сообщил Томке, что умер её муж (с Анатолием они не разводились, никому это не нужно было – ни ему, ни ей), она не заплакала. Ну, не было у Томки слёз – оплакивать чужого мужа!

На похоронах для приличия подносила к сухим глазам платок и отстранённо думала: «Скорей бы это всё закончилось, дома стирки гора… Пирогов бы напечь, Генку порадовать, да с тестом возиться долго а из невестки какая помощница? Только и умеет фарш крутить да котлеты лепить…»

Генка не мог сдержать слёз, жалел отца. Мать смотрела осуждающе – плачет, словно отец его растил. Она, Томка, растила. Умер, значит так богу угодно. Пусть по нему его алкашка плачет, гражданская жена. Слово-то какое… неуютное. Какая она жена? Сожительница. Собутыльница.

Томка вот не плачет, а ведь от неё муж ушёл – сегодня как бы второй раз. А первый его уход помнился с обидой: от неё, домовитой, хозяйственной, положительной во всём, ушел к пьянчужке…

Томка увидела её на похоронах – в первый и единственный раз – обессилевшую от слёз, сломленную горем. Сломанную, как молодое деревце. А она ничего, симпатичная, и на пьяницу не похожа совсем – фигурка складненькая да ладненькая, подбородок вздёрнут, на Томку как на пустое место смотрит.

А ведь сама их с Генкой позвала. И за место на кладбище заплатила, и о деньгах не заикнулась. Попробовала бы заикнуться, Томка бы ей сказала… Молчит, держится, хотя заметно, что из последних сил. Лицо слезами залито, а голову не опускает. Гордая.

Генка как-то раз билеты купил на спектакль, вот там – такие же были, как эта. Спектакль чудной, балет называется: артисты молчали как немые, не говорили ничего, только танцевали. Томка сначала не понимала, чего они там изображали, потом вроде как понимать стала: без слов всю историю рассказали, аж душа перевернулась в Томке, и Снегурку жалко до слёз, и бабку с дедом, и Мизгиря-горемыку, и Леля-пастушка: счастье своё не увидел, мимо прошёл! Томка и не знала, что можно вот так – без слов, а как будто словами!

…И где её Толька такую отыскал, где подобрал? Или это она его подобрала? Теперь вот одна осталась. У Томки сын есть и внучка (дома оставили, нечего ей тут), а у этой – кто? Стояла одна, ни на кого не глядя.

Потом расходиться стали. Начальник Толькин в «лэндровере» уехал, а за ним вся кодла-шоферня, Толикины собутыльники. Томка тоже хотела уйти, но сын попросил: «Мам, подожди, постоим ещё». А эта – одна ушла, никто не провожал. Каково ей теперь…

Томка опомнилась. Что это на неё нашло – разлучницу жалеть вздумала. Это что же получается? Её Толик, пустозвон, пьяница и бездельник, оказался кому-то нужен (этой вот заплаканной берёзке, и ведь любила, пять лет развода не требовала, теперь ничего не получит, ни с чем осталась!) А она, Томка, никому не нужна?

Неожиданно для самой себя Томка захлебнулась слезами. И всё повторяла хлопотавшим вокруг неё сыну и невестке: «Не нужна я никому, никому не нужна, никому…» Сын совал ей стакан с водой: «Мам, ты попей, попей водички, мам!». А она отталкивала его руку и всё выстанывала сквозь рыдания: «Никому не нужна-ааа!»

Генка плакал и уверял её, что она им нужна, и даже очень! Не было бы Томки, кто бы за дачей присмотрел, за огородом, кто бы Ритусю из школы встретил, обедом накормил… А Томка плакала и никак не могла успокоиться. Она и ночью не могла уснуть, вспоминала их с Толькой жизнь…

Жила она с мужем недружно: не прощала обид, не спускала ошибок, а уж если муж приходил домой «под шофе» – устраивала, по меткому выражению Анатолия, показательные выступления с обвинением благоверного «по статьям расходов» и непременными слезами о загубленной мужем жизни.

С точки зрения самого Тольки, выпивал он не часто – с получки, да ещё с премиальных (которые исправно приносил домой и отдавал Томке), да ещё когда начальник работёнку левую подкинет. Анатолий работал автослесарем в гараже частной фирмы. Гаражный коллектив был дружный и спаянный, в беде одного не оставят, всегда выслушают, поймут, посочувствуют, если надо —денег взаймы дадут, и когда отдаст не спросят. Без проблем. Так что отказать друзьям Толька не мог. Да и не хотел. Пил не на последние, денег в доме хватало, и Томкины сандалы он никогда всерьёз не принимал: пусть её – пошумит, покричит, поревёт Томка, бабы все такие, что с них взять. Зато сына ему родила – точно копию сняла! Его, Анатолия, первенец, его продолжение. И лицом на него похож, и умом не подкачал, и руки золотые. Эх, повезёт какой-то, когда женится…

Размышляя о сыне, Анатолий светлел лицом и улыбался своим мыслям. Томка, видя на мужнином лице блаженную улыбку, распалялась ещё больше – до слёз её довёл и радуется, скотина!

В свою очередь Томкин муж не спускал жене её увлечения турпоходами. Выйдя замуж, Томка в походы почти не ходила – раз в месяц, а то и в два, отправляя маленького Геню погостить к бабушке. Но редкие эти вылазки, для неё необходимые, как глоток свежего воздуха в душной и тяжкой семейной жизни, вызывали у мужа глухую неприязнь.

– Опять шляться намылилась? – недовольно бурчал Анатолий, не препятствуя, впрочем, жене метаться по квартире в поисках походных «аксессуаров» (мазь от комаров найти, кеды поискать на антресоли, из дивана достать шерстяные самовязные носки и такой же свитер).

Томка не удостаивала мужа ответом, молча собирала рюкзак. Но иногда срывалась и заявляла мужу, что он превратил её в посудомойку и что даже прислуга имеет право на личную жизнь, а друзья должны быть у каждого человека.

Муж сердито возражал:

– А я, значит, не человек? Я тоже с друзьями люблю посидеть, и для этого совсем не обязательно мотаться по лесам. О ребёнке бы подумала, всё на бабку спихнуть норовишь.

– Да уж, конечно, водку пить в гараже удобнее, и магазин рядом. Он двадцать четыре часа работает, пей хоть всю ночь, обхлебайся! – резала мужу Томка. И встречала горящий ненавистью взгляд…

Маленький Геня пугался и начинал плакать, муж, бацнув дверью, уходил на кухню, а Томка с тяжелым сердцем звонила матери: «Мам, завтра с утра приезжай, Геню возьмёшь до вечера. Вечером заберу… Да ничего не случилось, нормально всё. И голос нормальный. Ничего я не плачу, не придумывай».

В общем, с походами пришлось распрощаться, за что Томка всерьёз обижалась на мужа. Ревнует – значит, судит по себе, за самим грешки есть. Ну как ему доказать, что ничего у неё ни с кем всерьёз не будет? Не позволит она себе такого – семью разрушить, ребенка без отца оставить. И мужа никогда не бросит, хоть другого любит. А у того – жена… А на Томку только смотрит и вздыхает, хоть бы руку протянул – так нет же, не протягивает, а Томка злится и ждёт, когда ему надоест…в дочки-матери играть.

Впрочем, о походах Томка вспоминала редко: не хотела бередить. Выходные проводила дома – скребла и чистила, варила борщи (супы муж не любил), кипятила в баке бельё, добавляя в него персоль. – Муж любил кипенно-белое, крахмально-хрустящее, высушенное на воздухе и пахнущее свежестью. И пироги любил, с повидлом, с мясом, с рассольным сыром и веточками розмарина. Вот Томка и старалась – мыла, стирала, убирала, пекла, по воскресеньям ездила с маленьким Геней в зоопарк, а зимой учила кататься на лыжах. Геня даром что маленький, – на лыжах стоял с четырёх, не падал с пяти, а в шесть освоил коньковый ход, но больше всего любил горки и трамплины. – «Ну, мааа-аам, ну, мо-оожно? Там трамплинчик совсем маленький… Все катаются, а мне нельзя?» – «Нельзя. Вот подрастёшь, тогда…» Находчивый Генка пускал в ход испытанное средство: начинал громко реветь, размазывая по лицу слёзы, и Томка сдавалась: «Ну ладно, ладно. Сопли только вытри, кто ж в соплях с трамплина…». Томка вспомнила, как поднимала ревущего (уже всерьёз) Генку после «полёта» с трамплина, и не смогла сдержать улыбки.

А когда-то она ходила в лыжные походы, с привалом у костра и душистым чаем из закопченного котелка, в котором плавали сосновые хвоинки и листочки брусники. И компания была у Томки, весёлая и дружная. Где она теперь, Томкина компания? Вспоминают ли о ней? Или уже не вспоминают…

Отношения с мужем, раз пошатнувшись, так и не наладились. Уже не ходила Томка в походы, занималась домом, сыном. А вот с Анатолием… То, что было у них когда-то с Анатолием, ушло без возврата. Словно между ними выросла невидимая стена.

Муж приходил с работы, они вместе ужинали, смотрели телевизор, ложились спать. Утром Томка кормила мужа завтраком (вставать приходилось в пять, у него смена рано начинается), он молча вставал, ел тоже молча, потом молча ей кивал и хлопал дверью, и Томка грустно вздыхала…

А ведь когда-то по утрам уйти от неё не мог, случалось – на работу опаздывал. И улыбаясь счастливо, разводил руками: «Жена у меня такая… Не уйдёшь от неё! Не пускает. А работа – она ж не жена, никуда не убежит». И прощали ему на работе эти опоздания, слесарь был, что называется, от бога, другого такого не найдёшь.

Выходные Анатолий всё чаще проводил в гараже – «Работёнку подкинули левую, заплатят по-царски, ты ж хотела мебель новую, вот и купишь…» Возразить было нечего, деньги муж приносил домой всегда. Мебельный гарнитур был наконец куплен, Томка выбрала самый дорогой, и соседки, приглашённые на «смотрины», восхищённо цокали языками: «Эх, Томка, повезло тебе с мужиком! Нас бы так любили… Такую мебель отхватили, с ума сойти! Кожа натуральная, дерево натуральное, прямо как в кино».

И мебель у Томки была всем на зависть, и сын Генка вырос – все девчонки по нему сохли, и денег на всё хватало, а жизни не было! И счастья не было. Ненастоящее какое-то счастье – когда всё есть и ничего уже не надо. Не должно так быть, думала Томка. Анатолий пришёл к такому же выводу и однажды ушёл от неё, сказав на прощанье: «Эх, Томка, Томка… Полжизни я с тобой прожил и сам не понял, зачем. Ты ж не любила меня никогда. Ты деньги мои любила». Словно обухом по голове ударило Томку. Она молча поднялась и пошла собирать мужнины вещи. Доставала из шкафа по одной и бережно складывала в чемодан, словно прощалась. Наконец Томка щёлкнула замком и молча посмотрела на мужа, словно спрашивая о чём-то – без слов. Как в том, запомнившемся ей спектакле. Анатолий молча взял чемодан и ушёл. Если бы Томке тогда сказали, что она видит его в последний раз, Томка бы рассмеялась.

«Ну что ж… Насильно мил не будешь, – тихо сказала Томка, когда за мужем захлопнулась дверь. – Со мной плохо было, так может, с другой будет хорошо. Коли надумаешь вернуться, возвращайся. Не выгоню. Здесь твой дом, твоя семья, здесь тебя любят, любого, и всегда будут любить. Ты так и не понял». В тишине опустевшей квартиры слова звучали как-то странно. Никто ей не ответит, никто не возразит. Томка без сил опустилась на табурет. Тишина казалась равнодушной, холодной, нежилой. Словно из дома – тёплого, надёжного, привычно уютного Томиного дома что-то безвозвратно ушло… Может, жизнь? – подумала Томка. Хотелось плакать, но не было слёз. Вместо них была пустота.

Глава 2. Обо всём понемногу

Обида вонзилась в Томкино сердце острой щепкой, и застряла в нём, не заживала, сочилась кровью, причиняла боль. Не любил её Толька. А она всем для него пожертвовала, от друзей отказалась, растеряла всех, не воротишь. Для него одного жила.

А он не ценил, только пользовался. А теперь нашёл себе другую, Томка ему надоела, вот он и ушёл. Слёзы брызнули из Томкиных глаз, а сердце словно умерло: ничего не чувствовало, ничего не желало. Пусто стало в сердце. Бесприютно. Вот вернётся из армии сын и скажет: «Эх, мама, что мне с тобой жить, отец ушёл, и я уйду». Ну и пусть. Ей уже всё равно.

Это раньше – переживала она за сына, когда в институт не стал поступать, как все нормальные дети. Сам пошёл в военкомат, дурак такой! А теперь… Пусть живёт как хочет, с кем хочет, разве его удержишь? Мужа вот – не удержала…

Вернулся из армии Генка. Услышав про отца, вроде и не удивился. В институт поступать не захотел, но и к отцу в гараж работать не пошёл (хотя Анатолий настойчиво звал сына к себе), нашёл работу в другом месте. Женился на однокласснице, и через два года молодые переехали к Томке. Светлана поначалу боялась свекрови, зная от мужа о её неуживчивом характере. Но Томка невестку не обижала и не притесняла, выделила молодым в холодильнике две полки, оставив себе одну, разделила сковородки и кастрюли, показала, где что лежит в кухонном шкафу. Жили мирно, как две соседние страны: граница на замке, кухня – нейтральная полоса. Светлана оказалась аккуратной и домовитой, дом содержала в чистоте, взяв на себя уборку и мытьё полов. С мужем жили ладно, без скандалов и упрёков. Томка с удивлением поняла, что невестка её уважает, не притворяясь, совершенно искренне. И так же искренне гордится мужем.

Руки у Генки, как и предсказывал отец, были золотые, за что ни брался – всё у него получалось. Вот только выпить любил, как отец. Молодая жена словно бы не замечала Генкиного «увлечения», даже наоборот: возьмёт Генка чекушку в руки – Светка ему уже стакан подаёт, закуску на стол ставит, полную тарелку наложит, да ещё добавить норовит. Томка удивлялась, но молчала. «Как отец ушёл, она другая стала, сама на себя не похожая» – шёпотом говорил Генка жене (чтобы мать, не дай бог, не услышала).

Женился сын ещё до армии, с матерью не посоветовался, просто сказал: «Мам, мы со Светкой расписались. Мы пока у неё будем жить, а потому я её уговорю к нам переехать». Томка поджала губы, молчала. А Генка ждал поздравлений, на худой конец, упрёков – что ж ты мать не спросил, не посоветовался…

Но и упрёков не дождался Генка. Мать помолчала, поглядела исподлобья на Светкины алевшие двумя маками щёки и махнула рукой: «Ну, живите где хотите, воля ваша» – и ушла на кухню. Генка обиженно засопел. Светлана перевела дух и сказала мужу: «Не сопи. Всё наладится».

Не наладилось. Уже родилась и подрастала Ритка, уже давно перебрались молодые к Геннадию, но как ни старалась Светлана подружиться со свекровью – не получилось. Томка словно стеной от них отгородилась. Жила бок о бок, как соседка, ни во что не вмешивалась. Только к маленькой Ритке приходила, когда она плакала, а Светлана возилась на кухне. Томка брала внучку на руки, меняла ей пелёнки и, убаюкав, уходила к себе. Так и жили, как соседи. Хорошие, добрые, но – соседи.

После смерти Анатолия Томкина семья, которую и раньше она не считала семьёй, рассыпалась совсем. Не распалась, не развалилась, а именно рассыпалась: каждый жил своей, отдельной жизнью, даже маленькая Ритка!

Геннадий переселился на дачу, на работу оттуда ездил, хотя было далеко. Томка со Светланой и маленькой Ритой приезжали по выходным. Генка целый день стучал в сарае молотком, слова из него не вытянешь. Привыкли.

Светлана тихо радовалась, что после смерти отца Генка перестал выпивать – как отрезал. Но Томку это не обрадовало, а было как-то всё равно. Невестка, болтушка и хохотушка, притихла и разговаривала только с Генкой, когда Томки не было поблизости. При свекрови помалкивала. «Жалеет меня, что ли? – думала Томка. – Не хочет показывать, как ей жить радостно, а без меня, наверное, хохочет-заливается…»

Даже внучка стала другой. Повзрослела. После школы, наскоро приготовив уроки, убегала на улицу – и пропадала до вчера. А раньше любила дома сидеть, с куклами. Вдвоём с бабушкой они шили куклам юбочки, платья, шляпки, широкие плащи с капюшоном «по последней моде». Рита быстро перенимала все премудрости шитья, быстро училась и шила с удовольствием. «Это у неё от меня!» – с гордостью думала Томка.

Теперь куклы были заброшены, Рита о них и не вспоминала. То в кино уйдёт, то к подружке на полдня. Томка без неё скучала, напекла как-то к её приходу целую гору оладий (Рита обожала бабушкины оладьи). Рита равнодушно взглянула на накрытый стол, нехотя принялась жевать.

– Ты пустые-то не ешь, в сметанку макай, или в маслице, я сливочного тебе растопила, как ты любишь.

– Не хочется что-то, бабушка. – И ушла в свою комнату, аккуратно прикрыв дверь.

Томка обиделась и больше оладий не затевала, а внучка больше не просила. Вот и Ритке она не нужна, ей с подружками веселее, чем с бабушкой. «Выросла внучка, – грустно думала Томка, – она теперь школьница, и друзей у неё целый класс…»

А она, Томка? У неё ведь тоже были друзья, и всем она была нужна. А потом вышла замуж. За Тольку. А могла бы выйти за Павла…

Уже заглянули в комнату сумерки, предвещая осеннюю долгую ночь, а Томка всё сидела не зажигая света. Вот сейчас она встанет, щелкнет выключателем и мягкий свет из молочно-белого плафона прольётся на пожелтевшие страницы старенькой записной книжки, которую она держала в руках и боялась открыть. Боялась набрать давно забытые номера – и не найти забывших о ней друзей. Кто ей откликнется? Кто из них?

Много было у Томки друзей, а замуж вышла за Анатолия, с которым десять лет сидела за одной партой. А могла бы выйти за Павла. Опоздала.

Пашка был женат и разводиться не собирался. В их дружной походной компании принято было ничего друг от друга не скрывать, и Пашка всем рассказывал, какая у него жена.

– И готовить умеет, и где был не спрашивает, в поход вот – отпустила… А рукодельница какая! – соловьём заливался Пашка, не оставляя Томке надежды…

– А ты приводи её к нам, нам такие девчата в группе очень даже нужны!

– Чего захотели! Я своей жене не позволю по лесам бегать, пускай дома сидит.

К слову, у Пашки уже были две маленькие дочки-двойняшки, и его жена не смогла бы пойти в поход, даже если бы захотела. А Павла он отпускала, потому что на выходные к ним приезжала её мама, и дочкам хватало ласковых рук.

Пашка приходил в поход надутый от гордости – и хвастался, хвастался… Как он кормил дочек, и они послушно открывали рты и глотали – ложку за ложкой, а у матери всегда капризничали и отказывались есть… Подрастут немного, и он приведёт их в поход… «Тридцать километров для первого раза им, конечно, тяжеловато будет, а двадцать семь пройдут, в крайнем случае на плечах доедут, плеч в группе много» – мечтал Пашка о невозможном, и его не прерывали.

Пашку терпели, хотя он всех уже достал, и предлагали не тянуть и произвести на свет двух сыновей – раз у Пашки по одному не получается. Пусть будет четверо, для ровного счёта. Павел замолкал и надолго задумывался.

Тамара пришла в группу случайно, и ей поначалу было не по себе в незнакомой компании. Но группа оказалась приветливой к новеньким, которые уже к обеду переставали чувствовать себя новичками (как вариант: вообще переставали себя чувствовать и, доплетясь на отламывающихся ногах до станции, больше у них не появлялись). А когда приходили в группу второй раз – новичками их уже не считали… Стала «своей» и Тома. В группе почти все оказались её ровесниками и со всеми у неё установились ровные дружеские отношения. Вот только с Павлом…

Когда она впервые увидела Павла, ещё ничего о нём не зная, – словно искра вспыхнула между ними и, невидимая, спаяла в одно целое. На привале был традиционный общий стол – суп, чай, бутерброды, закуски, десерты… на десерт приносили домашнюю выпечку (поскольку магазинный торт с розочками в рюкзаке не донесёшь – розочки «завянут»).

Томка баловала ребят булочками с маком и рогаликами, но чаще всего пекла Пашкино любимое творожное рассыпчатое печенье. В группе о них знали (здесь все обо всём знали и всегда молчали) и тактично не заказывали Томке полюбившиеся им рогалики.

Они с Павлом так подходили друг другу, так сходились во всём, что в группе их считали парой. Балагур и весельчак, Пашка был дружен со всеми девчатами в группе, но Томку выделял, чаще других нахваливая её фирменное печенье. И Томка таяла от удовольствия, хотя её печенюшки нравились всем, а не одному Павлу.

Если надо было перейти вброд речку или перебраться через овраг, ребята помогали девчатам, это было неписаное правило. Павел вёл Томку за руку и, переведя, не спешил отпустить, повторяя: «Ну вот и всё, Томусик. Всё позади, уже можно открывать глаза и идти дальше» Томка на него не обижалась.

Павел стал для неё настоящим другом, но Томка ждала большего. Ждала год. Потом ещё год. Но Пашка не собирался разводиться, любил жену, обожал дочек и был счастлив. И тогда она вышла за Толика (который, к слову, это два года тоже ждал и ни на ком, кроме неё, жениться не собирался). Как же давно всё это было, как давно она с ними не виделась, не интересовалась, как они живут, как там Пашка… Незачем было. Ни к чему.

И вот результат: не нужна она больше ни мужу, ни сыну, у них своя жизнь. И у неё, Томки, будет своя! Никто ей не запретит, никто ничего не скажет: некому говорить. Томка решительно поднялась, зажгла свет и, придвинув к себе телефон, набрала номер.

– Галка, привет! Это Тома Казначеева, помнишь такую? – бодро выдала Томка заготовленную заранее фразу. И испугалась. Сейчас скажет «А-аа, Тома? Ну, как жизнь? Как дела? Ты извини, у меня гости, долго не могу говорить…».

Галя не сказала «а-аа», не спросила про дела, не сказала, что ей некогда. Вместо этого она неприлично обрадовалась и вывалила на Томку накопившиеся за несколько лет новости. Группа сменила руководителя – им стал Боря Бергман, а Блинов, что называется, «вышел на пенсию» и нянчит внуков на даче. Два раза в год они всей группой приезжают к нему на дачу – пятнадцать человек, тридцать рабочих рук. И не слушая Колиных протестов, дружно берутся за работу – забор поставить, сараюшку-развалюшку подправить или ещё что-нибудь. И на удивление соседям – «на счёт три» встаёт вокруг Колиного участка новый забор, сверкает свежим тёсом сарай, а во дворе на верёвочных качелях (альпинистский трос и деревянные удобные сиденья) с радостным визгом взлетают в небо Колины внуки…

Покончив наконец с Колиной «частной собственностью», группа рассаживается вокруг костра, а Николай будто снова их руководитель… И молодеет его лицо, и не смолкает смех, и Борис поёт под гитару песни Шуфутинского. Все устали как собаки, но это обычное, так сказать, состояние. Всем хорошо и весело. Колина жена хлопочет у стола. А на столе!.. – Соленья, варенья, пирог с яблоками из своего сада… И знаменитая Татьянина наливка.

– Стол какой накрыли, даже есть жалко!. Так я чё сказать хотел… Будем праздновать Татьянин День? Танечка, за тебя! Те, кто может, пьют – стоя.

– Тогда и за хозяина надо! Он такой костёр нам развёл, чуть сарай не спалил, всем, короче, угодил. Коля, за тебя. За нашего бессменного… За нашу группу! За нас за всех и за каждого отдельно… Тань, тащи, что там у тебя есть, душа просит… Хорохорятся, изображают развесёлых-разудалых, хохочут-заливаются. Соседи справедливо думают, что Колькины-то гостенёчки канистру спиртяги прикончили, не меньше, а у гостей в стаканах вода из родника, у Коли родник за участком, от воды зубы ломит и вкус необыкновенный. Наливочку посмаковали и остановились: стоп-кран, нельзя. Половина группы спортсмены, остальные вокруг да около.

…«Что ещё? – вспоминала Галя. – Сашка с Инной теперь в Германии живут, у них уже трое детей. Пишут, всё хорошо, только скучают по походам, нет в Германии походов выходного дня! А говорят, развитая страна…»

Долго рассказывала Галя… Томке не удавалось вставить ни слова, а так хотелось спросить про Павла! Но спрашивать не пришлось: Галя сказала сама.

– Приходи, Том! – звала Галя. – В эту субботу у Николая день рождения, собираемся у него на даче. Опять не в очередь Татьянин день отметим! – рассмеялась Галя. – Заодно и смородину соберём, у Коли двадцать кустов, им одним не справиться. А жена его знаешь какую наливку делает, смородиновую! Речка Смородина, Калинов мост! Приходи, и пирогов напеки с вареньем. Коля с яблочным любит, не забыла ещё? Между прочим, Пашка обещал быть, он у нас теперь в женихах ходит…

И словоохотливая подруга поведала Томке, что Павел с женой давно развёлся, но до сих пор переживает, что она не даёт ему видеться с дочками («Вот как повернулось у Павла, а ведь так любил жену!» – сжалось Томкино сердце).

– Пашка ушёл к другой, там тоже не сложилось… В общем, теперь холостой. Шлёт на дочек алименты, а жена ему их обратно отправляет, представляешь?! Пашка на женщин смотреть уже не может, не верит никому, с ребятами только общается, а баб за километр обходит, – болтала Галя. – Тебя, между прочим, вспоминал! Говорит, женился бы на Томке, и горя бы не знал. А я, дурак, думал – наладится у нас со Светкой, да и девчонок жалко, малолетки… А Светка не думала: сама ушла и меня же объявила виноватым. Томка бы никогда не бросила…

– Никогда, – подтвердила Тома. – Так ты говоришь, она сама от него сбежала? С двумя детьми ушла?!

– Знаешь, она звонила мне тогда, – понизила голос Галя, хотя никто не мог их слышать. – Говорила, что Пашка совсем перестал дома бывать, всё по походам, по горам мотается, а дочек на нас с мамой бросил, и меня, говорит, бросил…

Светлана терпела долго, даже слишком долго: любила Павла, ждала что опомнится и о семье вспомнит. Но Павел собирался провести отпуск в горах и на все её уговоры поехать с детьми к морю («Там что, гор нет? В «радиальные» можно ходить, и компания всегда найдётся») отвечал:

– Тебе оно надо, море это? Надо? Ну, так езжай, путёвки я достану, с мамой и езжайте девчонки накупаются-назагораются. А я в горы хочу! Ты вот – не хочешь себе отказывать, а я почему должен – отказывать? Достала уже со своей ревностью. Я один еду, один, понятно тебе?

Светлана проглотила комок в горле и не выдержала: «Да езжай! Хоть бы ты там сдох, в своих горах!»

На этом и остановились. Вернувшись из отпуска, Павел не нашёл дома ни жены, ни детей. Семейная жизнь кончилась. И что он ей сделал?..

Глава 3. Когда именинник снимает штаны

Она положила трубку с колотящимся сердцем: Павел её не забыл, Павел её помнит! Весь следующий день хлопотала Томка – достала с антресолей старую, видавшую виды штормовку, выгладила. Напекла пирожков с повидлом и целую гору творожных печенюшек. Генка даже удивился: «Куда ты столько, мать? Это ж нам за месяц не съесть».

Услышав от матери, что она идёт в поход, да ещё на день рождения, и к тому же с ночлегом (место сбора переиграли и решили пойти на два дня – отмечать так отмечать! – на излюбленное Колино место, речку Берёзовку, за сто десять километров от Москвы. Места там безлюдные, лес грибной и ягодный, а речка родниковая. Ну и желание именинника – закон), Генка даже присвистнул…

– Да ты с ума, что ли, сошла? Какие походы?

– А ты меня уже в старухи записал?– огрызнулась Томка. – У вас своя жизнь, а у меня своя. Я может, замуж выйду, уйду от вас.

– Да ну тебя! – махнул рукой сын.

И Томка, победно улыбаясь, пошла укладывать двухдневный рюкзак.

А ночью ей приснился муж…

Вынимала Томка из духовки пироги. Оглянулась – а за столом Анатолий сидит.

– Толь, возьми вот пирожков, поешь, пока горячие, – засуетилась Томка. А муж ей грустно так отвечает:

– Да ты забыла что ли, Тома? Я же умер! Вот же память девичья… Не надо мне теперь пирогов. Да и не мне ты их пекла – Павлу своему.

– Какой он «мой», я на Колин день рождения, на общий стол пекла, – оправдывалась Томка.

– Нет, ты не для всех, ты для Павла пекла, – гнул своё муж. – А меня угощаешь как гостя незваного, нежеланного. Пашке своему пекла, а меня кормишь. Пашку любила, а за меня замуж пошла.

– Да ты же сам от меня ушёл! – сорвалась на визг возмущённая Томка. – Ты ушёл, а я, значит, виновата?!

– Не любила ты меня, потому и ушёл, – отрубил Томке муж. – А я всю жизнь тебя одну… С другой жил, а любил по-настоящему только тебя! А ты даже на кладбище обо мне не плакала. Обидела ты меня, Томка, и сына обидела. Отгородилась от всех, хочешь жизнь заново начать? Нет, Тома, в одну реку дважды не войдёшь… Ну, прощай, жена. Приходи на могилку ко мне. Только пирогов не носи, раз не мне пекла.

– Да что ты ко мне привязался, с пирогами этими! – гаркнула Томка в сердцах. Смотрит – а никого нет. Стоит будто Томка у плиты, пироги жаром пышут, вкусно пахнет горячей сдобой и повидлом, на противень вытекло, будь оно неладно… А мужа нет.

Ей вдруг стало страшно. И одиноко стало: ушёл от неё Толик, в третий раз ушел, пирожка даже не попробовал… И подумалось ей, что и не вспомнить, когда она мужа Толиком называла – всё Толька да Толька!

Заплакала Томка от обиды – и проснулась в слезах. За окном розовело рассветное небо. Как её встретят в группе, шутка ли, столько лет не виделись.

Томка сунула в объёмистый рюкзак две картонных коробки с пирожками и одну большую – с творожным печеньем и с тяжёлым сердцем влезла в лямки. Рюкзак ощутимо давил на плечи. «Тяжёлый, собака» – подумала Томка. – Ничего, после обеда будет легче».

Ей вдруг стало легко, словно кто-то невидимый снял с её плеч тяжелые ладони. Тихо ступая, чтобы не разбудить домашних, Томка вышла в коридор – и встретила неприязненный взгляд сына. Щелкнула замком, вызвала лифт. Сын не уходил, собирался с силами, поняла Томка.

– Опять шляться наладилась? – мужниным голосом изрёк сын («Господи, ну до чего у них голоса похожи! И характер не дай господи…»)

– Отец вот… из-за походов твоих ушёл. Ревновал тебя очень. Любил потому что. Это он сам мне сказал. А ты… Тебя разве удержишь, пятьдесят скоро, а всё как девчонка – с рюкзаком, с ночёвками… Подумала бы лучше, кому ты там нужна? Ну, разве только на ночёвку…

– А кто ж тебя научил матери так хамить? Отец хамом был, и сын хамом вырос! – выкрикнула ему в лицо Томка и, не дождавшись лифта, резво скатилась по лестнице.

Уже выйдя из подъезда и жмурясь от тёплого утреннего солнышка, Томка улыбнулась. – «А вот нужна!» – ответила она Генке, но он её уже не слышал.

На вокзале Томку ждал сюрприз: отметить юбилей Николая (ему исполнилось шестьдесят) собрался, как отметил сам юбиляр, «кадровый состав» группы – друзья Колиной молодости и все его бывшие туристы. Поздравить любимого руководителя пришли даже те, кто давно уже «завязал» с туризмом. Многие из них помнили Томку, так что её опасения – как встретят в группе – остались позади, и ничто не омрачало Томкиной радости.

Вглядываясь в полузабытые лица старых друзей – такие знакомые, такие дорогие для Томки лица (и совсем почти не изменились, ну разве чуть-чуть, самую чуточку стали старше), она словно вернулась в прошлое и чувствовала себя молодой и беспечной – как двадцать лет назад, когда они всей группой (самой дружной группой Клуба Походов выходного дня!) вот так же отмечали Колин юбилей. Тогда ему исполнилось сорок. Каким он стал теперь?

Словно в ответ на её мысли сзади радостно заорали:

– Тамарочка!! Какие люди!! У нас сегодня полный кадровый состав! Пирогов-то напекла? Смотри у меня, чтобы до привала донесла в целости-сохранности. Я ж тебя знаю, вон – Пашке половину по дороге скормишь…»

Замерла Томка, сердце остановилось и забилось радостно, затрепыхалось как птица. Обернулась – и оказалась в крепких Пашкиных руках.

– Томусик! Явилась, не запылилась! Пирожки-то у тебя с чем? Дай хоть понюхать! – под дружный смех жалобно попросил Павел…

Это был солнечный, радостный, праздничный и счастливый для Николая и его товарищей день, который, казалось, сам не хотел кончаться. И так много всего случилось в этот необыкновенный день, что и не упомнить…

Первое препятствие – речку – переходили по бревну. И не река была – так себе речушка, метра два шириной. И глубина—то по колено! И берега-то низкие – бревно почти касалось воды… Вот только вода – ледяная! Начало мая, кое-где виднелись серые островки снега с вытаявшей из него прошлогодней хвоей…

Речку перешли бодрым шагом – побросали рюкзаки на противоположный берег (Томкин, с пирогами, бережно передавали из рук в руки… и бросили «ласково») и налегке уже – переправились сами. Бревно было относительно широким (могло быть и хуже) и таким надёжным с виду, что Николай решил перейти речку не снимая рюкзака. —«Тяжёлый он, подлюка, потом надевать – проблема, я так перейду» – были «последние» слова Николая.

Бревно, терпеливо выдержавшее всю группу, под Николаем хрустнуло, хрястнуло – и он оказался в ледяной купели. Группа среагировала чётко и быстро: сбросили надетые уже рюкзаки и… достали фотоаппараты! Глубина, как уже говорилось, была чуть выше колен, да вот незадача – Коля упал на бок, рюкзак, и без того тяжелый, намок и стал неподъёмным.

Коля отчаянно дёргался, болтая руками и ногами, но встать не получалось. У него получалось смешно. Все и смеялись – долго и от души. А отсмеявшись, поспешили на помощь имениннику. Вытащили, конечно. И рюкзак спасли.

Николай был завернут в праздничную скатерть, заботливо принесённую кем-то по случаю дня рождения («Это надо же, пригодилась скатёрка условно-досрочно, кто бы мог подумать…»). Там, в скатерти, он снял мокрые штаны и переоделся в сухие (всегда брал с собой запасные, в непромокаемом пакете, и вот – пригодились).

А вечером, за праздничным столом (скатерть расстелили прямо на траве) передавали из рук в руки полароидные снимки, заботливо подписанные дружескими руками…

«Спасение утопающих – дело рук самих утопающих» – двое дюжих улыбающихся молодцев тащат Николая из воды: один держит именинника за руку, другой за ногу, а свободной рукой (и ногой!) именинник держится за воду… Такой вот кадр получился, умеют ребята, что тут говорить!

«Именинник снимает штаны!!!» – Николай переодевается, завёрнутый в цветастую скатерть как индианка в сари.

«Лиха беда начало» – крупным планом Колино обалдело—удивлённое лицо.

«У вас товар – у нас купец» – разложенное на берегу Колино «имущество» – свитер, спальник, полотенце, цивильные брюки и рубашка, запасные носки (всё было вынуто из рюкзака и разложено для просушки заботливыми туристскими руками, этими же руками запечатлено на плёнку для потомков и сложено обратно в рюкзак («Коль, ты чего, голову простудил? Когда это высохнет?! Нам идти надо, у костра потом высушишь, успеешь…»)

Короче, день начался неплохо и обещал много интересного. Потом были ещё переправы, и едва завидев речку, все начинали дружно хохотать

– Именинника держите, а то утонет! Он сегодня плавучий, как топор.

– Коль, а может, ты штаны снимешь? Чтоб в сухом идти. Ведь всё равно свалишься. Мы отвернёмся, Коль…

– Николай молча улыбался (заработал – терпи), кряхтя под огромным рюкзаком. На привале его (рюкзак то есть) оценили по достоинству и присвоили звание «лучший рюкзак месяца». А в рюкзаке… а в рюкзаке!..

Трёхлитровая банка маринованных «дамских пальчиков» (легальная, жена отдала добровольно), баклажанная икра (лучше Колиной жены её никто не умел приготовить, это было признано всей женской половиной (то есть четвертью) группы. А ещё – замороженная курица и … сырые яйца! То есть яйца были до первой переправы, а на привале был уже меланж «с косточками».

Николай непременно хотел сварить куриный бульон с клёцками, и его сварили (вы когда-нибудь пробовали сделать это на костре?), и получилось! Желание именинника – закон. Ах, какой это был обед! Курицу, которая не желала размораживаться, разрубили топором. Клёцки замешивали в эмалированно широкой миске, которую тоже принёс юбиляр. Клёцок получилось много и всем досталось по нескольку.

Да-ааа, уважил Николай группу. Не подкачали и гости, постарались – на праздничной скатерти лежали горки ветчины (которой тогда было не купить, это была редкость), аппетитно нарезанное сало – по-украински, по-венгерски, по-белорусски… Какого только не было! В группе Блинова уважали сало, ну что ты будешь делать…

…Яблочные и смородинные кексы, шарлотки, бисквиты, конфеты… Шампанское, армянский пятизвёздочный коньяк, сухое, полусухое, десертное… А из рюкзаков всё доставали и доставали – грибы с луком, копчёная селёдочка, паштет, маринованные корнишоны… В группе любили поесть, ну что ты с ними будешь делать! На столе, если можно так сказать о расстеленной на траве скатерти и двух кусков полиэтилена по бокам, – возвышались горы снеди… Неужели мы всё это съедим?!!

Но день был длинный, рюкзаки у всех тяжеленные, шли быстро, прошли много, народ проголодался изрядно. И устрашающие (количеством, поскольку качество было отменным) горы пирогов, закусок и салатов потихоньку таяли. А потом – таяли всё активнее…

Кстати, о салатах. Их в группе готовили настоящие мастера. Происходило это так: с общего стола изымались все необходимые ингредиенты. Женская половина группы (половина – это только слова, на самом деле женщин набиралось на четверть, иногда на треть от общего состава) всё это дружно резала, тёрла на тёрках и шинковала, после чего всё складывали в полиэтиленовый объёмистый пакет и добавляли соль, майонез, сметану, тёртый острый сыр и сливки (да, да, вы не ослышались, я ведь уже говорила, что салаты готовили мастера, и ели тоже мастера). После чего пакет завязывали и, осторожно перехватывая руками, перемешивали таким способом его содержимое. Всё, салат готов, подставляйте миски, а черпак у нас найдётся.

***

Вечереет. Солнце ещё не село, но уже заметно похолодало. Дрова прогорели, от раскалённых углей идёт приятный ровный жар…

Группа устала. Уже рассказаны и пересказаны все новости, съедены праздничные закуски, задуты свечи на праздничном торте (свечей было ровно шестьдесят, дули всей группой добрых три минуты, еле справились: свечи попались «упёртые и никак не хотели гаснуть).

Уже расхватаны Томкины «фирменные» пирожки, уже растаяло Томкино сердце от комплиментов – ей с пирожками общих. Уже много песен спето под гитару. Вымыта посуда, отдраены котлы. Выстирана в ледяной воде скатерть и развешена для просушки.

Давно уже зажглись в небе звёзды, давно пора спать, но так хорошо сидеть вокруг жаром пышущего костра, который шипит и вспыхивает рубиновыми всполохами огня. Никто не уходит в палатки, все сидят и смотрят, как наступает ночь.

В сгустившейся тьме, со всех сторон обступившей бивак, уже не видно палаток. До них добираются на ощупь, подсвечивая фонариками путь. Со всех сторон – светлячки фонарей. Недоумённые возгласы:

– Ой, чья это палатка? Моя? А где же тогда мой спальник? Не-е-ет, это не моя, я дальше пошёл искать…

– Какой идиот тут столб вкопал? Я об него башкой треснулся…

– Это ты идиот. Это не столб, это дерево растёт.

– Так, говоришь, дере… Ой, ещё одно! Чёрт, больно-то как! Чем завтра думать буду? Мозги отбил.

– Мозги потерял? Ну, в темноте ты их вряд ли найдёшь, а завтра сами прибегут.

Возгласы заглушаются взрывами смеха. Пора спать. Томкин спальник – в палатке Павла. У него большая палатка, двухместная, они могли бы взять к себе кого-нибудь ещё. Палаток всегда брали в обрез, чтобы полегче тащить, и без них тяжело. В двухместках помещались вчетвером и даже впятером, и хозяева палаток гостеприимно приглашали к себе на ночлег.

Павел никого не пригласил. Молча, на правах хозяина, забрал у Томки рюкзак и, бросив на ходу – «Запомни, вон наша палатка, а то ночью не найдёшь» – ушёл с ним в палатку. Томка ещё посидела у костра. Потом поднялась и легко, как девчонка, побежала между деревьями к их с Павлом палатке…

***

… – Паш, ты не спишь?

– Тома, Тамарочка… Томусик, господи, как же я… как же мы… Столько лет не виделись! Веришь, ни на минуту тебя не забывал, разговаривал с тобой… Думаю, вдруг услышит, есть же эта самая… телепатия. Тома, Тома… не выходи из дома. Песню про тебя сочинили. Иди ко мне, Тома… Томусик!

– Я тоже… про тебя… не забывала… Пашка, ты мой, никому не отдам!

Томка лежала и слушала ночь. Шумел ветер в соснах. Захлёбываясь, журчала о чём—то говорливая речка, на излучине которой они разбили лагерь. А Павел всё молчал. И задал наконец вопрос, которого Томка от него не ожидала:

– Том, вот скажи, только честно, ты счастлива? Ну, жизнь не зря прожита, сына вырастила, внучка у тебя… А вот скажи, ты счастлива?

Теперь надолго замолчала Томка. Павел терпеливо ждал.

– Я не знаю, – выдохнула она наконец. – Сын вырос, у него у самого дочка растёт, умница, рукодельница. А я… Я не нужна ему больше, мешаю только. И невестке мешаю. И внучке, наверное, уже не нужна. А муж вечно ко мне придирался, всё ему не так – не с теми дружишь, не туда ходишь, не так делаешь… Такая любовь. Хоть плачь. Ушёл от меня муж, Паша. Другую себе нашёл. С ней, говорил, он человеком себя чувствует, а я… А со мной… – Томка всхлипнула и замолчала.

– Ну, это ты брось! Чтоб такая как ты, и не нужна? Да куда ж они все без тебя, пропадут ведь! А помнишь, как мы с тобой познакомились? Как я тебе грибов набрал, а ты их выбросила…

– Да потому что ты одни поганки притащил!

– Дура ты, Томка, это ж зонтики были, самые вкусные грибы, куриное мясо по вкусу напоминают, их приготовить надо уметь, я бы тебя научил.

– Ты бы меня отравил. Ты… дурак такой был!

– Да это ты была – без царя в голове, безалаберная и…

– А чего ж ты с безалаберной глаз-то не сводил?

– Так я же не договорил, без царя в голове, безалаберная, взбалмошная и красивая! А я безалаберных обожаю просто, сам такой…

– Сам такой дурак!

– Тома, вот что ты сейчас сказала? Что я такой же дурак, как ты. А счастье – это знаешь что такое?

– Что?

– Счастье – это найти такого же дурака, как ты. Я в книжке одной прочитал. Прямо про нас с тобой написано! Помнишь, как я на тебя пялился, а ты на меня злилась…

– Помню, – улыбнулась в темноте Томка. – Вся группа помнит! Ты тогда соловьём заливался, про свою семейную счастливую жизнь хвастался. Всё хвастался и хвастался…

Томка вдруг поняла, что Павел тоже улыбается в темноте.

– И дохвастался! – закончил за неё Павел, и оба дружно рассмеялись.

– Кончай, молодожёны, – лениво отозвалась соседняя палатка. – Беседа, конечно, информативна и содержательна, это бесспорно, но вы знаете сколько сейчас времени? Не знаете?

– Оставь ты их, пускай ещё поговорят, интересно же… до чего они договорятся! Два счастливых дурака.

Томка с Павлом, давясь смехом, изнемогая от него и не в силах перестать смеяться, придушенно хохотали.

– Эй, у вас там что, комната смеха открылась? Тогда мы идём к вам…

Томка с Павлом испуганно притихли.

– Я думал, они и вправду к нам придут, – выдал Павел шёпотом.

– А что ты ещё думал? – шёпотом отозвалась Томка.

– Думал… о тебе. Томка ты моя, Томка! Я-то, дурак, думал, у тебя всё хорошо. Потому и не звонил. Я хотел, чтобы у тебя всё было не так, как у меня, чтобы ты была счастлива. А я…

И словно прорвалась, рухнула веками стоявшая плотина – Павел говорил и говорил, взволнованным шёпотом рассказывая Томке всю свою неудавшуюся семейную жизнь.

Томка слушала – и слёзы медленно текли по её щекам, и она радовалась, что Павел не видит их в темноте. А он всё говорил, говорил – и вдруг замолчал. Уснул. Томка слушала его сонное дыхание, и ей хотелось, чтобы так было всегда. Уж скорей бы рассвело! Пашка проснётся и скажет, что без неё, Томки, жить больше не может. Или нет, он скажет, что никуда её от себя не отпустит. Или…

Томка лежала без сна и думала, что скажет ей Павел. Он и так уже – всё сказал, ведь его рассказ это и есть признание в любви, думала Томка. Но лучше бы… конкретнее. Лучше бы он прямо сказал, что без неё, Томки…

Он непременно скажет ей слова, которых ждёт каждая женщина и которых Томка так и не дождалась от мужа. Это скажет ей Павел, и жизнь для них двоих начнётся заново. А что? Они ещё не старые, они любят друг друга… Вот проснётся Пашка и скажет… Да что там скажет! – крикнет на весь лес: «Томка, я люблю тебя-ааа!!!». И все будут их поздравлять: ещё одна пара, ещё одна свадьба, в группе уже не первая.

Томкины мечты прервал далёкий тоскливый крик. Птица? – Нет, это кричал человек. Вот опять. И опять! Кто-то кружил по лесу и кричал, то ближе, то дальше. Плутал в лесной чаще за сто десять километров от Москвы… А вдруг он выйдет на бивак?! А вдруг это сбежавший заключенный или сумасшедший? Кто же в здравом уме пойдёт ночью в лес?

Глава 4. Тревожная ночь

Томка энергично тряхнула Павла за плечо:

– Паш, вставай. Кричит кто-то.

– Кто?

– Да не знаю я! Давно уже кричит, то ближе, то глуше. А сейчас громче! К лагерю идёт!

Павел поднял на ноги всю группу. Первым делом проверили палатки – все ли на месте. Не было Николая! Мужчины похватали фонари (топор тоже взяли, и ножи, у кого они были) и отправились на поиски, громко крича: «Блино-о-ов! Коляныч! Бли-ииин! Отзовись, партизанен! Ком цу мир!»

– Вот же люди, даже из трагедии комедию сделали! – восхитилась Варя и засмеялась сквозь сжатые зубы: «Хм-ммм-мм!»

– Нет, вы посмотрите на неё! Человек пропал, а ей смешно!

– Не человек, а именинник. Обожрался, и пропал с концами! – Варя смеялась уже в открытую. – Человек в овражек отлучился, а вы его с топорами искать пошли. Теперь сидит там и выйти стесняется…Ха-ха-ха!

– Варь, ты соображаешь, что говоришь? Что ты мелешь?! – вскинулась Томка, но – не на ту напала…

– Ой, да ладно тебе, – издевательски .протянула Варя. – Вам с Павликом общий кошмар на двоих приснился, ну и спали бы себе дальше, а вы всех взбаламутили. Вся группа по лесу разбрелась, теперь не соберёшь! Ха-ха-ха, ой, девчонки, не могу-ууу… – заливалась Варя, словно не замечая злых Томкиных глаз.

– Том, ну чего ты всполошилась, найдут его, куда он денется. Варь, скажи?

– Да ну вас всех, я спать хочу. Я пойду. А тебе, Тамарочка, вредно на ночь столько кушать. Сама видишь, чем это кончается. Ты же останавливаться не умеешь, вы с Пашкой как два хомяка, вам бы только трескать…

– Да иди ты!

– Да иду, иду. И тебе советую, а то завтра не встанешь. Спокойной ночи. То есть неспокойной. Подъём в семь.

– Вот же зараза! – не всерьёз возмутилась Томка: сердиться на Варьку у неё не получалось, язык у девочки подвешен, а нервы, похоже, отсутствуют. Чего нет, того нет.

Тем временем «группа поддержки» отводила душу: все с упоением орали на весь лес, пока не охрипли. Но им никто не отозвался. Напугавшие Томку крики тоже прекратились. И поисковая группа «прекратила балаган» и углубилась в лес… Те, кто остался в лагере, понятное дело, спать уже не могли (не считая Варю, которая видела уже десятый сон и, по определению Томки, ни совести, ни жалости к людям не имела), сидели у погасшего костра, с тревогой прислушиваясь к лесной обманчивой тишине.

Назад вернулись минут через сорок, вместе с Николаем. Его трясло, и он едва держался на ногах.

–Это у него шок. Обычное дело. Пройдёт! – объявил Павел. – Сейчас посидим, выпьем за спасение усопшего… то есть, утопшего. Ну и закусим, да, Коль?

– Что, Коля, утонуть не получилось, так заблудиться решил?

– Това-ри-щи! Имела место попытка суицида. Как оказалось, неудачная. Повторим, Коля? Спортсменам на соревнованиях три попытки дают, две у тебя уже были, осталась последняя.

Николай сидел у жарко пылающего костра и улыбался шуткам – сначала неуверенно, но скоро пришёл в себя и заразительно хохотал…

– Прошу внимания! – торжественно провозгласил Юрка Владимиров, первый в группе прикольщик и юморист. – По многочисленным просьбам слушателей потерпевший расскажет нам, как он дошёл до жизни такой. Что заставило его свести счёты с жизнью, да к тому же в день рождения, да ещё таким ненадёжным способом! Покушал бы мухоморчиков – и в постельку на бочок, всего и делов, – надрывался Юра, а все хохотали, а все хохотали…

История, случившаяся с Колей, была проста как мир (Варя в конечном счёте оказалась права, вредная всё-таки девчонка, твёрдо уверенная в том, что ночью надо спать. Хоть из ружья пали, хоть НЛО приземлись, не встанет).

Во всем случившемся был повинен… салат. Да, да, салат, заботливо приготовленный именинный салат, в который торжественно были покрошены две баночки сахалинских крабов «Хатка» и который единогласно назвали царским. Салат пришёлся имениннику по вкусу – и ему всё подкладывали и подкладывали «царского», а он всё ел и ел.. На свою беду. Варька опять оказалась права!

А ночью… имениннику срочно понадобилось «выйти». «Чёртов салат» – подумал Коля, хорошо представляя последствия (салатика он наелся от души). Проклиная себя на все лады за чревоугодничество, Николай пробирался между палатками в кромешной тьме (даже луны почему-то не было!), стремясь уйти подальше. Спустился в овражек, а когда вылезал наверх, оступился впотьмах и скатился по склону вниз.

Овражек был завален упавшими деревьями, и как Николаю удалось туда спуститься, осталось загадкой: бес попутал! В поисках выхода из оврага Николай забрал влево… Потом ещё левее. Потом правее, потому что левее был завал. И… попал в другой овраг, который хитро соединялся с первым! И пошёл в другую сторону от лагеря…

Николай не сразу понял, что заплутал. Решил, что сможет самостоятельно вернуться в лагерь, не хотел никого будить: все давно и крепко спали. И когда наконец осознал, что заблудился по-настоящему и стал звать на помощь, он был уже так далеко от лагеря, что его услышала одна лишь Томка, которая от счастья не могла уснуть.

Слава богу, что всё позади… Женский состав группы подозрительно серьёзно поздравил именинника «с возвращением» и улёгся спать. Мужчины ещё посидели у костра, выпили за новорожденного («Сегодня второй раз, скажи спасибо Тамарочке, оставил бы группу сиротствовать») и разбрелись по палаткам – досыпать. А небо из угольно-чёрного стало серым: близился рассвет…

Томка не спала, ждала Павла. Не выдержала, выглянула из палатки – Павел сидел на бревне рядом с Колей, крепко обнимая друга за плечи. Томка огорчённо вздохнула, но выйти к ним не решилась, легла и стала ждать. Долго-долго… Заснула.

И не слышала, как вернулся Павел, залез в спальник, стараясь её не разбудить, и мгновенно уснул.

Уже вовсю светило солнце, и пели птицы, и высохла роса на траве, когда Томка открыла глаза. Павла в палатке не было. Томка вылезла из спальника и спустилась к реке умываться. Зачерпнула полные пригоршни прозрачной ледяной воды и неожиданно для самой себя рассмеялась. Радость переполняла её и выплёскивалась из груди. Вот сейчас она увидит Павла. Сейчас ЭТО произойдёт!

Но… ничего не произошло. Павел приветливо кивнул Томке, присевшей у воды с котелком картошки – почистить на завтрак – и, прихватив два котла, убежал за водой. От неё убежал, от Томки! – кольнуло в сердце предчувствие. Томка в предчувствия не верила и отмахнулась от них ножом с повисшей на нём картофельной кожурой: ерунда. Показалось…

Не показалось. Павел старательно её избегал. За завтраком уселся с противоположной стороны костра. А вчера сидел рядышком, ни на шаг не отходил, – тоскливо думала Томка, и искорки в её глазах потихоньку гасли…

Глава 5. Лёгкой походкой

После завтрака свернули палатки, уложили рюкзаки. Всю обратную дорогу Томка шла рядом с Павлом. Рядом – и всё равно одна. Лёгким стал её рюкзак, в котором не осталось ни одного пирожка, но тяжело было на душе. Павел словно забыл всё, что говорил ей в эту ночь, он словно жалел о сказанном, – с отчаяньем думала Томка. Она о многом думала за эту длинную дорогу. Тяжелым камнем легла на сердце обида. Вот ведь – рядом было счастье, протяни руку и бери его, твоё счастье. Да – не бывает так…

Павел шёл рядом – и был где-то далеко. Того, что между ними когда-то было, уже не будет, – поняла Томка. Она для него одна из многих , одна из группы. А одной-единственной для него она не стала.

Томка остановилась, притворившись, что развязался шнурок, Павел ушёл вперёд и она не стала его догонять. Тащилась в хвосте группы, сдерживая подступающие слёзы. А всем было весело, и где-то впереди басовито хохотал Николай.

– Вот же Колька сволочь! – разозлилась вдруг Томка. Юбилей отпраздновал, салатика накушался до усёру! Томка хрюкнула от смеха. Полночи срал на всю округу, полночи его утешали… Настоящий мужчина. Сломал вот – Томкину жизнь, и не заметил даже…

Но последний удар ждал Томку впереди. Когда группа пришла на станцию, Павла среди них не оказалось. Напрасно Томка искала его глазами – на платформе Павла не было! Не было его и в вагоне, и в соседних вагонах тоже.

Томка бегала по вагонам, пока не услышала: «Ты Пашку ищешь? Так он в другую сторону уехал, в Арсаки, у него там друг живёт. Он сразу уехал, как на станцию пришли.

Томке захотелось умереть. Или провалиться сквозь землю. Но она не умерла и не провалилась, доехала благополучно до дома. Дверь открыла невестка. Взглянула в Томкины погасшие глаза, ахнула, захлопотала…

– Да вы садитесь, к столу садитесь, мама… Счас ужин согрею, ванну налью с сосновым экстрактом, он усталость как рукой снимает…

Томка молчала. Вышел из комнаты сын, спросил миролюбиво: «Как в поход сходили?» – и не получил ответа. Томка молчала, уставясь в стену, и её оставили в покое. Прибежала внучка Рита, встретила остановившийся взгляд бабушкиных – всегда таких добрых глаз, и исчезла. Генка с вопросами больше не лез, смотрел телевизор. Томке стало ещё горше.

Она через силу хлебала борщ, чтобы не обидеть невестку, хлопотавшую вокруг неё: то укропа нарежет-подаст, то сметану поближе подвинет. Томка ела и не чувствовала вкуса. «Хоть бы ушла наконец» – думала Томка. Но Светлана, подперев рукой щёку, пристроилась рядышком и не уходила…

Томка долго лежала без сна, глядя черноту за окном. Такая же непроглядная ночь была на душе у Томки… Скрипнула дверь, и в комнату боком протиснулся сын.

– Мам, не спишь? Не спишь, я же знаю. Мам, ну прости, я тебе наговорил вчера, настроение испортил. Ноя же не бревно какое—нибудь, я же вижу, что ты сама не своя пришла. Ну что случилось—то, мам? Ну, скажи! Я ведь твой сын, я всё пойму, и ругаться с тобой не буду. Никогда не буду, мама!

– Ты всегда меня за походы ругал, как же ты не будешь? – вздохнула Томка. – Ругай, что ж теперь…

– Мам, ну сказал же – не буду, значит, не буду. Рассказывай.

И Томка, путаясь в деталях и стараясь не вдаваться в подробности, начала:

– Был у меня в юности друг, Павлом звали. Я тогда молодая была, незамужняя ещё, а тебя ещё не было…

– А где же я был? – встрял Генка как маленький.

– Не родился ещё, – улыбнулась мать.

– Ааа.

… Долго-долго рассказывала Томка. Сын слушал, обняв её за плечи и не перебивал. А когда Томка с тяжелым вздохом закончила рассказ: «Вот же Колька гад! Обожрался, обосрался – и всю любовь, всю жизнь обосрал нам с Пашкой!» – Генка хлопнул себя по ляжкам и зашёлся безудержным смехом:

– Ох-хо-хо! Да чтоб жизнь обосрать – говна не хватит, это сколько ж надо съесть… Ах-ха-ха! А-аа-ха-ха-ха-аа… Ну ты, мать, скажешь! Вы, ребята, даёте!

– Да говна-то хватило, он же весь день трескал, – возразила любившая поспорить Томка. – Юбилей отмечал. И весь лес потом обосрал, все овраги обгадил, – сочиняла Томка на ходу, – а Пашка его искать пошёл…

Не выдержав, Томка начала звонко вторить сыну, сложившемуся пополам от смеха. Прибежала проснувшаяся Света, смотрела удивлённо. А Генка с Томкой сидели рядышком на кровати, обнявшись и хохоча…

В выходной Томка встала спозаранку (тесто ночью ставила, подошло три раза) и напекла пирогов – кто с чем любил: Генке с мясом, Светланке с яблоками, внучке с маком и с изюмчиком. Заботливо накрыла блюда с пирогами чистым полотенцем и, собрав в узелок по пирожку с каждого блюда, поехала к мужу.

На кладбище трава сверкала росой и заливисто перекликались птицы. Совсем как на речке Берёзовке – некстати вспомнилось Томке. На Толиной могилке лежали две свежие гвоздики. – «Та принесла! – царапнуло Томкино сердце. – Любила она его. Помнит. Цветы приносит…»

А она, Томка, не любила разве? – Томка разлепила губы, хотела сказать Толе, что любила и сейчас ещё любит, но губы не послушались, задрожали, и Томка всхлипнула…

Плакала долго, и слезами словно бы смыло с её души что—то недоброе, наносное, чужое. И ей стало легче. Нашарила в кармане чистый платок, вытерла лицо, расстелила на могилке вышитую нарядную салфетку. Достала бутылку водки, всклянь налила принесённые две рюмки.

Раскладывая на салфетке пироги, тихо говорила мужу: «Ты уж прости, Толя, что не приходила. Вот – пирожков принесла… Тебе пекла, не Пашке! Ну его совсем, Пашку-то. Ничего у нас серьёзного не было, баловство одно. А с тобой… С тобой было, да я не понимала тогда. Дура я была, Толя! А живём мы ничего, хорошо живём. И сына хорошего вырастили, Светланка за ним как за каменной стеной. Спасибо тебе, Толенька, за сына и за всё за всё! Спи, Толя, спокойно, я от тебя теперь – никуда. Ты мне мужем как был, так и остался!»

Тёплым ветерком словно по щеке погладило Томку – ласково так, бережно… Толя! Простил.

С кладбища она возвращалась лёгкой походкой, напевая в такт шагам. Все обиды, все горести ушли и забылись – словно кто-то отпустил Томку, вернув ей саму себя. Быстрые, не знающие усталости ноги несли Томку домой. Там ждала её семья, без которой Томке и жить было незачем. И внучка Рита. И Света с Генкой. А ведь это и есть счастье, когда тебя где-то ждут! – подумала Томка, и искорки вспыхнули в её глазах. – «Иду уж, иду» – счастливо улыбнулась Томка. И обида, колючей льдинкой застрявшая в сердце, под жаркими лучами Томкиных глаз растаяла без следа.

Content

Верехтина Ирина Георгиевна Обида

Глава 1. Томкин муж

Глава 2. Обо всём понемногу

Глава 3. Когда именинник снимает штаны

Глава 4. Тревожная ночь

Глава 5. Лёгкой походкой