Верехтина Ирина Георгиевна

Ведьмина внучка

Все имена и события вымышлены, все совпадения случайны

Глава 1.Двоюродная тётка

Женька

Ритина двоюродная тётка по матери была сумасшедшей. Столько лет она казалась Рите нормальной, обыкновенной, а оказалось – у Женьки не всё в порядке с головой. Чтобы поставить тётке этот страшный диагноз, не нужно быть врачом. Достаточно того, что услышала Рита в один из Женькиных приездов в Москву, к своей двоюродной сестре – Ритиной маме.

В тот вечер Риту рано отправили спать: Женя была редкой гостьей, и им с мамой хотелось поговорить наедине. Рите тоже хотелось – поговорить, она обожала свою молоденькую тётку и бурно радовалась, когда та появлялась в их доме. Рита понимала, что Женьке хочется пошептаться с двоюродной сестрой, поведать свои секреты. Она без возражений пожелала им спокойной ночи и ушла к себе, оставив дверь приоткрытой. Погасила свет, будто уже легла, накинула поверх ночной сорочки тёплую шаль, уселась на кровати по-турецки и вся превратилась в слух…

Ритина тётка была старше племянницы на пятнадцать лет, и Рита по-свойски звала её Женькой. Женька жила в Рязани, до Москвы на электричке четыре часа, до электрички двумя автобусами, да от Казанского вокзала до них с мамой – почти час. Выходило часов шесть, но Женька всё равно ездила и дочку, когда подросла, привозила с собой. В те времена в Москву приезжали со всех окрестных городов – за продуктами, которых нигде не было, а в Москве можно было купить всё: колбасу, мясо, сыр, апельсины, бананы, шоколадные конфеты… Люди приезжали целыми автобусами и с утра до вечера бегали по магазинам, а вечером возвращались домой, увозя объёмистые сумки – сколько могли увезти.

Иное дело – Женька, в Москве у неё родня, Ритина мама. Женька приезжала к ним с ночёвкой, и для Риты наступали праздники. Собственно, они и были – праздниками либо выходными, но с появлением в доме Женьки становились особенными, суматошно-радостными и светлыми, даже если шел дождь.

Рите долго помнились эти счастливые дни. Мама светилась от радости, хлопотала и суетилась, не зная, чем накормить, чем ублажить дорогую гостью, Рита вертелась под ногами и всем мешала, Женька рассказывала о своём житье-бытье и звонко хохотала. У неё получалось весело и беспечно, и от этого тёткины горести казались Рите пустяковыми, с кем не бывает…

Вера Сергеевна радовалась приезду двоюродной сестры: родных братьев и сестёр у неё не было, а двоюродных было трое, но никто о ней не вспоминал, никто не приезжал, одна Женька. Вдвоём они обходили все окрестные магазины и возвращались с неподъёмно тяжелыми сумками. «Добыча» торжественно выгружалась на кухонный стол. На столе уже не было места, а из сумок всё извлекалось съестное – батоны варёной колбасы, разнокалиберные куски аппетитно-жёлтого ноздреватого сыра, прохладные бруски сливочного масла, вкусно пахнущие пакеты с сосисками, конфетами, зефиром… Оковалки говядины и свинины… Авоськи с апельсинами…

Рита никогда не видела – столько! Они с мамой всегда покупали понемногу. А Женька – сколько унесёт. Даже хлеб покупала! Женька была убеждена, что московский хлеб вкусней рязанского, и каждый раз увозила домой румяный батон. Всё принесённое запихивалось в холодильник, а то, что не вошло, складывали обратно в сумки и выносили на балкон. Апельсины и конфеты оставляли в комнате. Их чистенькая, уютная, всегда прибранная квартира напоминала теперь зал ожидания железнодорожного вокзала или пристанище беженцев: чемоданы, сумки, авоськи, узлы…

– Жень, как повезёшь-то, тяжесть такую? – с ужасом спрашивала Вера Сергеевна.

– Ааа… Дотащу как-нибудь, мир не без добрых людей, помогут, – махала рукой Женька.

К вечеру обе валились с ног от усталости, но свет в маминой комнате не гасили до полночи и вели длинные «бабьи» (по выражению Женьки) разговоры.

Женька говорила обо всём весело и беспечно и никогда не жаловалась на жизнь. – «Счастливая!» – думала Рита о тётке. Став старше, она поняла, что это не так.

Золотой мужик

Женьке жилось тяжело. Муж ушёл, когда Ольке исполнилось пять, и дочку она растила одна. Жили в доме бывшего мужа. Точнее, дом принадлежал мужниной сестре Наталье. Федор поставил к дому каменную пристройку, в которой и поселился – с Женькой и маленькой Олькой. Натальин дом стоял в конце улицы, за домом начинался крутой спуск к реке. Так что косогор был Натальин – сажай не хочу. Наталья сажала, но землю весенним половодьем уносило в реку, все посадки смывало дождями, грядки «ползли» по крутому склону…

Отчаявшись вырастить на косогоре хоть что-нибудь, Наталья отступилась, и склон зарос травой и бурьяном, даже кустарник на нём не держался. Федор договорился со знакомым трактористом, вдвоём они разровняли площадку у задней стены дома и вынули грунт – под подвал. Землю сбрасывали вниз – туда, где хитроумный Федор заранее поставил частокол из крепких брёвен, основательно их углубив. Сброшенную землю утрамбовали трактором, и получилась ровная площадка, отделенная от косогора аккуратным заборчиком (находчивый Фёдор прибил к торчащим из земли верхушкам брёвен аккуратные плашки, и получился штакетник!) Сажай, что душа пожелает, никакими дождями не смоет!

На площадке Фёдор поставил примыкавшую к дому каменную пристройку с отдельным входом и подвалом, в котором хранились сделанные на зиму запасы и садовый инвентарь. Ещё он сколотил из горбыля летнюю кухоньку. Законопатил щели, настелил на крышу толь, и Женька ахнула: «Это ж столовая получилась!». Мебель для «столовой» (деревянный стол с двумя лавками, кухонный столик и этажерку) Федор смастерил сам. Женька покрасила светлой краской полы, побелила потолок, поклеила обои в цветочек, стол застелила нарядной клеёнкой, а на окна сшила пышные занавески. Кухонька получилась – загляденье!

– Построил бы и мне такую же, – просила брата Наталья.

– А на что она тебе, – удивлялся Федор. – У тебя целый дом, а мы втроём в одной комнате. Тесно нам… А теперь в самый раз будет! Вот погоди, Натаха, денег заработаю, баню поставлю за огородом. Вода-то рядом! Будет у тебя своя банька… Чем не царская жизнь?

– Мужик у меня золотой! – хвасталась Женька, приезжая в деревню к матери. – Дом поставил каменный, подвал сухой, потолок высокий. Кухоньку сколотил, мебель… И всё своими руками! Огород опять же придумал на косогоре выкопать, ровненький получился, и воду близко таскать. Повезло нам с Олькой! Наталья иззавидовалась вся, своего-то мужика нет, и у меня не отобьёшь – брат родной. Вот и приходится ей со мной дружиться, куда ей деваться… А живём хорошо, не бедствуем. И всё благодаря моему Феденьке!

Чёрная кошка

Жили вроде бы ладно. Бойкая на язык, крикливая Женька с Натальей держалась скромно, не перечила, стараясь угодить золовке. – Фёдор любил сестру, и Женька никогда не жаловалась ему на Наталью (хотя было на что). Жили мирно. А потом вдруг началось…

Между Женькой и Федором будто чёрная кошка пробежала: всё хорошее меж ними кончилось, и они стали чужими. Федор обвинял жену, что она от него «гуляет». И всегда гуляла, только он, дурак, не видел ничего – любил потому что. Да и Олька характером ни в мать, ни в отца, и лицом на него не похожа. Его ли, Фёдора, дочь?

Рассказывая эту историю Ритиной маме, Женька клялась и божилась, что «ничего такого» не было, и с чего это Федька взбеленился, не иначе Наталья ему наговорила-наплела… А ничего и не было!

– И вправду, не было? – спрашивала Вера Сергеевна. Женька отводила глаза, сыпала скороговоркой: «Да говорю же, не было, ничего серьезного, так… С кем не бывает? Кто не без греха? А любила я одного Федьку, и Ольку от него родила.

Федор ей не поверил. Собрал вещи и ушёл. Дома при ней не появлялся, а вскоре подал на развод: нашел себе другую, у неё и остался.

Наталья с порога заявила вернувшейся с работы Женьке:

– Забирай барахло и шкирдуй в свою деревню. Ты мне таперича никто, и Фёдору не жена. А дом этот мой, твоего тут ни брёвнышка нет. Так что уезжай отсель, без тебя тесно.

Женька ахнула.

– Как это, ни брёвнышка моего? Пристройку-то Федька ставил, на свои, и кухоньку сколотил, и мебель своими руками сделал…

– Вот и я о том же, Федька строил, а ты здесь причём? – отрезала Наталья. Увидев в Женькиных глазах слёзы, смягчилась. – Ладно, не реви. Чай не звери, не гоним. Поживи пока. А только через месяц чтоб тебя тут не было.

Раздел имущества

Женька поплакала, погоревала… и написала заявление в суд, требуя вернуть им с Олькой каменную пристройку к Натальиному дому, построенную на деньги мужа. Ольке к тому времени исполнилось шесть, с Фёдором они жили одной семьёй почти семь лет, почему же пристройка теперь Натальина? Олькина она! Чья же ещё? О Фёдоре, который являлся хозяином пристройки, Женька и не вспомнила. Ушёл и ушёл, живет где-то, значит, есть где жить. А им с Олькой куда деваться? Всё это Женька изложила в заявлении, как смогла, орошая бумагу злыми слезами обиды.

К негодованию Натальи, суд решил дело в пользу Женьки. Пристройку Женьке, однако же, не вернули – она осталась за Фёдором. Наталье велено было выделить им с Олькой жилплощадь, равную по метражу половине пристройки. Женька воспрянула духом: «Половина моя!». Но пристройку Наталья не отдала – отгородила фанерной перегородкой узенькую выгородку, больше похожую на коридор, чем на комнату.

Окно перегородка разделила пополам: половина Женькина, половина Натальина Вот в этом-то коридорчике – шириной полтора метра, с одного конца глухая стена, с другого пол-окна – в этом коридорчике им с Олькой полагалось жить. Охнула Женька, но делать нечего: решение суда Наталья исполнила, положенные им с дочкой девять квадратных метров «наличествовали полностью» (шесть метров в длину и полтора в ширину, шесть на полтора равняется девяти). Оговоренное в решении суда окно тоже имелось – в виде половинки. Не поспоришь.

А жить-то как?

В дальний от окна простенок Женька втиснула кровать, в середину поставила шкаф, у окна стол. Здесь было относительно светло, остальная «жилплощадь» утопала в полумраке. За столом Женька шила и варила на керосинке нехитрую еду, здесь же маленькая Олька делала уроки, сидя на деревянном табурете, который, вставая, задвигала под стол. Больше в выгородке ничего не помещалось, мимо шкафа протискивались бочком, на кровать залезали через спинку: по ширине она была такая же, как их «комната».

Вражда

Так и жили – врагами. Входили и выходили через Натальину половину, оставляя на крыльце обувку. Наталья хмуро смотрела им вслед, понимая, что проиграла. Ничего, она своё возьмёт, выживет из своего дома эту змею.

Женька помалкивала – боялась, что Наталья станет вымещать зло на маленькой Ольке. Из деревни привозила свежие яйца, домашний вкусный творог, сливочное масло (мать держала корову и овец). Выставляла на стол Наталье. – «Не побрезгуй, всё свежее, своё… На рынке-то не накупишься» – говорила Женька и торопливо проходила на свою «половину». Денег с Натальи она не брала.

Подарки Наталье нравились, деревенская сметана была густой, творог жирным, масло душистым. А то, что Женька не брала с неё денег, сразило Наталью окончательно. Она оттаяла, не злобствовала. Случалось, кормила Ольку обедом, совала горсть дешёвых конфеток или леденечного петушка на палочке: «Бери, чай не чужая. Я тебе родная тётка, а ты мне, сталыть, племяшка».

Олька несмело брала угощение, молча смотрела на тётку снизу вверх ореховыми серьёзными глазами в густых ресницах. «Глаза-то Фёдькины, – с раскаяньем думала Наталья. – И нос Федькин, и лоб, и волосы в рыжину. А он, паскудник, дитё своё бросил, забыл совсем. Сволочь всё-таки Федька!»

Наталья поутихла, не смотрела люто, но Женька знала: тут ей житья не будет. На заводе встала на очередь на кооперативное жильё, откладывала потихоньку деньги. И удивила всех, выплатив вместо первого аванса сразу всю сумму за двухкомнатную квартиру.

Глава 2. Как можно

.

..

Вы спросите, как можно скопить такую сумму, живя на одну зарплату с маленькой дочкой? Ответ на этот вопрос Рита знала: она сама покупала для тётки надувные шарики – синие, зеленые и желтые (красные не годились).

– Сколько вам? Пятьдесят?! Это зачем вам столько? – любопытствовали бдительные продавщицы. Ответ на такой вопрос у Риты был заготовлен:

– Для детского сада, к празднику. У нас там четыре группы, да ещё комнаты украсить надо, – бойко отвечала Рита, наученная тёткой, что отвечать, если спросят.

– Красненьких не хотите взять? Все красные просят, а вы зеленые… – предлагали продавщицы, но Рита неизменно отказывалась: «Красные уже купили» – и отправляла шарики в Рязань ценной бандеролью.

Шарики для детского сада

В шариках Женька выносила с завода спирт. Здесь пора уже сказать, что завод, на котором работала Ритина тётка, был винно–водочный, а водку в те времена достать было трудно, её продавали по талонам, как страшенный дефицит, хотя спирт стоил копейки. Женька разбавляла его водой, честно добавляя в 400 г спирта 600 г кипяченой воды, и разливала в трёхлитровые банки, запечатывая их железными крышками на закаточной машинке. У оборотистой Женьки имелся широкий круг покупателей – товар был «ходовым»…

Шарики с налитым в них спиртом Женька крепко стягивала обыкновенной катушечной ниткой–сороковкой и прятала…в бюстгальтере, для чего покупала лифчики на два размера больше. На проходной ни о чём не догадывались, и Женьке всё сходило с рук. Годились все цвета, кроме красного и фиолетового, потому что красную краску спирт растворял.

– Ну, с красными всё ясно. А фиолетовые почему нельзя? – спрашивала Рита.

– Тебя в школе не учили, как фиолетовый цвет получается? – смеялась тётка. – Синюю краску смешивают с красной. А от красной спирт закрашивается, кто ж такой купит?

В школе их не учили составлять краски, они рисовали готовыми, купленными в магазине. Рита, однако же, предпочитала карандаши, которые вдохновенно слюнявила, добиваясь желаемого эффекта. Рита не знала, как составлять цвета, зато она знала другое: то, чем занимается её тётка, называется воровством, даже ещё хуже – хищением у государства (завод–то государственный, и спирт тоже государственный). За это Женьку могут посадить в тюрьму. А она, Рита, помогает тётке воровать. А ведь она комсомолка!

– Ты-то чем виновата? – успокаивала Риту мать. – Ты ж не воруешь, ты шарики покупаешь. А уж для чего они ей, не твоё дело. Женьке жить негде, Наталья её выживает, дом-то Натальин. Олька ослепла почти, в выгородке этой полутёмной, уроки готовит впотьмах, книжки читает впотьмах… У неё глазки плохо видеть стали, слепнет девочка, – всхлипнула мама. – Я тебе не говорила, расстраивать не хотела… Зрение падает, всё хуже и хуже. А на кооперативную квартиру деньги немалые нужны, Женьке таких за всю жизнь не заработать. Вот и выносит спирт… Думаешь, она не переживает, думаешь, не нервничает? Сколько раз на проходной попадалась…

Ритина мама говорила правду. Женьку ловили со спиртом не единожды, судили товарищеским судом, всерьёз угрожали увольнением, грозились передать дело в народный суд. А суд – это уголовная статья, это тюрьма…

Но не увольняли и дело в суд не передавали – из-за Ольки. Если Женьку посадят, куда ж тогда Ольку девать? В детский дом? Здоровье у неё слабое, зрение плохое, слепнет, в детдоме совсем пропадёт. Тем и спасалась хитрая Женька, которую каждый раз отпускали «на поруки». От бесконечных Натальиных намеков, переживаний и товарищеских судов Женька заработала язву желудка (на нервной почве), но на кооператив всё же скопила.

Искусство сорить деньгами

Перебравшись в новую квартиру, Женька развернулась вовсю: купила цветной телевизор, холодильник и стиральную машину, обставила комнаты новой мебелью. А старую великодушно оставила Наталье, с которой расцеловалась на прощанье по–родственному, в обе щеки: «Прощевай, Натальюшка, не держи на нас с Олькой зла, всё же не чужие, какая–никакая, а родня». Наталья, не ожидавшая такого от Женьки, смахнула со щеки слезу и широко перекрестила «родню»: «Ну, коли так… Идите с богом, заходите кады ни то, не чужие…»

Из всех Антонидиных детей Женька жила лучше всех, не отказывая себе ни в чём. В Москву наезжала три–четыре раза в год, накупала без счёта платьев и игрушек для маленькой Ольки, а однажды приволокла большой – во всю комнату – ярко–синий пушистый ковёр с лимонно-жёлтыми цветами и рыжими яркими листьями. Цветы и листья казались Рите настоящими, словно они упали на этот необыкновенный ковёр, да так и остались. От Женькиного ковра, который она расстелила на полу («показывала»), явственно пахло осенними хризантемами.

– Дождём намочило, пока везла,– объяснила Женька. – За ночь высохнет и не будет пахнуть. Я его скатаю и в ванну отнесу, там выдохнется.

– Нет, пусть лежит, – запротестовала Рита. – Он осенью пахнет! И листьями.

Рита сказала правду: в Женькином ковре слились воедино – небо и рыжая осень И где она нашла такой…(ковров в Москве в те времена было ен купить, днём с огнём не найти, но Женьке повезло).

– Не выбирала, схватила, что было, я узоры не разглядывала, в кассу побежала, пробивать, пока не расхватали. Думаю, возьму какой есть, на пол брошу, всё уютнее будет, а то у меня голый паркет…

– Сколько отдала-то? – спросила Ритина мама.

Ковёр был сказочно дорогой и сказочно тяжёлый. О том, как они втроём волокли его до электрички, а потом через всю площадь до Казанского вокзала, а потом втаскивали в вагон, у Риты остались тяжёлые воспоминания.

– Как же ты одна его повезёшь, на двух автобусах? – ужаснулась Вера Сергеевна.

– Дотащу как-нибудь, – весело сказала Женька. – Такси возьму.

– Такси?! Это ж деньги какие!

– Ты же сама говоришь, не донести. А у меня ещё сумки…

Денег Женька не считала.

Двое других детей Антониды, Галя с Николаем, также приходились Ритиной матери двоюродными сестрой и братом, но в Москву никогда не приезжали. Рита расспрашивала о них тётку, но любившая поговорить Женька рассказывала о них неохотно и мало. Зато о их матери, Антониде, Рита знала всё – от бабушки, родной сестры Антониды. И глядя, как беззаботно сорит деньгами Женька, думала: «Лучше бы матери отвезла, если лишние»

Антонида, баба Тоня, всегда жила в нужде, берегла каждую копейку и работала на износ: днём в совхозе, вечером на огороде, с которого кормилась вся семья. Была Антонида трудолюбивой, экономной, работала изо всех сил… И всегда жила трудно, как ни старалась.

Глава 3. Антонида

Тридцать лет назад

Как ни старалась Антонида, как ни выбивалась из сил, а жизнь не ладилась: то одно несчастье, то другое… То картоха не уродилась – а у всех-то вёдрами! То капусту тля сгубила – а у других кочаны пудовые, не поднимешь! То ни с того ни с сего куры дохнуть начали – а у соседей ничего, все живы.

Летом и того пуще беда случилась – корова захромала, со стадом ходить не могла. Ветеринар осмотрел ногу и сказал, что у Милки гноится копыто. Возился долго, соскребал гной, сыпал на копыто белым порошком стрептоцида, мазал его вонючей мазью и обёртывал чистым тканевым лоскутом. Милка смотрела на ветеринара грустными глазами и ногу не отнимала – понимала, что её лечат. Милке было плохо: ей хотелось в стадо, а ходить она не могла. И мычала протяжно, жалуясь на свою участь.

У Антониды прибавилось работы – всё лето она косила траву, где могла (коров держать совхозникам не возбранялось, а под покос полагался только участок за огородом, от огорода до речки, метров двести, кошкины слёзки. В лесу косить поляны не разрешал лесничий. Деревенские выкручивались как могли, покупали сено за деньги. Антониде покупать не на что, дай бог детей одеть-накормить, их у неё трое, а работница она одна.

Маленьких Галю и Колюшку мать каждый день посылала с корзинами на речку, обрывать листья с вётел, густо растущих по берегам. Голодная Милка жевала сладкие листья, вкусно причмокивая и благодарно глядя на детей. После трудового дня уставшая до чёртиков Антонида таскала охапками незаконно скошенную на лесных полянках траву, опасаясь встретить лесника (вся трава в лесу была его, деревенским косить запрещалось, если попадались – траву лесник отбирал).

Кто не знает, свежескошенная трава очень тяжёлая, и Антониде приходилось нелегко. Милка съедала всё, что давали, и смотрела на хозяйку – не даст ли ещё. Другие коровы проводили все дни на пастбище и ели вволю, а Милке приходилось довольствоваться скудными порциями травы и листьев. Она заметно похудела, лежала целыми днями на соломе в углу двора и страдала. Ветеринар мазал больное копыто мазью и качал головой.

Тоня не сдала Милку на мясо, как советовал ветеринар. Корова проболела всё лето и к осени выздоровела, но её всё равно пришлось продать, потому что Антонида не успела заготовить на зиму сена. А купить было не на что.

Корову продали и купили козу. Через два месяца у козы пропало молоко, как не было. Антонида плакала – что за жизнь у неё такая, будто проклята кем. А после того, как её первенец Колюшка утонул в деревенском пруду, где и малые дети никогда не тонули, поняла: дело здесь нечисто, видно и впрямь оговорил кто–то, порчу навёл.

Отчаявшись, Антонида решилась пойти к бабке Уле. Её отговаривали: про Ульяну ходили страшные слухи, вроде помогать-то она помогала, но цену брала непомерную. Но никто об этом не проговаривался, кто с Ульяной дело имел, – боялись. Только и отвечали – не велела бабка Уля сказывать, и весь разговор.

Боязно было к Ульяне идти, но делать нечего. Антонида дождалась вечера – чёрного, безлунного. Собрала в узелок гостинцы – десяток яиц, творогу миску, маслица крынку да мешочек орехов. И денег прихватила – вдруг поможет Ульяна, подскажет, как ей из круга этого выбраться, беду превозмочь, Галька чтоб живая осталась, хоть Галька… Набросила серый платок и серой неслышной тенью выскользнула из дома. Дай бог, чтоб не увидел никто, к кому она пошла…

Бабка Уля

Ульяна подарки на лавку пристроила, Антониду за стол усадила, сама свечу жгла, топила воск. Налила воды в склянку, поболтала в ней птичьим пером, клок чёрно-бурой шерсти окропила той водой, бросила в огонь – пламя так и взметнулось. Тоне послышалось, будто стонет кто в огне, подумала – показалось. Жутко ей стало. Уйти бы, убежать, да ноги не слушались.

А Ульяна села за стол, против Антониды, и в глаза ей уставилась. Долго так сидела. Тоня обмерла отчего-то и лёгкость почувствовала во всём теле, вот–вот взлетит птицей! Но не взлетела. На неё навалилась усталость – каменная, невероятная, ноги как чугунные сделались, в голове гулко, а на лбу испарина выступила. Страшно стало Антониде, пожалела она, что к Ульяне пошла. А та всё молчит и смотрит. Наконец губы разлепила, заговорила, только лучше б молчала…

– Прокляли тебя, девка, заговорили. Счастливая видать была? (Тоня кивнула – любила Тимофея своего, и он её любил). Вот и позавидовали твоему счастью. Заклятье на тебе. Не совладать мне с ним, самой тебе придётся.

– Да как же? Я ж не сумею, – оробела Антонида. Если уж Ульяна помочь не смогла, кто ж тогда?

– Кто ж тогда? – вырвалось у Антониды.

– Это тебе решать. Ну как, согласная ай нет? Сказывай, не то – домой вертайся. И будет всё как было, хуже ещё будет! Сына потеряла, и дочку потеряешь. Хворает она у тебя? – словно невзначай спросила Ульяна.

Галя хворала с самой весны. Антонида поила её травяными отварами, натирала спину и грудь жиром, давала дышать горячим картофельным паром, но кашель не проходил. Тоня думала, пройдёт, но после Ульяниных слов поняла – не пройдёт. И решилась – как в омут бросилась.

– Согласная я, на всё согласная! Только чтоб Гальку мою господь не прибрал, со мной оставил… Ты только скажи, что делать?

Ульяна сказала страшное. Такое, что и во сне не привидится…

– Дитя тебе надо родить. Родишь дитя, оно за тебя и расплатится, а с тебя заклятье сойдёт-уйдёт. Только знай: дитю этому всю жизнь вместо тебя платить придётся. Потому – от нелюбого роди, от чужого, чтоб не жалко было… А другого пути тебе нет.

Поплакала Антонида, погоревала – и уехала в город на заработки, как она объяснила соседке, на которую оставила маленькую Галю и хозяйство. Соседка обещалась приглядеть, не бесплатно, конечно.

Через три недели вернулась, сама не своя, часами перед иконой на коленях стояла, грех замаливала. А через девять месяцев родила Женьку.

Дитя от нелюбого

Женька родилась ни на кого не похожей – ни на Тоню, ни на Тимофея, с которым они, как говорили деревенские, «разжопились» и он уехал неизвестно куда, бросив на произвол судьбы жену и детей. Пожалеть бы Антониду, да никто не жалел. Сбежал муженёк, значит – сама довела, сама виновата, хлебай теперь щи лаптем…

Антонида и хлебала – всё хозяйство на ней, ещё в совхозе работа, ещё детей двое, которые тоже нахлебались горя, зимой босыми бегали, досыта не ели, из-за стола голодными вставали. А деревенским в радость это – поживешь безмужней, характер свой умеришь.

Не зря в народе говорят: тебе–то смерть, а всем-то смех…

Через месяц после рождения рыженькой Женьки в Деулино вернулся Тимофей, которого в деревне уже не чаяли увидеть. Деревня притихла, ждала скандала с битьём стёкол и «разборкой» с Антонидой – за то, что сына не уберегла и девку нагуляла с городским. Но скандала Тимофей не учинил, бухнулся с порога в ноги жене: «Прости ты меня, дурака, что с детишками тебя бросил!»

А когда узнал о смерти сына – ох, и каялся Тимофей, ох, и горевал! На кладбище ревел белугой на могиле своего первенца, заказал в церкви поминальную молитву, денег дал на храм (а их у Тимофея было, по деревенским меркам, много).

Стали Тимофей с Антонидой жить, как раньше жили – будто и не уезжал Тимофей никуда, и с женой не ссорился. Даже Женьку ей простил, принял. Как дочку родную растил, она и не догадывалась, что Тимофей ей не отец. Маленькая Галька кашлять перестала, выздоровела, крепенькая да ладненькая стала, словно вовсе не болела, и выросла настоящей красавицей – парни по ней с ума сходили.

Все Антонидины беды и неурядицы как рукой сняло. Женька росла здоровенькая, болезни её стороной обходили. Коза приплод принесла и молока давала вдвое больше прежнего – и детям хватало, и козлёночку! А потом и корову купил Тимофей. Антонида расцвела, нарядов себе накупила и детей приодела. Дом железной крышей покрыли и зажили всем на зависть – в согласии и любви. А через год родила Тоня мальчика – копию погибшего Коленьки, один в один! Николаем назвали.

– Во как жисть повернулась у Тоньки! – судачили соседи. – Ведь хуже всех жила, на своём горбу волокла и детей, и огород, и скотину… Забор сама чинила, сарай сама ставила. Набедовалась – хоть в петлю лезь! Ещё и дочку нагуляла невесть от кого… А погляди ж ты, таперича всё у ей есть! И мужика как подменил кто, за ум взялся Тимка. Послал Господь счастье…

…Только Женьке ни в чём счастья не было! Девчонкой на грабли упала, пропорола железными зубьями щёку. Так и ходила со шрамом. – «Повезло, что глаза целы остались. А шрам заживёт, незаметно будет» – утешал дочку Тимофей, не замечая остановившихся глаз Антониды, её помертвевшего лица.

Хотела Антонида помолиться за Женьку, на колени перед Богородицей пала, а рука враз тяжёлая сделалась и не поднимается! Перекрестилась – с трудом, словно брёвна ворочала. Молитву прочесть хотела – а слова на ум не идут, забыла слова–то! Дрожь её пробрала, с колен вскочила. Подумала, обойдётся, заживёт щека–то, Тимофей правильно говорит.

Не обошлось. Щека зажила, а шрам остался – наискось, в подглазье. Из-за шрама этого парни на Женьку не глядели, браковали, стало быть. А была она – огонь-девка, первая на деревне песельница да плясунья, и за словом в карман никогда не лезла, скажет как отрежет.

А вот – не сватался никто.

Выросла Женька, в город уехала, на завод устроилась. На заводе та же история, никому невеста с таким лицом не нужна. Женька поплакала, поплакала, да родила Ольку. Что ж, что мужа нет? Зато дочка есть, никто не отберёт, моя! А через две недели заявился Фёдор, Олькин отец. – «Собирай вещи. У сестры моей будем жить, дом большой, места хватит» – только и сказал. В загсе расписались, всё как у людей, и зажили они с Фёдором своей семьёй.

Сыр в масле

У Гальки с Колькой по-другому жизнь сложилась, позавидовать можно. Галька в восемнадцать замуж выскочила, муж завскладом работает, полный дом вещей у Гальки и ребятишек двое – сын и дочка, оба лицом красивые, в мать.

Николай – тот ленивый был: баловал отец последыша, единственного сыночка, ни в чём ему отказа не было. Он и вырос – лентяй да разгуляй. До работы не больно охоч, а гулять начнёт – не устанет! На гармони играл – заслушаешься. Нотной грамоты не знал, а любую мелодию с ходу мог сыграть, слух у него был редкостный. На свадьбах да праздниках без Николая не обходились, везде его звали.

Раз поехал он в город, к сестре в гости. В ресторан попал, впервые в жизни. Услыхал, как тамошний оркестр играет, усмехнулся. Дайте, говорит, я сыграю. И сыграл! Директор ресторана услышал, работать пригласил к себе, он и согласился – такая работа не в тягость, а в радость. Зарабатывать стал как сестрин муж, да харч ресторанный, дармовый.

Ресторан тот с Колькиной игры поднялся, известным стал. Народу собиралось много Колькину гармонь послушать – такие переборы, такие коленца выдавал! Что угодно мог сыграть – и трепака, и яблочко, и народное – аж душу переворачивало у всех. И вальсы играл «со слезой» – «Дунайские волны», «Оборванные струны», «Сказки венского леса». Директор нарадоваться не мог на Кольку – самородок, талант! Ну и платил соответственно. Завидно устроился Николай, как сыр в масле катался: сам при деньгах и родителям помогал.

Невезучая Женька

Одной Женьке не везло. Как развелся с нею Фёдор, моталась по судам, дом отсуживала. Да на заводе нервы ей поистрепали, за спирт этот треклятый, до язвы желудка дело дошло. Но на квартиру накопила-таки. Квартира – загляденье: с балконом, с паркетом, две комнаты, да прихожая, да кухня большая, двенадцать метров, хоть пляши в ней. Пай Женька выплатила полностью, мебель новая, жизнь новая… А счастья нет. Никому не нужна, на всём свете – никому!

Приезжала к матери в Деулино за утешением. Посидят, поговорят, только от разговоров не легче, а словно бы тяжелее станет. Женька знала уже, что Тимофею она не родная. Но в деревню всё равно ездила, помогать – картошку окучивать, огурцы пропалывать, то да сё. Спиртное привозила брату с отцом: без бутылки они и работать не станут.

Сама-то Женька тяжёлого не поднимала, брёвен не ворочала – два мужика в доме, сами справятся. В огороде копалась, поливала да полола. А домой возвращалась всё одно – без сил.

– Ты чего такая бледная? Заболела? – спрашивали заводские.

– Да не заболела я, с чего вы взяли?. К матери ездила, помогать.

– Что ж она, пахала на тебе, что ли?

– Скажете тоже, пахала… Моркву полола да прореживала, жука колорадского с картохи снимала да в костре жгла. А картоху мы лошадью окучивали, и пахали лошадью, – смеялась Женька. А слабость чувствовала такую, словно её вместо лошади в плуг впрягли. Чудно!

– Ты как к матери съездишь, так сама не своя. Не ездила бы ты к ней, раз здоровьем слабая, – говорила Женьке Галя. – Колька с отцом без тебя справятся.

– Справятся, если бутылку привезу. И не придумывай, нормальное у меня здоровье, чего буробишь-то, типун бы тебе на язык! – налетала на сестру Женька. А силы словно таяли…

Глава 4. Белая магия

Объявление в газете

…И кто знает, чем бы это закончилось, не попадись Женьке на глаза объявление в газете. «Белый маг поможет решить ваши проблемы, очистит ауру, восстановит энергетику» – прочитала Женька и задумалась. Про ауру она ничего не знала, чем её чистят – тем более. Энергетика – это что-то электрическое, с машинами связано. Машины у Женьки нет. А вот проблемы решить – это она согласная, ничего в том нет плохого, белая магия не чёрная, а за спрос денег не берут.

С последним Женька ошиблась – деньги пришлось выложить немалые. Как оказалось, она заплатила не зря. Сидела, раскрыв от удивления рот, а женщина-маг подробно расспрашивала её обо всём, что с ней случилось, что было не так… А после и не спрашивала – сама за неё говорила, а Женька, вытаращив глаза, очумело трясла головой, подтверждая: «Да… Да… Так оно всё и было. Вам-то откуда известно, я ж не говорила никому?!»

Белый маг, не отвечая на заданный вопрос, перешла на ты:

– Суждено тебе за чужие грехи расплачиваться, а за чьи – сама, верно, догадываешься. Не могу сказать, не вижу.

– Неужели… Да не может этого быть! – охнула Женька. – Это ж мама моя! Говорили про неё в деревне всякое, да я не верила, мать ведь она мне! И с Олькой кажное лето нянчилась… Что бы я без неё делала! Олька, считай, на её руках выросла, да и меня она привечает, как приеду – от себя не отпускает, не надышится, – втолковывала магу Женька, отводя от матери беду, отметая подозрения. А сама уже знала: она это. Больше некому.

– Часто она с тобой рядом садилась? Обнимала тебя? В глаза смотрела? – допытывалась женщина-маг. И Женька кивала потерянно…

Антонида любила сидеть вдвоём с Женькой на старом продавленном диване, подолгу не отпускала её от себя. – «Мам, я ж не сидеть, я работать приехала!», – Женька порывалась уйти, о Антонида всякий раз её удерживала: «Да погоди, куда ж ты бежишь от меня? Посиди со мной маленечко, Женюра!» Обнимет за плечи и всё говорит, говорит, а у Женьки глаза закрываются, словно не утро сейчас, а вечер поздний, так ей спать хочется…

Ноги будто не её делаются – тяжёлые, непослушные, и слабость накатывает – откуда взялась? А мать всё говорит и говорит, говорит и говорит… А после встанет и пойдёт по хозяйству шуровать, и всё у неё спорится, работа от рук отлетает. А Женька весь день как варёная, всё через силу делать приходится, словно не грядки полет, а камни тяжёлые ворочает.

Страшная правда открылась Женьке: её, Женькиной, жизнью платила мать за безбедную, благополучную – свою и Галькину с Колькой жизнь. Чтобы обходили их напасти и несчастья, чтобы всё у них было хорошо. У них и было – хорошо, а у Женьки не складывалось. А иначе не получалось – кто-то же должен платить за безбедную эту жизнь. И родила Антонида Женьку – от мимоезжего командированного, о котором забыла давно. И пила из неё силу, и сама той силой полнилась.

От мага Женька услышала, что существуют такие люди – энергетические вампиры, или фаги. Сядет фаг с тобой рядом, разговор заведёт, в глаза тебе глянет – и ты будто околдованный сделаешься, сидишь как во сне, слушаешь. Фаг с тобой говорит, а сам жизнь из тебя сосёт, по каплям тянет. Фагу хорошо, а ты ходишь весь день разбитый и всё понять не можешь, откуда такая усталость навалилась, уставать вроде бы не с чего.

Это если один раз. А если с фагом часто так сидеть – беда с тобой случится! А со стороны поглядеть – душевный человек, и собеседник приятный, и говорить с ним хочется. Интересно с ним!

Неопровержимые доводы

Обо всём рассказала Женька Ритиной матери, ничего не утаила, вывалила всё.

– А я всё думаю, отчего со мной такое… Как ни приеду, мать-то посидеть с ней просит. Сядет рядышком и говорит, говорит… А потом в огороде работает как заведённая весь день, а я как неживая. Это она у меня силы забирала, жизнь из меня вытягивала, – рассказывала Женька двоюродной сестре. – А мне ещё Ольку на ноги ставить… Меня ей не жалко, так хоть внучку пожалела бы! – Последние слова Женька выкрикнула уже плача и уткнулась лбом в сестрино плечо.

– Да что ты мелешь, Женька, опомнись! О матери такое разве можно говорить? Ты подумай головой своей бестолковой, не могла она у родной дочери…

– Могла! Могла! – захлебнулась криком Женька. – Родная, скажешь тоже… Я у неё хуже всех была, даром что младшенькая. Младших-то всегда больше любят, а я как ни старалась – всегда виноватая. Галька что ни натворит, ей всё прощала, а меня наказывала – всегда, за всё! Хворостины из рук не выпускала, я в голос орала, до хрипа, а отец никогда не заступится, молчит – будто нет его. Да какой он мне отец…

А Колька – чего только не выделывал! У Никулиных горох подчистую оборвал, поломал весь. У Семёна хромого ночью яблони обтрясли – Колькина работа. Всего и не упомнишь… А дрался как! А ты спроси, мать хоть раз его тронула? – Всё он у неё дитёнок да пострелёнок, в любимчиках ходил.

Он вон – пьёт, не просыхает, а я водку вожу ему и денег не беру, лишь бы к матери лишний раз приехал. И опять я у неё плохая. Зачем, грит, ты её таскаешь, водку эту треклятую? А без водки Колька и не вспомнит, что огород копать надо, картоху сажать надо!

Напрасно Вера Сергеевна убеждала сестру, что она всё придумала и наговаривает на мать, а Галя с Николаем в деревне работают не меньше Женьки. Та стояла на своём. По женькиному выходило, что матери помогает только она, работает с утра до вечера, а Галька приезжает с подружками погулять да позубоскалить. А Колька – выпить дармового Женькиного спирта, да с собой увезти.

– Вот ты говоришь, на диване с Тоней сидите битый час. А кто ж тогда работает? Галя с Колей и работают! Говоришь, Коля к вечеру как свинья напивается. А кто ему спирт неразведённый возит, в бутылках запечатанных? Сама же и везёшь! Сарай, говоришь, у матери новый? А строил кто? – Коля строил. А ты с матерью на диване сидишь, языком мелешь, балаболка, – увещевала Женьку сестра. Но Женька мало её слушала, говорила о своём.

– Гальку-то она на диван с собой не садит, а я как ни приеду – «посиди со мной, поговори, давно с тобой не видались». И садится рядышком, силу мою пьёт! На моей крови, на несчастьях моих благоденствует – и она, и вся её семейка. Галька с Колькой дружатся, а меня как зачумлённую чураются. С детства они так со мной, будто я не родная им. Чужая. Мать-то, небось, рассказала, что отцы у нас разные, вот и не любят меня. И Олька моя от меня отпихивается! Выросла, я ей теперь не нужна, квартира моя нужна и деньги мои, кровью заработанные. А мать мешает только, – распаляла себя Женька.

Рита слушала, сидя в своей комнате на кровати и обхватив ладонями горящие щёки. То, о чём говорила Женька, было похоже на сумасшествие. Женька вылила на мать ушат грязи и уехала, а Рита с мамой долго не могли прийти в себя.

Деревенская колдунья

Добрая, улыбчивая Женькина мать, тётка Антонида, приветливая к родне, хлебосольная и радушная, в деревне и впрямь слыла колдуньей. Чурались её деревенские, и она их сторонилась. В разговоры ни с кем не вступала, только если надобно что. Подруг у Антониды не было. А зачем они нужны? Тайны сердечные рассказывать, чтобы завтра о них вся деревня знала?

Боялась Антонида, что деревенские расскажут Женьке о Тимофее, что не отец он ей – отчим. Женька тогда совсем от рук отобьётся, ей только волю дай. А так хоть отца слушается, – рассказывала Антонида, и Рита с мамой ей верили. Как такому не поверить?

– Ба, ты не плачь, мы же знаем, что ты хорошая, и никогда тебя не бросим, заберём к себе в Москву и будешь с нами жить, – говорила Рита, обнимая и целуя двоюродную бабушку.

– Глупая ты… Куда ж я уеду, у меня скотина, куры, как оставишь? Пропадут без меня, никто их не накормит, не напоит, соломки свежей не постелет, – улыбалась Тоня, а из глаз текли слезинки…

Рита звонко целовала бабушку и просила: «Ну, тогда хоть зимой, на каникулы приезжай» – уже зная, что бабушка Тоня к ним не приедет, она не хочет, у неё свои внуки, а Рита не родная внучка, двоюродная. Как жаль! Рита всхлипывает, Антонида обнимает её тёплыми руками, целует в мокрую щеку:

– Ну что ты, Ритуля, совсем с ума сошла, что ты плачешь? Баба Тоня с тобой, и всегда с тобой будет. Ты приезжай почаще, навещай, мы с твоей бабушкой сёстры родные, и ты мне родная, глупая ты моя…

Тоня гладила Риту по спине, это было приятно. Рита приваливалась к ней боком и закрывала глаза… «Бабушка Тоня, ты моя самая любимая, мне бабушка про тебя рассказывала, как вы с ней маленькими были… Я тебя никогда не брошу!»

Рита верила, что бабушка Тоня сама не хочет ни с кем дружить и жалела её: без друзей нельзя, одной плохо… На самом деле деревенские не общались с Антонидой – боялись дружбу водить с колдуньей. Нашепчет чего, подведёт под беду. Уж больно гладко у неё складывалось, беда стороной её дом обходила.

У деревенских-то у всех – напасть за напастью, то сено подмокнет, гниёт в стогах, до весны не достоит. То картошку проволочник сожрёт подчистую. То сад от морозов вымерзнет. А у Антониды столько лет всё растёт-цветёт – и яблони, и детки. Знать, отводит от себя несчастья, другим посылает, – шептались деревенские.

– Бед мне господь щедро отмерил, нахлебалась вдосталь. Я их все перетерпела, никому не отдала. Теперь ваш черёд, ваша очередь подошла, – смеялась Антонида.

Шутила вроде, а глаза у неё злые, недобрые. Не любила Антонида сельчан. Ишь, завидуют, что всё у неё хорошо. Хотят, чтобы было плохо. А когда бедовала с детьми одна, без мужа, когда так приходилось тяжко, хоть в петлю лезь! – никто не пришел, не пожалел.

Тебе–то смерть, а всем-то смех – вспомнилось Антониде, как мать её говаривала. Она тогда глупая была, не понимала – о чём это. Зато теперь знает. И пусть её нелюдимой да недоброй зовут, сами больно добрые! Так и жила с обидой на всех. Горе её такой сделало, жизнь такая… Не дай бог кому!

Негаданно–нежданно…

Так и жила Антонида от всех на отшибе. Тимофей – тот не замечал ничего, к нему-то она всегда ласковой да приветливой была. Любила его крепко. Тимофею нравилось, что жена всегда дома – то на огороде возится, то со скотиной управляется, то с ребятами чем-ничем займётся. По чужим-то дворам хвостом не метёт, себя держит строго – радовался Тимофей.

А как выросли у них с Тимофеем дети да пошли внуки, расцвела Антонида, словно яблоня весной. Помолодела будто. И не было в деревне бабушки ласковей, и не было внуков любимей. Откуда силы брались? – И с хозяйством справлялась, и дом в чистоте держала. Скотина, птица, огород – всё на ней. И внучка Олька с малых лет – на ней.

Женька отвозила дочку в Деулино весной и забирала с первым снегом. Навещала редко, наездами. Девочка росла здоровенькая да румяненькая. А как пришла пора Ольке в школу идти – оглушило Женьку бедой: Олька не могла сидеть с прямой спиной, как требовала учительница. Держать спину было больно, и сорок пять минут, которые длился урок, были для девочки пыткой. Она поминутно ёрзала и вертелась, пытаясь найти удобное положение, чем вызывала гнев учительницы и издевательский смех одноклассников.

– Артемьева, что ты всё время вертишься? Я понимаю, тебе не интересно слушать, о чем я рассказываю, ты всё знаешь. Может быть, расскажешь нам? – Олька обреченно поднималась из-за парты и молча стояла, понурив голову. – Выпрями спину, Артемьева, не стой, как старушка, а то горб вырастет, и будешь ходить с горбом. Садись, Артемьева. И сядь ты наконец спокойно, я устала от твоих выкрутасов, – делала ей замечание учительница. Но «сидеть спокойно» Олька не могла: спину терзала жгучая боль. Плакать на уроке было нельзя, ведь тогда её совсем засмеют. И она плакала ночью, прикусив зубами краешек одеяла, чтобы не скулить от постоянной тянущей боли, которая не отпускала даже в постели. Даже во сне.

Для Женьки наступили чёрные дни – бесконечные походы по врачам, массажистам, мануальным терапевтам… Сменялись клиники, врачи, процедуры, а спина продолжала болеть. Отчаявшись, Женька выцарапала в районной поликлинике направление на консультацию в военный госпиталь. Ей выдали «на руки» Олькин рентгеновский снимок и врачебное заключение об остеохондрозе. И они с Олькой поехали на консультацию…

Врачебное заключение

Внимательно рассмотрев рентгеновский снимок, военный хирург надолго задумался. Никаких признаков остеохондроза он на снимке не видел. Зато увидел другое…

– А другие снимки есть? Более ранние?

– Нет у нас ничего, – растерялась Женька. – Как болеть стало, тогда и сделали рентген, а раньше незачем было, – недоуменно объяснила Женька.

– А раньше спина у неё никогда не болела? – расспрашивал хирург. Женька трясла головой в ответ: «Не болела вроде…» И чего привязался? Раньше, раньше… Раньше она Ольку не видела почти, весной в деревню отвозила, к зиме забирала – и в сад, на пятидневку…

– А скажите мне вот что… Вы не роняли её маленькую? – приставал с расспросами врач. – Может, случайно, нечаянно…

Женька задохнулась от возмущения, и набрав в лёгкие побольше воздуха, приготовилась возражать. Но хирург протянул ей снимок:

– Вот, смотрите. Здесь чётко видна трещина в позвонке. И как её ваш хирург не заметил… А вот ещё одна.

– Как трещина? Откуда? – выдохнула Женька.

– Это застарелый перелом. Он давно зажил, но кости срослись неправильно, потому ей и больно. И как она умудрялась сорок пять минут за партой высидеть, удивительно! Ей ведь было очень больно…

– Она не говорила ничего… В саду на пятидневке была, там с ними не церемонились, вкусно – не вкусно, ешь как все, чтоб тарелка чистая, больно – не больно, сиди, как все сидят. За капризы в угол ставили, за драку без прогулки оставляли, а то и без обеда. В саду она как шелковая была, не жаловалась ни на что, а как в школу пошла, началось… Учительша на неё жалуется, в дневник замечания пишет, у всех дети как дети, а я на родительских собраниях не знаю, куда глаза девать… Сколько я её лупила, никакого толку. Я ж думала, притворяется девка, учиться не хочет, а оно вон как повернулось. Что ж мне делать-то с ней? – упавшим голосом закончила Женька.

– Делать ничего не надо. Будет в корсете ходить, снимать только на ночь. И запомните, долго на ногах ей стоять нельзя, и сидеть подолгу нежелательно. Освобождение от физкультуры я выпишу.

– А лечить как? Чем? – робко спросила Женька, уже зная ответ.

– Я вам уже сказал. Носить корсет. В течение дня ложиться отдыхать, желательно через каждые три часа. Спать на спине, на жёстком, никаких перин и пружинных матрацев. На кровать положите деревянные плашки, сверху ватный матрац. Сначала, конечно, помучается, но ничего, привыкнет, и будет спать. Без боли. А лечить, к сожалению, уже никак. Вот если бы сразу…

Глава 5. У кошки боли, у собаки боли…

Вина

Женька не помнила, как прощалась с хирургом, как совала ему в руки принесённую с собой бутылку дорогого коньяка, а он совал её обратно, в Женькину сумку. Ослепшая, оглушённая горем, она пришла в себя только дома. Олька давно спала, сладко посапывая в темноте их крошечной выгородки, а Женька всё сидела у стола, опустив голову на сложенные руки, и отчаянно пыталась найти выход из случившегося с девочкой несчастья. Но выхода не было. Если даже военный хирург, светило, и тот сказал: «К сожалению, уже никак».

Одного не могла понять Женька: она никогда не роняла ребёнка. Но тогда – кто? И как ножом резануло – Антонида. В первый же выходной она сорвалась в Деулино к матери. Рентгеновский снимок и заключение врача взяла с собой. Припёртая Женькой к стене, мать созналась в содеянном…

Олька была совсем маленькая, не ходила. Антонида с утра выставляла коляску с ребёнком во двор, накрывала от мух кисеёй и уходила в огород. Завернутая в пуховый платок и одеяльце из овечьей шерсти, Олька крепко спала на свежем воздухе и обычно не просыпалась.

Тоня прислушалась – со двора доносился отчаянный плач. Бросив тяпку и на бегу вытирая о фартук испачканные землёй руки, Тоня опрометью кинулась во двор. Маленькая Олька, пытаясь самостоятельно выбраться из коляски, упала в траву – и теперь разрывалась от плача.

– Чего митингуешь-то? Бабаня твоя пришла, сейчас тебя возьмёт, поцелует-приголубит, сказку расскажет… – ласково ворковала Антонида, гладя девочку по спинке. Олька не умолкала, орала как резаная. Осмотрев и ощупав внучку, Тоня с облегчением выдохнула – руки-ноги целы, глазки моргают, личико чистенькое, нигде ни царапинки, только на спинке ссадина. Слава тебе, Господи, обошлось, удачно упала, а могла бы…

Тоня укачивала девочку, ласково её поглаживая и бормоча приговорку: «У кошки боли, у собачки боли, а у Ольки не боли, у Олюшки заживи! У волка боли, у медведя боли, а у внучки заживи, у Олюшки не боли…» Антонида успокоенно бормотала и всё гладила, гладила внучку по спинке, а девочка плакала не замолкая.

И Антонида прибегла к последнему средству: вскипятила молоко, бросив туда горсть макового семени. Остудила настой и дала ребёнку. Напившись макового молока, Олька наконец замолчала и уснула. А проснувшись, снова заплакала. Тоня поила её маковым молоком две недели, и девочка всё время спала, просыпаясь только для того, чтобы попить молока. А после уже не плакала, только слабо хныкала: ей было больно лежать, и Тоня подкладывала малышке под спину сложенный вчетверо пуховый платок.

– Можить, сучок какой в траве, можить, ветка. Олька, видать, на него спинкой упала, трава-то густая, не видать ничего в траве-то, – скороговоркой бормотала мать, отводя глаза. И Женька поняла: мать знала. Видела и молчала.

Но прошлого уже не исправить. Олька ходила в школу в надетом под платье корсете. Женька сама надевала на дочку корсет, не слушая её протестов, затягивала на выдохе шнуровку туго-натуго, находила в себе силы смеяться и шутить: «Ты у меня как барышня из пансиона благородных девиц, они всегда в корсетах ходили. Ничего, что туго, зато фигура красивая будет!» Олька согласно кивала в ответ: затянутая в корсет спина не болела.

Кусочки мозаики

Вспомнив о корсете, Рита ужаснулась: выходило, что Женька права. За материну безбедную жизнь расплачивалась Женька, а потом и Олька. Чужая кровь… Кровь за кровь, жизнь за жизнь. Но ведьм и колдунов не существует, это народный фольклор, сказки. Или не сказки?!

Рита припомнилась старая, потемневшая от времени бабушки Тонина иконка, висящая «в красном углу» над столом. Перед иконкой всегда горела лампадка – ярким язычком огня. Разве ведьма повесит в своей избе икону, разве станет подливать в лампадку масло, следя за тем, чтобы она не гасла? (Повесит, конечно! И лампадку зажжёт, чтобы соседям глаза отвести, если в дом заглянут). А вот чтобы Антонида молилась или хоть раз перекрестилась на икону – такого Рита не видела. Зачем ей тогда икона? В один из своих приездов в Деулино она спросила об этом Тоню, и та ответила беззаботно: «А пущай висит, как у всех. Она тебе что, не нравится? Али мешает?

– Не мешает… Нравится, – соврала неверующая Рита. Ложь во спасение, так, кажется, это называется. Но Антониду разве обманешь?

– Вижу, что не нравится. И что мешает, вижу, – улыбнулась бабушка Тоня. Не рассердилась даже на Риту! – А ты на неё не гляди. Не гляди, милок. Висит она – и пущай висит. Иди вон в сад, смородину собери. Все вы нехристями растёте, молодые…

Верила ли бабушка Тоня в бога? Что-то не похоже, иначе бы оскорбилась за икону, которая Рите и вправду не нравилась, отругала бы. Но она не обиделась. И если… Тогда всё сходится, все кусочки мозаики встают на свои места. Женька говорила правду, никакая она не сумасшедшая, смятенно думала Рита. Но что ей со всем этим делать? Что делать?! Может, сказать тётке, чтобы не ездила к матери? Но бабушка Тоня уже старая, не справляется одна с хозяйством, ей надо помогать. Как же Женьке не ездить?

Колючие слова

Женька звала мать к себе:

– Квартира большая, всем места хватит. Тяжело одной-то зиму зимовать, снега наметёт – не разгребёшь, до колодца – как дойдёшь? – толковала Женька матери. – Пожила бы у меня зиму, а весной в Деулино…

Антонида неизменно отказывалась:

– Уж как-нибудь проживу, зимовать мне не впервой. В своём-то доме (здесь она обиженно поджимала губы) сама хозяйка, куском никто не попрекнёт. А на чужих хлебах – не хочу. Приживалкой не буду.

– Мама! Что ты говоришь-то?! На чужих хлебах… – обижалась в свою очередь Женя. – Я тебе чужая, выходит? – И успокоившись, загибала пальцы, считая:

– У Гальки народу многонько, тесно тебе там будет. Колька с женой живёт, да родители женины с ними. А у меня ты бы в комнате своей жила, в отдельной. А мы с Олькой в другой, у меня изолированные, – похвасталась Женька. – Пожила б хоть зиму, а?

– А о скотине ты подумала? Скотина, сталыть, одна зимовать будет? Али надумала продать? Тогда и дом продавайте, а матерю на погост снесите, – злилась на дочь Антонида. – Комната у неё… У меня изба просторная, светлая, зачем мне твоя комната, сама в ней живи!

– Далась тебе эта скотина, давно бы продала, тяжело тебе с ней, я же вижу! – не унималась Женька. – Для Гальки с Колькой стараешься? Пусть на рынке покупают – и творог, и масло, и яйца. Привыкли на готовеньком всю жизнь, – распалялась Женька. – А как работать, дак их нет!

– Ты Гальку мою не трожь. Не твоего ума дело, – осаживала её Антонида. – Откуль у их деньги возьмутся, с рынка брать? У их своё есть, домашнее, у их мать есть!

Колючими злыми словами Антонида словно отделяла Женьку от младших детей, отгораживала, отодвигала… Женьке было обидно: она одна матери помогает, одна о ней заботится, а мать её отталкивает. Не любит. Гальку с Колькой любит, а её, Женьку, нет! И Ольку на всю жизнь калекой сделала.

Ничего не болит

«Спину-то врачи не могут вылечить, так и ходит в корсете. Зимой-то ничего, а летом жарко под ним, а снять нельзя – больно!» – Из тёткиных глаз горошинами сыпались слёзы, она жалела дочь, но Рита ей всё равно не верила. Ей слишком хорошо помнилось, как Женя с маленькой Олькой приезжала к ним за продуктами. По магазинам ходили вчетвером: Ритина мама, Рита, Женька и шестилетняя Олька. Колбасу продавали по килограмму в руки (они брали четыре), сливочное масло и конфеты тоже «отпускались» строго по норме. Так же было со всем остальным.

– Оставь ты её дома, не жалко тебе по магазинам ребёнка таскать, по очередям, – просила Вера Сергеевна. Но Женька упрямо брала с собой дочку, не желая терять положенные на ребёнка килограммы, граммы, пачки и пакеты. Они обходили все магазины в округе, и в каждом приходилось стоять в длинной очереди.

– Маа-аа, пойдём уже, я не хочу стоять, я устала, – ныла Олька, и у Риты сжималось сердце – в самом деле, девочка устала, еле на ногах стоит. Они все уставали за «магазинные» дни неимоверно. А тут – ребёнок…

– Устала стоять? Дак не стой, на улицу иди. Рита, побудь с ней там, – решала проблему Женька. – Как очередь подойдёт, я крикну.

Рита с Олькой выходили на улицу и стояли, стояли, стояли… «Давай поиграем во что-нибудь?» – предлагала Рита, но Олька мотала головой: « Не хочу. Я домой хочу». Рита пробовала увещевать девочку.

– Не капризничай, ты уже большая, должна понимать: маме одной столько всего не дадут, а надо продукты купить, у вас же там ничего не купишь. Мама тебе купит колбаски, конфет московских шоколадных… Неужели не можешь немножко потерпеть?

– Не могу-уу! Я давно уже терплю, мне спинку больно, – хныкала Олька. Рита гладила её по светлой чёлке, прижимала пальцем Олькин нос – «Дзинь-дзинь, трамвайчик отправляется!» Поправляла воротник пальтишка, по-новому завязывала шарфик. От Ритиной ласки Олька начинала плакать уже по-настоящему, и Рита с тревогой всматривалась в налитые слезами глаза троюродной сестрёнки.

– А мама знает, что тебе больно? Давай ей скажем, и она не будет тебя брать, дома посидишь… Ты не испугаешься? Не боишься одна? (Олька помотала головой: «Меня мама часто одну оставляет, я большая уже») – Вот и хорошо, вот и молодец. Я тебе карандаши дам, краски акварельные… Мы с твоей мамой всё купим и придём, а ты пока будешь рисовать. У меня книжки есть с картинками, и куклы есть на антресоли, мы их с тобой достанем, и ты с ними познакомишься.

– Она знает, – перебила Риту Олька, которой, похоже, было уже не до кукол и не до книжек с картинками. – Я говорила, что больно. А она говорит, ничего с тобой не сделается.

Рита ненавидела Женьку. Олька страдала, а Женька считала это капризами и притворством – дети всегда капризничают, кому же нравится стоять весь день в очередях.

– Не умрёт, потерпит.

– Ты хочешь, чтобы она терпела? Чтобы мучилась весь день от боли? – наскакивала на неё Рита.

– Ничего у неё не болит, слушай ты её… Она в корсете, в нём не больно, врач сказал. Она сочиняет, притворяется, чтобы её пожалели и домой отвели, играть. Я свою дочь знаю, уж поверь мне на слово.

Рита не верила Женьке. А Ольке верила, стараясь компенсировать девочке утомительные «магазинные» дни: угощала её орехами в белой сладкой глазури (Рита варила их в сахаре, добавляя в сироп немного сливок), покупала игрушки, придумывала игры. Она была неистощима на выдумки – перевёрнутые стулья превращались в корабли, ковёр – в Саргассово море, а Рита с Олькой изображали оставшихся в живых мореплавателей (как вы уже догадались, игра называлась «Остров погибших кораблей»).

И много других чудесных игр придумывала Рита. Олька звонко смеялась, забывая про боль, которая проходила сама собой, исчезала, как по волшебству. Довольная тем, что девочка улыбается и не капризничает, Женька скармливала ей колбасу и апельсины, которых в Рязани было не купить. – «Ешь больше, мамке легче везти будет» – угощала Женька. И Олька, перемазанная апельсиновым соком, держа в каждой руке по бутерброду с колбасой, отвечала с набитым ртом: «Нее-е, я вот это шьем и вшо, в меня больше не влежет» – и в доказательство выпячивала раздувшийся от колбасы и апельсинов живот… Рита радовалась Олькиному недолгому счастью и мысленно просила бога: «Оставь ты её, не мучай больше! Ей достаточно выпало бед, ей уже хватит!»

Но настоящая беда ждала Ольку впереди.

Глава 6. Чёрная ведунья

Страшный диагноз

Шло время. Олька окончила десятилетку и готовилась поступать в институт. Институт она выбрала серьёзный – юридический, конкурс был огромный, тридцать человек на место. Не поднимая головы, девочка сидела над учебниками. И голова не выдержала – заболела. От боли у Ольки темнело в глазах, таблетки и холодные компрессы не помогали.

– Это у тебя от усталости. Перезанималась, отдохнуть надо, – авторитетно заявляла Женька. Но и без учебников голова продолжала болеть. От таблеток боль становилась слабей, но не проходила, Олька чувствовала её постоянно.

И вновь – походы по врачам, консультациям, клиникам. И страшный диагноз: опухоль мозга. Врачи все как один уверяли, что опухоль доброкачественная, но об институте надо забыть. И настойчиво предлагали операцию. – «На ранней стадии операция должна помочь» – обещали Женьке врачи. И советовали не медлить.

Врут! – поняла Женька. – Ничего они не сделают, не смогут помочь. Как со спиной не помогли. «Ребёнка резать не дам, – сказала врачам Женька. – Сами справимся». И разуверившись в белой магии, обратилась к чёрной.

А что ей ещё оставалось?

Чёрная ведунья

Женька в сотый раз сверила по бумажке адрес и, обмирая от страха, надавила на кнопку звонка. Дверь открыла молодая симпатичная женщина. Вопреки Женькиным ожиданиям, в квартире не было никаких атрибутов колдовства: чёрные свечи, красные как кровь покрывала, таинственные амулеты… На вопрос Женьки, где же так называемые «предметы ритуала», женщина рассмеялась серебряным смехом, и Женька сразу стало легко и свободно. Страха она больше не испытывала. Не в амулетах дело – поняла Женька. Это всё только ширма.

А здесь даже ширмы не было – обыкновенная городская квартира. Женька осматривалась, хозяйка хлопотала на кухне, заваривая для гостьи чай. Женька опасливо уставилась на поставленную перед ней чашку, и хозяйка улыбнулась: «Чай краснодарский, не заговоренный и не заколдованный, так что пейте смело. И рассказывайте, что у вас стряслось. Да не пугайтесь вы так, это даже смешно!»

Ведунья (какая же она ведунья – глаза лучистые, светлые, на щеках ямочки, волосы падают на лицо и она сдувает их, смешно оттопыривая губу) взяла Женькину чашку, а ей придвинула свою. Отхлебнула, взяла из вазочки варенья и кивнула Женьке – «Попробуйте, это кизиловое, из Крыма друзья привезли, вкус просто необыкновенный!»

От краснодарского душистого чая с кизиловым вареньем Женька понемногу пришла в себя. И рассказала ведунье обо всём. – «Никто моим страхам не верит, а дочь меня сумасшедшей считает, я же вижу! И сестра двоюродная не поверила. Я к ней со всей душой, с открытым сердцем, а она мне – дура ты, Женька! Мелешь, говорит, всякую чушь, доболтаешься – в больницу упекут, в психическую. А мне в больницу нельзя, у меня Олька помирает, – всхлипнула Женька. – Кому она нужна, кроме меня?»

Ведунья молчала, не улыбалась больше. Наморщила лоб, свела к переносице брови. Думала…

Жизнь за жизнь

– Мать свою любишь ли? Веришь ей, как себе? – спросила вдруг.

– Люблю, конечно, как не любить! И верила всю жизнь, всегда и во всём. А теперь вот – не верю. По глазам вижу – хитрит, недоговаривает чего-то. Как приеду к ней – радуется она шибко. И всё мне рассказывает о себе. О молодости, о том, как Тимофея встретила, отца моего. В общем, о жизни. Всё просит – посиди со мной. Только я теперь учёная, не сажусь. Некогда, говорю, мне рассиживаться, я работать приехала, а не чаи распивать. Говорю, работа ждать не любит, а мне вечером уезжать, Олька там одна. Я у матери не ночую теперь, боязно мне. Редко когда останусь, и то на сеновале сплю, в доме не ложусь. Предупреждали меня уже…

Ведунья слушала, кивала одобрительно.

– Только и не ездить к ней не могу, всё же мать она мне! – горестно заключила Женька и замолчала. Молчала и ведунья. Ждала.

Женька благодарна была – за эту передышку, за молчание. Вздохнула. Допила чай. Вытерла слёзы – и продолжила:

– Теперь вот с Олькой беда. А врачи руками разводят, лечить не хотят, только резать. Осссподи, да за что мне это всё? Уж лучше бы со мной случилось, а Олька бы здоровая была… А может, не она это вовсе? Не станет же она внучкину-то жизнь заедать? Она ж её с колыбели, с малых лет… Олька-то на руках у неё выросла! Не могла она такое сделать!

– Она это. Больше некому, – возразила колдунья. – Она.

Женька молча уставилась на неё потемневшими от горя глазами, словно умоляла – помочь. И та услышала.

– Хочешь дочку спасти – другой цены нет, либо она, либо дочь. Жизнь за жизнь.

– Господь с тобой, что ж ты говоришь такое? Ой, прости, – спохватилась Женька, поняв, что о боге упоминать не следовало. Но ведунья не обиделась, ответила спокойно: «Я-то говорю. А она – делает»

– Нешто можно такое сделать? С родной-то дочерью?

– Сама видишь. Сперва твою жизнь каплю за каплей пила, счастье до донышка вычерпала… Да помогли тебе, видать. Вывернулась ты. Вот и дочку родила здоровую, лицом красивую да умненькую. Только и её она достала. Видать, плохую помощницу ты себе выбрала, с силой ведьминой она совладать не смогла. Ходила к кому? Признавайся! Говори! – приступала к Женьке ведунья, а глаза у неё – словно огнём зажглись, пламя в них полыхало…

Женьке деваться некуда – сама пришла защиты просить. Призналась она, что к белому магу ходила, и вроде бы помогло, наладилась жизнь, жаловаться не на что было. Удача сама в руки шла, беда стороной обходила. – Сколько лет добром вспоминаю её, – призналась Женька ведунье.

– Со Злом Добру не совладать. Ты вот что… Принеси мне платок материн, или другое что. Есть у тебя? Только чтоб обратно ей отдать.

– Есть, – закивала головой Женька. – Бельё! Бельё я у ней забрала, постельное, тяжело ей стирать-то, воду таскать да на речке полоскать, а у меня «Вятка-автомат», кнопочку нажмёшь – сама стирает

– Принеси, – велела ведунья.

Женька принесла два комплекта постельного белья. Ведунья забрала свёрток из дрожащих Женькиных рук и ушла с ним в другую комнату, притворив за собой дверь. Женьку не позвала. Ждать пришлось долго. Женька извелась, размышляя, правильно ли она поступила и что будет с матерью. Об Ольке она не думала. После сама удивлялась, как же это: за мать беспокоилась (а она жива-здорова!), а об Ольке и не вспомнила! Все думы о матери были, словно рядом она сидела, словно упрекала её: «Что ж ты, Женька, делаешь? Али креста на тебе нет? Али тебе мать родную не жалко?

Креста на Женьке и вправду не было: собравшись к чёрному магу, она сняла с себя крестик и, поцеловав, положила в шкатулку, где у неё хранились «драгоценности» – пара колечек да брошь, Олька подрастёт, носить будет.

– Мама, я ж ничего такого не делаю, я совета просить пришла, врачи-то Ольку не лечат, отказались врачи-то! Думала, может, она травку какую даст, заговоренную, – мысленно каялась Женька. – А с тобой ничего не будет, не умрёшь. Мама, ты прости меня… Олька моя помирает!

– Не бойся, не умрёт, – словно подслушав её мысли, сказала колдунья (и когда войти успела? Женька не заметила).

Гулко стучало сердце, колотилось-умоляло: «Ты ведь – об Ольке это сказала? Не о матери?» И снова колдунья её услышала:

– С дочкой всё хорошо будет. И мать твоя от того белья не умрёт, не отравлено. Силу только потеряет. А там – как бог даст… Да бери! Бери и уходи, – и сунула ей в руки свёрток…

Руки у Женьки подрагивали, зубы постукивали, и знобило так, что еле до дому добралась. И без сил рухнула на диван. «Уж не заболела ли? – встревожилась Женька. – Мне болеть нельзя, кто ж тогда Ольку в больнице обиходит?» Накапала из пузырька валерьянки, подумала, выплеснула в раковину и налила в стакан водки – всклянь. Махом осушила стакан и легла спать. А утром проснулась здоровой.

В воскресенье Женька отвезла матери чистое выглаженное бельё. Сунула в сундук, стараясь выглядеть беспечной. – «Я к тебе ненадолго, мама. Мне в больницу ехать, к Ольке».

Антонида всполошилась, заохала, запричитала…

– Как в больницу, зачем в больницу? Говоришь, голова у неё болит? Ты не темни, девка, сказывай как есть. С головой-то в больницу не кладут, от головы тройчатка помогает хорошо, мята лимонная тож… Да неужто в городе лекарствов нету? Счас гляну, у меня вроде были… – Мать суетилась, скрипела дверками шкафа, грохала крышками сундуков. В избе их два – окованные железом, тяжелые, не поднять. Да в сенях огромный ларь.

Маленькая Женька любила залезать в ларь, откинув тяжелую крышку, за что мать её наказывала – сурово, без жалости: «Будешь ещё в ларь лазать? Будешь? Будешь? Будешь?! Крышка на липочках держится, захлопнется, до утра тама останесси, задохнёсси без воздуха, скоко раз тебе говорить! Скоко говорить? Скоко? Рука устала, а так бы я тебе ишшо добавила, дурья твоя голова!»

– На вот, возьми, травки сушеные – тут и брусница, и земляница, ещё мята лимонная, девясил, да сон-трава… Пусть Олюшка попьёт, помочь должно наверняка: на закате собирала, ввечеру. Днем-то её бесполезно рвать, не действует травка-то, днём сила в ней не та. А все-то не знают, при солнышке рвут, а потом удивляются, что не помогает, а помогает лишь та, что моими руками сорвата. Я, сталыть, ведьма у них… Чураются меня, крестятся, морды воротят, а как припрёт, за травками ко мне идут, кланяются…

У Антониды было несчастное лицо, руки дрожали, когда она протягивала Женьке мешочек с травами. Женька порывисто обняла мать, целовала в морщинистые щеки, гладила по волосам: «Вылечат Ольку, ты не плачь… На обследование её положили, ей там ничего не сделают… плохого».

Мать не выдержала, заплакала, махнула рукой: «Езжай, коли тебе надоть». И ушла в птичник, не сказав более ни слова. Женька вытерла слёзы и ужаснулась тому, что сделала, поверив в выдумки про мать. Дождавшись, когда Антонида уйдёт, открыла сундук и размашисто перекрестила побывавшие в руках ведуньи простыни: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь. Ангел-хранитель небесный, защити, от беды оборони!»

Неожиданно крышка сундука с грохотом закрылась, Женька еле успела отдёрнуть руки. Посмотрела на тяжелую, обитую железом дубовую крышку и ужаснулась – сейчас бы без пальцев осталась, размозжило бы… Бог меня уберёг! – Не отрывая от сундука глаз, задом выпятилась из избы и поехала в больницу к Ольке.

Средство от мигрени

Олька лежала на кровати и листала учебник. Кроме Олькиной, в палате было ещё пять коек, две из них пустовали, три других занимали пожилые женщины. Женька достала из пакета принесённые гостинцы, протянула мешочек с травой – «Это тебе от бабушки гостинец, чай травяной, от мигрени первое лекарство».

Олька подняла на мать грустные глаза: «Я устала уже – лежать! Здесь кровати мягкие, матрацы пружинные, спина от них как зуб ноет. И ничего не предлагают, никакого лечения. УЗИ сделали, на томографию свозили, на скорой, в другую больницу, в нашей томографа нет».

О страшном диагнозе Олька не знала, ей сказали, что у неё спазмы сосудов, проще говоря – мигрень.

В палату заглянул врач. Увидел Женьку, забубнил обрадовано:

– О, у нас гости! Хорошо, что вы сами приехали, я вам звонить хотел… С Олечкой всё в порядке, спазмы сосудов, ничего страшного. Это возрастное, со временем само пройдёт. Но вы всё же подумайте насчёт операции, чтобы уж больше никогда голова не болела. У нас хорошие нейрохирурги, подумайте! – настаивал врач.

– Ой, да не бубни, надоел уже. Какая на фиг операция, мне в июле экзамены сдавать вступительные, в институт! – возмутилась Олька. Врач был молодой, лет на семь старше Ольки, и между ними сам собой установился этот полушутливый тон.

– Олька, что ж ты так неуважительно, с доктором-то, – одёрнула её Женька.

– А давай так! В этом году делаем тебе операцию, а на будущий год поступишь в институт, – не сдавался врач.

–Что-что-что? Это какую-такую операцию? – растревоженной наседкой закудахтала Женька. – Голову резать будете? Вы тут с ума посходили все!

– Ну, резать никто никого не будет. Сделаем маленький распил, чуть-чуть раздвинем, а остальное сделает компьютер. Ювелирная операция! Раньше только в Москве делали, в Бакулевском центре, а теперь…

Женька посмотрела на побледневшую Ольку, на слишком уж весёлого и говорливого врача – и враз поняла: Ольке ничего не поможет, кроме этой страшной операции. Да и операция – поможет ли? Женька испытующе уставилась на врача. Тот поспешно отвёл глаза.

Не поможет, – поняла Женька. – Они для себя её сделать хотят, совесть свою очистить, мы, мол, сделали всё что могли.

Женька вышла из палаты и размашистым шагом направилась к главврачу.

– Хочу дочку забрать, под расписку. Пущай дома умирает, – заявила Женька разгневанному главврачу. – Вылечить не можете, сами сказали. А мучить девчонку не дам. Видно, так бог судил… Я уж вещи её собрала, выписывайте, сказала!

Глава 7. Чай с брусникой

Бабушкин подарок

Олька не умерла. Мучилась «мигренями» до конца лета, а осенью боль вроде бы поутихла. Женька не верила дочери, приступала с расспросами: «Болит голова, ай нет? Не пойму я тебя. Ты мне прямо говори, не виляй»

– Да я не пойму… Голова странная какая-то, – жаловалась матери Олька. – Внутри будто котёнок коготками царапает. И ночью царапает, и днём, тихонечко так, почти не больно, но я всё время это чувствую. И всё время думаю, почему меня из больницы выписали, лечить не захотели. Ведь не прошла голова-то, а меня всё равно выписали.

– Думает она… А не надо думать! Завари лучше бабушкиного чайку, – советовала дочери Женька.

В тот памятный день, когда она отвезла матери «заклятые» чёрным магом наволочки и простыни, Женька по дороге домой развязала материн узелок и развеяла по ветру его содержимое. Мелиссу, бруснику и девясил она купила в аптеке, в красивых картонных коробочках. Вместо брусничного листа взяла сушеных ягод (помочь всё равно не поможет, а в чашке ягодки красиво смотрятся, Олька рада будет). Женька высыпала содержимое коробочек в Антонидин мешочек и теперь спокойно смотрела, как Олька пьёт травяной душистый чай с плавающими в нём красными шариками брусники. Пускай пьёт, с ягодками-то вкуснее… Похоже, чай и впрямь помогает – за голову руками не хватается, и улыбаться стала… А летом от боли кривилась, сама себе не рада, прям беда-бедовская!

В школу Олька не ходила. К ней забегали подруги – «Оль, когда тебя выпишут-то?» – «Не знаю. Врач говорит, пока рано». Приходили школьные учителя, предлагали даже подготовить Ольку в институт – заниматься по школьной программе, «чтоб ничего не забылось».

– Спасибо, только мне врач не разрешает заниматься, говорит, когда голова пройдёт, тогда можно будет. Я обязательно приду. Обязательно! – благодарила их Олька, польщённая таким вниманием. Теперь она и сама верила – пройдёт. Ведь с каждым днём ей становилось легче. Не иначе, бабушкин чай помог… Милая бабушка Тоня! Милая…

Бабушка Тоня

Через полгода боль наконец отступила, котёнок больше не скрёбся в голове острыми коготками, затих, исчез. Олька и не вспоминала об этом. И в институт поступила, правда, не в юридический, а в медицинский – через год, как и обещал врач. А вот Антонида за этот год сдала: исхудала, почернела, на руках синяками набухли узластые вены…Заметней всего изменились глаза, из которых ушла жизнь – словно иссякла незримая сила, некая субстанция, питавшая Антонидину душу.

Впрочем, всё было как всегда: Антонида вставала, едва рассветёт, доила корову, провожала её в стадо, кормила кур, возилась в огороде. Только разговоров по душам с Женькой больше не вела.

– Тебе ить нековды со мной сидеть, иди уж… – говорила Тоня дочери. В материных глазах Женьке виделась – любовь. И ещё что-то, может сожаление, может боль – Женька не могла разглядеть.

– Чего смотришь-то? Ты иттить хотела, вот и иди, – буркала мать, отворачиваясь. Показалось, думала Женька.

И в деревне уже ни с кем Антонида не схлёстывалась, как бывало. Поутихла, присмирела. Смотрела выцветшими глазами на Женьку (один глаз серый, а другой светло-карий), а в глазах тоска…

Ночевала Женька всегда на сеновале и никогда в избе, даже когда холодно было спать. Со страхом смотрела на снежно-белые простыни, которые побывали в руках чёрного мага. Обыкновенные простыни, крахмальные, хрустящие, пахнущие свежестью. Ничего в них нет – такого.

А вот выходит – есть! Выздоровела Олька-то! Ходит как ни в чём не бывало, зубоскальничает, мать просмеивает. Женька с ней вместе смеётся, на Олькины подковырки не обижается. Голова-то больше не болит у Ольки, а врачи резать хотели…

У самой Женьки тоже жизнь наладилась – мужик теперь есть у Женьки! Зимой с ним познакомилась, сумки от магазина до дома донёс, оказалось, он в соседнем подъезде живёт… Весной расписались, Женька в загсе стеснялась, краснела как маков цвет, возраст уж не тот, а она в платье свадебном, цветы приколоты… Ездила в деревню к матери – мужем хвасталась.

– Ну-к, что ж, живите, коли вам охота, – нехотя, словно бы через силу сказала Антонида «молодым». Поздравила, называется, – с законным браком. Валерку от таких слов аж передёрнуло, и Женька наступила ему на ногу – молчи!

Умерла Антонида в том же году, зимой. Вечером легла спать, а утром не проснулась. Соседка в полдень услышала, как орёт в хлеву голодная не доенная Тонина корова, торкнулась в избу – и отступила испуганно: «Тонька?! Никак, померла?»

И пошла по деревне молва: ведьма умерла. Одна умирала, силу свою передать никому не успела, слава те, Господи. Избавились! Ослобонил Господь, внял молитвам…

Глава 8. Уроки выживания

Раздел имущества

Избу поделили на троих. Женьке досталась не треть даже – пять половиц за перегородкой, где стоял стол (больше ничего не помещалось) и висела в «красном» углу иконка, с лампадкой и красиво вышитым рушником, Гальке с Колькой – жилая половина. Оба были согласны с Женькой, что её часть меньше, но не ломать же стенку!

«Себе горницу взяли, а мне где спать? На лавке? А Ольке моей – где?» – возмущалась Женька, но сделать ничего не смогла. Галя с Николаем устроились на своей половине «с размахом», разгораживать пополам не стали, отгородились от Женьки дверью (стенка фанерная, зато дверь новая, замок блестящий, с той стороны крючок, чтоб Женьке неповадно было) и зажили припеваючи: у них была кровать, диван, стол, этажерка и материн сундук. У Женьки – голые доски и самодельный грубый стол с двумя деревянными лавками.

Николай в Деулине появлялся редко, и Галя жила просторно – одна в избе. Дверь на свою половину держала запертой. От родной сестры запиралась! На Женькины «провокации» не реагировала, молчала, словно Женьки тут не было. После смерти матери Галя с Николаем сдружились ещё крепче. И отгородились от Женьки каменной стеной молчания.

В том же году Николай купил дом напротив, а свою часть материнского дома подарил Гале («Всё честь по чести, документы у нотариуса оформили!» – рассказывала Женька Ритиной матери). И уже вдвоём они выжили Женьку из избы. Тяжко ей там было, не приезжала лишний раз, ненависти вынести не могла. За что они её так, она ж им родная сестра.

По законам Древней Спарты

Олька вскоре вышла замуж (за того самого врача, из больницы) и родила сына. Женьку к нему не подпускала, отдала Павлика в ясли. Женька со слезами корила дочь:

– За что ж ты меня так? По-вашему выходит, я плохая мать? Как же я тебя такую хорошую вырастила, на ноги поставила? А ты мне внука не доверяешь!

– Мам, ни к чему эти разговоры. Надо квартиру разменивать, мы отдельно хотим жить.

– Ишь, чего удумала! – закипала Женька. – Квартира моя, своим горбом заработанная, твоего тут ничего нет. Не нравится с матерью жить, живи где хочешь, а мы с Валеркой тут будем.

Здесь пора сказать о том, что жить Женькиному мужу было попросту негде. То есть дом-то был – развалюха, отопления нет, воды нет, удобства во дворе, стена треснула… Отремонтировать, конечно, можно было. Но тогда Валерка запросто от неё уйдёт и будет там жить. «А так – куда ему деться, со мной жить будет» – делилась с двоюродной сестрой хитрая Женька.

О том, что Олька с мужем предлагали за свои деньги сделать ремонт Валеркиной халупы и поселиться там, Женька не рассказала. Как и о том, что молодожёны жили «на свои» – то есть втроём на зарплату Игоря и Олькину стипендию, экономили на всём, предельно жёстко, откладывая деньги и мечтая жить своим домом без постоянных упрёков, назиданий и поучений.

После двух лет спартанской полуголодной жизни без телевизора и зимних сапог, которые Олька с успехом заменяла осенними, уверяя мужа, что «если быстро идти, то в них вполне нормально, в автобусе так вообще в кайф) молодые получили, что называется, от ворот поворот. Валеркины «хоромы» Женька им не отдала (Валерий в прениях не участвовал), и вдвоём с Валеркой выжила–таки дочь из квартиры.

Милицейская магия

Есть ли на свете белые маги, чёрные ведуньи и фаги–вампиры – это ещё бабушка надвое сказала. Кто о них знает, кто их видел? Может, сочиняют? Никто не признается. А милиция есть, это всем известно, и перед Законом пасуют все – «светлые» норовят уйти в тень, «чёрные» притворяются светлыми, у фагов пропадает аппетит. Милиция, вооруженная Законом, всесильна и всевластна, уж она–то защитит, не сомневайтесь. И денег не возьмёт, им государство за работу платит. Оградит от зла, приструнит навязчивое, липкое добро, а обаяшкам-фагам обеспечит анорексию в последней стадии.

Доведенные до отчаянья, Олька с мужем написали заявление в милицию. Писать было о чём: Валерий регулярно напивался и устраивал скандалы, доходило и до драк с матерью (била всегда Женька, Валерка вяло защищался и обиженно бубнил: «Ты чё разошлась-то, я те правду говорю, а ты кулаками машешь. Соседи услышат, подумают, что я тебя бью. Я тебя хоть раз тронул, скажи? Тронул хоть раз? А ты чуть чего – мне в рожу въехать норовишь, детей бы постеснялась, какой пример подаёшь маа-ла-дой семь-йе… Ик!»)

Скандалы, ругань, драки… Нет, Валерий Никитович только пьёт и ругается, а дерётся мама. Дядя Валера её боится, когда она такая. А в доме ребёнок.

Женьку с мужем «таскали» в отделение, увещевали, стращали, грозились тюрьмой и психбольницей. Первое вызвало смех, последнее возымело действие. Драчуны попритихли ненадолго, потом всё вернулось на круги своя и началось по новой…

Когда не стало сил терпеть попрёки и обвинения в дармоедстве (ели привезённую Женькой из деревни картошку) и постоянные скандалы матери с постоянно пьяным Валеркой, Олька с Игорем перебрались в подмосковное Бужаниново. В поселковой поликлинике не хватало врачей, на работу их приняли с распростёртыми объятиями (Ольгу терапевтом, Игоря хирургом) и дали служебное жильё.

Неожиданно для самой себя Олька стала хозяйкой двух уютных комнаток в двухэтажном деревянном доме. Квартира была – с просторной кухней, широкими дубовыми подоконниками и, что особенно важно, с мебелью. Они купили только телевизор и детскую кроватку для маленького Павлика.

Через четыре года Игорь уволился из поликлиники и устроился в Госпиталь для ветеранов войн, дежурным врачом в приёмный покой. Платили в госпитале прилично, и скоро Олька щеголяла в кожаном пальто с меховым пушистым воротником, а под окнами стояла старенькая «Лада» с новым (поставленном по блату благодарными пациентами) мотором. А Женька угодила-таки в психушку, куда её поместил Валерий после очередной устроенной ему «разборки».

Женька тогда обиделась на весь свет – родня не привечает, муж пьёт (спирт Валерию она носила сама, пусть лучше свой лакает, очищенный, чем палёнку покупать), дочка с зятем домой дорогу забыли, внука не дают, сколько ни проси, сколько ни умоляй, в гости не ездят, к себе не зовут, подарки обратно швыряют. И выместила обиду на муже, который хоть пил, но рук не распускал, и не смог справиться с озверевшей Женькой – вызвал милицию, а милиция вызвала скорую психиатрическую помощь.

Поняв, что он сотворил, Валерка вмиг протрезвел, заплакал и поехал с женой на новое «место жительства». Добрые врачи из скорой плеснули ему пустырниковой настойки и сказали, что Женьку там вылечат и отпустят домой.

– Выпустят? Выпустят, значит? – повторял протрезвевший Валерка, вытирая рукавом глаза.

– Да что вы, мужчина, как маленький, развели тут… Это же больница, не тюрьма, лечат, кормят, они гуляют там…. В теннис играют, телевизор смотрят, книжки читают. Лечебная физкультура, штатный психолог… Санаторий, одним словом. Бесплатный, хе-хе. Зина, дай ему ещё пустырника, совсем мужик спятил. Это же не сумасшедший дом, обыкновенная больница. Только забор – бетонный.

Глава 9. За бетонным забором

Откройте сумку…

Высокий бетонный забор. Калитка с автоматическим замком. На железных воротах табличка: «Областная психиатрическая клиника №10». Толстая тётка на проходной (интересно, она вахтёрша или санитарка?) скользнула равнодушным взглядом по Ритиному лицу, лениво пролистала паспорт. – «К кому?» – Рита назвала фамилию.

Тётка раскрыла журнал, так же равнодушно скользя глазами по страницам. Кивнула удовлетворённо – «Угу-м, есть у нас такая. Что у вас с собой? Спиртное? Лекарства? Сумку откройте, пожалуйста».

– Спиртное ей нельзя, у неё язва, она на ликёро-водочном работала и не пила никогда. А лекарства зачем? – удивилась Рита. – разве здесь не дают? Если надо, я привезу.

Тётка не ответила, ждала. Спохватившись, Рита раздёрнула «молнию» сумки: «Вот. Печенье, орехи, сгущенка… Ещё леденцы и сок. Ещё носки и кофта тёплая. И книжка». Тётка кивнула, отпуская Риту, махнула толстой рукой – «Проходите. Второй корпус, четвертая палата. В администрацию сперва зайдите, там скажут…»

«Что мне там скажут? И зачем? Мне ничего не надо, я тётку повидать приехала» – с тревогой думала Рита, идя по обсаженной кустарником дорожке к административному корпусу.

– Калиниченко Евгения Тимофеевна? Есть у нас такая. Вам во второй корпу, от нас – направо, за угол завернёте и увидите. Вы идите, я позвоню. Она к вам выйдет…

Рита взялась за ручку двери и услышала, как дежурная говорила кому–то в трубку: «К Калиниченко пришли. Во дворик её выведите. Она в каком состоянии, не плачет?»

– С чего ей плакать–то? Она же не ребёнок, – сказала Рита дежурной. И вдруг испугалась. – Господи, да что же это? Что с ней случилось? Что произошло?!

– Не волнуйтесь так, с ней всё хорошо, да вы сами увидите. Идите, не бойтесь. С тётушкой вашей всё хорошо, её в садик выведут, там с ней и посидите. Погода-то тёплая стоит, гуляют все, чего в палатах сидеть? – речитативом выводила дежурная, глядя в Ритино побледневшее лицо. – Посидите с ней в садике, поговорите…

«Дворовая компания»

Больничный садик оказался неожиданно большим – настоящий парк, со скамейками вдоль дорожек, кустами боярышника и сирени, зелеными лужайками и пышно цветущими клумбами, которые, стараясь не задеть гуляющих, поливал из шланга мужчина в спортивном костюме (больной? или санитар? У него не спросишь…)

Калитку в сад открывали с самого утра – для желающих сделать зарядку на свежем воздухе. Душевая открыта с семи. Завтрак в девять. Потом процедуры и обход врачей. После обеда в саду можно было находиться до вечера. Часы посещений – с пятнадцати до девятнадцати, до ужина.

Рита приехала, когда обед уже закончился, и больные гуляли по дорожкам парка и сидели на скамейках. Рита смотрела на них с жадным любопытством. На сумасшедших они были похожи меньше всего – обыкновенные больные в обыкновенной больнице (скорее, выздоравливающие, ведь больные не гуляют, в постели лежат).

К удивлению Риты, за кустами сирени обнаружился теннисный стол, вокруг которого собралась молодёжь. Двое играли, остальные терпеливо дожидались своей очереди, метко и остроумно комментируя игру. Вот этих уж точно не назовешь больными, типичная дворовая компания, какую можно встретить в любом дворе! Почему они здесь? От чего их здесь лечат? Острят, хохочут, играют в теннис, крутят ручку настройки радиоприёмника. И болтают без умолку, пересыпая разговор радостным смехом. Анекдоты травят, что ли?

Неужели они – психбольные? Рита присмотрелась повнимательней. Парнишка лет шестнадцати – что он здесь делает, это же больница для взрослых! – что-то увлечённо рассказывал, энергично жестикулируя и строя уморительные рожи. Остальные хохотали, повторяя с весёлой завистью: «Витёк, ну ты даёшь! Силён же врать! Слушай, ты книгу напиши об этом, смешная получится»

Рита сделала вид, будто кого-то ищет (она и впрямь искала Женьку, которая, похоже, выйти к племяннице не торопилась – во «дворике» её не было). – «Итальянский дворик!» – прыснула Рита и подошла поближе к зарослям сирени…

Голова в авоське

– Да не сочиняю я, всё по правде было! Ей-богу, – клялся рассказчик. – Башка как чугунная ванна и всё время трещит.

– Витёк, у тебя там, как в радиоприёмнике, помехи, га-га-гааа… – И вся компания радостно загоготала. Не удержавшись, Рита хихикнула.

– Ну, вроде того, – согласился рассказчик. Так болела, я уж думал, хоть бы совсем отвалилась, легче бы стало. Не болела бы тогда – голова-то. А потом казалось, что я иду и голову в авоське несу, как арбуз! Небольшой, кило на четыре…

– Четыре килограмма мозгов! Круто. Витёк, это реально круто. Сразу видно, что медалист, – высказались сзади.

– Глохни, Валик, не перебивай, пускай Витёк рассказывает. Дальше-то что было? – с жадным любопытством спросила рыженькая, похожая на лисичку девчонка («У них тут школьная продлёнка, что ли? Для старшеклассников» – Чего было-то, Вить, не томи!

– Ну, а чего? Так и нёс, в авоське, – воодушевившись, плёл околесицу Витёк, приобнимая рыженькую за плечи и довольно улыбаясь.

Сочиняет, – окончательно уверилась Рита. Тем временем Витёк под общий смех изображал, как он нёс в авоське голову, пиная её коленками, словно мячик. Компания умирала со смеху, даже в теннис играть перестали. На них с завистью смотрели с соседних лавочек и качали головами, улыбаясь.

А у них тут весело! – подумала Рита с удивлением. – Как в санатории. После завтрака процедуры и тихие игры с психологом, после обеда прогулка на свежем воздухе, настольные игры, теннис…

«Медалист» Витёк между тем, не теряя времени даром, увлёк рыженькую лисичку в кусты сирени… Пора бы Женьке выйти, знает ведь, что я приехала. Где же она? – Рита беспомощно огляделась, поменяла руку, уставшую от тяжелой сумки, но не решилась поставить сумку на землю…

Больные

– Вы к кому? Может, я позову? – окликнула её проходившая мимо женщина в цветастом халате. Все женщины здесь были одеты в нарядно–яркие халаты с красными маками, желтыми ромашками или синими васильками. Мужчины вышли на прогулку в коричневых вельветовых пижамных курточках или в тренировочных костюмах «Адидас». Стройные, подтянутые, гладко выбритые. «Спортсмены, что ли? – думала Рита. – Они, говорят, от нагрузок с ума съезжают, не выдерживают. Нервы подлечат – и снова в спортзал, медали зарабатывать, с них как с гуся вода»)

– Я к Жень… к Калиниченко Евгении, – поправилась Рита. Женщина по всем приметам была пациенткой больницы, то есть сумасшедшей. «Господи! Зачем я с ней заговорила, – в смятении думала Рита. – Теперь не отвяжется…»

– Да вы не бойтесь, – увидев её испуганные глаза, улыбнулась женщина. – Здесь ненормальных нет, их в другом корпусе держат, там ограда и на окнах решетки, их не выпускают. Мы бы все тут со страху померли! В парк только из нашего корпуса пускают, врачи говорят, полезно.

Вот и гуляют все до ужина, погода ведь хорошая. И после ужина гуляют – до отбоя, темнеет поздно, в одиннадцать светло ещё, – словоохотливо рассказывала Рите её собеседница. – А по мне так хоть всю ночь гуляй: второй год спать не могу, бессонницей мучаюсь. Тут все такие лежат – у кого бессонница, у кого слёзы по любому поводу, или жизни себя лишить пытались, с отчаянья, или довёл кто…

Спортсмены лежат, нагрузок не выдержали, вот и попали в больницу… Им отдыхать надо, лежать, а они с утра пораньше в парке бегают, тренируются, на турнике крутятся, гнутся по всякому… Вот кто ненормальный, так это они! Два часа кряду над собой издеваются, на завтрак еле приползают. Врачи смеются, говорят, у нас Олимпиаду проводить можно.

От нервов здесь лечимся. На людей не бросаемся, не лаем, не кусаемся, а ты что подумала, милая? На тебе ж лица нет, как меня увидела… Депрессия у меня. Врачи говорят, лечить надо, вот я и согласилась лечь. Сказали, что дома только хуже станет. Я и легла, сама попросилась. Дочка у меня померла. Проводницей работала, вагонами её раздавило, – женщина всхлипнула, прижала к глазам платок. – Сейчас… пройдёт.

Рита погладила её по руке, это как-то само собой получилось. Женщина посмотрела на неё и попыталась улыбнуться, но не смогла.

– Она у меня одна была, дочка–то, теперь вот нету… Я сама в том поезде ехала, в последнем вагоне, а дочка во втором. Ночью случилось… Первые три вагона в гармошку сплющило. Вот с тех пор спать не могу – вижу в каждом сне, как вагоны друг в дружку вминаются… Второй год не сплю, боюсь глаза закрыть. С таблеткам ихними только и сплю. Выпишут меня, полгода нормально всё, после опять начинается. Опять не сплю, по дочке плачу. В гробу закрытом хоронили, не повидались мы с ней…

Ну и другие тоже здесь… Вон парень, с рыжей в кустах тискается – школу с медалью окончил, занимался с утра до ночи, в МГУ поступать хотел. Перезанимался. Голова думать отказалась, от перенапряжения. Так он теперь всем рассказывает – ой, умора! – будто ему казалось, что голова–то оторвалась! И он в авоське её таскал, без головы-то не пойдёшь ведь! Вот ведь удумал–то, умрёшь с ним! Сам рассказывает, и сам же ржёт. А может, сочиняет. Придуривается, чтобы в армию не забрали. Экзамены не сдал, провалился, вот и боится теперь – в вооруженные силы загреметь. Парень он видный, язык подвешен, девки вокруг него хороводятся, он и старается… Артист!

Рита сидела на скамейке рядом со словоохотливой женщиной (про которую уже не думала, что она психически больна) и с интересом расспрашивала её, наблюдая за веселящейся у теннисного стола компанией: «А у них что? Чем они… болеют?»

Женщина проследила за её взглядом и сказала буднично, как о чём–то несущественном:

– Да кто чем… Вот та рыженькая, симпатичная – это Маринка. Ей пятнадцать недавно исполнилось, здесь отмечали, – женщина понизила голос. – Так бы домой съездила, здесь на выходные домой можно, под расписку… А Маринку кто же отпустит? Гонорея у неё, венерическая. Родители у неё «шишки», не то в МИДе работают, не то во Внешторге, а девчонка с четырнадцати лет по рукам пошла. Достукалась. Лечится теперь, а на уме всё одно! Она и здесь – с Витькой гуляет, так и липнет к нему. Вон, гляди, а коленки к нему уселась, бесстыжая. Тьфу! – в сердцах плюнула женщина.

А вон та, красивая, с волосами длинными, – истерики у неё. Нервы. Муж от неё ушел, вот и сорвалась с резьбы. Табуретку об стену разбила, со всего маху. На дочку все дни орала, аж стены тряслись. Из-за тебя, говорит, папа от нас ушел, потому что ты его не слушалась. А дочке–то всего шесть. Соседи услыхали, милицию вызвали.

И пьёт она. Раньше, говорит, не пила, с горя она это… Дочку–то у неё отобрали, в приюте пока живет, в социальном. Ленка опамятовалась и в больницу легла, сама пришла. Вылечусь, говорит, дочку заберу и жить буду с ней, а без неё мне незачем. Так ей дружки втихаря спирт приносят! Она отказаться не может, пьёт… От чего лечится, то и пьёт! Дочку её жалко…

Выходит, они не психи, они нормальные, а лечатся в психушке?! – недоумевала Рита. – Выходит, что так. Просто нервы расшатались, вот и легли, сами сюда пришли, на своих ногах, никто не принуждал. Значит, и Женька не сошла с ума, как сказала про неё Олька. Такого наговорила о матери… Значит, всё неправда? – Рита приободрилась. У Женьки обыкновенная депрессия на нервной почве. Олькиными стараниями, не иначе!

Нет, ну до чего додумалась! Мать, значит, в психушку, а квартира им с Игорем останется. Насочиняла о матери бог знает что – и невменяемая она, и заговаривается. И заявление в милицию накатали: они, молодая семья, не могут проживать на принадлежащей Ольке по закону жилплощади, так как мать с отчимом–алкоголиком постоянно скандалят. Мать уже лежала в психбольнице, тогда её быстро вылечили, но она взялась за старое. Олька боится оставлять ребёнка с ней наедине – ведь мать, когда на неё «находит», способна на всё! И Женьку снова забрали в больницу – уже надолго.

До чего же додумалась хитрюшка Олька! С детства не любила мать и дождалась, отомстила (хотя было за что). Оговорила мать. Всё это было – не о Женьке, которая справлялась со своими бедами сама, ни к кому не обращаясь за помощью. И Ольку вырастила одна, образование ей дала.

Олька на дневном училась, а Женька вкалывала, с язвой желудка и пиелонефритом. И не вина Валерий Семёныча, что отказался кормить «молодую семью», сколько можно кормить, сами взрослые, поженились, так живите на свои. Валерка в принципе прав, она ведь ему не родная. Не хочет он всю жизнь на чужих детей горбатиться, потом на внуков.

Если Женька сумасшедшая, то в кого же Олька такая умная? Чересчур умная, надо признать…

Взбалмошная, крикливая, суматошная Женька, которой Рита, узнав о больнице, разом и навсегда простила все обиды и, сорвавшись, поехала к ней – чтобы сказать, что любит её, что Женька непременно выздоровеет, вернется домой и будет нянчить внука. Рита скажет ей это, и Женька непременно поправится, захочет стать счастливой и станет, она ведь столько всего перенесла, справится и с этим. Она справится!

– Вон тётка твоя идёт, встречай! – улыбнулась её собеседница и поднялась со скамейки. – Я пойду, похожу. Засиделась с тобой…

Глава 10. Свидание

Прости меня, Женька

Рита посмотрела в указанном направлении и увидела Женьку – та неуверенно шла по дорожке, словно не понимала, зачем она идёт и к кому. «Ей же сказали, что я приехала! Да что ж она… Может, у неё это от лекарств? Или не простила меня до сих пор?»

– Женя-ааа!! – заорала Рита и сорвавшись со скамейки побежала ей навстречу. Обняла, повисла на шее, зашептала в ухо: «Жень, ну прости меня! Прости! Я ж тогда не знала, что ты болеешь, что нервы у тебя… Я думала, ты со зла наговорила. Прости меня, тёть Жень… Женечка!»

– Да ладно тебе каяться, проехали, – остановила её тётка, и Рите показалось, что с ней говорит не Женька, а кто-то другой: голос был тусклый, равнодушный, словно стёртый ластиком. – «Я думала, Олька моя приехала, внука привезла, а это ты. Вера-то как, не болеет?» – равнодушно спросила Женька, и Рита ей не ответила. Вера Сергеевна болела с самой весны – то сердце, то радикулит, то простуду схватит неотвязную. Женьке не надо об этом знать.

– А я тебе журналы привезла, «Бурда моден», с выкройками! – объявила Рита бодрым голосом. – И к чаю вкусного всего… Чай-то пьют у вас?

– Чай – как не пить? Пьём, конечно. Воду из титана наливаем и в палате посиделки чайные устраиваем. А ты зачем приехала-то? – сменила тему тётка. – Тебя Олька подослала? Говорила про меня чего?

– Да я … просто так приехала, – растерялась Рита. – К Ольке не заходила, сразу к тебе…

Бред

– Это она меня сюда уложила! Мать сумасшедшая у неё, а сама-то в кого такая умная? В отца – проезжего молодца? Ты вот что… Ты к Ольке-то зайди, поспрошай, может, ходила она к кому? Спроси, к белому магу ходила или к чёрному? Или сама умеет…

– Что умеет?

– То, что мать моя умела. Неспокойно мне, тяжело, будто жизнь из меня кто-то тянет, по каплям пьёт, не напьётся никак… Она это. Точно, она. Мать ей силу свою передала.

Вцепившись в Ритину руку, проглатывая слова и перескакивая с одного на другое, Женька несла уж совсем несуразное – о заклятье, которое нужно снять, и тогда Женьку из больницы выпустят. Об их родовом проклятье, за которое Женька расплачивается весь свой век…

Рита слушала, слушала… и вдруг заплакала безутешно, как когда-то давно, когда Женька так жестоко её обидела. Теперь вот – обидели Женьку. Непоправимо и страшно. Ей ничем не помочь, её даже врачи вылечить не могут. Судьба, видно, такая. Или судьба тут не при чём? А тогда – кто же?

Не замечая Ритиных слёз, Женька всё твердила ей о заклятье, которое наложила на неё по наущению Антониды Ульяна, деревенская колдунья.

– Бабка Уля давно умерла, и Антонида умерла, а заклятье на мне осталось, и теперь некому его снять, некому–ууу! – выла Женька.

– Женька, не паникуй. Возьми себя в руки и держись. Ты, главное, врачей слушай и лекарства пей. Нет никакого заклятья, это у тебя от нервов – тебе в жизни столько всего выпало, столько пережить пришлось, вот нервы и не выдержали, – бормотала Рита, гладя Женьку по щекам и не зная, чем её утешить… – А я тебе, хочешь, книжку про магию привезу? У нас продают – по белой магии, и по чёрной, и кабалистику! Хочешь? Научишься, сама будешь всем судьбу предсказывать…

Господи, что она несёт… Бред какой! Хуже Женьки…С кем поведёшься, – невесело усмехнулась Рита.

На Женьку «бред» подействовал самым неожиданным образом. С лица исчезло настороженное выражение, в глазах засветилась надежда. Женька больше не казалась Рите странной, она стала прежней, глаза смотрели осмысленно.

– Привези! А когда приедешь? Я ждать буду. Ты Ольке скажи, чтобы внука мне привезла, скучаю я по нему… И с врачихой поговори, тебя она послушает, а со мной всё улыбается, как с больной. – Женька покрутила пальцем у виска.

Рита поразилась неожиданной перемене, произошедшей с тёткой: теперь она говорила внятно, коротко и по-деловому перечисляя, что должна сделать племянница, какие вещи привезти ей в следующий раз: «Полотенце банное привези, тут жёсткие дают, плохие. Ещё нитки белые и иголку. Яблочек кисленьких, антоновских. Квасу бутылочку домашнего, так окрошки хочется, всё бы отдала за неё!

Рита достала из сумки блокнот и торопливо записала, что нужно привезти. Её внимание привлекла пробегавшая мимо девушка – она уже не в первый раз пробегала мимо них с Женькой – босая, с чёрными от мокрой земли ногами.

– Ой, чего это она – босиком? Ноги грязные, в земле все. Жень! – дёрнула она за рукав тётку. – Она помешанная, да? Спортсменкой себя воображает? Смотри, смотри, руки в локтях согнула, бежит как на соревнованиях на длинную дистанцию!

– Да какая помешанная! – рассмеялась Женька. – Спортсменка и есть. А сюда попала, потому что мигрени у неё начались от нагрузок таких. Как прихватит – на неё смотреть жалко! Лежит и от боли стонет, и просит – тёть Жень, полотенце мне дай, я лицо закрою, от света больно невозможно, может под полотенцем не так болеть будет.

Несчастье какое! Ей девятнадцать всего, а так мучается. Спать не может, ей на ночь снотворное колют… В столовке – то не ест, это не есть, говорит, нельзя, диета. Рит, ты яблочек привези побольше, она хоть яблочек поест. И галет несладких привези, ей не носит никто, родня у неё далеко. Она на базе спортивной живет. Рассказывала, родители её десятилетнюю привезли и оставили, с тренером она тут… Нешто им дитя своё не жалко – на такую жизнь отдали! Тренеру что, сам небось здоровый, а девчонку довёл, не пьёт, не ест, от боли загибается. Витамины колют ей, чтоб совсем не загнулась. А бегает, чтобы форму не потерять. А что ноги грязные – так дорожки из шланга поливали, они не высохли ещё. Она как набегается, в душевую идёт, моется. Её в четверг выписывают уже, – огорошила Женька Риту.

– Так ты поговори с врачом-то. Может и меня выпишут, надоело мне здесь «отдыхать»…

Паранойя

Рита сидела в уютном кабинете, утопающем в кудрявых традесканциях и пышных разноцветных геранях, и стискивала пальцы, боясь, что не выдержит и расплачется прямо здесь, у врача…

Врач посмотрела на её пальцы, кивнула понимающе. И развела руками в красноречивом жесте:

– Вы меня понимаете? Вы же видели её состояние, общались с ней. До неё не достучаться, замкнулась в своем мире, закрылась наглухо. Держится пока, но боюсь, долго она не выдержит, в интернат придется отправить. А помочь мы – увы! – ничем не можем, мы же не боги. Тяжелейшая депрессия и мания преследования. Она даже к вам в сад выйти боялась, еле уговорили!

Так вот почему Женька так долго к ней не выходила! Вот почему – оглядывалась, когда они присели на скамейку, озиралась испуганно, говорила шёпотом, хотя к ним никто не подходил, – Женька остерегалась колдуньи!

Рита хотела сказать врачу, что манией преследования Женька не страдает, просто у неё пунктик – насчёт колдовства и чернокнижия. Рассказать о якобы наложенном на неё заклятье, обо всех выпавших на Женькину долю бедах и несчастьях… И поняла вдруг, что её двоюродная тётка по-настоящему больна. С тех самых пор, когда выдумывала небывальщину о своей матери, обвиняя её в колдовстве и всерьёз считая ведьмой (впрочем, в Деулине ведьмой Антониду называли все). А ведь она и в самом деле сошла с ума! – ахнула Рита.

– Давно это с ней? Вы не замечали ничего необычного в её поведении? Может, рассказывала что?

– Замечала. Рассказывала. Давно… – с усилием выговорила Рита.

– Вот и дочь её говорит, что давно. Так вы поторопитесь, если хотите её здесь навестить. Будем вашу тётушку оформлять в психоневрологический интернат на постоянное проживание. Дочь её к себе не хочет брать, боится за ребёнка.

– Скажите, ей ведь там помогут? Вылечат? – с надеждой спросила Рита.

– Она там будет жить, – с нажимом на слове «жить» ответила врач. – Помочь ей, к сожалению, нельзя. У неё прогрессирующая шизофрения, осложнённая паранойей.

– Но она же… Она ведь пока…

– Пока дееспособна, – закончила за Риту врач. – Что будет дальше, не знаю. Болезнь прогрессирует, какое-то событие послужило толчком, и… Дадим ей группу инвалидности, будет получать пенсию.

Рита молча глотала слёзы, вытирая глаза тыльной стороной руки.

– Не расстраивайтесь так. Это же интернат, не тюрьма, сможете её навещать, можно домой забрать – на срок до шести месяцев, оформить временное выбытие. Если, конечно, за ней будет кому смотреть.

– Да, да, – кивала Рита, понимая, что Олька вряд ли захочет забрать мать домой «на срок до шести месяцев». («Что же касается каникул, то, с Вашего позволения, она будет проводить их в Ловуде» – некстати вспомнилась Рите жестокая миссис Рид из книги «Джен Эйр». Или – как раз кстати?)

А она, Рита, захочет? Когда-то она поклялась самой себе, что больше не станет разговаривать с тёткой и никогда её не увидит. В тот памятный Рите день Женька очень сильно её обидела, и с тех пор Рита не хотела её видеть. А тогда, в тот вечер, прыгала от радости. Женька явилась к ним поздно вечером. Да что там вечером, почти уже ночью…

Глава 11. Гнев

На ночь глядя

Это случилось в пятницу, вечером. Да что там вечером, почти уже ночью. Рита с Верой Сергеевной ещё не ложились – смотрели по телевизору праздничный концерт. От громкого звонка в дверь обе вздрогнули. Звонили требовательно и настойчиво.

– Кто там трезвонит на ночь глядя? Пойди, посмотри, – велела Рите мать.

Рита посмотрела в глазок и торопливо защелкала замками – на площадке стояла Женька с двумя объемистыми сумками-баулами (других Женька не признавала). Не отвечая на Ритино «здравствуй», сбросила с ног туфли и босиком прошлёпала в гостиную, жалобно окликая: «Вера! Вее-ер, ты где там?» Рита поспешила на кухню – поставила чайник, спешно нарезала лимон, колбасу и сыр, понимая, что с Женькой творится неладное. Что-то случилось…

Вера Сергеевна усадила двоюродную сестру на тахту и, присев с ней рядом, гладила окаменелые плечи, сжимала в ладонях ледяные Женькины пальцы.

– Замёрзла, да, Жень? Сейчас чай будем пить. Ужинать-то будешь? Или ты у Ольки поела? – буднично спрашивала Вера Сергеевна, старательно не замечая Женькиных застывших глаз.

Глаза означали одно: Женька опять поругалась с дочерью и зятем. Потому и приехала.

Хитрюшка Олька

Олька с мужем работали в подмосковном Бужаниново, врачами в поселковой поликлинике. Жили там же, им полагалось служебное жильё. Женька к ним регулярно ездила, хотя её не приглашали. Привозила подарки и обновки маленькому Павлику, стеклянные банки с Олькиным любимым сливовым компотом, соленья и варенья (Женька была мастерица по части домашних заготовок). Погостевав у дочери с зятем, приезжала к двоюродной сестре и трещала без умолку, рассказывая о «своих».

Сегодня она была непривычно молчаливой и на все вопросы – трясла головой, то ли соглашаясь, то ли отрицая сказанное. В глазах у Женьки стояли непролитые слёзы. Вера Сергеевна достала из бара бутылку «Столичной», налила себе и Женьке. Женька враз осушила стопку, налила вторую и сразу же выпила. Вздохнула длинно. И подперев руками тяжёлую голову, повела рассказ.

Олька с мужем надумали ехать в деревню. Не в Деулино, туда они вообще не ездили. – К Олькиному мужу, в Выкопань, где обретались две его бабушки и тётка, у всех свои избы, и все трое наперебой приглашали Игоря с семьёй в гости. Все трое! К кому и ехать – не знаешь! – «Значитца, в пятницу уехать собирались. Сёдни, значит, – обстоятельно рассказывала Женька. – Олька моя мне грит, ты к нам не приезжай…

– И не привози ничего, там всё есть. У Анны Никифоровны, бабушки Игоря, корова своя, Павлик молочка парного попьёт. И овцы, и куры, яйца свои. Поросёнок тоже… Ты не приезжай, мама, – повторяла Олька.

– Что значит, не приезжай? К бабушке они поедут… Бабушку нашли! А я, значит, не бабушка? – распаляла себя Женька. – Внука от меня увезти хочешь? Правильно, зачем тебе мать-то, вырастила тебя, и ладно, и хватит с неё. Ты Павлику другую родню нашла, Игоря своего послушалась! Он тебе наговорит. Там, значит, бабушка, а я, значит, ему чужая, и тебе чужая. Что молчишь, говори, мать всё стерпит – всхлипнула Женька.

И Олька уступила. Договорились, что мать приедет к ним в пятницу, вроде не знает она ничего об отъезде. И Игорю не останется ничего другого, как взять Женьку в Выкопань.

Я надолго-то не задержусь, два дня с Павликом побуду, а в воскресенье уеду, – пообещала Женька.

На том и порешили.

На кривой козе

– Ну, думаю, уж на что моя Олька хитрюшка, а я её обхитрила! На кривой козе объехала! – хвасталась Женька. – Договорились вроде обо всём. В электричке ехала – смеялась до слёз! Еду и сама с собой смеюсь, вот умора-то! Спектакль сыграем с Олькой, а Игорь зрителем будет. Устроим ему сюрприз!

А устроили – мне. Приехала, а никого нет. Полчаса под дверью промаялась, с сумками энтими. А тут соседка ихняя вышла. Говорит, уехали они, утром ещё, и Павлика увезли. Сказали, приедут через месяц, и ключи оставили.

Игорь исхитрился купить по дешёвке старенькую «Ладу». Машина, неказистая с виду, служила новым хозяевам исправно. Загрузив в багажник чемоданы и усадив жену с сынишкой на заднее сиденье, Игорь укатил с ветерком в бабушкину деревню, посигналив на прощанье соседям.

– У них там в лесу ягод тьма, грибов – хоть косой коси, привезти мне обещались, – хвасталась соседка Женьке. Будто это её внука увёзли в Выкопань. – Везти-то не на себе, машина у них! – с гордостью заявила соседка. Будто машина была у её зятя, а не у Женькиного. – А вы, значит, опоздали… Опоздали, значит. Уехали они, – повторяла говорливая соседка. И не лень ей повторять…

Женька вспомнила, как напросилась ехать в Выкопань (Олька её не звала), вспомнила Олькино молчание, которое по глупости приняла за согласие… Уехали! Утром уехали, а Олька говорила, вечером… Олькиных рук дело! Знала, мерзавка, что мать приедет, вот и уехали пораньше.

– Вот дрянь такая! Знала, что мать сумки тащит неподъёмные. Тушенки пять банок, сама тушила, объедение! Сгущёнки Павлику сварила две банки, очень он варёнку любит… Конфет московских накупила, колбасы взяла два батона, – загибала пальцы Женька. – Там всё сгодится, в деревне-то. Игорь деньги-то отдаст, он всегда отдаёт, знает, что я их не печатаю.

Она что, деньги с них берёт? – ужаснулась Рита. А Женька продолжала перечислять, загибая пальцы:

– Ещё Павлику машинку и костюмчик шерстяной, а зятю носки тёплые и шарф, сама связала, в подарок. А Ольке помидорок баночку, дамских пальчиков. Я пять банок закрыла… А они без меня уехали. От меня уехали! – Женька всё-таки не выдержала, заплакала. Рита с мамой не знали, чем её утешить.

Женькина неудача

«Значит, Женьке сегодня даже поругаться не удалось, – думала Рита. – Вот уж действительно, облом, Женьку пожалеть впору. И сумки волокла тяжеленные. А Олька всё-таки свинюшка!»

Наревевшись вдоволь, Женька поплескала на лицо холодной водой и уже спокойно расспрашивала Риту с Верой Сергеевной, что у них нового и как они живут. Рита ей не верила. Понимала, что тётка задаёт вопросы «ради приличия» – Женьку никогда не интересовали их с мамой проблемы, она приезжала – поделиться своими. А слушая сестру, кивала понимающе, искусно скрывая равнодушие.

Рита поняла это, став взрослой. Но всё равно любила свою безалаберную и взбалмошную двоюродную тётку, которая упрямо пёрла по жизни через горести и беды, которых на её долю выпало много. Пожалуй, слишком много. Потому и была – крикливая, несдержанная, вспыльчивая. Но сегодня Женьке словно шлея под хвост попала, она закусила удила и понесла, как взбесившаяся лошадь…

Весь вечер Женька недвусмысленно намекала, что в отличие от неё, Женьки, Рита с мамой живут в достатке и всё у них есть, ни в чём не нуждаются, как сыр в масле катаются. Это была неправда, но Рита молчала, не перебивала тётку – пусть выговорится, выскажет всё, что у неё на душе, ей тяжело и обидно, с ней поступили не по-людски, и кто? Родная дочь!

Рита слушала и молчала. А так хотелось – возразить, осадить тётку, которая несла уж совсем несуразное: им с матерью всегда хорошо жилось, им её не понять, сытый голодного не разумеет. А она, Женька, на два дома разрывается: дочка норов показывает, отдельно жить хочет. А мать сумки им туда вози… Таскай, пока не сдохнешь! – выкрикнула Женька, упиваясь собственным горем, наслаждаясь им…

– А ты не таскай! – не выдержала Рита. – Пару банок отвези, и хватит с них. – И осеклась, встретив колючий, недобрый взгляд.

– Не таскай, не вози… Ты, что ли, повезёшь? – сварливо заявила Женька. – Вам-то хорошо, всего хватает, у вас-то всё есть…

Рита задохнулась от возмущения. Это у них всё есть? У них и денег-то ни на что не хватает, Ритина зарплата да мамина пенсия по инвалидности, Рита даже в институт поступила на вечернее отделение, а хотела на дневное, но на что им тогда жить? Экономили на всём, одежду сами шили одежду, покупать им не на что… Рита до сих пор ходит в старом вытертом пальто, в котором ходила в школу.

У Женьки всё со своего огорода, ешь не хочу, запасов в погребе хватает до весны. А у них? В магазине морковь несладкая, свекла несъедобная, картошка гнилая, половина в мусорное ведро идёт. Другой в магазинах не продают. А на рынке не накупишься, московский рынок не рязанский, цены такие, что никаких денег не хватит.

– Ладно врать-то! Денег у них нет, – не поверила Женька. – Вам на двоих много ли надо? Хватает, небось, и ещё остаётся.

Рите стало смешно:

– Угадала. Мы с мамой миллионеры, в деньгах купаемся, не знаем, куда их девать.

– Ты зубы-то не скаль, – окрысилась на неё Женька. – Ишь, сидит, лыбится весь вечер, весело ей! А тут хоть ложись и помирай! Выгнала меня Олька-то. Обманула, в дом не впустила и ключей не оставила. А сумки куда теперь девать? Придётся обратно везти! Ну и ладно. Соседям продам, раз дочке не надо, – причитала Женька, обращаясь к сестре и не глядя на Риту. О том, чтобы угостить домашними соленьями двоюродную сестру с племянницей, у Женьки даже мыслей не было.

И до Риты дошло: Женька, в очередной раз «рассобачившись» с мужем, спешно уехала к дочери – надеялась взять реванш и доказать «молодым», что они без неё никто. Чтобы уважали, ценили чтобы. Куда им без Женьки! Вон сколько всего привезла, и денег не возьмёт, зять совать будет, всё равно не возьмёт. Пусть им стыдно будет!

А они сбежали от неё, специально пораньше уехали, чтобы Женьку с собой не брать. Она бы им там устроила весёлую жизнь! Прямо в машине и начала бы – воспитывать. А ехать-то долго, – разгадала Рита Женькины намерения. И не удержавшись, прыснула. Зря она не удержалась…

Побивание камнями

– Смеёшься?! Над бедой моей смеёшься? – коршуном налетела на неё Женька. И понеслась…

Рита узнала, что она всегда была избалованной, дерзкой и самовольной, и к тому же, неудачницей.

– Моя-то Олька в девятнадцать замуж выскочила, а ты всё в девках сидишь, кому ты нужна – с таким характером! Не нашлось желающих…

Рита не верила, что это говорит ей Женька, главный Ритин поверенный в сердечных делах. С тёткой она делилась самым сокровенным, о чём даже матери не рассказывала. Вспомнилось, как весь день ждала звонка и не находила себе места – её любимый обещал сюрприз, многозначительно глядя на Риту и повторяя: «Завтра позвоню, узнаешь. После десяти не уходи никуда, жди. Если хочешь узнать…свою судьбу».

Глаза у него блестели, губы улыбались. Рита поняла: предложение сделать собрался, по телефону. Боится, что она откажет, поклонников у Риты много, но любит она только его и не смеет ему об этом сказать… Может, сам догадается?

С утра Рита летала по квартире как на крыльях, перестирала и перегладила кучу белья, сбегала в магазин (меню должно быть праздничным, Женька приехала!)… и просидела до поздней ночи у телефона, так и не дождавшись звонка. Телефон молчал. Значит, Майрбек передумал. Как же теперь жить?

Рита с тоской посмотрела на телефонный провод. Ниточка, связывающая её с Майрбеком, единственным человеком, которого она по-настоящему любит… Но что это?! Вилка вынута из гнезда, телефон отключён. Как могло такое случиться, она ведь утром лазила под стол, проверяла разъём, хорошо ли держится, ведь сегодня такой день! Майрбек позвонит и…

– Жень, ты в мою комнату не заходила, телефон не трогала? Тут выдернуто всё, – со слезами крикнула Рита.

– Так включи, если выдернуто. Я вам с утра полы помыла, пока ты в магазин бегала, провод шваброй зацепила, наверное… Ты чего ревёшь-то, Ритка? Аль обидел кто? Цельный день дома сидела, с чего реветь-то?..

Майрбек звонил ей весь день, и решил, что Рита специально не снимает трубку – гудки-то были, длинные! Рита так и не узнала свою судьбу, судьбу узнала другая. Горячий, вспыльчивый Майрбек не простил такого Рите, принял её молчание за отказ, понял всё неправильно. А как он должен был понять?! Договорились ведь…

А ей, Рите, нужен было только Майрбек, другой судьбы она не захотела. Спасибо Женьке, устроила жизнь. Рита орала: «Кто тебя просил полы мыть, что ты везде лезешь?», Женька, узнав в чём дело, хохотала: «Да позвонит ещё сто раз, нашла из-за кого плакать. Другого найдёшь».

Рита простила ей – и эти слова, и телефонный шнур, и несбывшиеся надежды. Женька ведь не нарочно. Дёрнул её чёрт мыть эти проклятые полы, Рита их позавчера мыла.

Рита простила Женьке всё. Потому что любила её. И теперь слушала и смотрела остановившимися глазами. За что она её так? Но тётке этого показалось мало, она по жизни не умела останавливаться:

– Отца-то до инсульта ты, небось, довела? Из-за тебя и умер, – с торжеством в голосе заключила Женька. И с удовлетворением наблюдала, как каменеет лицо племянницы.

А она-то любила тётку. Всё ей прощала. Только этих слов не простит. Рита обожала отца, он был для неё другом и товарищем, даже мама ревновала дочку к отцу, в шутку называя их «двумя сведёнными» за совместные шалости и проказы – «Вот же два сведённых, учудили опять!» – Рита с отцом покаянно молчали и хитро переглядывались. Смерть отца стала для Риты первым настоящим горем.

Неприятный разговор

В тот день у отца случился неприятный разговор с начальством, в чем-то там его обвиняли, упрекали, грозили исключить из партии… А вечером у отца поднялось давление и случился инсульт. С начальником они не ладили давно, отец собирался даже сменить работу. Не успел.

На похоронах папин начальник отводил глаза, сопел, кряхтел, вздыхал… Под конец не выдержал, заплакал: «Прости меня, Юрка! Как же теперь без тебя? Как же теперь, а?..» Все потрясённо молчали. Вера Сергеевна увела его в кухню и там отпаивала водкой. Потом уложила на диван, сняла с него ботинки и накрыла пледом, и он спал у них до утра. Уезжал сконфуженный и всё просил прощения за сказанные отцу в сердцах злые слова.

– Не мучайтесь вы так. От слов не умирают. Вы ни в чём не виноваты, – сказала ему Ритина мама. Пожалела, хотя не следовало жалеть. – «Бог ему судья» – сказала мама Рите, когда за начальником закрылась дверь.

В отличие от своей двоюродной сестры, Женька не жалела никого. И сейчас, выпив лишнего (что бывало очень редко, ей ведь совсем нельзя пить, у неё пиелонефрит), Женька не смогла удержаться и сказала то, о чём думала. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке…

– Женька, Женька, – сквозь слёзы говорила ей Рита. – Я тебя всю жизнь любила. Думала, ты меня тоже любишь. А ты притворялась только, и ненавидела. Зачем же ездишь к нам, если я такая? Да потому что тебе удобно. Ведь удобно, да? Бесплатная гостиница, да? И накормят, и напоят, и спать положат, и денег не возьмут.

Риту уже трясло. И зачем Женька заговорила об отце, ей и так – больно вспоминать, а Женька ещё добавила. «Это из-за тебя отец умер». Добила.

Оглушительно хлопнув дверью своей комнаты, Рита в слезах бросилась на кровать. Но не тут-то было. – Дверь приоткрылась и в неё всунулась лохматая Женькина голова: «Да я уеду! Нужна ты мне больно. Любит она меня! Нужна мне твоя любовь, я к своим ехала, а у вас только переночевать хотела…Нужны вы мне больно! В Бужанинове переночую, у своих. У соседки ключ возьму и переночую, – бормотала Женька, срывая с вешалки пальто.

– Куда ж ты по темноте, на ночь глядя… Осталась бы, Жень, – робко попросила Вера Сергеевна.

– Да пусть едет – к своим. Раз мы чужие! Ей бы рот запечатать… Синкерам устроила! – с ненавистью сказала Рита.

– Это по-каковски она говорит? – переспросила Женька у сестры.

– Это по-ингушски – гулянье, посиделки у парней и девушек, – объяснила Вера Сергеевна.

– Она-то откуда знает? А ты откуда знаешь? – задохнулась Женька.

– Да парень был у неё, чеченец или ингуш, я толком не знаю. Потом поругались, он на своей женился. А теперь вот развёлся, снова к Ритке ходит. Любит он её… Ну и научил по-ихнему говорить, она умеет, а я так, понимаю немного.

– Любит, говоришь? Тогда поеду. Не ровён час заявится. Не могла парня нормального найти, с чечмеком связалась.

– Дверь показать, или сама найдёшь? – Рита вышла в коридор, смотрела с ненавистью. Такого она от Женьки не ожидала. – Если не заткнешься и не уйдёшь, я ему позвоню и скажу, как ты его назвала. Приедет, и ты ему это повторишь, – зло сказала Рита, глядя в Женькины испуганные глаза.

– Мам, накапай мне валерьянки – попросила она, когда за Женькой захлопнулась дверь. И задохнулась от слёз…

Пустота внутри

Оглушенная свалившимся на Женьку несчастьем, Рита попросила врача: «Накапайте мне валерьянки, если можно. Я не думала, что всё так плохо. Скажите, это у неё не навсегда? Это лечится?»

Не отвечая на вопрос, врач протянула ей стакан: «Это пустырник. Выпейте, вам надо успокоиться».

Пустырник действовал: охватившее Риту отчаянье сменилось тоской, на смену которой пришла пустота, поселилась внутри неё – тяжелая, давящая, не оставляющая надежды. «Разве пустота бывает тяжёлой?» – думала Рита. О Женьке она больше не думала. Женька навсегда осталась там, за бетонным забором.

Глава 12. Чему быть, того не миновать

Вкус яблок

«Осторожно, двери закрываются!» – вагонные двери с громким хлопком закрылись, отделяя и словно бы ограждая Риту от всего, случившегося с ней за этот бесконечный день: от бетонного больничного забора, от Женькиного чужого лица, от равнодушия Николая и Гали, которые не захотели увидеться с Ритой. От Олькиного безразличия к судьбе матери. От страшной беды, от которой Женьку, похоже, никто не собирался спасать: ни дочь, ни родня, ни врачи… Никто. И она, Рита, тоже. Чему быть, того не миновать.

Между тем электричка набрала скорость и ходко шла без остановок, со свистом проносясь мимо полустанков и платформ. В открытые окна вагона врывался воздух, пахнущий луговыми цветами и травами. И яблоневым цветом. Рита улыбнулась – цветам, траве и яблоням. Всё позади. Кошмар наконец кончился. То есть кончился для Риты, а для Женьки – продолжался, и кто знает, что её ждёт…

А ведь она, Рита, хотела, чтобы так случилось! В последний Женькин приезд, когда она так сильно и незаслуженно обидела Риту, она страстно желала своей двоюродной тётке… нет, не смерти, это было бы слишком легко, а Женька даже не узнала бы, что умерла. Рита пожелала, чтобы с Женькой случилось то, что хуже смерти (она не представляла, что именно), и после тёткиного отъезда старалась о ней не думать.

Не думать – не получалось. Брошенные ей в лицо жестокие слова не забывались, и Ритины мысли о тётке были такими же жестокими. Это было словно наваждение. Рита заставила себя всё забыть, и у неё получилось. Но когда ей позвонила жена Майрбека и со слезами кричала в трубку, называя бесчестной женщиной и позором своей семьи (как выяснилось, Майрбек от неё ушел, сказал, что она виновата сама – воспользовалась, так сказать, моментом и женила его на себе, зная, что он любит Риту) – Рита вспомнила выражение тёткиного лица и её слова, которые били как камни.

И рассмеялась: «Тамаш яа! (ингушск.: «Ну и чудеса!») Что ты говоришь, девочка? А ты, когда за моего жениха замуж выходила, кем ты была? О чём думала? Это и весь твой ум?»

На том конце провода молчали, и Рита добила «противника» горской поговоркой, испытав при этом горькое удовлетворение. – Знаешь поговорку твоих предков? Дэт тэхха дэ дэз, делаемое делай сразу! – и первой повесила трубку. Телефон больше не звонил.

Рита старалась забыть, но ничего не выходило – словно кто-то внутри неё заставлял её помнить, всё время помнить причинённое ей зло. Это было тяжело. Очень тяжело. А потом она привыкла и забыла – об этой тяжести (о словах – не забывала, о тётке вспоминала с ненавистью, которая – вот чудеса-то! – доставляла ей радость).

Её пожелание сбылось. То, что стряслось с Женькой, страшнее смерти. А Рита не при чём, она и не знала… Рита улыбнулась своим мыслям – всё, что случилось, уже случилось, через три часа она будет в Москве – и сидела улыбаясь и бездумно глядя в окно, за которым в золотом сиянии уходящего дня бежали поля, перелески, овраги… Мелькали станционные домики с нарядными палисадниками и огородами, проносились утопающие в садах деревеньки…

Сколько яблок вырастет в этих садах! Рита словно наяву ощутила кисло-сладкий упоительный вкус снятого с ветки яблока. Такие яблоки – мелкие, но на диво ароматные и вкусные – росли в бабушки Тонином саду. Рита лакомилась ими прошлым летом, когда гостила у Антониды, как выяснилось, в последний раз: в апреле бабушки Тони не стало.

Тревожное письмо

Тем летом из Деулина пришло письмо, прочитав которое, Рита с мамой не на шутку встревожились. Письмо было странным, словно в нём недоговаривалось о чём–то главном, о чём хотела и не могла сказать Антонида. Так и не сказала, о чём…

«Здравствуйте, племяшка Верочка и внучка Рита. Как вы живёте, Верочка здорова ли, у Риточки как дела? У меня всё как всегда, ни хорошо ни плохо, живу как все живут. Скотина присмотрена, куры несутся, огород кормит, вроде и хорошо всё, а места себе не нахожу.

Со здоровьем тож беда, с самой весны неможется. Спина ломит, ровно зуб больной, и не выдернешь. Тяжело мне стало воду с колодца таскать, навоз убирать… Сил совсем не стало, помирать пора. Ране-то я с хозяйством шутя управлялась, ворочала как мужик и ничего мне не делалось, а таперича невмоготу. Одна-то не справляюсь, а помощников не допросишься. Женюрка не ездит почти, редко кады заглянет. А и приедет – за работу ухватится, с матерью не посидит, не поговорит. И не спрашивает, как я одна-то здеся… Олька ейная и вовсе баушку не вспоминает. Вырастила я её, теперь – зачем ей нужна? Считай два года у меня не была, всё собирается, да всё ей нековды.

Галя девочку родила весной, Леночкой назвали, как маму мою. В память, значица. Через год, говорит, привезёт, а я боюся – не доживу, не увижу внученьку мою.

Колька весной цельных две недели жил. Сарайку новую поставил, крыльцо поправил, забор починил. Свалился у меня забор-то. Дак он его поднял, стоит забор-от. И с огородом мне помог, лошадь совхозную привёл, лошадью вспахали да с назьмом (прим.: с перемешанным с соломой навозом) перепахали. Земелька будто пуховая стала! Чай, богато картоха уродится, едоков-то многонько.

А как уехал Колька-то, я одна осталася, и вроде ладно всё, а сердце давит. Камень будто на ём лежит. Давит и давит, не отпущает. И боязно чегой-то, а чего боюсь – сама не знаю.

Вы бы приехали, меня попроведали, тошно одной-то. Можить, я обидела вас чем, дак простите, не держите зла. Оно тяжёлое, зло-то. Коли его долго держишь, оно в тебя войдёт. Тяжело с им жить-то.

Остаюсь – баушка Тоня. Целую крепко. Жду в гости».

– Надо ехать, – сказала матери Рита. – Я заявление напишу на работе. За свой счет.

И оформив три недели отпуска, поехала в Антониде в Деулино.

Посиделки

– Посиди со мной, внученька, – попросила Антонида Риту после жарких объятий, поцелуев и слёз, хлынувших от радости у обеих. – Сядем рядком да поговорим ладком…

Рита вспомнила Женькины «страшилки» про то, как мать садилась с ней рядом и пила из неё жизнь – и прыснула. Вот же дурная Женька! Такого напридумывала – Лавкрафт отдыхает, куда ему до Женьки! Вот это сюжет…

Рита уселась рядом с бабушкой на старом диване с истёртыми матерчатыми валиками и с наслаждением вытянула уставшие за день ноги. Диван жалобно скрипнул. Давно надо новый купить. В Рязани, в мебельном, есть, наверное. Рита выберет самый красивый, раскладной, с высокой спинкой. Найдёт машину и привезёт бабушке Тоне новый диван. Если уж её дети ей до сих пор не купили. Вот она обрадуется! Всех соседей позовёт посидеть – на новом диване…

– И не думай даже! Диван хороший, крепкий, на мой век хватит, – сказала Антонида и улыбнулась. – Чего глаза таращишь? Я все твои думки наперёд знаю, всю тебя вижу… Вот ты села на диван-то – и хорошо тебе стало, и думается о хорошем. Хорошо ведь? Скажи, хорошо тебе со мной? – заглядывая Рите в глаза, спросила Антонида.

– Хорошо, – призналась Рита. Ей и вправду было уютно и тепло сидеть бок о бок с бабушкой Тоней, и удивительно легко на душе..

– То-то, что хорошо! А ты его выкинуть хочешь! Да не смотри, не смотри, сказано тебе – наскрозь вижу, что в твоей голове деется. Ты эти думки брось. К вещам как к людям привыкаешь, и расставаться с ними жалко. Других таких уж не будет. Диван этот тебя ещё махонькой помнит, как же можно его выбросить? Вот умру, тады хоть всё выносите, всю избу! – Антонида смахнула со щеки слезу.

– Ну что ты, ба, не надо! Ты лучше живи, – всхлипнула Рита, и почувствовав на плечах тёплую бабушкину руку, приникла к ней, повторяя сквозь хлынувшие слёзы: «Ты живи, ба! Ты одна у меня осталась, бабушка Полина умерла, а если и ты умрёшь, как я без тебя буду? Не умирай! Поживи ещё, ладно? – вцепившись в бабушкин фартук, повторяла Рита.

– Поживу ишшо, не реви – вздохнула Антонида. – До зимы доживу, а там видно будет.

Панский сад

– А зимой я тебя в Москву заберу. У нас поживёшь, а летом опять сюда приедешь, хочешь? – предложила Рита. Затаив дыхание, ждала, что ответит Антонида. Вот будет здорово, если согласится! Они с мамой давно хотели взять её к себе. Раз детям родным не нужна…

Всю долгую зиму они жили бы втроём, и баба Тоня рассказывала бы Рите о своём детстве и о своей сестре Поле – родной Ритиной бабушке, которой давно нет в живых. О том, как они жили в деревне до революции 1917 года, как ходили собирать яблоки в панский сад… Большой был сад, богатый. За работу пан платил щедро, и весь день можно было есть яблоки, да за пазуху набрать. Пан не неволил детей работой. Если уставали – отпускал домой, щедро наделив яблоками. А тех, кто оставался, кормил сытным обедом. В сад приезжала подвода, и дети, похватав ложки и миски, с аппетитом хлебали наваристые щи с мясом, а после пили молоко от панских коров – пенистое, жирное, свежего удоя. Молоко заедали ржаным душистым хлебом…

Рита слышала о панском саду от своей родной бабушки, но Полина была тогда совсем маленькой и мало что помнила. Сада давно нет, вырубили, на месте сада теперь совхозный выгон. Там до сих пор растут старые, с узловатыми ветвями, яблоньки-дички, потомки панских роскошных, раскидистых красавиц-яблонь, кормивших детвору сладкими сочными яблоками.

– Ишь, замерла! Ждёшь, что соглашуся? – перебила её мысли Антонида. – И не ждите, не поеду! Скотину как бросить? Корову, кур, овец тож… Пропадут одне-то, их кормить-поить надыть – вздохнула Антонида. – У Женьки можно было бы, и ездить близко. Соседка Милку доила бы, а я через день ездила… Ездила бы черед день, а Милку Валюха доила бы, – мечтательно повторила Антонида. И тут же сжала губы в ниточку и сразу стала чужой.

– Да как с ней жить, с Женькой-то? – расходясь, повысила голос Антонида. – Она свою Ольку поедом ест – не так живёшь, не то делаешь, не то купила, не так сварила. И меня бы всю зиму грызла! Злая она, Женька–то. Всё Гальку с Колькой ругает. Колька пьяница у ей выходит, а Галька белоручка да лентяйка. Все у неё плохие, она одна хорошая… Тьфу! – в сердцах плюнула Тоня. – Не поеду ни к кому. Николай приедет, дров наколет, перезимую как-нибудь.

Бабушкины страхи

– Знаешь, чего боюся? – Антонида придвинулась к Рите, и Рита увидела её глаза – совсем близко: правый карий, левый серый. Рита обняла бабушку за плечи, прижала к себе.

– Умереть боюсь одна, – выдохнула Антонида в Ритино ухо. И зашептала жарким шёпотом. – Крыша плохая стала совсем, Колька подпорки поставил… А зимой снегу навалит, не выдержит крыша-то, придавит меня тута. Так и помру одна, света не увижу. – Антонида вздохнула длинно, по–деревенски: «О-хо-хонюшки! Вспоминать меня будешь ли? Олька-то, внучка родная, баушку забыла, а ить я её в коляске катала, творожком кормила, молочком парным поила. Вот как бывает. Выросла – не нужна бабушка стала.

А с Полькой мы девчонками ой как дружили, водой не разольёшь. Жизнь развела-разделила… А ты на Польку-то похожа, и лицом, и характером. И улыбка Полькина у тебя. В нашу, значица, родню пошла, не то что моя Женька.

Подарок

Рита зарделась от бабы Тониных слов, от того, что похожа на свою бабушку, от того, что Тоня её любит. Ей стало необыкновенно хорошо. Сидеть бы так долго–долго – в обнимку с бабушкой Тоней на старом диване! Что там сочиняла глупая Женька про то, как мать забирала у неё силы. У Риты всё наоборот, посидела с бабушкой – и будто бы силы прибавилось! Рита радостно ощущала в себе эту молодую, упругую, звенящую как тугой мяч, переполняющую её – силу. Могучую и обманчиво спокойную. Сила была послушна, подчинялась своей хозяйке, окрыляла неведомым, не испытанным ещё восторгом и радостью обладания. Рита засмеялась – так ей стало хорошо, так сладко было чувствовать в себе это – новое, неведомое, принадлежащее ей одной, подвластное ей одной.

– Ба, а Женька говорила, что ты колдунья – брякнула Рита и испугалась: вот сейчас Антонида на неё обидится, и ощущение неведомой силы исчезнет, как не было. Но сила не исчезла. А бабушка Тоня не обиделась.

– Како тако колдовство? Болтают люди. Языки у их без костей, вот и мелют…

– Так ведь вся деревня «мелет» – осмелев, сказала Рита.

– А ты не верь. Знаешь ведь, сказки это. А людям рты не заткнешь. Пусть себе говорят, глядишь, и договорятся до чего… Доболтаются оне, помяни моё слово.

– А меня научишь? Научи, ба! – с замирающим сердцем попросила Рита, и Антонида рассмеялась.

– Дак чему ж тебя учить-то? Захоти – оно и будет. Вот и всё учение.

Рита вдруг вспомнила, как в детстве мечтала о велосипеде – двухколёсном, со сверкающими спицами и кожаным чёрным седлом. Рита очень хотела, чтобы ей подарили такой. Очень-очень! Но велосипед ей так и не купили, не на что было. А она так ждала… Ложилась в постель и представляла, как едет на новеньком велосипеде. Засыпала – и видела его во сне.

Рита усмехнулась. Одного хотения мало. А бабушка с ней как с маленькой разговаривает.

– Как это – захотеть? Просто захотеть и всё? – усомнилась Рита.

– Ну, не просто… Надо, чтоб внутри тебя хотелось, а не в голове. – Бабушка постучала согнутым пальцем по Ритиному лбу. – Чтоб хотеть, сила нужна, а сила – она не в кажном человеке есть. Иной тужится-старается, а сделать ничего не может, себя только исказнит, истревожит злобой. А зло в себе держать нельзя – иссосёт оно, иссушит, обессилит… Опасное оно, зло-то. Обиду если отомстить не можешь – простить надо, забыть. Вот говорят «не держи зла»… Не зря говорят!

– Ну конечно! И как она сразу не догадалась? Нет никакого колдовства, надо просто сильно-сильно захотеть, а если сама не можешь – силу возьми, попроси, призови… Рите не надо звать – ей хватит, у неё есть. Бабушка дала. Подарок подарила.

Рита больше не станет обижаться на Женьку. Женька просто ненормальная. Выдумать такое про свою мать может только сумасшедшая, которой место в лечебнице для душевнобольных. Там ей и место!

Рите вдруг захотелось, чтобы было – так. Не в голове, где-то внутри неё захотелось. Она согласилась – с самой собой, и на душе стало легко, словно она приняла единственно верное решение

Вечерняя пастораль

От этих мыслей Рите стало спокойно, словно кто–то незримый пообещал ей свою защиту и покровительство. Рите не нужно ничьё покровительство, у неё есть Майрбек, этого вполне достаточно, Майрбека ей хватает с лихвой, – усмехнулась Рита. А то, что она в себе ощущала – растворится в ней, соединится с ней, станет частью её самой. Надо только привыкнуть и… научиться этим пользоваться.

А бабушка Тоня будет жить ещё долго. Придёт и пройдёт зима, растает снег, на проталинках вылезут из озябшей, продрогшей земли пушистые солнышки мать-и-мачехи, и бабушка их увидит. Рита знала точно – увидит. Доживет до весны, успеет порадоваться солнечному доброму теплу, высокому небу и молодой траве. А когда придёт её последний час, освободится от земных забот и тихо уснёт…

Она будет жить в Ритином сердце, как живёт в нём её родная бабушка Полина, и дедушка, которого Рита никогда не видела, но который – тоже в ней, они с бабушкой вместе… Просто надо помнить о них, не забывать – и тогда они не уйдут…Рита их никогда не отпустит. Никогда.

– Ох, Ритка, Ритка… До чего ж ты на Польку похожа! Померещилось мне, будто бы это она со мной рядом сидит, молодая будто… Засиделись мы с тобой, а огурцы–то не политы. И скотину надо иттить встречать.

– Ты сиди, ба. Я сама! – Рита сорвалась с места. И пока они с Антонидой возились в огороде, загоняли в хлев овец, доили Милку и спускали в подпол тяжёлые трёхлитровые банки с парным молоком (Милка давала шесть литров жирного как сливки молока, на зависть всему Деулину) – всё время ощущала в себе прилив сил и тихую, светлую радость, до краёв наполнившую сердце и хлынувшую через край, как Милкино густое молоко, когда бабушка наклонит подойник.

В хлеву пахло овцами, свежей соломой и парным молоком. Освобождённая от шести литров молока, Милка благодарно мычала, благодарила хозяйку за вечернее угощение – ведёрную бадейку со всякой вкусной всячиной. Здесь и кусочки хлеба, и дольки ароматных яблок, и ломтики свеклы… Все эти деликатесы спрятаны в густой тепловатой похлёбке, которую так любит Милка и которую хозяйка варит для своей любимицы каждый вечер.

Ведро, в котором варилась Милкина мучная затируха, Тоня остужала в бочке с дождевой водой, чтобы Милка не обожгла язык, жадно глотая подсоленное, вкусно пахнущее варево.

Рита радовалась, слушая, как мычит счастливая Милка – хозяйка встретила её из стада, угостила кусочком ржаного хлеба, щедро натёртым солью. Подоила, накормила, ублажила, солому постелила свежую, а старую убрала. Чисто в хлеву, тепло, спокойно… Овцы блеют успокоенно – их тоже угостили хлебной пахучей корочкой, накормили, слово ласковое сказали, почесали крепкие гладкие лбы, которые они вперебой подставляли под Антонидины руки. Добрые руки, добрые слова, свежая вода, доброе угощение…Это любой поймёт – и собака, и лошадь, и скотина… И человек.

Милка ложится на свежую солому и шумно вздыхает. Охваченная невыразимой нежностью, Рита целует её в тёплый лоб. Бабушка смеется: «Ты и спать с ней ляг, раз цалуешься. Чай, не с кем цаловаться-то? Ложись, что смотришь? Ложись с ей рядом на солому и спи».

– Спокойной ночи, Милка! Спокойной ночи всем…

Легли и Рита с Антонидой, переделав все вечерние дела, вымыв подойник и выполоскав марлевую тряпицу, через которую процеживают молоко. Уже засыпая, Рита сонно пробормотала, то ли наяву, то ли уже во сне продолжая начатый днём разговор:

– Всё равно я тебя в Москву заберу. Потом, когда сама захочешь. Женьке не отдам, с нами будешь жить, места хватит… А Женька правду говорила? Ба, ты и вправду колдовать умеешь?

– Дак зачем колдовать? Захоти – оно и будет так, вот и весь секрет, – отозвалась с печи Антонида.

– Ба, ты говорила уже… Я серьезно спрашиваю, а ты всё шутишь. Я когда маленькая была, велосипед хотела – сильно-сильно! А мне куклу подарили. Я плакала…

– Видать, не так хотела, или не то. Сердцем куклу хотела, а об лисапеде головой думала…

Рита тогда мечтала о кукле Барби, у всех есть, а у неё нет. Но велосипед она хотела больше. Или всё-таки куклу? – Рита вспомнила свои детские терзания – велосипед или Барби, Барби или велосипед, то и другое ей не подарят, то и другое невозможно… Бабушка угадала!

– Ба! Ты смеешься надо мной, да? – догадалась Рита.

– Конечно, смеюсь, а ты думала, правду говорю? Ишь чаво удумала, колдовать научи! Придумала тожа… Спи, неугомонная. Утром в четыре подыму, корову в стадо провожать, вот над ней и поколдуешь… Ежели не встанешь, водой колодезной оболью, так и знай. Баушку родную ведьмой объявила, хворостиной бы тебя за это отходить!

«А вот и неправда, ты не шутишь. Ты меня уже научила, подарила…» – Рита не успела додумать эту мысль, провалилась в сладкий, пахнущий цветками зверобоя и лесной мятой, мохнатый как овечьи бока, душистый сон…

Проснулась, когда бабушка уже растапливала печку, гремела ухватом. В четыре она её не подняла, пожалела. И водой не поливала, пошутила. «Надо просто захотеть!» – сказала себе Рита и счастливо рассмеялась. Впереди у неё две недели деревенской неспешной жизни. Они с бабушкой Тоней сходят за грибами в дальний лес, поедут на пасеку за мёдом… И каждый вечер, отдыхая от дневных трудов, будут сидеть на старом бабушкином диване и вспоминать бабушкино детство…

Антонида умерла в апреле, пережив зиму, как и обещала Рите. И навсегда осталась в Ритином сердце: тонкие лучики морщинок вокруг глаз. Добрые и тёплые руки. Светлая улыбка. А в глазах – правом карем и левом сером – любовь…

Глава 13. Кто-то незримый

Каллимах из Коринфа

На кладбище было солнечно и заметно пригревало. Словно кто–то незримый, заботясь о людях, которые спали здесь вечным сном, наполнил их последний дом тихой радостью и светлым покоем. Кругом росли высокие раскидистые берёзы. Их крепкие стволы цвета белого шёлка поднимались в небо, словно гигантские колонны античного древнего храма, и там, в вышине, увенчивались резными прозрачно-зелеными капителями листвы.

Коринфские, – мгновенно определила Рита. Зачёт по истории искусств она чуть было не провалила, но ухитрилась сдать. В Ритиной бедной голове непостижимым образом уместились все тринадцать томов Малой истории искусств под редакцией А.М. Кантора (двадцать семь томов Большой – не уместились). Коринфский архитектурный ордер – один из трёх греческих архитектурных ордеров – известен как вариант ионического ордера, более насыщенный декором: колоколообразная капитель с двумя рядами стилизованных листьев аканта (восемь нижних, помещённых над астрагалом, и восемь верхних); абака с вогнутыми сторонами; лилейки из цветков и розеток…– вспоминала Рита.

Коринфский ордер изобрёл скульптор Каллимах из Коринфа (отсюда и название), живший во второй половине пятого века до нашей эры. Об этом рассказывает древняя легенда: прогуливаясь по кладбищу, Каллимах увидел на могиле недавно умершей девочки принесённую кормилицей корзину с её вещами, которую оплели листья буйно растущего аканта. Эта корзина и стала прообразом капители нового ордера – коринфского, а сам ордер назвали девичьим, в противоположность дорическому (символизирует аскетичность зрелого мужчины) и ионическому (повторяет характерную прическу греческих женщин).

Лезет же в голову всякая всячина! Обыкновенные берёзы… Или необыкновенные? – Рита запрокинула голову, любуясь представшим перед ней древним храмом. История искусств говорила о такой архитектуре как о далёком прошлом, а вот же она – настоящая!

Сквозь зелёный причудливый узор листвы голубело июньское небо и просверкивали солнечные лучи. Весело и звонко перекликались невидимые птицы (а может, это пели ангелы?). В розовом цветке шиповника деловито копошилась янтарно–жёлтая пчёла, раздвигала мохнатыми лапками лепестки, добираясь до сладкого нектара. Рита засмотрелась на пчелу, на игру света в изумрудной листве, испытывая незнакомое чувство светлой грусти…

Царевишна– королевишна и забор

Рита приехала в Деулино вечером. И долго стояла у бабыТониного дома, обхватив руками зелёный штакетник. Они красили его вдвоём с бабушкой прошлым летом – в два слоя, как хотела Антонида, и им не хватило краски. То есть, краски хватило на забор, а на калитку и ворота почти не осталось. Находчивая Рита вылила остатки зеленой краски в банку со старыми белилами, найденную ею на чердаке. Рита плеснула в банку олифы – белила были старые, густые, забытые когда-то Николаем и пролежавшие лет пять. Николай красил ими рамы, вот и остались… И хорошо, что остались!

Краска получилась светлая, и вышло красиво: тёмно-зеленый забор и светлая калитка. Воодушевившись, Рита докрасила ворота и остатками новой, так удачно изобретённой ею краски, прошлась вдоль забора, мазнув по верхушке каждой штакетины. Забор получился нарядный – двухцветный, и Антониде «глянулся».

– Не было бы счастья, да несчастье помогло! – смеялась Антонида, обнимая усталую Риту. – Умучилась? В сарайку иди, платье сымай. Водой из бочки обольёшься и вся усталость с тебя сойдёт, по третьему разу красить возьмёшься…

– Ба, она холодная, из бочки-то. Ты мне в печке вскипяти, я из печки обольюсь.

Бани у Антониды не было, так и мылась – в сенях, в корыте, согревая пару вёдер воды, а летом обходилась дождевой, из большой железной бочки, привезенной Николаем. Во время дождя вода сливалась с крыши и стекала по жёлобу прямёхонько в бочку. Колодезной водой грядки поливать нельзя, вредно. А людям колодезная вода на пользу, дождевая на забаву, объяснила Антонида Рите и подтолкнула в спину:

– Иди, иди… Дитятко малое, воду ей скипяти! Ольке не кипятила небось, сызмальства холодной мылась, и ничего с ней не сделалось, выросла. Чай не колодезная вода, дождевая. Ты колодезной-то не выдержишь, городская ты…

– Это я городская? Это я – не выдержу?! Давай, тащи колодезную, – распорядилась Рита.

– Ишь быстрая какая, ташши… И не стыдно, баушка ей воду таскать будет, а она как королевишна!

Рита представила «царевишну–королевишну», принимающую душ из дождевой бочки в бабушкином щелястом сарайчике. Расшитые алмазами и жемчугами одежды аккуратно сложены на лавке, здесь же приткнута корона и позолоченные туфельки. Царевна стоит «солдатиком», прижав к бокам руки и обмирая под водопадом холодной воды, а царевнина бабушка ворчит на неё, называя никудышной и непутёвой. Царевна, стуча зубами, второпях напяливает на себя платье с жемчугами и, нашарив босыми ногами туфли, выскакивает из сарая вон – на солнышке погреться.

«Ха-ха-ха!» – хохочет-заливается Рита, и подхватив вёдра, несётся вихрем к колодцу.

– Коромысла возьми, непутёвая! – кричит ей вслед Антонида.

– Я так донесу, я на коромыслах не умею, – отзывается Рита.

Рита улыбнулась, вспомнив, как радовалась Антонида, как гордилась перед соседями необыкновенным забором и светлой калиткой. Вот бы вышла бабушка Тоня во двор, увидела Риту, ахнула, захлопотала, бросилась в избу – печь разжигать, гостью накормить–угостить, да с дороги спать уложить…

Нет больше бабы Тони, и никто её не встретит. Не накормит. Не расспросит, как она живёт с Майрбеком, который теперь – Ритин законный муж, никто не отнимет, да и сам не уйдёт. Не всё, конечно, у них с мужем гладко, да у кого оно бывает – гладко-то? Майрбек непредсказуем: горяч, вспыльчив. Рита – мужу под стать, сама словно огонь, вспыхнет – не погасишь. Покорная жена из неё не получилась.

– Ты моя ошибка, а за ошибки приходится платить. Я заплатил свободой. Может, ты наконец остановишься, женщина? – в сердцах выговаривал жене Майрбек.

– Сочувствую, но помочь ничем не могу, не на ту нарвался, – откликалась «отзывчивая» Рита.

После бурного выяснения отношений они оба отступаются друг от друга, хмуря брови и бросая сердитые взгляды. И оба знают, что никуда им друг от друга не деться – они уже не смогут порознь: пробовали уже, и у них не получилось. И поняв это, хохочут-заливаются, уткнувшись друг в друга лбами, как два упрямых барана.

– Ва (послушайте), люди! На ком я женился? Брал малейк (ангелочек), получил шейтан! Чапильги (пироги с брынзой) печь не умеет, говорит, сам пеки. Я за неё должен печь, ва!

Рита отворачивается, пряча от мужа улыбку, которую она уже не в силах сдерживать. Майрбек сильными руками берет её за плечи, бесцеремонно разворачивает и, не в силах больше сдерживаться, целует в улыбающиеся губы, отмечая попутно, какие они прохладные, шелковисто–нежные, пахнущие лесной земляникой. «Малейк мой, ангел мой… Остопарлах (ингушск.: возглас удивления у мужчин), на ком я женился!» – И слышал в ответ нежное: «Сам выбирал, смотреть надо было».

Заходящее солнце

Риту никто не встретил… Николай и Галина, её двоюродные дядя и тётя, не знают, что она приехала. А зачем им знать? Она ведь не к ним приехала.

На Антонидиной калитке красовался новенький блестящий замок – не войдёшь. Но был ещё лаз в штакетнике, о котором теперешние хозяева дома не знали, иначе бы покрепче прибили две висящие на одном гвозде штакетины. Это был её секретный лаз. С торжествующей улыбкой Рита раздвинула доски и пролезла во двор. И долго сидела на крыльце знакомого до последнего брёвнышка дома, который уже не принадлежат бабе Тоне, и Риту здесь никто не ждал. Заходящее солнце лежало на ступенях золотой дорожкой, доски были тёплыми, и от этого Рите стало вдруг хорошо и уютно, словно Антонида сидела с ней рядом и согревала её своим теплом.

– Бабы Тонина душа прилетела! – подумала неверующая Рита, поверив безоглядно и сразу – в то, что после смерти остаётся душа, и где-то во Вселенной существует Тот Свет, и Господь Бог. Значит, и бабушка Тоня где-то есть. Существует…

– Ба, где же ты теперь? – тихо спросила Рита. – Как же ты без дома?.. Или тебе не нужен дом, у тебя есть другой? А этот? А я?

В дом войти не получилось – на двери висел замок. Антонида никогда не вешала, даже когда отлучалась, даже когда уезжала!

– Здравствуй, – сказала Рита дому, погладила тёплые доски крыльца и, не выдержав, прижалась к ним щекой. – Знаешь, они меня даже на похороны не позвали, через месяц только написали, – всхлипнула Рита. – Испугались, что я с мужем приеду, не любят они его, и меня не любят… Я бабушке привет от тебя передам, скажу, что ты её помнишь, что у тебя всё хорошо. Забор нарядный, окошки занавешены, чтоб не заглядывал никто, замок вот – новенький…

Рита вытерла глаза и, не разрешив себе слёзы, тем же путём – через лаз в дальнем конце забора – выбралась наружу и отправилась к Таньке Красновой, с которой дружила с детских лет. Танька жила в большой избе–пятистенке, комнат было тоже пять, и ещё две в мансарде, на втором этаже, и веранды тоже две. И качели во дворе – высоченные! На двух врытых в землю столбах с перекладиной. Танькин дед ставил.

Они с Танькой качались по очереди, считая до ста и изо всех сил раскачивая друг дружку – сто качков Танька, сто качков Рита, сто – Танька, сто – Рита… И не надоедало! Так сладко было взлетать на этих необыкновенных качелях в небо, становясь там, наверху, невесомой и бестелесной… И обмирая от восторженного ужаса, на огромной волне качельного размаха нырять вниз, в тёмную глубину двора…

Рита толкнула знакомую калитку, присела на качели, качнулась тихонько – и качели скрипнули в ответ, здороваясь.

– Кто тут? Ритка, ты?! Мама! Ритуля моя приехала!! Риточка! – Танька стиснула подругу в объятиях, звонко расцеловала в мокрые щёки. – Рит, ты плачешь, что ли? Ты чего, Риточка?

– Это я от радости, – соврала Рита.

Нерадостные новости

У Красновых Риту встретили приветливо, Танькина мать шустро накрывала на стол, улыбалась:

– К пирогам приехала, как знала! Тесто подошло, сейчас печь буду. Вы, девки, картохами-от не наедайтеся, место на пироги оставьте.

…Потом они долго пили чай (настоящий, из самовара на углях!) с горячими пирогами и привезёнными Ритой московскими конфетами и тульскими пряниками, которые так любила Танька, и Рита всегда ей привозила…

– Бери, бери, не стесняйся. Господи ты боже мой! Тебя дома не кормят что ли, ведь глянуть не на что! (Рита подавилась пирогом от «комплимента», но промолчала) Вот ещё этих спробуй! – Танькина мать подсовывала Рите пахучие, жаром пышущие пироги и быстрой красновской скороговоркой (которую никто в деревне не понимал, обрывая на полуслове: «Не тарахти, чай не пожар, нормально говори») перечисляла деревенские новости…

– Как Антонида-то померла, царство ей небесное… Энти-то, наследнички-то, не успели мать похоронить, взялись дом делить. Сорок дней не обождали, как положено по-христиански… Неймётся им, – рассказывала словоохотливая Танькина мать, которую Танька в особо патетических местах дёргала под скатертью за подол.

– Да не дёрьгай ты, не дёрьгай! Я ить правду говорю. Ну, на похоронах-то попритихли оне, а как дом-от делить начали, разругались в дым… Да не дёрьгай ты меня!

Ох и ругались, ох и базланили! На всю дерёвню лаялись, чтоб, значит, все слышали. Колька с Галькой удвох супротив Женьки. Завсегда не ладили с ней. Да не на ту нарвались. Женька-та насмерть билась, с Колькой в драку полезла, рожу ему расцарапала. Совести нет! Сама-то в городе, в хоромах живёт, в деньгах купается, наворовала…

Да не дёрьгай! Порвёшь-от юбку на мне… Полезла она, значица, с Колькой драться, разодрала рожу в кровь. Колька в долгу не остался, насовал ей. Женька как волчиха выла – на всю дерёвню. Рассобачились в клочья, дом разделили да уехали. Глаз теперь не кажут. Стыдно, видать. И тебя не встренули, племяшку сродную… И могилка Тонькина не сказали где? Так и не знашь?

Рита помотала головой, кусая губы и стараясь не плакать. Майрбек бы её похвалил, сказал бы – держится как надо.

Слёзы

– Ай, неладно-то как, нехорошо как вышло… – токовала тётка Надя, Танькина мать, войдя во вкус.

– Да нормально всё, – остановила её Рита, которой надоело слушать эти причитания. – Они не знают, что я приехала, я не звонила, не говорила никому. Думала, дома кто есть, а их нет никого, и замки висят, у бабушки никогда не висели…

Голос предательски задрожал, Рита не удержалась, всхлипнула, закрыла ладонью рот и глубоко подышала, останавливая, задавливая в себе эти никому не нужные слёзы. Пихнув мать локтем, чтобы замолчала, Танька села рядом с Ритой и обхватив её за плечи (отчего Рита заплакала ещё горше), забормотала материной дробной скороговоркой, которую никто в деревне не понимал, а Рита понимала, всё же дружили с детства с Танькой.

– Да ты чего, Рит? Ты ничего, не плачь, мы с тобой завтра встанем пораньше и с утречка на кладбище, я могилка знаю где, я покажу, и ты там всё своё сделаешь, чего тебе надо, а сейчас спать с тобой лягем, тёмно уже… Ты давай, умоешься и в комнате моей лягешь, а я с мамкой… Ты ж устала как, аж щёки ввалились, ехать-то далёконько, ты небось весь день не емши, не пимши… Тебе поспать надо, а плакать-то зачем? Я ж так рада, так рада, что ты приехала. Ты бы написала хоть… – бормотала Танька, увлекая за собой покорную и безвольную Риту.

После ледяного умывания слёзы отступили. Рита вытянулась на Танькиной тахте, чувствуя неимоверную усталость. Тахта широкая, они поместились бы здесь вдвоём, но Танька отчего-то упёрлась: «Нетушки, я с мамкой лягу. Ты спи давай. А то проболтаем с тобой всю ночь, утром мамка мне задаст. Спи!» – и испарилась из комнаты.

Рита удивилась. Раньше такого не бывало, раньше Танька ни за что бы не ушла, легла бы рядом, и они шептались бы обо всём… Танька была на их с Майрбеком свадьбе, и теперь ей до смерти хотелось расспросить подругу – как и что? Танька до сих пор была незамужней, а у Риты муж ингуш, и как она с ним живёт, он же горец дикий! Или не дикий уже, Ритка любого «на скаку остановит»…

Рита видела, как маялась Танька: при матери об этом не спросишь. Но – ни о чем не спросила, убежала, словно чего-то испугалась. Оставшись одна, Рита с удовольствием вытянулась на прохладных крахмально-хрустких простынях, пахнущих анисом и пижмой. Спать не хотелось. Она лежала и перебирала в памяти впечатления этого вечера. Впечатления были приятные. И пироги! Антонида пирогами её не баловала, а Ритина родная бабушка Поля пекла, но с этими не сравнить, эти настоящие! Завтра она правдами и неправдами выпросит рецепт и угостит мужа настоящими пирогами, он про чапильги свои не вспомнит. Достал уже с пирогами этими. Мать его избаловала, а мне расхлёбывать…

Сказки лунной ночи

Пироги были потом… А сначала было – волшебство! Долгий скрип колодезного ворота, ледяная арбузная сладость воды, от которой сводило зубы и которую Рита пила прямо из ведра. Ей отчаянно хотелось пить, она весь день не пила и не ела, не хотела – из-за бабушки и из-за того, что её не позвали на похороны, и теперь она приехала как вор, крадом, тайком, чтоб не знал никто, что она с Антонидой увидится…

Рите ничего не хотелось, а теперь – захотелось, и она жадно глотала колодезную – бабушкину! – воду, обливаясь ею, захлёбываясь и радуясь тому, что она здесь, у бабушки, и завтра с ней повидается, посидит на могилке и поговорит, и им никто не помешает.

–Ты прям как телок, из ведра тянешь, пей уж всё ведро до конца, – хохотала Танька.

Жизнерадостно-звонкое бряканье железного стерженька умывальника, который будто разговаривал с Ритой: «Всё – бряк! Пройдёт! Жизнь, звяк! Бряк! Прой-дёт, прой-едет… Жизнь – она, бряк, и так тебя, и сяк! А ты всё – бряк! Звяк! Что, не так?»

Да он настоящий философ, старый мудрый умывальник! Всё знает – что было, что будет, чем сердце успокоится… Будет всё как у всех – бряк да звяк! – открылась вдруг удивлённой Рите немудрящая житейская истина.

…И тишина – глухая, всеобъемлющая, пуховым облаком накрывшая деревню. Тишина, не нарушаемая привычным гулом мчащихся по шоссе машин и возгласами загулявшей компании. Им всё равно, что уже ночь, в домах потушены огни, люди спят – завтра на работу, встать придётся рано…

– Аллё-оо, народ! Вы всё ещё не в белом, га-ха-ха, вы всё ещё не спите? Тогда мы идём к вам! А-ха-ха! Го-го-го!

Здешняя ночь ничем не напоминала московскую, она была иной: мудрой и всезнающей. И уютной, как ватное деревенское одеяло. Тишину хотелось слушать. Хотелось думать под неё – о чём-то важном, нужном, мудром – всё глубже погружаясь в эту дремотно-волшебную, целительную деревенскую тишину.

– Спи, спи, ссспиии, – нашёптывала тишина в Ритино ухо. Но Рите не спалось: никогда она не могла уснуть на новом месте, мучилась бессонницей, как бы ни хотела спать! Лежала, неотрывно глядя на лунный луч, протянувшийся к ней через всю комнату. Куда её приведёт лунная зыбкая дорожка? Может, прямо на Луну? А там – бабушка Поля, мама Ритиной мамы, и баба Тоня с ней! Вот они обрадуются… Да он сказочник, этот лунный луч, андерсеновский Оле Лукойе! Как было бы здорово, если бы…

Ещё вспоминались тёти Надины пироги – пышные, сдобно-сытные, тающие во рту. Пирогов было много, все с разными начинками, и Рита объелась. И теперь чувствовала, как пироги ворочаются у неё в животе, укладываясь поудобнее, и всё никак не улягутся. Нельзя столько есть! Нельзя наедаться на ночь. Рите было плохо, она ослабила бдительность, а Танька с тётей Надей нагло этим воспользовались и напихали в неё пирогов… Ох, никогда больше! А вкусные какие! Вроде улеглись пироги, успокоились. Она бы ещё кусочек съела…

На этом приятные воспоминания кончались и начинались – неприятные. Рита пыталась их прогнать, но они не уходили, назойливо теснились в голове и просили – их выслушать. Принять, так сказать, к сведению.

Глава 14. Неприятное

Со свиданьицем

Усталость не помешала Рите разглядеть – это неприятное. Танька ей обрадовалась, но как-то странно на неё поглядывала и странно держалась с Ритой, хотя была ей рада, Рита это чувствовала. Всё-таки они подруги. А вот Танькина мать удивила: всегда привечала Риту, выделяла из всех Танькиных подруг (Танька все уши ей прожужжала: « А Рита… мы с Ритой… скорей бы приехала… да когда же она приедет?!) Да что там удивила, – ударила обухом по Ритиной бедной голове тётки Надина неискренняя улыбка, показная приветливость, фальшивая доброжелательность.

Тётка Надя радовалась, хлопотала, угощала… А взгляд тяжёлый, тревожный, оценивающий, словно Рита пришла к ним впервые. – «Кто ты? C чем пришла в наш дом?» – вопрошали глаза. Да и сама тётка Надя, хлопнув рюмку-другую привезённой Ритой «Старки» (за встречу, да со свиданьицем, да за помин Антонидиной души, земля ей пухом), всегда говорливая и бойкая на язык, что-то уж слишком часто запинаться начала да проговариваться.

И намекать, что хоть и похоронили Антониду по христианскому обычаю, и в часовне отпели, а люди не зря говорят… говорили, проТоньку-то, нехорошее.

– Ну, да тебе ни к чему, городская ты, не при чём тут, – бормотала тётка Надя непонятное. И Женьку срамила и честила всяко, спирт, мол, возит из Рязани банками! «Банки трёхлитровые, запечатанные, а внутри чистый спирт, неразбавленный, заводской! Сама пробовала, господи, прости меня грешную… Всю дерёвню, всех-от мужиков поит-спаивает. И берёт недорого, ведьминское отродье! Как приедет с банками энтими, и не лень ей ташшыть – соловьём разливалась захмелевшая Танькина мать, подперев рукой непослушную голову и не замечая застывших Ритиных глаз.

Не любили Антониду деревенские. Это Рита поняла. И то, что она, Рита, здесь чужая и потому – ни при чём, тоже поняла. Но муторно было от тётки Надиных слов, тяжело и пусто на душе: чужая, она всем чужая… Как Маирбековой родне, которая не простила, которой она не своя, и никогда не станет своей, и дети не станут, наверное… Ох! Нельзя об этом думать, вдруг да сбудется, лучше не думать…

Себя Рите не жалко, не за что жалеть – получила что хотела, за что боролась, на то напоролась. Ничего, она справится, они вместе с этим справятся… Бабушку Тоню жалко. И обидно за неё. И Женьку жалко. Женька сама виновата, зачем спирт ящиками возить? Девять литров неразбавленного спирта, это ж сколько будет, если разбавить? – сонно думала Рита.

Глаза во тьме

Лунный луч между тем добрался до Ритиной тахты, прочертил мягким светом одеяло, погладил Риту по лицу, словно приглашая – не спать, открыть глаза, – и поднялся вверх, осветив что-то на стене, у неё над головой. Рита подняла с подушки голову и ужаснулась: над изголовьем Танькиной тахты светилась–горела лампадка, озаряя дрожащим светом (отчего он дрожит? сквозняка вроде нет) икону с изображением неведомого Рите святого. У Антониды тоже такая висела… Нет, другая, там женщина была, а тут мужчина.

Рита оперлась на локоть и разглядела в лунном свете встревоженные и словно бы испуганные глаза. Показалось… С чего бы святому пугаться? Он здесь у себя дома, кого ему бояться… Святому-то хорошо, а Рите не очень, она вертится с боку на бок в чужой постели и никак не уснёт! Зачем Таньке лампадка? И икона – зачем? От кого она оберегает Таньку (да кто её обидит, это её дом, её здесь любят, и в деревне любят, Танька со всеми приветливая и ласковая, мимо беды никогда не пройдёт, поможет).

Так от кого остерегает её подругу этот неведомый святой? Защитит ли? – подумалось вдруг Рите (и колыхнулось что-то внутри, соглашаясь – «Да где ему, не справится! Слабак»). Он и сам-то в себе неуверенный, и глаза – не святые, испуганные. Рита усмехнулась и продекламировала «страшным» шёпотом: «Трусоват был Ваня бедный. Раз он позднею порой, весь в поту, от страха бледный, чрез кладбИще шёл домой». И подмигнув святому – «Не дрейфь, парень! Ещё сто лет провисишь, а там, глядишь, антиквариатом заделаешься» – повернулась на другой бок, вздохнула, успокаиваясь, и провалилась в каменный сон.

И не увидела, как дрогнул огонёк в лампадке, заметался – и погас. В окно светила луна, которая сегодня была – полной, и в её серебряном свете глаза на иконе, словно вобравшие в себя погасшее пламя лампадки, горели невысказанным укором.

Рита сладко спала, улыбаясь во сне… И не слышала, как шептались за стеной Танька с матерью…

Отче наш

– Ты её-то отведи, а сама-то не ходи – на ведьмину могилу! Не вздумай! – наказывала Таньке мать.

–Да я и не собиралась! И близко к ней не подойду, боюсь я… И за Ритку боюсь. Правда, Ритке она ничего не сделает, Риткина бабушка ей родная сестра, не должна она…А Ритка тут ни при чём, сбоку припёка, родня не прямая, дальняя, – рассуждала Танька.

– Да какая ни есть, а родня! А ты её в свою постель положила, ведьмину племяшку. Постелила бы на сеновале, так нет, ты под распятье её уложила, со святым угодником, – расходилась Надежда. – Ты лампадку-то забери, сюды принеси. Чай, не спится подруженьке твоей, под иконой освященной.

– Ритка неверующая, ей всё равно, – забормотала Танька, виновато отводя глаза. Босиком прошлёпала по коридору, постояла у двери, прислушалась: за дверью было тихо. Танька отворила дверь и тихо ахнула: Рита безмятежно спала под погасшей лампадкой, лунный луч серебряным светом освещал красивое нездешней красотой лицо. Таньке стало жутко.

«Не чадит лампадка-то, погасла…» – Танька дрожащими пальцами достала из коробка спичку, чиркнула, поднесла к фитилю. Спичка погасла. Танька зажгла новую. Фитилёк был утоплен в масло, но вот беда! – не желал загораться, а спички отчего-то гасли. Рита улыбнулась во сне, в лунном луче блеснули зубы – красивые, словно жемчуг, в деревне ни у кого таких нет.

«Отче наш, – скороговоркой забормотала Танька (которая вообще–то была неверующей, а икону мать повесила, так и пусть висит, Таньке не мешает, даже спокойнее с ней), – иже еси на небесях, как там дальше? Да святится имя твое, да будет воля твоя, да приидет царствие твое, дальше я не помню, но ты всё равно спаси и сохрани. И завтра на кладбище Ритку обереги, если ты есть! Не за себя прошу. Ритка за чеченом замужем, за нехристем, но ты не оставь её, Господи, она ведь русская наполовину, и она его любит, а ты любить велел…»

Танька забыла о том, что она неверующая, молилась по-настоящему, просила всерьёз, и крестилась не в шутку, и верила – взаправду. Но – то ли бог (как, впрочем, и все в деревне) не сумел разобрать слов в Танькиной молитве-скороговорке, то ли спички отсырели, но лампадка упрямо не желала гореть. Рита беспокойно заворочалась, вздохнула со стоном. Танька сняла со стены икону и вышла, закрыв за собой дверь. В коридоре силы оставили Таньку, и она опустилась на пол. Вынула из коробки сразу две спички, чиркнула ими о коробок – спички весело вспыхнули. Танька дрожащей рукой поднесла их к фитильку, и тот послушно загорелся ровным, словно живым пламенем.

– Где-ка ты, куда запропала, Танюшка, – позвала мать. – Что там? Говори.

– Да ничего, мам. Спит она. А луна знаешь какая красивая! Огромная, круглая, и прям в окно, в лицо ей светит. Иди посмотри, она красивая такая…

– Луна?

– Да не луна, а Ритка. И луна тоже красивая, серебряная и блестит, я такой не видела ещё… – зачастила Танька, утвердившись в принятом ею решении ничего не говорить матери. Не рассказывать же о том, как у неё ломались спички, как блеяла по-овечьи «Отче наш», перескакивая с пятого на десятое и от страха забывая слова, которые знала наизусть. Как светила в окно полная луна, и Танька знала, что ни за что не подойдёт к окну и не задёрнет занавески (вдруг они тоже «не послушаются»?) И как вздыхала подружка, когда Танька читала над ней молитву…

Танька пристроила на комоде икону, поставила перед ней лампадку. В глазах святого ей вдруг почудилась тревога: глаза тщетно пытались что-то сказать, предупредить, предостеречь… «Мерещится всякая чушь, на луну насмотрелась, – хмыкнула Танька и юркнула под одеяло. Никто мне узнает о её страхах. Даже Ритка!

Земляника

Утром Танька забыла о своих ночных страхах. Матери дома не было. Они с Ритой позавтракали вчерашними пирогами и отправились на деревенское кладбище. За разговором не заметили, как дошли до кладбищенских ворот. Рита толкнула калитку со смутным предчувствием встречи. С бабушкой Тоней? Но её больше нет. А тогда – с кем? К радости примешивалось тяжелое, томительно-гнетущее ожидание чего-то недоброго. Рита отогнала от себя неприятное предчувствие и огляделась.

За оградой белела часовня, утопающая в густых зарослях малины. От ворот уходила вглубь дорога, по её обочинам ярко краснела земляника.

– Ой, сколько ягод! – ахнула Рита. Ей вдруг до дрожи захотелось земляники. – Сколько же здесь земляники! А крупная какая! – Рита нагнулась сорвать, но в её руку жёстко вцепились Танькины пальцы:

– С ума сошла?! Она же могильная, на покойниках выросла, – ужаснулась Танька.

– Да ладно тебе, – беспечно отозвалась Рита. – Обыкновенная земляника, очень даже вкусная. Я же не на могиле рву. – Рита отправила в рот спелую земляничину и зажмурилась от удовольствия. – Ешь! Вон, смотри, собирают.

Впереди на обочине дороги паслась на ягоднике детвора. Завидев Риту с Танькой, дети стреканули в заросли шиповника и затаились там, пережидая, когда они уйдут. Поравнявшись с кустами шиповника, Танька громко сказала: «Кто ягоды на кладбище ел, долго не проживёт. Ягоды в могилу утянут, это уж непременно».

В кустах испуганно ойкнули и по-детски завсхлипывали – тоненько, жалобно.

– Всё ты врёшь! – громко сказала Рита, разозлившись на подругу. – Ты зачем их пугаешь? Это с могилы нельзя есть, а вдоль дороги если собирать, то ничего не будет. Я каждое лето ем, и ничего, не умираю! – вдохновенно врала Рита. Плач прекратился, за кустами шмыгнули носом, хрустнула ветка. Мелькнуло голубое платье…

– Вот и всё! Не будут больше бояться, – засмеялась Рита. Присела на корточки, набрала полную горсть ягод и отправила в рот.

– А ты вправду… каждое лето ешь? – прерывающимся голосом спросила Танька.

– Да я здесь вообще первый раз, ты же сама меня сюда привела, – рассмеялась Рита. – Вру, конечно! Надо же было их успокоить, они же маленькие, им ночью сниться будут эти ягоды… А ты тоже хороша, напридумывала про покойников! Ты посмотри, как здесь хорошо! Спокойно, солнечно… И от берёз светло!

– Это тебе хорошо, а мне здесь не по себе, – призналась Танька. – Может, я пойду? Воды надо натаскать, а то мать придёт, ругаться будет.

– Подожди, – остановила её Рита. – Я не поняла. Почему тётя Надя вчера про бабу Тоню… про Антониду говорила, что она никому ничего не передала? Она дом детям завещала, поровну всем троим, а я ей не родная внучка, то есть вообще никто…

– Она не о том говорила. Не о доме.

– А у неё только дом и был, больше ничего. Огород поделили тоже…

Чепуха

Танька вдруг решилась:

– Ну, ладно. Я тебе как подруге скажу, только чтобы без обид… Сама просила. Про Антониду–то говорят, что колдует она, умеет всякое… Вот! – выдохнула Танька, вытаращив на Риту серые честные глаза. – А теперь ты расскажи, как у вас… Как у тебя с мужем-то? Он тебя не бьёт? А молиться не заставляет по-ихнему?

Теперь глаза вытаращила Рита.

– Не городи чепухи! Почему это он меня бить должен, он меня любит, и я его тоже. А веры чужой не касайся. Никто меня не заставляет молиться, мы нормально живём. Муж тяжёлый рок любит и спидвэй, мы зимой ходили. Его из зала тренажёрного не выгонишь, какие там молитвы… А если хочешь знать, в коране то же самое написано, что в библии – всем помогать, богатством не гордиться и сердце доброе иметь. А ещё мы на роликах катаемся и в нарды играем, Майрбек меня научил, – выложила Рита остолбеневшей Таньке. – Ты никогда не любила, что ли? Дурочка… А про Антониду я слышала, чепуха это всё, бредни.

– Не чепуха! – с жаром возразила Танька. – Слушай и не перебивай. Колдунья когда умирает, силу свою передать должна – тому кто с ней рядом сидит. Ну, вроде, по наследству… – Что ты на меня уставилась? Я знаю, что говорю.

Рита в упор смотрела на неё своими странными глазами – правым карим, а левым серым. Танька не выдержала и отвела взгляд: ей трудно было говорить такое Рите, которой Антонида приходилась двоюродной бабушкой, а значит, всё-таки не чужая, всё-таки родня…

Но Рита нетерпеливо дёрнула её за рукав: «Ну? И что?»

Глядя куда-то мимо Риты, Танька скороговоркой сыпала острые как гравий слова, торопясь закончить рассказ.

– Ну, значит, вот. Померла она ночью, одна, никого с ней не было. Днём соседка заглянула, корова-то не доенная осталась, ревела корова-то! Ну, и пошла посмотреть, в чём там дело. Заходит в избу, а Антонида уж холодная. Зинка выскочила сама не своя, на всю деревню заголосила: «Ведьма умерла!»… Ой, прости, – спохватилась Танька.

И встретила окаменелый Ритин взгляд. Таньке вдруг показалось, что это Антонида смотрит на неё – разными глазами. Мурашки пробежали по коже…

– Прости, – покаянно зачастила Танька. – Это не я, это Зинка говорила. Ну и… все говорят.

– Знаю, что не ты, – чужим голосом сказала Рита и стерла со щеки слезу. – Ты иди. Иди, Тань. Я дальше сама…

– Вон видишь, три берёзы стоят? – тараторила Танька. – От берёз налево свернёшь, и через три могилки Антонидина оградка, чёрная с жёлтыми солнышками, там увидишь. Я с тобой не пойду, мне домой надо, – отводя глаза, бормотала Танька, а ноги уже несли её прочь – от трёх сросшихся вместе берёз, за которыми – Танька знала точно! – на двухметровой глубине лежала в гробу ведьма, не успевшая никому передать своё страшное знание. Ведьмину силу.

На ведьминой могиле

Поравнявшись с тремя берёзами, Рита свернула – и сразу увидела бабы Тонину могилку и чёрные прутья ограды с солнечно-жёлтыми полукружьями. Низенький холмик весь был покрыт молодой травой. Пахло сосновой смолой и земляникой – здесь вовсю хозяйничало лето.

Рита опустилась на колени и погладила шелковистую траву на бабы Тонином хомике. Это всё, что у неё осталось. Всё, что осталось… Рита выложила на расстеленную салфетку московские гостинцы: тульский пряник и горсть Антонидиных любимых «Коровок».

– Баба Тоня, это я, – прошептала Рита. – Прости, что на похороны не приехала. Нам с мамой не сказали, нам только в мае позвонили, мы и не знали… Ты прости меня, ба, что одну тебя оставила, к себе не взяла. Ты же обещала, что зиму проживёшь. И я тебе обещала: я теперь всегда с тобой буду. Буду тебя помнить, и ты будешь жить! Со мной, во мне… Хочешь?

По кладбищу пролетел ветерок, ласково коснулся Ритиных мокрых от слёз щёк, сверкнул в глаза солнечным шаловливым зайчиком. – «Это же бабушка! – осенило Риту. – Гладит меня, слёзы мои вытирает. Бабушкина душа прилетела, ветром стала!»

– Гляди, на ведьминой могиле ктой-то. Не из наших. Видать, приехамши. Ведьминская родня! – услышала Рита. Встала с колен, обернулась. За деревьями мелькнуло уже знакомое голубое платье, захрустели под ногами ветки…

Рита притворилась, будто ничего не слышала. Пусть бы ушли эти глупые дети. Дали ей с бабушкой попрощаться. Поговорить в последний раз. Но они не ушли, сидели в кустах, наблюдая, переговаривались громким шёпотом.

– А чего её на кладбище похоронили? Разве можно? И в часовне отпевали! Разве можно ведьму отпевать? – ужасалась девочка.

– А я, когда все ушли, на её могилу плюнул, три раза! – похвастался невидимый мальчишка.

– А я! А я! – захлёбывалась девочка (наверное, это её напугала до слёз глупая Танька, а Рита пожалела). И теперь эта девочка – светлокосый ангелочек в голубом платьице – говорила совсем уж несуразное:

– А я! А я! Я ещё лучше сделала, я на ведьминой могиле села и покакала – с торжеством объявила невидимая девчонка.

– Мерзавка! Шейта ког (ингушск.ругательство: нога шайтана), какая же ты дрянь! – захлебнулась гневом Рита. Сжала кулаки и заставила себя замолчать, пережидая в себе гнев: это всего лишь дети, невоспитанные и глупые. Взрослые рассказали им сказку про ведьму, которую придумали и сами в неё поверили. Потому что им очень хотелось, чтобы так было…

Теперь никто уже не вспомнит, кто первым указал на Антониду, возвёл на неё напраслину. Результат, как говорится, превзошёл ожидания: даже дети радуются её смерти, наблюдая за Ритой из-за кустов и смакуя её горе. Нет, она не будет плакать! Не хватало только разнюниться, разреветься здесь и вернуться в Танькин дом с покрасневшими глазами и распухшим носом. Это всего лишь дети, глупые и жестокие, – уговаривала себя Рита.

А в груди уже поднималась упругая, всё сокрушающая на своём пути волна ненависти. Рита хотела остановить эту закипающую внутри неё неудержимую силу. Такое с ней случалось уже не в первый раз, и Рита всегда справлялась. Но в этот раз у неё не получилось – остановить. То неведомое, которое жило в ней с прошлого лета, не желало больше подчиняться Рите. Теперь оно пыталось подчинить её своей воле. Наладить, так сказать, контакт. Рита усмехнулась. – Контакт? С кем? С ней, Ритой? Но тогда получается, что она не в ладах с самой собой?!

Она всё-таки не удержалась, заплакала от жалости к бабушке Тоне, к своей родной бабушке Полине, Тониной сестре, которая была похоронена не здесь, далеко, а им бы хотелось – вместе, им было бы хорошо здесь, под светлыми берёзами, вдвоём… наговорились бы! Рита никогда уже не приедет в бабушкину деревню: Антониды больше нет, и никому она здесь не нужна. Даже Таньке!

Рита вспомнила, как шептались Танька с матерью, думая, что она спит и не слышит. Даже Таньки у неё больше нет! – горестно всхлипнула Рита. – А она–то думала… Как же она ошибалась! Таньку считала подругой, Женьку любящей тётушкой…

Рита представила, как дрались Женька с братом за место в избе – и содрогнулась. Да она же сумасшедшая, Женька! Такого наговорила о матери. Женьке с её россказнями одна дорога – в психушку. Рита к ней туда не приедет, ей хватило больницы… В интернате у Женьки будет много благодарных слушателей. Так сказать, почитателей таланта.

Для Гали с Николаем она никогда не была своей, а теперь и подавно. Ну и пусть. Пусть живут, как хотят. Без бабы Тони и без Риты. Она больше никогда не приедет в Деулино. Вздохнув, Рита поднялась с колен, посмотрела в последний раз на фотографию Антониды и пошла прочь.

Села ведьма на метлу…

Выйдя на дорогу, Рита увидела впереди, метрах в десяти от неё, давешних мальчика и девочку. Дети стояли не прячась, словно ждали. «Что им от меня надо?» – устало подумала Рита.

«Села ведьма на метлу, полетела на Луну!» – выдал мальчик звонким дискантом. Девочка – ангел в голубом платьице – показала Рите язык: «Ведьма-ведьма, где твоя ступа?». Рита остолбенела. Через секунду дети вихрем неслись по дороге к воротам, мальчик впереди, девочка за ним.

– Всё равно не уйдёте, я знаю, где выживёте, всё расскажу родителям! – крикнула Рита им вслед, и беглецы припустили ещё быстрей. Голубое платьице бабочкой порхало над дорогой. – «Ангелам не место на земле, пусть летит на небо!» – подумала Рита. И не сразу услышала медленный, тихий скрип, который постепенно перешёл в нарастающий гул: «Ууууу…», завершившийся глухим «Уахх!!» Голубое платье больше не порхало над дорогой. Вместо него на дороге лежала, перегораживая её, невесть откуда взявшаяся вековая берёза.

Тишина оглушала, звенела в ушах, переполняла душу. Ветер стих, словно его и не было. Солнце светило безмятежно, гладило горячими лучами Ритины щёки, но её пробирал озноб. Всё такое же, как было, только – берёза, рухнувшая неизвестно отчего. А под берёзой…

Рита не помнила, как добежала до ворот и под огромным стволом упавшего дерева увидела голубое платье. Мальчик стоял рядом – застывший, как изваяние. Рука, держащая кружку с ягодами, разжалась, повисла безвольно. Земляничины рассыпались по траве, словно капельки крови. Рита услышала свой голос, который показался ей чужим: «Нет!! Не-е-е-ет!!!»

А сердце стучало: «Да. Да. Да. Да…»

Улететь бы на небо. И там жить…

…

– Ты моя маленькая, ты моя девочка, мой малейк (ингушск.: ангелочек)! Ты меня не бойся, я добрая ведьма, я возьму тебя на ручки и отнесу к тебе домой. Мы твоё платьице постираем, выгладим-высушим, будет чистенькое, мама не заругает, не накажет, я не позволю… Ты только меня не бойся! Ну-ка, открой глазки… Ну пожалуйста, открой! У меня глаза разноцветные, не веришь? А ты глазки открой и увидишь… Я не хочу, чтобы ты умерла, я не хочу!! А-аааа, не надо, аааа…

Глаза

На негнущихся ногах дошла до Танькиной избы, загнанно дыша, толкнула калитку. Покидала в сумку вещи, чувствуя на себе чей-то тяжёлый взгляд. Оглянулась – за спиной висела икона Казанской Богоматери. Глаза смотрели вопрошающе.

– Ты что сделала?! Что сотворила?!

– Я… это не я! Это сделала не я. Я… не хотела, ты же знаешь, – бормотала Рита, а сердце сжималось под взглядом строгих глаз.

– Хотела. Ты хотела её смерти, – отвечали глаза. – Как теперь жить будешь с этим?

Рита выдержала взгляд, не отвела глаза. Огонёк лампадки задрожал, мигнул и погас – словно ветер пролетел. А никакого ветра не было. В сердце шевельнулось знакомое чувство – силы, могущества, власти.

– Посмотри на меня, – сказала Рита Богородице. – Ты видишь, кем я стала? Я не хотела, правда, не хотела, но я не могу с этим справиться!

– Можешь, – прошелестело в ответ.

Рита несколько раз глубоко вдохнула, чтобы не заплакать. Если бы… Если бы она могла! Вскинула на плечо сумку и не замечая Танькиной матери и Таньки, не попрощавшись с ними, пошла по дорожке к калитке.

– Рит, ты куда?

– Домой – глухо сказала Рита.

– Как домой? А обедать? Дорога-то дальняя, не поемши – как поедешь? Похлебала бы щец, драников картовных со сметанкой, а потом бы ехала, – обрадованно зачастила тётка Надя, радуясь, что Рита не останется у них ночевать. Рита ей не ответила и молча кивнула, прощаясь.

– Я провожу! – Танька сорвалась с крыльца, догнала Риту, стащила с плеча сумку. – Рит, ты чего? Обиделась? Может, услышала что? Так ведь все говорят… говорили… говорят, – запуталась Танька.

– Говорили и говорят, – согласилась Рита. – Мне всё равно.

– Но ведь всё уже… кончилось? – то ли сказала, то ли спросила Танька, и Рита подумала, что она права: всё уже кончилось. Рита отняла у неё сумку и поцеловала подругу в щеку, потом в другую. В третий раз, как требовал обычай, целовать не стала. У неё другие обычаи и жизнь другая. И Таньки у неё больше нет. Как же жаль! Как беспредельно, бесконечно, невозможно жаль!

– Кончилось. Ты не бойся, я к вам больше не приеду. Пока, Тань.

Последняя глава

– А-аааа, не надо, я не хочу! Ааааа!! – вне себя крикнула Рита. И словно эхом отозвалось внутри: «Не хочешь? Ну, тогда забирай своего ангелочка».

Рита сорвалась с места и понеслась – и впрямь, как ведьма на метле. Когда она добежала до упавшего дерева, мальчик бестолково суетился, всхлипывая и размазывая по щекам слёзы розовыми от земляники ладонями. Он пытался отогнуть корявые берёзовые ветки и помочь девочке выбраться. И всё повторял:

– Верка, хватит уже, я больше не играю, вылезай. Верка! Я больше не хочу играть, слышишь? Вылезай давай, хватит притворяться, – тянул мальчишка, втягивая в себя сопли и тараща на Риту залитые слезами глаза. – Ты что сделала, ведьма?

– Подожди, не видишь разве, ей ветки мешают, она сама не выберется, ей надо помочь… И ушиблась, наверное, сильно – не слушая его, бормотала Рита. – Вот эту ветку подними и держи. А я вот эту… Ну, давай же, тяни сильнее, что ты как маленький! Тебе сколько лет?

– Ддд… двенадцать.

– А как тебя зовут?

– Ннн… Николкой. А тебе ззз… зачем?

– Ты заика? – не останавливалась Рита, для которой главным было – снять мальчишке шок и спасти из берёзового плена девчонку, которая, кажется… Нет, не кажется! Живая!!

– Сама ты заика. А я никакой не заика.

– Ну и молодец. Давай тяни, что ты как без сил! Тяни, я сказала!

В отчаяньи Рита дёрнула девчонку за руку. Та заорала: «Ай, больно!». Рита счастливо рассмеялась, и ухватив её за плечи, потащила изо всех сил, пятясь назад и не слушая её «ой, ветка царапает!» и «не трогай меня, мне больно!».

Вытащив девочку из-под берёзы (повезло, что ветками придавило, не стволом), Рита безвольно села на дорогу, в пыль, отстранённым сознанием слушая отчаянный плач «малейка» и не замечая Николку, который что-то говорил ей и тянул её за руку.

Потом поднялась с земли, ощущая противную дрожь в коленях. Не обращая внимания на слёзы и протесты, ощупала «малейка» – руки, ноги, спину, заботливо расспрашивая: «Здесь больно? А здесь? А так тебе не больно?». И улыбалась, не могла перестать улыбаться – потому что победила себя, взяла над собой верх.

– Так будет всегда, – вслух сказала Рита. – Я хозяйка, а ты слуга. Ты понял, или тебе повторить?

И услышала, почувствовала – покорный вздох где-то под сердцем.

– Согласен. Я твой слуга. Эту битву ты выиграла. А теперь расслабься и успокойся, с девчонкой ничего не случилось, поцарапалась только. Чтобы крепче помнила, хе-хе… А здорово ты их проучила. «Отшлёпала» так, что надолго запомнят. И ты запомни: если нужен буду – позови. Просто подумай обо мне, и я появлюсь, я дам тебе силу, дам тебе власть…

…Рита гладила, сжимала, давила и мяла «малейка», и тот послушно мотал головой в ответ, подтверждая, что ему не больно. – «А где больно?» – спросила Рита. Шестилетний ангелочек задрал голубое платьице и показал рассеченную острым суком спину. Как же ей, наверное, больно… Рита решительно стянула с девочки платье, сорвала лист подорожника, покусала зубами, чтобы выступил сок, и приложила к ране.

– Сейчас ещё сорву… Николка, помоги, нарви мне подорожника, мне надо много. Смотри, малейк, у тебя и плечо поцарапано, до крови, и здорово так… И щека. А ноги, что с твоими ногами?! Что ж ты так исцарапалась-то… Не плачь, подорожник тебя вылечит, это колдовская трава, она боль прогоняет. Я же ведьма, мне все травки подчиняются, как скажу, так и будет. И всё у тебя пройдёт, завтра не вспомнишь… Рита пришлепнула последний листок на девочкино плечо радостно объявила:

– Вот и всё! Николка, посмотри – она как лесная дриада, в наряде из листьев. Маленькая русалочка. Сейчас пойдём на речку, платье стирать. А то дома увидят и добавят тебе…

Рита подхватила «малейка» на руки и звонко расцеловала в обе щеки. И услышала вдруг: «У тебя глаза разные… А ты правда ведьма, настоящая?»

– Правда. Но если вы не будете никого обижать, а бабушке Тоне цветы принесёте на могилку, я буду об этом знать, и никому и никогда не позволю вас обидеть. Вы теперь оба под моей защитой. Честное ведьминское! – сквозь слёзы улыбнулась Рита.

Не плакать. Не вспоминать. Всё уже позади, всё кончилось. Эта битва выиграна. Главное, не давать ему над собой власти, не давать своей силы – она ведь моя, не его, и нечего меня шантажировать, не на ту нарвался. И никогда не просить о помощи! Иначе случится так, как сегодня… А впрочем, можно и попросить, когда понадобится.

«Ты мне поможешь, бабушка? Я теперь поняла. И научилась этим управлять. И жить научусь с этим. И никогда никому не сделаю зла. Это ведь так просто – не делать зла. Надо только захотеть. Я заставлю себя захотеть. За тебя отомщу и больше не буду. Честное слово!»

Так, да не так…

Страшное несчастье, случившееся с детьми, оглушило деревенских. На кладбище спилили несколько старых берёз, качая головами: почему раньше не додумались, допустили до беды… Слава богу, дети живы остались!

Так-то оно так, да не совсем: живы-то остались, вот только Николка с тех пор заикаться стал, в школе задразнили, врач руками разводит… А Верка, сестренка его, та вообще говорить перестала. Молчит цельный день, об одном только спрашивает: когда да когда Рита приедет? Заладила, Рита да Рита, других слов не знает, хоть режь её, хоть ешь её! Мать-то ей дома сидеть велит, а она убежит за околицу, сядет у дороги и ждёт – колдунью эту разноглазую, ведьмину внучку.

Мать домой её приведёт, да ремня всыплет («Говорила тебе – со двора ни ногой! Говорила? Говорила? Ты у меня запомнишь, как матери перечить!»), да прощения просить велит за самовольство. Только от Верки ни словечка не дождёшься – смотрит исподлобья и молчит, как в рот воды набрала… Не плачет даже. Неладное с девкой творится.

Не успели деулинские прийти в себя, как пришла в деревню новая беда: зарядили дожди. Где наша не пропадала, прольются и выльются, – размышляли деулинцы. А дожди размышляли по-другому, лили не переставая каждый день. «Сена не будет, скотину резать придётся», – мрачно думал председатель правления.

Дожди не прекращались до самого октября, до самого снега, который выпал, как ему и положено, на Покров. И не растаял ведь, лёг! Никогда такого не бывало, чтобы первый снег – да не растаял! Деревенские потихоньку крестились и думали, где бы прикупить сенца. Иначе скотине до весны не дожить, сена кот наплакал!

А зимой затрещали морозы – невиданные, нездешние, небывалые! Деревенские не верили термометрам и бегали к соседям смотреть, у кого сколько показывает… Но столбики термометров, словно сговорившись, дружно опустились до минус тридцати восьми…

Зиму всё ж таки пережили. И скотину сберегли, закупили корма, у кого деньги были, выжила скотина–то. Совхозное стадо поредело, но сохранилось. А вот сады…

Сады вымерзли у всех. Весной на деревьях не набухли почки, не распустилась листва. Деулинцы с болью в сердце смазывали треснувшие стволы яблонь, вишен и слив садовым варом, но раны, нанесенные деревьям, оказались смертельными. Мёртвые черные ветки тянулись в небо, словно заломленные руки, и смотреть на них было страшно. – «Господи, беда-то какая! Дерева помёрзли все, и яблони, и вишни, и смородина мёртвая стоит. Новые садить надо, да и где ж их взять-то… И вырастут когда ещё, ждать надо. За что же ты нам наказание такое послал, Господи Христе?» – вопрошали деревенские.

Бог смотрел с икон скорбными глазами и молчал.

Бог тут ни с какого боку, ведьмина работа! – поняли деревенские. И удивились. – C-под земли, с-под могилы руки протянула… Молебен над ней отслужили, похоронили честь по чести, на поминках слова чёрного не вымолвили. Упокоилась с миром Антонидина душа. Нет, не она это сотворила.

А тогда – кто же?

У Гальки с Колькой повымерзло всё, как у нас у всех. Галька коровёнку продала, дети без молока сидят. Женька кудай-то запропала, в больнице вроде. Олька ейная глаз в Деулино не кажет. Нет, не их это работа».

А тогда – чья же?

– Мать, ты уж прости! Прости, а? – каялся на могиле Антониды Николай. – Сад твой не уберегли, Галька тряпками стволы обвязывала, всё равно помёрзло всё. Я в питомник съезжу, вот те крест! Обещаю! Саженцы куплю, и посадим с Галькой, и будет сад, каким был… Посадим, обиходим, мам, ты не переживай. А Милку твою… Сено кончилось, соломой кормили, и всё равно продать пришлось на мясо. Молока не давала уже… – голос у Николая прервался, он сорвал с чекушки пробку, трясущимися руками поднёс к губам налитый до краёв стакан… и поставил на землю, даже не пригубив.

– Ты что ж это, Коля, делаешь? За помин души – обязательно надо, как без этого?

– Не слушая сестру, Колька ткнул пальцем в памятник, в материн портрет.

– Ты глянь, Галька! Мать-то улыбается…

– Чего мелешь-то, портрет с паспорта делали, как она улыбаться может, с паспорта портрет-то, – повторяла Галька, а сама уже смотрела, уже видела – улыбается.

Лицо светлое, спокойное, будто Антонида чему-то радовалась. Глаза на портрете смеялись, улыбались… Чему же она рада? Да неужто… Неужто?..

– Коль, я чего сказать-то хочу… Олька Женьку из больницы забирать не хочет. Оно конечно, от Женьки взбесишься, но ведь грех это, с матерью так поступать. Так может, поэтому – сады морозом пожгло?

Они долго ещё сидели на траве, допили водку, заели круто сваренными яйцами и бутербродами с колбасой, и ушли, оставив на могильном холмике пару яиц и ломоть черного хлеба со втёртой в него крупной солью – материна любимая еда. Антонида смотрела им вслед и улыбалась.

Галя с Николаем шли не оглядываясь и не видели этой улыбки… И всё гадали, кто же наслал на деревенских этот ужас. Им-то с Николаем ничего, у них квартиры в городе, не пропадут. А яблоки на рынке купят. А саженцы в питомнике. А деревенским – каково, они ж садом-огородом только и живут, со своей земли кормятся, и детей своих кормят, им-то теперь каково? Ни скотины, ни яблок, ни вишенья…

Не любили Антониду деревенские, шибко лютовали, ну, да – дело прошлое, мать померла, не встанет. Нет больше ведьмы. Тогда – кто же отмстил за неё так страшно, так беспощадно? Кто с деулинскими такое сотворил?

О Рите никто не вспомнил.

Content

Верехтина Ирина Георгиевна Ведьмина внучка

Глава 1.Двоюродная тётка

Женька

Золотой мужик

Чёрная кошка

Раздел имущества

Вражда

Шарики для детского сада

Искусство сорить деньгами

Глава 3. Антонида

Тридцать лет назад

Бабка Уля

Дитя от нелюбого

Сыр в масле

Невезучая Женька

Глава 4. Белая магия

Объявление в газете

Неопровержимые доводы

Деревенская колдунья

Негаданно–нежданно…

Врачебное заключение

Глава 5. У кошки боли, у собаки боли…

Вина

Кусочки мозаики

Колючие слова

Ничего не болит

Глава 6. Чёрная ведунья

Страшный диагноз

Чёрная ведунья

Жизнь за жизнь

Средство от мигрени

Глава 7. Чай с брусникой

Бабушкин подарок

Бабушка Тоня

Глава 8. Уроки выживания

Раздел имущества

По законам Древней Спарты

Милицейская магия

Глава 9. За бетонным забором

Откройте сумку…

«Дворовая компания»

Голова в авоське

Больные

Глава 10. Свидание

Прости меня, Женька

Бред

Паранойя

Глава 11. Гнев

На ночь глядя

Хитрюшка Олька

На кривой козе

Женькина неудача

Побивание камнями

Неприятный разговор

Пустота внутри

Глава 12. Чему быть, того не миновать

Вкус яблок

Тревожное письмо

Посиделки

Панский сад

Бабушкины страхи

Подарок

Вечерняя пастораль

Глава 13. Кто-то незримый

Каллимах из Коринфа

Царевишна– королевишна и забор

Заходящее солнце

Нерадостные новости

Слёзы

Сказки лунной ночи

Глава 14. Неприятное

Со свиданьицем

Глаза во тьме

Отче наш

Земляника

Чепуха

На ведьминой могиле

Села ведьма на метлу…

Глаза

Последняя глава

Так, да не так…