Верехтина Ирина Георгиевна

История Люции

Девочка блеск

В это утро Люся проснулась счастливой, как просыпалась в детстве, когда каждый новый день обещал нечто восхитительное и неизведанное. Но детство давно кончилось, а вместе с ним навсегда ушло волнующее предвкушение праздника, ожидание чуда. И вот – вернулось, и щекотно таяло в груди, как если бы Люся выпила стакан ледяной газировки: внутри сладко лопались невидимые пузырьки, и от переполняющего сердце восторга хотелось смеяться.

Люся не выдержала и рассмеялась. И взглянув на часы, резво вскочила с кровати. Сегодня они с Ритой едут на Пироговское водохранилище – огромное как море, с белыми чайками, желтыми песчаными отмелями, зелеными травянистыми пляжами и синей водой, на которой качаются разноцветные паруса… Рита пригласила её в яхтклуб! Весь этот длинный июньский день они будут купаться, загорать и кататься на обещанном Ритой гидроцикле, принадлежащем яхтклубу, членом которого был Ритин отец и сама Рита (при ближайшем рассмотрении «гидроцикл» оказался обыкновенным водным велосипедом).

«Как здорово, что у меня есть Рита!» – восторженно думала Люся, перекладывая с места на место юбки, блузки, футболки и шорты, – одеться следовало красиво, чтобы не ударить лицом в грязь. Люся извлекла из недр шкафа кокетливую шляпку из соломки, плиссированную голубую юбку и такого же цвета футболку с вышитыми на ней белыми и синими розами.

– Ты хоть оденься нормально, не подведи. Там же люди, смотреть будут, скажут, кого привезла…– сказала ей Рита, и Люсю покоробило.

С Ритой она познакомилась случайно – на чьём-то дне рождения их места за столом оказались рядом. Люся вертела в руках бутылку муската, который, похоже, никто не собирался открывать. Мускат был греческий, тамошнего розлива. Прищурив глаза, Люся вглядывалась в мелкий текст на этикетке. Этикетка сулила экзотический аромат, гармоничный насыщенный вкус с тонами свежей земляники и бархатное послевкусие. Люсе очень хотелось ощутить – послевкусие. Но бутылка была запечатанной, а открыть её она стеснялась.

Тонкая загорелая рука, охваченная изящным браслетом, осторожно вынула драгоценную бутылку из Люсиных пальцев.

– А ты, я смотрю, разбираешься… – сказала Люсе сидящая рядом с ней красивая девушка.

Люся ей не ответила. Она и правда разбиралась в винах: мамина родня жила в Абхазии и Грузии, виноградники имелись у всех. Не рассказывать же об этом соседке по столу… Между тем Люсина соседка, мастерски управляясь со штопором, открывала экзотический кипрский мускат.

– Здесь не та компания, в винах никто ни фига не понимает, – объяснила она Люсе. – Коньяк глушат, вискарём наливаются да брэнди лакают. А это – девушка любовно провела пальцем по горлышку бутылки – не для всех. Это для тех, кто понимает. И мы её с тобой уговорим, и насладимся – бархатным послевкусием.

Люся улыбнулась и неожиданно для себя самой сказала: «Насладимся. Наливай!»

– За знакомство! Меня Рита зовут. А ты Люся, я уже знаю. Я всё про тебя знаю.– Рита подняла бокал. – За нас!

«Ничего-то ты обо мне не знаешь…» – подумала Люся.

Рита смотрела, как она пьёт волшебный, пахнущий земляникой мускат – мелкими неторопливыми глотками – и разглядывает бокал на свет.

– А ты ничего, – одобрила Рита новую знакомую. – Знаешь толк в элитных винах.

– Знаю, – улыбнулась Люся. – У мамы в Грузии родня, там виноградники у всех… Я все секреты знаю.

– Она у тебя грузинка? А знаешь, ты похожа!

– Нет, мама у меня наполовину гречанка, а наполовину… с кем-то из местных. Я сама толком не знаю.

– Ну, я и говорю, похожа.

– Ни капельки не похожа, – рассмеялась Люся. – Это все говорят, вся родня.

– Ну, не знаю… А мне кажется, похожа, – не сдавалась Рита. – А я просто мамина копия, и характером, и лицом. Так папа говорит. А мамы нет, уже давно. Мы с папой вдвоём живём… – дрогнувшим голосом закончила Рита, взяла Люсину руку в свою и крепко сжала. Люся ответила на пожатие.

– Давай за родителей выпьем. Второй тост всегда пьют за родителей.

– Я знаю, – улыбнулась Люся. Она не стала говорить, что бокалы за родителей на дне рождения поднимают в честь родителей «новорожденной». Ей нравилась Ритина откровенность и это дружеское рукопожатие. Мускат растекался по горлу мягким бархатным теплом, оставляя неуловимо тонкий, медово-изюмный аромат. Пытаясь его удержать, Люся зажмурилась и забормотала, не выпуская Ритину руку из своей.

– Гамбургский мускат. Нет, скорее всего, смесь сортов. Чувствуешь аромат, терпкий такой, как если виноградную шкурку долго жуёшь? Это гамбургский, только у него такой выраженный вкус…И ещё гармеча. Она малиной пахнет и пряностями…И розовый мускат, чувствуешь землянику? Это вроде как смесь трёх сортов. Нам повезло, подруга. Насладимся!

– Слушай, ты прямо в точку попала! Именно это я и чувствую, малина и земляника, и пряности, и… как это у тебя получается? Ты прирождённый сомелье! – изумилась Рита.

Через минуту обе увлечённо болтали обо всём подряд, с аппетитом поедая салаты и закуски и запивая их греческим мускатом. Новая подруга с ходу начала рассказывать Люсе про своих мальчиков. Их у Риты было без счёта, и с каждым был роман. Рита говорила – отношения. Об этих самых отношениях она без малейшего стеснения поведала Люсе, выжидательно уставясь на подругу серыми большими глазами в густых ресницах. Глаза были честными. То, о чём рассказывала Рита, было беспринципным и бесчестным. Люся так и сказала.

– А ты молодец! – одобрила Рита. – Другие тоже так думают, а вслух сказать боятся. А ты сказала. Я таких уважаю.

– Да ты что?! Ты и другим рассказывала – такое? – ужаснулась Люся.

– Да я не всем рассказывала, только на работе, девчонкам, – оправдывалась Рита.

– Ты с ума сошла? Над тобой же смеяться будут! Грязью будут поливать! – негодовала Люся. – Зачем же ты о себе такое…

– Не будут.

– Почему?

– Потому что боятся, – лаконично ответила Рита.

– А почему тебя надо бояться? – не поняла Люся. И Рита объяснила – почему.

Ритин папа входил в совет директоров какого-то крупного производственного объединения с длинным названием (Рита говорила – концерна) и вдобавок возглавлял НИИ, где работала Рита. Кто же отважится сплетничать о директорской дочке? Рите всё сходило с рук. Она являлась на работу за полдень. Торчала часами в буфете. Рассказывала в курилке о своих бесконечных «лавстори», ощущая на себе завистливые взгляды: дружить с Ритой хотели все.

Люся названия концерна не запомнила. Как и названия Ритиного НИИ. Зато про парней постаралась запомнить всё. Все Ритины приёмы и уловки. На всякий случай. Хотя никаких «случаев» в Люсином обозримом будущем не предвиделось. Люся была некрасивой, об этом безапелляционно говорило ей зеркало, а зеркалам Люся верила. Ещё она была немногословной, неудачливой, нелюдимой и стеснительной. Полный набор. Одни сплошные комплексы.

У Риты комплексы отсутствовали напрочь. Она знала себе цену и радовалась, когда её оценивали другие. Оценивали по достоинству. Зарплата Ритиного отца позволяла ей… да, собственно, всё позволяла! Рита одевалась в дорогих магазинах, любила посещать модные салоны, у неё был свой парикмахер (Рита говорила – визажист) в престижном дамском салоне, личный инструктор в элитном фитнес-клубе, знакомый жокей на ипподроме, куда Рита имела свободный доступ, как завзятая лошадница и неплохая наездница. Что ещё? Без счёта ювелирных безделушек и прочих аксессуаров. И ухажёров – без счёта.

В курсе Ритиных дел были почти все сотрудники папиного НИИ: Рита любила сплетничать с подругами в курилке, а их у директорской дочки было тоже без счёта. Эти так называемые подруги за глаза дружно осуждали Риту, называя её свистелкой (за страсть к историям), побл***шкой (за страсть к противоположному полу) и побрякушкой (за страсть к украшениям). Впрочем, такие разговоры велись кулуарно, говорить в открытую боялись: всё-таки дочка директора.

Рита ни о чём не подозревала и чувствовала себя на работе как рыба в воде. Точно так же она чувствовала себя в любой, даже малознакомой, компании. Рита пылко влюблялась, бросалась очертя голову в очередную настоящую любовь, бурно переживала очередной разрыв и со слезами делилась своим горем с сотрудницами папиного НИИ, которые все как одна числились у Риты в подружках. Надо ли говорить, что никто её не осуждал, Рите дружно сочувствовали, понимали и были на её стороне: девчонка просто чудо, одна на миллион, а он подлец, предатель, и как его земля носит!

Расставшись с очередной «настоящей любовью», Рита с неделю ходила бледная, похудевшая и несчастная… И снова страстно влюблялась и пылко переживала, с удовольствием посвящая в свои страдания весь женский состав НИИ в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти. Ритины глаза сияли, как два маленьких солнца, голова горделиво приподнята, походка пружинистая и грациозная. Девочка блеск!

«Бразильский сериал, двести пятьдесят шестая серия!» – смеялись сотрудники НИИ, когда за Ритой захлопывалась дверь…

Люция Гоздзиньская

В противоположность Рите, Люся считала, что парень, с которым всё серьёзно (понятие «серьёзно» в Люсиной трактовке сильно отличалось от Ритиного), у девушки должен быть один-единственный, который впоследствии станет ей мужем и отцом её детей.

– А как я пойму, что он единственный? – смеялась Рита.

– Надо искать, – серьёзно отвечала ей Люся. – Бывает, люди ищут свою половинку всю жизнь.

– Вот и я – ищу всю жизнь! – радостно подхватывала Рита. – У меня их знаешь сколько было, половинчатых этих? А я единственного ищу. Не найду никак, – хохотала Рита.

– Ну, ты-то найдёшь, с твоей внешностью! – убеждённо говорила Люся, и Рита с ней соглашалась, очень довольная собой. Внешность у неё была на все сто, «девочка – обайдеть». Особенно на Люсином фоне. Рита повсюду таскала за собой новую подругу, которая ни о чём не подозревала и вспыхивала от радости, услышав в телефонной трубке Ритин голос.

– Собирайся. Едем с тобой в одну компанию, – командовала Рита. И счастливая Люся, собравшись по-солдатски за четыре минуты и не успевая наложить косметику (Рита успевала), мельком смотрела на себя в зеркало (Рита проводила у зеркала двадцать приятных минут) и выскакивала из дома как кукушка из часов.

Люся не любила зеркал – никто не любит смотреть правде в глаза, тем более, когда она так горька. А ведь могло быть иначе, если бы Люся была похожа на мать. Или на отца. По-настоящему она была – Люция, а полностью – Люция Анджеевна Гоздзиньская. Отец Люси, Анджей Гоздзиньский, поляк из Кишинёва (отец говорил– пОляк, с ударением на «о»), обладал внешностью польского шляхтича-аристократа: породистое лицо, изящные манеры и неподражаемая барственная вальяжность.

Люсе не досталось от отца ничего. Ни одной чёрточки красивого холёного лица ясновельможного пана, как шутя называла его Люсина мама. Ну, разве только брови, густые и широкие, что совсем не радовало. И нос, который упорно не желал быть в гармонии с остальными чертами лица и жил своей отдельной жизнью. Совсем как у Гоголя в повести «Нос», невесело думала Люся. Брови и нос были папиными.

Мать Люции – абхазка по матери, гречанка по отцу, была красива той южной экзотической красотой, о которой говорят, что она быстро увядает. У мамы красота не увяла до сих пор (наверное, потому, – размышляла Люся, – что мамина бабушка была украинка). Хариклия Аристарховна Гоздзиньская искренне считала себя русской, поскольку родилась в России и всю жизнь, исключая детство, прожила в Москве. Анджей снисходительно улыбался в усы, но никогда не спорил с женой по этому поводу. Отец любил маму той неизбывной, неиссякающей любовью, которая, говорят, присуща женщинам, а у мужчин бывает редко и, говорят, исчезает без следа, словно её никогда и не было. У отца, однако же, не исчезала. Однолюб по природе, Анджей обожал свою Алечку и гордился дочерью, которую считал красавицей и умницей. Но вот беда – так считал только Люсин папа.

Люся родилась не похожей ни на мать, ни на отца. Приехавшая на крестины абхазская родня закатывала глаза, цокала языками и разводила руками: нет, ни на кого не похожа эта пухленькая светловолосая малышка, ни на кого… «Ни нашим, ни вашим» – вынесла суровый вердикт мамина родня и укатила восвояси, взяв с Хариклии обещание непременно приехать через год, непременно, скани квнесамэ!

Вердикт оказался пророческим: Люция в свои двадцать пять была никому не нужна – ни нашим, ни вашим. С ней никто не спешил знакомиться, никто не добивался её расположения, не обрывал вечерами телефон… Люцию аккуратно и вежливо обходили стороной. Два коротких романа – если можно назвать романом робкие ухаживания, совместные вылазки в театр (в кино, на выставку, в парк), беглые поцелуи в подъезде (в кинотеатре, на выставке, на лавочке в парке) и такие же беглые уверения в любви – два коротких романа были не в счёт, они лишь подтвердили правило: Люся в очередной раз оказывалась на обочине, а жизнь проходила мимо. Все, словно сговорившись, аккуратно вычёркивали Люсю из своей жизни.

Рита поступила наоборот и внесла её в список друзей.

Нельзя сказать, что у Люси не было подруг – они у неё были. Люся умела дружить: обходила острые углы, никого не обсуждала и не осуждала. Люсина покладистость и уступчивость всех вполне устраивала, Люсино мнение никого не интересовало, интереснее было высказать своё – и услышать Люсино одобрение.

Появившись на Люсином небосклоне, Рита затмила всех, как комета, проносясь по небу, затмевает светом звёзды. Она была иной, не похожей на Люсиных подруг, и предпочитала предельно откровенные разговоры, упрямо добиваясь Люсиного мнения по обсуждаемой теме и не высказывая своего. Темы были такие, что…

Убедившись, что Рита не шутит и не собирается её высмеять, Люся с увлечением вступала в полемику (а точнее, в перепалку), находя неопровержимые, как ей казалось, доводы, которые Рита разбивала в мелкие осколки, улыбаясь и поглядывая на подругу с видом победителя. Люся не сдавалась, и обе входили, что называется, в раж, перебивая друг друга и горячо доказывая, что чёрное это белое, и наоборот. Обе получали огромное удовольствие от общения, невзирая на расхождения во взглядах.

Со своей стороны, Рита не испытывала недостатка в подругах, но Люся оказалась идеальным слушателем, к тому же нестандартно мыслящим. Она не поддакивала Рите и не заглядывала в глаза, как сотрудницы папиного НИИ, а очень натурально ужасалась и с жаром доказывала своё. С Ритой она становилась другой.

Люция верила каждому её слову (что забавляло любившую приврать Риту) и слушала Ритины россказни очень эмоционально: ахала в драматических сценах, каменела лицом в особо патетических местах, восторженно вздыхала – в местах романтических, и утирала непритворные слёзы – в трагических финалах, коими заканчивались все Ритины «лавстори».

После чего Рита требовала от неё «разбора полётов», и Люция выносила суровый вердикт, опираясь на моральные и эстетические принципы, в корне отличающиеся от Ритиных. Рита выслушивала приговор со снисходительной улыбкой. – «Так-то оно так, – говорила Рита. – Но это теория. На практике всё наоборот».

Беспринципная и смелая в суждениях Рита цинично раздолбала Люсины «правила жизни», не оставив камня на камне. Но Люся не обиделась, она уважала Риту за её искренность, за то что подруга делилась с ней сокровенным и не выставляла себя в выгодном свете.

«Себя надо любить» – говорил Люсе отец. Рита была к себе беспощадна, бесхитростно рассказывая подруге – как «всё было», словно вела репортаж с места событий. Рита говорила о своей любви, словно препарировала лягушку, умело и цинично, комментируя каждый шаг и выворачивая перед Люсей лягушачьи внутренности… Тьфу! Иногда это было очень противно, но Люся молчала.

Ритины истории кончались обычно слезами обеих сторон. – «Все мужики обманщики и козлы, исключений не бывает» – убеждённо говорила Рита. И через неделю с восторгом рассказывала подруге об очередном Ромэо.

Ка́фе до́ро фэ́ли анди́доро, каждый подарок хочет подарок в ответ, гласит греческая поговорка. Откровенность за откровенность: Люся поведала подруге о двух своих коротких (один длился полтора месяца, другой – месяц) романах, которые циничная Рита метко окрестила месячными. Но никому на свете, даже Рите, Люся не рассказывала о том, что побывала замужем. Почти год. После чего муж, без выяснения отношений и ненужной патетики, оформил развод и уехал к себе в Зеленоград.

После развода Люции не хотелось жить. Она чувствовала себя так, словно об неё вытерли ноги, как о половик – не глядя. Муж, которого она, наверное, любила (иначе бы ей не было так больно и так одиноко) и с которым у них была одна общая жизнь, – муж перешагнул через неё как через порог и пошёл по жизни дальше. А Люция осталась за порогом.

Весь этот год – первый и единственный год её семейной жизни – она не переставала удивляться. А удивляться было чему. Взять хотя бы сам факт Люсиного замужества. Тихий скромный Люсин однокурсник, который ни на кого не смотрел (или это на него – не смотрели?) и ничем, кроме учёбы, не интересовался, отколол номер: на втором курсе сделал Люсе предложение. Подкараулил её вечером у выхода из института и решительно взял за руку: «Поговорим?»

Разговор занял не более пяти минут. Изумлённая Люся узнала, что он давно (с первого курса) её любит и хочет узаконить отношения. Если Люся не против.

Удивляясь собственной безрассудности, Люция согласилась. В тот же вечер они подали заявление в ЗАГС, и через две недели (Люся молчала как немая в институте и дома – жених хотел сделать всем сюрприз) – через две недели Люция представила остолбеневшим родителям своего мужа.

– И давно вы… друг друга любите? – спросила, обретя наконец дар речи, Люсина мама.

– С первого курса, – солгала Люся. Впрочем, солгала только наполовину: ведь Коля полюбил её, как только увидел. Сама Люся, ошеломленная свалившимся на неё замужеством, не могла понять, любит ли она мужа или просто он ей нравится.

Наверное, это и есть любовь? На раздумья не оставалось времени. Сюрприз удался на славу: их свадьба была первой на Люсином факультете и бурно обсуждалась однокурсниками. – «И когда успели? Два отличника… В тихом омуте черти водятся!».

В тихом омуте

Жить решили у Люси: квартира большая, и до института всего три остановки, можно пешком дойти. В семейной жизни Коля оказался таким же аккуратистом и тихоней, каким его знали в вузе. Он неизменно был согласен с Люсей, всё и всегда решала только она. А когда пыталась передать инициативу в руки мужа, Коля тактично «возвращал подачу». Происходило это примерно так.

– Выберемся куда-нибудь в воскресенье? – предлагала Люся мужу.

– Давай! А куда?

– А куда ты хочешь?

– Да я… Куда ты, туда и я, мне все равно.

– Ну, тогда выбирай, в кино или в театр? Или в парк с шашлыками и аттракционами, я бы покаталась. А хочешь, в кафе посидим. Или на речном трамвайчике по Москве-реке покатаемся.

– Поехали! – покладисто соглашался Коля.

– А куда? – допытывалась Люся.

– Куда скажешь. Мне везде интересно… с тобой, – заявлял жене Коля. И куда бы они не отправились, оставался доволен.

От этих воскресных поездок у Люси каждый раз оставалось чувство неудовлетворённости: ведь всё и всегда было по-Люсиному. Муж никаких пожеланий и предложений не высказывал, с Люсей был внимателен и заботлив, к Люсиным родителям относился с подчёркнутым уважением. Эта невзаправдашняя жизнь – спокойно-размеренная и упорядоченная – Люсе не очень нравилась. Хотелось чего-то иного. Она не знала, чего.

Люсиному счастью завидовали все девчонки с их факультета и вперебой расспрашивали её о семейной жизни.

– Люсь, ну расскажи, как у вас? Всё хорошо? Так уж и всё? Так никогда и не ссоритесь? Так не бывает. А как твои родители к нему относятся? А он к ним как? А он тебе помогает, или ты одна всё делаешь?

– Да что – всё-то? – смеялась Люся. И сообщала изнывающим от любопытства сокурсницам, что живут они дружно, и Коля, конечно же, ей помогает, он и рыбу умеет вялить, и мясо мариновать, а шилаплави из баранины готовит так, что пальчики оближешь. И вообще, они всё делают вместе.

– Мы с Колей семья, мы одно целое, – говорила Люся.

– Неужели не ссоритесь никогда?

– Не ссоримся, – с улыбкой подтверждала Люся, и девчонки ей не верили.

– Так не бывает!

Однако же было. Они с Колей за год так ни разу и не поругались. Коля был неизменно вежлив и никогда не повышал на неё голос, хотя соглашался с женой не всегда.

На Колин день рождения Люся купила бутылку коньяка «Хеннесси», очень дорогую и очень красивую. Ждала, что муж обрадуется – на семейных праздниках Люся с мамой пили домашний мускатель и вишнёвую наливку, а Коля с Люсиным папой «уговаривали» армянский марочный «Арарат Ахтамар» и оба выглядели вполне довольными. Люся представляла, как обрадуется муж дорогому подарку и всю дорогу от магазина до дома не могла перестать улыбаться. До дня рождения она еле дотерпела – так хотелось порадовать мужа.

– Зачем? – равнодушно спросил жену Коля. – Он же таких денег стоит! – И деловито предложил:

– А давай твоему отцу подарим? У него через месяц день рождения, у меня в календаре отмечено… Давай? Вот он обрадуется!

И Люся, которая уже купила отцу его любимый грузинский «Асканели» восьмилетней выдержки, согласно закивала головой. А что ей оставалось?

Через месяц драгоценный «Хеннесси» был торжественно раскупорен и одобрен гостями.

– Это мне зять подарил. А это дочь! Уважили! – объяснял гостям довольный Анджей. Взгляды гостей обратились к Николаю, и Люся испытала гордость за мужа, совершенно забыв о том, что коньяк купила она сама.

А ещё через месяц муж собрал чемодан и уехал, сказав на прощанье Люсе: «Ты ни в чём не виновата. Просто у нас с тобой не сложилось, и теперь уже не сложится. Нам надо развестись. Я пока у себя поживу. Я позвоню». Чмокнул опешившую Люсю в щёку и аккуратно закрыл за собой дверь. Навсегда.

«Ой, мамочки, мамочки, что же теперь делать? Что я вечером родителям скажу?» – бормотала Люся, бесцельно бродя по квартире. Заглянула в ванную комнату. На полочке мужа, где стоял его бритвенный прибор и умывальные принадлежности, было пусто. Хоть бы забыл что-нибудь и вернулся, думала Люся.

Но Коля ничего не забыл. Оставил Люсе только фамилию – Мельник. Люция Мельник это ещё хуже, чем Люция Гоздзиньская.

Фамилию Люся менять не стала – ей уже было всё равно. Развод стал для неё крушением «Титаника». Жизнь, словно айсберг, раскололась на куски. До встречи с Колей она упрямо верила в счастье, и что в её жизни будет любовь и будут дети, мальчик и девочка. До развода она самозабвенно любила мужа, и каждый день прислушивалась к себе и ждала, когда внутри шевельнётся новая жизнь. Сына они назовут Стани́славом, с ударением на «и» – по-польски. Так звали папиного отца, Люсиного дедушку.

Стани́слав Николаевич Мельник – это звучит. Будет звучать! А девочка непременно будет похожа на мамину маму, которая умерла за два года до рождения Люси. У них будут красивые дети, не такие, как она… – мечтала Люся. А если Коля захочет, она родит ещё, сколько захочет, сколько попросит, Люся с радостью исполнит его желание… Но Коля не торопился стать отцом и Люцию ни о чём таком не просил.

Всё это было до развода. А после – в любовь и счастливую жизнь Люция больше не верила. Но в сердце ещё жила надежда, что Коля к ней вернётся. Поймёт, как она его любит, то есть любила. То есть, это он её любил. У попа была собака, он её любил…

Надежда жила в ней ещё долго, светилась тёплым живым огоньком, не давая Люсиному сердцу окоченеть и превратиться в лёд. А потом тихо умерла. Вместе с сердцем.

Люся так до конца и не поверила отцу, который тщетно пытался втолковать безутешной, поникшей от горя дочери, что муж оставил не её, Люсю, а ставшую бесполезной идею.

– Понимаешь, дочка, о чём я говорю?» – втолковывал Анджей дочери. Люся механически кивала головой, всхлипывая и сморкаясь. Слёзы нарисовали на её щеках две блестящие дорожки.

– Астав её, астав, – останавливала Анджея Люсина мама, у которой, когда она волновалась, появлялся заметный абхазский акцент. Хариклия всунула в безвольные руки дочери стакан с нарзаном. Люся послушно глотала воду и плакала, не в силах остановиться.

– Скани чири мэ, скани квнэса мэ (отдай мне твоё горе, отдай твой стон) – бормотала по-абхазски мама, гладя Люсю по голове, как маленькую.

А отец упрямо гнул своё.

– Понимаешь, дочка, зачем он на тебе женился? Ему не ты была нужна, ему квартира приглянулась. Шутка ли, пять комнат в доме на Арбате и тесть – член Союза художников. Устроился твой Коля как у Христа за пазухой! Пся крев! (пёсья кровь, польское ругательство) – не сдержался Анджей. – Всех обвёл вокруг пальца! «Хеннесси» подарил, со стипендии его не купишь… А я так и не дал согласия.

– Какого согласия? – не поняла Люся.

– На прописку согласия не дал!

– Зачем ему? Он в Зеленограде прописан, это Москва, – заторопилась Люся, по привычке защищая мужа, впрочем, теперь уже бывшего.

– Вот именно, в Зеленограде. В коммуналке. А ему бы хотелось – на Арбате! А ещё через пять лет он бы разменял нашу квартиру. Пять лет счастья тебя бы устроили? Я его сразу раскусил, больно тихий, а в тихом омуте, как всем известно, водятся черти. Так что Коля твой на квартире женился, а ты ему не нужна была. Потому и детей не хотел.

– Он говорил, что любит.

– Говорил. Как он мог не говорить… А ты поверила. Матка боска… (польск.: матерь божья). Если бы любил, не ушёл бы! А он ушёл. После того как я сказал ему, что не пропишу его в своей квартире никогда. Если бы любил, увёз бы тебя в Зеленоград, в коммуналку. Ты бы поехала. Я свою дочь знаю. Но ведь – не увез?

– Не увёз…

– Оставь ты свой нарзан, Аля. Тащи-ка сюда братьев Асканели, они скорее помогут («Братья Асканели/Askaneli Brothers» – фирма-производитель коньяков «Асканели»)

Люся снова стала незамужней. Ни с кем не встречалась. Ни на кого не смотрела. Никому не верила. Коля из института ушёл – перевёлся куда-то, Люся не спрашивала, куда. Теперь она общалась только с подругами, старательно избегая вечеринок и сабантуев. Подруг было немного, но они были настоящими, с подругами ей определённо везло.

Взять хоть Риту. Ритин отец – директор крупного объединения – не жалел денег для дочери, и Рита была, что называется, в полной упаковке: дача, машина, яхтклуб… Собственно, это был не совсем яхтклуб, а точнее, совсем не клуб. Ритин НИИ (прим.: научно-исследовательский институт) арендовал обширный участок земли на Пироговском водохранилище, у самой воды, где поставили двадцать финских домиков – две комнаты, каждая на семью, и общая терраса.

Территорию гордо именовали яхтклубом. Правда, яхта была всего одна, оформленная на Ритиного отца. Ещё было четыре водных велосипеда (два сломались, третий украли, четвертый берегли пуще глаза) и выводок разноцветных серфов с полосатыми парусами (Рита говорила – сёрфы). Был ещё старый катер, который ломался каждый год, и его каждый год чинили.

Всё это купил для сотрудников института Ритин папа. И аренду за первый год оплатил, из сэкономленных средств. Сотрудники гордились своим директором – не каждому под силу такое провернуть, катер почти даром достался, яхту купили в рассрочку. Собственный яхтклуб – это вам не фунт изюма.

Не фунт изюма

Членом клуба можно было стать, заплатив солидный вступительный взнос, да и ежемесячные взносы были немалыми. Но вступить хотели все. Даже те, кто не умел плавать и не собирался овладевать мастерством серфингистов, лелеяли мечту провести отпуск на водохранилище.

Членов клуба оказалось гораздо больше, чем могли вместить построенные на берегу финские домики. Поэтому отдыхали по графику: две недели на семью, с мая по октябрь. Домики были относительно тёплыми. Здесь же располагалась просторная кухня, где члены клуба готовили обеды и ужины – плит в кухне хватало на всех, газ привозили в баллонах централизованно. Туалеты, умывальная с десятью водопроводными кранами над длинным жестяным лотком, и даже душевая с внушительным металлическим баком, выкрашенным в чёрный цвет, чтобы быстрее нагревалась вода, и предбанником с деревянными лавками и крючками для одежды – всё содержалось в безукоризненной чистоте. Скважину для воды пробурили артезианскую, вода – хоть в бутылки наливай и лепи этикетки.

Быт был налажен, за лето в яхтклубе успевали отдохнуть все, и никто не оставался в обиде. Счастливчики, чья очередь была по графику, на две недели вселялись в домики – с детьми, собаками, кошками и попугаями, остальные приезжали по выходным. Оставляли вещи в домиках и весь день загорали, купались, собирали ягоды и грибы, играли в волейбол, пекли в костре картошку и жарили шашлыки. А вечером уезжали домой. Такое положение устраивало всех.

Директору, который всё это организовал и стараниями которого сотрудники превратились в яхтсменов, а проблема, куда поехать в отпуск, отпала сама собой – директору полагался отдельный домик, который был в его личном пользовании, и Рита могла жить там сколько захочет.

Весной объявляли общий сбор – убирали территорию, красили домики, ремонтировали хозяйственные постройки – своими силами, в выходные дни. Рита в субботниках и воскресниках не участвовала.

– Давай поедем как-нибудь в Пирогово? – предлагала Рита (впрочем, не уточняя, когда именно). – Я одна боюсь ехать, на меня там злятся все: они всю весну работают, а я отдыхаю.

– А ты почему не работаешь?

– Да не люблю я! – честно призналась Рита. – Была охота грязь разгребать… Там знаешь сколько дел? Кухню отмывать, плиты чистить, домики красить, и территорию убирать, и лодки смолить… Там сдохнешь! – заключила Рита. – Но раз обещала, значит съездим как-нибудь…

Люся терпеливо ждала. Рита с поездкой не торопилась, она любила развлекаться в Москве, предпочитая шумную компанию тихому отдыху. Впрочем, иногда она выбирала Люсино общество. Так было и в это воскресенье. Они с Ритой сидели в кафе-мороженом на ВДНХ, до головокружения накатавшись на аттракционах – обе любили адреналин.

Впрочем, мороженое ела Люся, а Рита сидела с сигаретой, лениво оглядывая зал. Курить в зале не разрешалось, для этого в кафе имелась курительная комната, но Рита была здесь, похоже, частой гостьей и не скупилась на чаевые – официант с зажигалкой материализовался у их столика за секунду до того, как Рита выбила из пачки сигарету, изящно щёлкнув по ней пальцем в синем «покойницком» (с точки зрения Люси) маникюре.

Официант, широко улыбаясь, поднёс Рите зажигалку и исчез, оставив на столе высокий бокал с коктейлем. Люся от коктейля отказалась: боялась пить спиртное с мороженым, и ей принесли абрикосовый сок. Рита потягивала коктейль, пускала круглые колечки дыма (этот трюк она исполняла мастерски), молчала и ни на кого не смотрела, словно в кафе никого не было, кроме них двоих.

Такое поведение настораживало: на неё это было не похоже. Рита смотрела перед собой, словно хотела прочесть что-то на затейливом узоре скатерти. Люся забеспокоилась.

– Ты почему мороженое не ешь? Забыла про него, что ли? – Рита послушно взяла в руки ложечку и принялась ковырять подтаявшую горку пломбира, не проявляя к нему интереса.

– Ты чего такая? Рита! Я с тобой разговариваю! Да что с тобой? – теребила подругу Люся. Рита хотела ответить, но у неё затряслись губы, на ресницах повисла слеза, потом другая… Рита всхлипнула. Люся молча взяла её за руку и вывела из кафе. Что с ней такое? На аттракционах хохотала, теперь вот плачет… Рита покорно шла за Люсей, давясь слезами. На них уже оглядывались…

Они долго сидели на скамейке в пустынной аллее, и Рита всхлипывая рассказывала о том, что с ней произошло. Рита не делала тайны из своей личной жизни и щедро делилась с подругами подробностями. Подробности проходили по разряду «более чем». А подругами Рита считала всех сотрудниц моложе тридцати пяти. Директорскую дочку слушали с живым интересом и неподдельным блеском в глазах, не перебивая и не осуждая. Осуждать не осмеливались, зато обсуждать собирались кучками. Разумеется, в отсутствие Риты.

Как-то раз Рита, покинув НИИ (как обычно, не дожидаясь окончания рабочего дня), вспомнила об оставленной на столе косметичке. Пришлось вернуться. Лифты были заняты, Рита пошла пешком, и поднимаясь по лестнице услышала не предназначавшийся для её ушей разговор. Говорили о ней.

– Кем только меня не называли, и проституткой, и прошмандовкой, и вертижопкой. Как только не оскорбляли! – плакала Рита. – Какая же я проститутка, я же не за деньги, я по любви… Теперь не отмоешься от этой грязи. А папа, что скажет папа?..

– Да ничего он не скажет, – авторитетно заявила Люся. Она была недалека от истины: у Ритиного отца от услышанного отнялся язык, и он ни словом не обмолвился с дочерью об «инциденте». Сам виноват, выросла красивая девчонка, а он её упустил, думал, сама справится – с «проблемами» мужского пола. А она вразнос пошла. Матери нет, подсказать некому…

– Зачем же ты всем рассказывала?! – недоумевала Люся.

– А что тут такого? И не всем, я подругам только, по секрету, вот как тебе.

– Теперь будешь знать, какие у тебя подруги и «что тут такого» – передразнила её Люся. Рита, конечно, штучка ещё та, но Люсе было её жаль. Достукалась Ритка. Повадился кувшин по воду ходить…

– Тебе надо срочно сменить обстановку. Отпуск взять. А потом им тебя обсуждать надоест, и всё забудется. А может, ты в отпуске замуж выйдешь, – утешала подругу Люся.

– А знаешь что? – Рита вытерла нос и попробовала улыбнуться, но у неё не получилось. – Знаешь что? Поедем завтра в Пирогово. Или у тебя на завтра другие планы?

Если бы у Люси и были «другие планы», она бы с радостью от них отказалась. Впервые в жизни она поедет в яхтклуб! С Ритой. На весь день. От переполнявшего её восторга Люся онемела.

– Так ты поедешь или нет? – не поняла её молчания Рита. – Там скучать не придётся. Возьмём водный велосипед и поплывём с тобой навстречу приключениям.

– Я еду! Еду! А с собой что взять?

– Да ничего не надо брать. Там очередной субботник намечается, будут территорию в порядок приводить, мусор убирать, домики красить… Мы там с полчасика потопчемся и слиняем, на катамаране кататься. Сразу-то неудобно уходить, они там все работают, – тараторила Рита по дороге в Пирогово.

– А ты почему не работаешь? – спросила Люся.

– Ну, ты даёшь! – рассмеялась Рита. – Они там право на отдых зарабатывают, домиков-то на всех не хватает, отдыхают только те, кто в субботниках участвует. Вот и пашут все выходные, всю весну грязь месят, моют-красят, домой на четвереньках приползают. Чтобы потом две недели комаров кормить. На домики очередь, а не хочешь ждать – живи в палатке, и готовка на костре. Кухня только для тех, кто в домиках, там плит мало.

– А когда твоя очередь?

– Ну, ты даёшь! – опешила Рита. – Очередь для сотрудников, а у папы домик отдельный. Я там подолгу не живу, приезжаю на пару дней развлечься (о том, как Рита «развлекалась» в яхтклубе, Люсе предстояло узнать по приезде).

– А яхты у вас есть? Может, лучше на яхте покатаемся, зачем нам велосипед? – приставала с вопросами неугомонная Люся.

– Ну, ты даёшь! – в который раз удивилась Рита. – Яхта только одна. И катер. Но он всегда на ремонте. Его уже старый купили, списанный, он у нас сезон поплавал и сдох. А наши, дурачьё, за ремонт каждый год платят, всё ждут, когда его починят и он поплывёт… Старость не радость, даже для катеров!

– А чему ты так радуешься, Ритка? – удивилась Люся.

– А всему! – зло ответила Рита. – Так им и надо.

– Зачем тогда мы к ним едем, если ты их ненавидишь? Отдыхать? Там работать придётся, вместе со всеми, ты же сама говорила, субботник.

– Да щас! Работать! – вскипела Рита. – Возьмём велик, покатаемся. Там сегодня регата, если удастся, посмотрим с тобой… А если не удастся, будем работать, никуда не денемся, – вздохнула Рита, и Люся неприметно улыбнулась.

Это просто бравада, бахвальство. Просто Рита обиделась на всех, вот и говорит такое. Она не всерьёз, она не такая, – думала Люся. Ей было жалко Ритку. Так глупо попасться на собственном вранье! Люся не сомневалась в том, что девяносто процентов Ритиных историй – чистой воды вымысел, порнофильмов насмотрелась, всё понятно, но зачем же о себе небылицы сочинять, и рассказывать всем подряд?! Вот дурочка!

И Люся твёрдо решила защитить подругу от нападок, если таковые последуют.

Поглядывая на решительное лицо идущей рядом Люси, Рита думала, что не зря взяла её с собой. Любимым Ритиным развлечением на работе было строить глазки чужим мужьям, это у неё получалось, мужики велись с первого Ритиного взгляда. О Ритиных «шашнях» знали все в их большом (десять этажей) НИИ, и Риту откровенно не любил весь женский состав института. Рита побаивалась ехать в яхтклуб одна, потому и взяла с собой Люсю. При ней они не посмеют… А на Люсином скромном фоне Рита только выиграет.

«Яхтсмены»

Впереди засверкала гладь водохранилища, и вскоре лесная дорога привела подружек к конечной цели их путешествия: среди деревьев виднелись голубые одноэтажные домики с плетеными креслами на террасах, беседки и лодочные сарайчики. Ворота были распахнуты настежь, девушки прошли на территорию и остановились у края поляны.

– Ну вот, смотри. Это наш яхтклуб. А вот и яхтсмены наши недоделанные. Трудодни зарабатывают. Приобретают навыки хождения на яхтах насухую, – издевательски комментировала Рита.

Все члены клуба были в сборе, и уже успели устать. Люди вяло ковырялись на широкой поляне между финскими домиками, волоча носилки и тачки с мусором и размешивая резиновыми сапогами непролазную грязь. Одеты все были, как и полагалось на субботнике – брюки, телогрейки, старые вылинявшие куртки и туристские штормовки.

– Явилась, не запылилась, – услышала Люся. – Сегодня она с сопровождающей. Вырядились обе – как в театр!

– Так она не работать приехала, – возразил говорившему женский голос. – Она другим «видом спорта» занимается, чужих мужей окучивает. И жён их не стесняется, знает, что жаловаться не станут на директорскую дочку!

Люсе покраснела, хотя слова относились не к ней. Рите, похоже, было всё равно.

– Да наплевать, не обращай внимания, – беспечно сказала она Люсе. Но Люся была другого мнения. Если их так «ласково» встретили, что же дальше-то будет…

– Где у вас главный? Ну, кто здесь за всё отвечает? Или никто не отвечает? – громко спросила Люся, обращаясь сразу ко всем. – Мы помогать приехали. Дайте нам работу. То есть, Рите, – поправилась Люся. – Мы вдвоём за полдня управимся, а потом… мы на велосипеде хотели, на водном, можно? У вас ведь есть велосипеды? Так кто у вас главный? – требовательно вопрошала Люся.

– Ну, я! – Из-за крайнего домика вышел молодой парень в заляпанных краской джинсах. – Давайте знакомиться. Меня Саша зовут, – улыбнулся парень. – То есть, Александр Николаевич. Я здесь главный. А вы новенькая? Вы из какого отдела?

– Я с Ритой, мы вместе, мы на субботник приехали, – заторопилась Люся, не давая Рите раскрыть рта. – Вы скажите, что надо делать, и мы вдвоём… Вы нам только скажите, что делать.

Саша уставился на Люсю. Люся зарделась. Рита молчала: а что говорить, Люся всё сказала…

– Надо же, работать приехала! И напарницу привезла. Эк её перевернуло! – комментировали происходящее собравшиеся на «спектакль» сотрудники НИИ. Саша улыбнулся.

– А ты не лыбься, – вступила в диалог Рита. – Ты тут в гляделки со мной играешь, а жена твоя завтра к директору побежит жаловаться, что её Сашеньку соблазнили, а он и рад…

Саша перестал улыбаться и сказал Рите: «Сегодня спектакля не будет. Достаточно того, что ты устроила в институте. Или тебе мало? Там, кажется, был полный аншлаг. Все билеты проданы, свободных мест нет».

Рита насупилась и замолчала. Саша ободряюще улыбнулся Люсе.

– Что делать, говоришь? – Да мы уже всё переделали, всю грязь на себя собрали, ничего не оставили. Теперь вот красить надо, а краску не привезли. Крыльцо просело, новое ставить надо. Ты как, сможешь?

Люся помотала головой.

– Я лучше буду красить.

– Так нет же краски, не привезли! Я ж про то и говорю, – развёл руками Саша. – А вы идите, катамаран в сарае, берите, катайтесь, раз приехали.

Рита прожгла взглядом дыру на заляпанных краской Сашиных джинсах, плюнула ему под ноги и молча пошла к лодочному сараю…

– А как же… работать? – не веря своему счастью пролепетала Люся.

– Да иди уже, иди. Берите катамаран и мотайте отсюда обе, – сердито сказала Люсе какая-то женщина. – Без вас управимся. Ты, главное, Ритку уведи отсюда. Сама видишь, что она устраивает тут… Принесла её нелёгкая! Сейчас переругаются все… Как она Сашку-то! Ирка его умница, сидит и не высовывается, а то было бы тут извержение вулкана. Для каждого доброе слово найдёт.

Люся держала в руках ключ от сарая, где хранились «плавсредства». Сарай стоял у самой воды, так что спустить на воду велосипед-катамаран по ржавым железным рельсам не составило труда. Вдвоём они спихнули его в воду.

– Чего это она? – спросила Люся, когда они, забравшись на катамаран, тщетно пытались отплыть от берега. У берега было мелко, лопасти скребли песок, и отплыть не получалось.

– Да ну её! Боится, что Славку её уведу. Нужен он мне! Обыкновенный инженер, не старший даже. Вкалывают оба, а жить всё равно не на что. Зря она боится. Знаешь, они все меня боятся, за мужей своих трясутся. Разве я виновата, что всем нравлюсь? – Рита победно посмотрела на Люсю. – Сашка! Так и будешь стоять и смотреть? Давно бы помог!

И Саша, сорвавшись, уже бежал к ним по берегу, увязая сапогами в мокром песке.

***

Вдвоём с Ритой они крутили жёлтенькие свежевыкрашенные педали, голубые лопасти с плеском разбрызгивали воду, катамаран покачивался на волнах (водохранилище как море, и волны на нём как на море, и шторма бывают, и ураганы). Люся вспоминала, как смотрел на Риту Саша, стаскивая с мелководья тяжелый велосипед. Люся даже у бывшего мужа не видела таких говорящих глаз.

На Люсю никто никогда не смотрел такими глазами. А на Риту – смотрели, и она принимала это как должное. Милостиво кивнула Саше, словно королева, отпускающая от себя влюблённого пажа. Саша помахал ей рукой и медленно пошел обратно к домикам, где его ждала жена, давно уже наблюдавшая сцену «прощания на берегу» и кипящая от злости – на Риту, на мужа и на себя. Ритка вырядилась как на подиум, а на ней старенькая футболка с вытянутым воротом и трикотажные линялые брючки с пузырями на коленях. Ехала-то – красить! А эта дрянь, Ритка, ехала отдыхать.

А подружка её какова! Всех умыла! Дайте, говорит, нам работу, мы работать хотим! – Сашка и растаял как мороженое. За ключами побежал от сарая… Дурак! Дал бы им носилки, пусть бы поработали, раз так хотели.

Она смотрела, как муж идёт к ней от берега – понуро, словно ему очень не хочется идти. К ней, Ларисе – не хочется. Саша подошёл, посмотрел потерянно, и Лариса не выдержала.

– Что, не нравлюсь? – с вызовом спросила она.

– Да нет, почему? – растерялся Саша. И помолчав, задал вопрос, которого жена не ожидала услышать.

– А чего ты брюки эти напялила? У тебя же джинсы есть, вот и надела бы.

– Ага! И в новых джинсах – с краской возиться! Ты хоть представляешь, во что они к вечеру превратятся?

– Да ни во что! – неожиданно грубо ответил муж. – Всё равно краски нет…

Сашина жена (к слову, молодая и симпатичная, вот только одета как пугало, потому что субботник, а Ритка вырядилась, и подруга её тоже, и крыть ей сегодня нечем) хотела выйти из положения с достоинством. То есть, смерить мужа презрительным взглядом и уйти прочь. Но с достоинством не получилось. Сзади послышался смешок.

– Глянь, Лариса своего воспитывает…Он от неё чуть не уплыл… на катамаране! Лариске повезло, что Ритка с подружкой приехала, место занято, а так бы… Вот она и бесится, – услышала Лариса и неожиданно для себя самой расплакалась и убежала. Саша догонять её не стал.

– Ну, теперь все счастливы, что мы с тобой уплыли и можно спокойно работать, – весело заключила Рита, и Люся хихикнула.

Большая вода

Других «плавсредств» поблизости не наблюдалось, они были одни. Вокруг голубела вода, в которой отражалось спокойное небо, они с Ритой энергично крутили педали, лопасти бешено вращались, ветер теребил выбившуюся из-под шляпки прядь… Люсю переполнял немыслимый восторг, не умещаясь в душе, перехлёстывая наружу – радужной светлой радостью. Она захлебнулась простором, счастьем, солнечным безмятежным покоем…

Сегодня всё принадлежало только им с Ритой: и это голубое бескрайнее небо, и безбрежная как море водная гладь (впрочем, берег был – в синеватой далёкой дымке). На воде серебром сверкало солнце, вспыхивая яркими искрами, а берег был далеко и казался маленьким кусочком – земли? неба? А может, это были острова? Острова тоже принадлежали им с Ритой.

Люся оглянулась – посмотреть, далеко ли они отплыли. И испугалась – берег был далеко. На берегу стояли какие-то парни и энергично махали им руками. – «Эй, на катамаране! – кричали парни. – Плывите к нам! Не пожалеете!»

Люся счастливо рассмеялась и помахала парням. – «Сегодня наш день, – объявила она Рите. – И нам никто его не омрачит!»

Рита была полностью согласна с Люсей, и они дружно налегли на педали, направив катамаран прочь от берега. Остановились, когда крики с берега перестали до них доноситься.

– Куда это нас занесло? – спросила Рита.

– Ты меня спрашиваешь?! А давай остановимся, а то я уже ног не чувствую, – пожаловалась Люся. Они были довольно далеко от берега, на маленьком велосипеде-катамаране, посреди океана воды. А впереди в золотых солнечных бликах качались белые паруса, словно сказочные жар-птицы.

– Регата. Но нас туда не пропустят – вздохнула Рита. – А отсюда ничего не увидишь…

Люся обрадовалась, что их не пропустят, а то Рита погнала бы катамаран ещё дальше, а Люсе и здесь было не по себе: берег-то далеко… Очень далеко! Но она молчала, не хотела признаваться, что боится: Рита её высмеет…

– Привет, девчонки! Катаетесь? Куда ж вас занесло на большую воду, на таком корыте… Не боитесь? – раздался вдруг совсем рядом мужской голос. Голос был приятным. И доброжелательным. Люся с Ритой как по команде повернули головы – и замерли в немом восхищении…

Прямо перед ними покачивалась на воде изящная синяя яхта под белым парусом. Парус показался Люсе огромным. Яхта – невозможно красивой. А хозяин яхты… В хозяина Люся влюбилась, едва увидела – молодой импозантный бородач с мускулистыми загорелыми руками, в красиво обтягивающей спортивное тело в синей тенниске и белой бейсболке. Настоящий яхтсмен! Люся в жизни не встречала яхтсменов, но сразу поняла: этот настоящий! Ему удивительно шла тенниска. И рыжеватая бородка клинышком. И яхта с красивым названием «Жанна», нарисованным белым по синему, тоже ему шла!

Потеряв дар речи и не помня о приличиях, Люся уставилась на спортсмена, и он, озорно ей подмигнув, повторил: «Привет!»

– А вы… ты в регате участвуешь? – моментально перешла на «ты» Рита. – А чего от нас-то надо?

Рита в упор смотрела на хозяина яхты. Серые внимательные глаза щурились от солнечного света, и он не мог понять – улыбается она или просто щурится. Он словно утонул в этих больших как небо глазах и говорил только с Ритой, не замечая онемевшую Люсю.

– Да у меня… неприятности. Мелкие, правда, но перед регатой, сама понимаешь, мелочей не бывает. – Яхтсмен вопросительно смотрел на Риту. Рита ответила ему таким же взглядом.

– Ну, причаливай. Поможем, так и быть, – разрешила Рита, и яхта послушно уткнулась носом в катамаран.

– Я минут за двадцать управлюсь, надолго вас не задержу, – оправдывался яхтсмен, а его руки уже что-то делали, что-то там цепляли и привязывали хитрыми узлами. («Морскими» – поняла Люся, которая всё знала про морские узлы и могла с закрытыми глазами завязать восьмёрку, якорный узел, булинь и полуштык).

Руки работали, а глаза неотрывно смотрели на Риту. Ритины глаза смеялись и сверкали двумя горячими солнцами.

– Меня Витя зовут, – улыбаясь Рите, представился хозяин яхты. Люся с Ритой назвали свои имена. Витя счёл этикет соблюденным и надолго замолчал. Не обращая на него внимания (или делая вид, что не обращает), Рита стащила через голову блузку и улеглась загорать, предоставив Виктору себя разглядывать – в умопомрачительном, донельзя открытом купальнике, с пирсингом на плоском животе и персиковой нежной кожей на груди. Люся бы такой не надела, она бы со стыда сгорела, а Рита чувствовала себя в купальнике как рыба в воде. Витя не отрывал от неё взгляда, а Рита лениво нежилась на тёплом солнышке, меняя позы.

Люся загорать не хотела – разглядывала яхту, примечая детали (вечером расскажет отцу, он у неё любитель морских историй, которых знает множество: в юности Анджей плавал матросом на рыболовном траулере– рефрижераторе «Грибоедов» – на Кубу, в Гавану и Тринидад. А потом – нашел свою русалку и остался с ней на берегу, как шутя говаривал отец. Яхта была его мечтой. На антресолях пылились подшивки журнала «Катера и яхты», и мама ругала маленькую Люцию, обнаружив завязанную беседочным узлом бельевую веревку, которую не могла развязать. И сердилась и топала ногой, когда малышка, не желая прерывать игру, отвечала: «Ма, ослабь коренной конец и сдвинь петлю ходового, он и развяжется»).

Рита загорала, Люся во все глаза смотрела, как работает Виктор, а он во все глаза смотрел на Риту. Закончив возиться с яхтой, тепло улыбнулся: «Ну, девчонки, теперь я ваш должник. Выручили. Что бы я без вас делал! Просто повезло, что я вас повстречал. Может, с вашей лёгкой руки нам с ней и на регате повезёт? – и похлопал яхту по синему гладкому боку. Люся подумала, что повезло им с Ритой, а не Вите. Но ничего не сказала, потому что её не спрашивали. С ней вообще не разговаривали.

– Да ладно тебе, – остановила парня Рита. – Удачи тебе. В смысле, победы. «Лишь тот, кто не струсил и вёсел не бросил, тот счастье своё найдёт!» – задорно пропела Рита.

Дальше сценарий был классическим. – «До соревнований ещё два часа, – сообщил Витя. – Могу вас покатать. Хотите? Только двоих сразу нельзя, яхта гоночная. По очереди придётся». Пока Люся думала, соглашаться или нет – ей очень хотелось, но было страшно – Рита бабочкой перелетела с катамарана на яхту, и вот они уже уплывали от Люси. Вдвоём.

– Ты покатайся пока! Только к берегу не греби, здесь побудь, – крикнула Люсе Рита.

И Люся осталась одна. С велосипедом, который был на двоих. В одиночку крутить педали оказалось тяжело, но Люся крутила (а что ей оставалось делать?), стараясь не думать о синей яхте, на которой Витя катал Риту. Яхты нигде не было видно, словно она растворилась в солнечных бликах на синей воде.

Люся каталась, с усилием нажимая на педали, и от нечего делать вспоминала – как Рита то и дело оглядывалась на неё и махала рукой, и Люся махала в ответ, глядя вслед удаляющейся яхте. А Виктор ни разу не оглянулся и Люсе не помахал. Он вообще её не замечал. В упор не видел! – грустно подумала Люся. И не разрешив себе расстраиваться, стала ожесточённо крутить педали велосипеда. И крутила целый час.

И целый час представляла, как катаются Рита с Виктором на этой необыкновенной яхте с красивым именем «Жанна». Рита с Виктором, а Люся с велосипедом… Виктор Люсе понравился. Этакий мачо-яхтсмен с открытым загорелым лицом и крепкими мускулистыми руками. Люся видела их по телевизору и на картинках из папиных журналов, а в жизни – ни разу. Ещё она думала о том, что когда наступит её очередь кататься. Витя пригласит её из вежливости. Зачем ему Люсино общество, когда есть Рита – красивая, яркая, доступная. Зачем ему Люся?..

Он непременно её пригласит – положение обязывает. Согласиться? Но Вите совсем не хочется её катать, ему просто неудобно. Неловко, вот он и… Нет, соглашаться нельзя никак.

Отказаться? Нет, отказаться она не сможет! Да и невежливо отказываться, когда тебя приглашают. Решено: она поедет с Виктором на яхте, впервые в жизни! С Виктором, которого она, кажется… Ах, зачем она поехала с Ритой! С Ритой ей, что называется, не светит, – запоздало поняла Люся.

Но отказываться ей не пришлось. Как и соглашаться. Через полтора часа к катамарану подлетела, словно материализовавшись из солнечного света, красавица-яхта. Виктор помог Рите перебраться на катамаран и задержал её руку в своей, не отпуская. Рита отняла руку, помотала головой. – «Я позвоню как-нибудь, пересечёмся» – сказала она Виктору, но он, похоже, догадался, что не позвонит, выглядел расстроенным.

Встретив вопросительный Люсин взгляд, извинительно улыбнулся и развёл руками: «Всё, девчонки, времени почти не осталось. В другой раз». Люся кивнула, соглашаясь на «другой раз» (не будет другого раза, всё ясно, а она-то мучилась – ехать или нет), – и яхта умчалась туда, где сливались с небом белые крылья парусов.

– Ну, погнали! – скомандовала довольная Рита, и Люся послушно налегла на педали. Хватит с неё и катамарана, а яхты (и яхтсмены) – для таких как Рита. Красивых и без комплексов. Умеющих выстраивать отношения с мужчинами, что называется, с первой попытки.

А она, Люся, за год замужества так и не поняла, любит ли она мужа. Или это он её любит, а она позволяет себя любить? Или не любит, а притворяется… Прожить с человеком год и не знать, любишь ли ты его, любит ли он тебя – это уже диагноз. Паталогия.

Сегодня она впервые почувствовала, что за штука такая – любовь, и что она делает с сердцем. Она не знала, что так бывает. Только сегодня, с Виктором, Люся поняла, что на свете есть любовь. А он её даже не заметил. И не покатал.

О том, какие отношения она «выстроила» с Виктором, Рита рассказывать не стала – всё-таки она научилась чему-то у Люси. Молча крутила педали, подставив солнцу запрокинутое лицо.

– Может, повернём к берегу? Ты ведь полтора часа каталась, не устала? – спросила Люся. Сама она устала до неприличия, крутя неподатливые педали, но ни за что не признается в этом Рите.

– Да мы недолго катались, минут двадцать, – беспечно сказала Рита. – Мы на том берегу загорали. Там берег пустой, никого… А ты думала, мы полтора часа по водохранилищу под парусом носились? Детский сад. Вот регату мы с тобой не увидим, жалко как!

– Теперь он будет тебе звонить? – проглотив «детский сад», спросила Люция. – Привет от меня передай.

– Да ты чего? Звонить… Знаешь, сколько у него таких, как я? Будет он звонить, как же, – пробурчала Рита.

Эмоции

Уже дома, так и не дождавшись от дочери впечатлений от поездки, о которой она прожужжала ему все уши, Анджей спросил: «Как съездили? Хорошо?» Люся нехотя ответила.

– Хорошо. Погода была хорошая. Мы на катамаране катались, от клуба, нам дали на весь день. И регату видели, только очень далеко. Нас не пустили ближе. В общем, всё хорошо.

– Да? А мне кажется, ты не очень-то довольна.

– Тебе кажется. Я просто устала, – ответила отцу Люся. Какой у неё отец! Всё видит, всё замечает. А она не умеет держать себя в руках, у неё всё на лице написано.

«Учись справляться со своими эмоциями» – говорила четырёхлетней Люции мама. – Обидели тебя, держи выше голову, не позволяй врагу насладиться победой, не показывай, как тебе плохо. И в драку не лезь, если видишь, что не справишься. Месть это блюдо, которое подают холодным. И тогда – чири шен мтерс… (смерть твоему врагу)».

Люция ни перед кем не опускала голову и в любой ситуации сохраняла на лице невозмутимое выражение. А теперь разучилась. И всю неделю ходила потерянная, не зная, куда себя деть и как жить, и зачем жить… Она больше никогда не увидит Виктора. Рита даже привет передать отказалась. А сама, наверное, названивает ему целыми днями. Чем ей ещё заниматься на работе? Может, и Люсе найдёт время позвонить?

Но Рита не звонила и не отвечала на звонки. Наверное, развлекается с Виктором по полной программе. А программа у Риты обширная, – неприязненно думала Люся. – С Виктором, которому по счастливой случайности (или это не было случайностью?) понадобился их с Ритой катамаран, чтобы перед регатой привести яхту в порядок. Кто же ремонтирует яхту за час до соревнований? Нет, яхта здесь ни при чём, это и дураку понятно.

На работе Люся как-то держалась. Работа отвлекала, помогала забыть. Приходила домой – и воспоминания не давали дышать, перед глазами вставало его лицо, его глаза. Выходные дни стали для неё испытанием, если не сказать – пыткой. В очередной раз набрав Ритин номер и не получив ответа, Люся со вздохом плелась в свою комнату и утыкалась в книжку, не желая выходить из дома.

Так прошли две недели. Потеряв надежду вызвонить неведомо куда исчезнувшую Риту, Люся позвонила Людмиле, бывшей однокласснице, с которой жила в одном доме. Собственно, они потому и дружили. «Потому что удобно» – говорила Людмила (или Мила, как она себя называла).

Мила

С Милой они встречались часто. Ездили на выставки, не пропускали ни одной театральной премьеры (обе были завзятые театралки, и экономя на всём, покупали вожделенные билеты, сколько бы они не стоили), зимой катались на коньках – каждую субботу ездили на каток «Дружба» на Воробьёвых Горах. На каток ехали вместе, возвращались тоже вместе, и им было весело. Мила говорила – удобно. «Нам с тобой удобно – едем вместе до самого дома» – говорила Мила, и Люся не понимала, причём тут удобства, речь ведь о дружбе, общности интересов и увлечений, а вовсе не об удобствах.

Спорить с Милой не хотелось, с ней было весело, а слово «удобно» больше подходит для мебели, чем для отношений между людьми. Так считала Люся, но Мила об этом не знала. С Люсей ей было именно удобно, поэтому она и поддерживала с ней отношения: если не с кем пойти в кино или на выставку, можно позвонить Люсе. Действительно, удобно.

К счастью для Люси, она об этом не догадывалась. И пригласила Милу провести воскресенье на природе.

– А куда поедем? Может, на Клязьму?

– На Пироговское водохранилище, – решительно сказала Люся. – Там знаешь как здорово! Там яхты…

– Ну, давай на Пироговское, – с ходу согласилась Мила, и Люся перевела дыхание.

Зачем ей это Пирогово, ведь в Подмосковье столько водоёмов, выбирай любой. Но как стоящего у пропасти тянет прыгнуть вниз, Люцию неумолимо тянуло туда, где белыми птицами сновали по синей воде паруса… И где-то среди них яхта класса «Финн» с красивым именем «Жанна». Глупо надеяться. Чудес не бывает. Да и Риты с ней нет, а кому она нужна без Риты…

Но радовалась она рано. Поехать в Пирогово Мила согласилась, но дальше мнения, что называется, разделились. Люся предлагала сесть на электричку и доехать до станции «Пирогово», где располагался так называемый «пролетарский» дикий пляж, пользующийся у народа популярностью из-за своего расположения: вышел из вагона – и вот он, пляж – загорай и купайся сколько душе угодно, выпечкой и газировкой торгуют с машин, волейбольная площадка, зелёная трава, в которой стрекочут кузнечики, великолепный вид на водохранилище, прокат лодок в десяти минутах ходьбы, электричка в двух шагах. Чем плохо?

Мила, любившая отдыхать с комфортом, думала иначе. «Гулять так гулять! – заявила она подруге. – Поедем в пансионат».

В те времена вход на территорию пансионата «Клязьма» был бесплатным, и туда приезжали отдыхать «дикари» – на весь день, семьями и компаниями располагаясь на травянистом нешироком берегу, окаймлённым лесом. Берег был длинный, по нему можно было гулять и кататься на велосипедах.

До пансионата добирались двумя автобусами, и Люся с Милой порядком измучились. Выйдя из душного, раскалённого от жары автобуса, Люся направилась было к воде, но Мила её остановила. Ей непременно хотелось посидеть в пансионатском буфете. – «Перекусим, водички попьём, а потом на пляж» – предложила Мила. Люся в буфете сидеть не хотела, она хотела – на берегу. А для перекуса купила шоколадку – Милкину любимую, с орешками. Ещё у них была бутылка воды (вода пансионате была, но стоила дорого, с буфетной наценкой, и находчивые Люся с Милой привезли её с собой).

Мила, что называется, упёрлась рогом: «Шоколадку потом съедим, мы же на весь день приехали, а сейчас в буфете поедим». Люся согласилась – потому что поехала без завтрака и хотела есть, а ещё потому что забыла стаканчик. Мила ей сказала, что возьмёт воду и стакан, и Люсе велела взять, а Люся забыла.

Находчивая Мила предложила «увести» стакан из пансионатского буфета.

– Я отвлеку буфетчицу, а ты стакан в сумку спрячешь. Потихоньку, никто и не увидит, – изложила Мила на ухо подруге план действий. От плана Люсины щёки заалели.

– Ты с ума сошла? Это же воровство!

– Тшш– шш! – зашипела на неё Мила. – Тихо ты! Ничего не воровство. Будем уезжать, вернём. – И ухватив Люсю за руку, потащила её к корпусам пансионата…

Буфет оказался неожиданно дорогим. Люся хотела уйти, но Мила воспротивилась.

– Давай посидим. Зря мы, что ли, в такую даль ехали? Посидим как люди, поедим. Я есть хочу.

– Мы на пляже поедим, у нас же всё с собой – и бутерброды, и печенье, и минералка! – уговаривала её Люся, понимая, что из буфета Мила не уйдёт.

– А пить ты из горлышка будешь? – Стакан у нас один, забыла? – напомнила вредная Мила.

За стакан, о котором Люция забыла, подруга пилила её всю дорогу до пансионата. «Сколько же можно…» – обречённо думала Люся. Пришлось уступить. Столик Мила выбрала подальше от зорких глаз буфетчицы. Денег хватило на два пирожных и бутылку Люсиной любимой «Крем-соды». Покончив с пирожным, Мила решительно встала и направилась к буфетной стойке, где потребовала бутылку боржоми (которого, к слову, не было в меню, и Мила об этом знала).

– Боржоми нет. Возьмите «Миргородскую» или «Крем-соду», – предложила буфетчица.

– Крем-соду» мы, к сожалению, уже взяли…

– Почему же к сожалению? – обиделась буфетчица. – Водичка у нас свежая, лимонадики всем нравятся, и детям, и взрослым.

– Потому что ваша водичка в горле застревает. В ней, наверное, сода кальционированная, – дерзко ответила Мила.

В зале раздались смешки, на Милу оборачивались, улыбались одобрительно. Буфетчица застыла, словно её парализовало. Опомнившись, она вступила в яростную перепалку, обвиняя Милу в том, что до неё никто на качество воды не жаловался. На что Мила справедливо заметила, что как же – никто, она вот – жалуется. И пошло-поехало…

Тем временем Люся торопливо допила «кальционированную» «Крем-соду» (которая после Людмилиных слов и впрямь застревала в горле), смахнула в сумку стакан, заблаговременно поставленный поближе, и сидела красная как пион, уверенная, что все видели её манипуляции. Но никто на неё не смотрел: все взгляды были прикованы к буфетной стойке.

С видом победителя Мила прошла к их столику и громко скомандовала Люсе: «Пошли отсюда. Поищем другое кафе». – «Другого здесь нет!» – крикнула им вслед обиженная буфетчица, но они уже не слышали. Выскочили из буфета как кукушка из часов и бежали до самого берега. Хитроумный план сработал, хотя получилось грубо, и Люся искренне огорчалась… и искренне радовалась, что всё уже позади.

На берегу отдышались, бросив сумки на траву. У Люси ныло плечо: сумка была тяжёлой. Кроме всего прочего, Люся взяла с собой две стеклянные бутылки пива, решив сделать подруге сюрприз. Пиво Люся держала в холодильнике, а везла в пакете-термосе, чтобы оно не согрелось. Можно было здесь купить, в буфете, размышляла Люся, волоча тяжелую сумку. Но в буфете такого не было (Люся купила «Миллер»). Или всё-таки было? Нет, вроде бы не было, – радостно думала Люся. Вот Мила обрадуется! А ещё в Люсиной сумке лежали в бумажном пакете две икряные астраханские воблины. Воблу Мила обожала, особенно с пивом. Но это – не сейчас, это сюрприз.

Они дружно выгружали из сумок привезённую снедь: спелые крутобокие помидоры, сваренные вкрутую яйца, соль в спичечном коробке, малосольные огурчики, отварной молодой картофель, кинзу, укроп… Мила с торжеством извлекла из пакета солёную черемшу, Люся – банку консервированного тунца и головку репчатого лука, и обе ахнули: стол получился царский! Под руку Люции попалась шоколадка с орехами, купленная ею для Милы (обе любили делать друг другу сюрпризы, соревнуясь, кто кого «переплюнет»). В контексте выложенных на походную скатерть яств шоколадка была явно неуместна, и Люся отложила её в сторону. Шоколадку они съедят потом…

Тем временем Мила расстелила на траве покрывало, бросила на него полотенце, завязала в пучок длинные светлые волосы и бултыхнулась в воду, из которой выскочила с визгом. – «Вода ледяная! – объявила Мила. – Ничего, позагораем. А потом будем всем врать, что весь день из воды не вылезали!» Мила была авантюристка и любительница приключений. И приврать тоже любительница.

Накрыв яства салфеткой, они улеглись загорать, но солнце светило сквозь облачную дымку, а потом и вовсе спряталось. Оделись – и им стало тепло. Посмеялись – загорать приехали! В свитерах…

Поиграли в карты, побродили по берегу. Облака развеялись, стали перистыми, и Люся залюбовалась ими, улегшись на одеяло (в тёплом свитере) – перистые облака увидишь не часто. Свитер пришлось снять: солнце поднялось высоко, и можно было загорать. Но Мила сидела с недовольным видом. Она рассчитывала на общество – желательно, с преобладанием мужчин, где она, Мила, будет неплохо смотреться на Люсином фоне. «Фон» она привезла с собой, а «общества» в пансионате не оказалось: одни семейные пары да бабушки с внуками. Мила расстроилась. Она уже жалела, что согласилась на эту поездку, и злилась на Люсю. Купаться ещё холодно, и чего её понесло в это Пирогово…

От огорчения Миле захотелось есть. Картошка с малосольными огурчиками слегка подняла ей настроение, а тунец вприкуску с репчатым луком и черемшой довершили начатое. Люся была прощена.

– Ну и где твоя шоколадка? – улыбнулась Мила. – Или уже съела?

– Да вон она, на траве лежит, с утра тебя ждёт!

– Да ты что?! – обрушилась Мила на подругу. – С утра на солнце? Да она растаяла вся!

– Ну, не вся… И не с утра, мы сюда в одиннадцать пришли, а солнце только в двенадцать, – отбивалась Люся, но Мила оказалась права.

Под фольгой обнаружилось коричневое озерцо с утонувшими в нём островками орехов. Орехов было много. При виде любимого шоколада, который уже не был шоколадом, превратившись в вязкую размазню, Мила накинулась на Люсю с упрёками, как на пансионатскую буфетчицу.

– Вот ты всегда такая. Всё у тебя не так, как надо. Купаться едут, когда вода тёплая, а она ледяная! А шоколад держат в сумке, а не на солнышко выкладывают. Как мы его есть будем?

Люся слушала Милу и кивала головой. Всё у неё не как у людей, Мила права. Рассказать бы ей, как неделю назад она была здесь с Ритой, и Риту увёз кататься на яхте настоящий яхтсмен, а она, Люся, полтора часа крутила неподатливые педали водного велосипеда. А потом спросила Риту, не надоело ли ей так долго кататься, и Рита её высмеяла. Мила тоже будет смеяться: подруга каталась на яхте, а Люся караулила велосипед. За тем её и взяли. Нет, решено, Миле она ничего не расскажет. И стихи не прочитает, которые сочинила, валяясь на диване и изнывая от сжигающей душу тоски. Может, это была тоска по любимому? Но у неё же нет любимого… А стихи, которые получились почему-то о Волге, которая в древние времена называлась Ра… Стихи Люция так и назвала: «С сотворения времён».

Не сегодня, не вчера кем придумана игра,что носила имя Ра?

В дали дальние течёт эта древняя река, потеряла счёт векам…

Волжских плёсов тихий сон, колокольный светлый звон – от создания времён…

Станет зеркалом вода – выйду на берег гадать, буду суженого звать.

С сотворения времён людям снится этот сон, что любовью мы зовём.

Ты на миг, река, замри, ты мне милого дружка из тумана сотвори!

То ли темень, то ли свет, то ли любит, то ли нет, знает лишь река ответ…

Чья-то жизнь водоворот, чья – кувшинок жёлтый мёд, чья закат, а чья восход…

От создания времён до скончания веков Волга к Каспию бежит,

По весне ломая лёд, выходя из берегов, путь прокладывает жизнь.

* * *

Миле надоело упрекать Люсю, которая не возражала и кивала головой. А когда тебе не возражают, спорить становится неинтересно. Мила замолчала. Люся взяла тонкую веточку, ободрала с неё коричневую шкурку и положила на растаявшую плитку, разделив шоколадное озерцо пополам.

– Это твоя половина, а это моя.

– Но он же жидкий, чем же его есть? Ложек у нас нет, пальцем что ли?

– Ага! – подтвердила Люся, и обмакнув палец в шоколад, сунула его в рот. – Ммм, вкусно как!

Мила сделала то же самое – сунула палец в шоколад, облизала и сказала удивлённо:

– А знаешь, вкусно. Я никогда не ела жидкий шоколад. То есть, не пила. В кино только видела! – Мила извлекла из шоколадной гущи орешек и захрустела им. – Жидкий шоколад, горячий, на солнышке нагрелся. Экзотика!

– Ну! А кто придумал? – вскинула голову Люся.

– Всё-всё-всё! Все слова беру обратно! Ты просто умница.

Мир был восстановлен. Подруги увлечённо макали пальцы в шоколад, каждая в свою половинку. Веточка лежала посередине.

– Граница на замке, – пошутила Люся, когда с обеих сторон засверкала чистая фольга.

– А давай всем врать, что мы в пансионате пили горячий шоколад, и шампанское пили, столики стояли прямо на берегу. А потом на яхте катались! А что? Кто проверять будет? – загорелась Мила, и Люся, не любившая лжи, вздохнула. Может, Мила права, и надо врать? Тогда хоть смеяться никто не будет.

– Не поверят, – сказала она.

– Почему это? – обиделась Мила.

– Да хотя бы потому, что в Пирогово не ездил только ленивый. Все знают, что никаких столиков на берегу нет, есть только в буфете. И цены буфетные всем известны. И шампанское с утра не пьют, тем более на пляже. И никто нам с тобой не поверит, смеяться будут.

– Какая же ты зануда, – вздохнула Мила. – Ну, не поверят, и не надо. Мы что-нибудь ещё придумаем, покруче.

Если бы она знала, что придумывать не придётся, что всё случится на самом деле, да такое, что – круче не бывает… Но Люся с Милой об этом не знали и сидели на берегу, жмурясь от солнца и глядя на широкую водную гладь, на которой качались яхты и стремительно проносились катера. Небо очистилось, и солнце жарило вовсю.

– Повезло нам, можно хоть до вечера сидеть. А может, лодку взять, покататься? Где-то же есть лодочная станция, – лениво размышляла Люся.

А между тем приближалась гроза… Нет, не настоящая, с громом и сверкающими молниями, а в переносном смысле. Впрочем, она и в переносном смысле оказалась настоящей.

С берега до них доносились крики, становившиеся с каждой минутой всё громче и эмоциональнее. Берег был высокий, Люся с Милой сидели наверху, а кричали внизу, и они никого не видели. Крики не прекращались. Люся с Милой подошли к самому краю обрывистого спуска. Там, внизу, качалась на воде изящная яхта – красивая, как царевна– Лебедь, и с белоснежным парусом. Яхта тоже была белоснежная, с синей широкой полосой, на которой сверкали снежно-белые буквы. Люся прочитала и тихонько ахнула. Она уже видела эту яхту, и название запомнила

Этого не может быть. Не бывает таких совпадений. Ритин яхтклуб совсем в другой стороне, далеко отсюда. И всё-таки это она, «Жанна». И Виктор, с которым они с Ритой познакомилась две недели назад. Риты на яхте не оказалось, Виктор был один.

На берегу цыганским табором громоздились разнокалиберные сумки и баулы, и среди них бокастая плетёная корзина, обвязанная цветным платком – и впрямь цыганским! Люся попробовала сосчитать, но сумок было так много, что она сбилась. Между сумками и яхтой, зайдя по колени в воду, стояла толстая тётка и размахивая толстыми руками костерила на чём свет стоит сидевшего в яхте парня, называя его жмотом, буржуем и жлобом.

Возле сумок переминался с ноги на ногу мальчишка лет десяти – тёткин сын. Он, похоже, был рад, что ругань и крики относятся не к нему, и терпеливо ждал. Здесь же маялся тёткин муж – приземистый здоровенный мужичина, который здорово смахивал на кабана. Или на медведя. Люся ещё не определила, на кого.

Кабан (он же медведь) молчаливо ждал, чем всё кончится, не проявляя желания участвовать в «разговоре» (как, впрочем, и хозяин яхты). А тётка не умолкала, на все лады распекая владельца яхты. И без паузы принималась жалобно просить перевезти её на противоположный берег (берег был едва виден – так он был далеко!) – со всем тёткиным семейством. И со всеми сумками-баулами и корзиной.

«Буржуй» и «жмот» отказывался наотрез, но тётка от него не отставала, не теряя надежды и помня известную пословицу о капле, которая долбит камень.

– Ну неужто в тебе жалости нет? Перевези нас, что тебе стоит! Мы заплатим. Нам на автобусе полдня добираться, и сумки до остановки тащить далеко… Да когда ещё он придёт, автобус этот, да когда поедет! Неужели совести нет у тебя? – вопрошала тётка, забыв, что минуту назад надсадно орала, обзывая хозяина яхты жлобом и буржуем.

– Да поймите вы, не могу я, – извинительно разводил руками буржуй. – Яхта одноместная, а вас трое. Как я троих через всё водохранилище повезу? Там же ветер… А тут ребёнок. Да барахла сколько!

– Да какое же это барахло? – обиделась тётка – Два баула и три сумочки, аккуратные такие… А корзину я на колени к возьму. Доедем как-нибудь, а?

– Что значит – как-нибудь? – вскипел хозяин яхты. – Сказано же вам, яхта одноместная, гоночная, класса «финн». Вёрткая она. Мама сказать не успеешь…

– Ну! – воодушевилась тётка. – И хорошо, что гоночная, нам и надо побыстрее. Она широкая, поместимся! Мы заплатим, не обидим!

Мила с Люсей, давно наблюдавшие с высокого берега сцену торгов, переглянулись: миниатюрная яхта казалась вместительной, в ней, пожалуй, все четверо поместятся, если потеснятся. Сумки, конечно, вряд ли… Забыв обо всём на свете, подружки жадно впитывали каждое слово яхтсмена. Они и не знали, что сказочно красивые яхты класса «финн» обладают сказочно капризным характером и столь же сказочно неустойчивы и непредсказуемы. Виктор (а это был он) уверял тётку, что перегруженная яхта не будет слушаться и запросто может перевернуться (выбраться из– под неё будет проблематично, если не умеешь нырять и если не получишь по башке бортом – тогда выбираться будет уже некому). Что на большой воде всегда ветер, и плыть вчетвером под парусом равносильно самоубийству. Но тётка его не слушала и всё повторяла: «Ну, отвези. А? Мы заплатим, не обидим… А?»

«Буржую» наконец надоели мирные переговоры, и он сменил тон.

– Сказал, не повезу, значит, не повезу. С таким багажом вам баржа нужна, а не яхта. Или паром. А я спортсмен, а не паромщик.

– Ах ты… – задохнулась от ярости тётка. – Спортсмен, значит? Да буржуй ты новорусский, и морда у тебя буржуйская! – не выдержала тётка, к радости собравшихся на берегу зрителей.

– Может, и буржуй, – покладисто согласился хозяин яхты. – Но с мешочниками дел не имею.

– Это кто же мешочники? Это мы мешочники? – распаляла себя тётка. – Паша! Лю-у-уди! Все слышали?! Средь бела дня оскорбляют, обзывают как хотят! Он – гляди, какую яхту себе купил! Мы, значит, мешочники, а он, значит, честный? Да ворюга он!

Виктор наконец не выдержал и послал тётку куда следовало. Вместе с семейством и барахлом.

– Да идите вы к… Достали. – И вдруг широко улыбнулся тётке. – Всё равно не повезу, хоть цыганочку спляши.

Собравшиеся на берегу зрители дружно хохотали. Тёткин муж, до сих пор не проявлявший признаков жизни, дёрнул жену за руку и громко прошипел ей в лицо: «Дооралась, дура? Бери сумки, пошли на автобус».

Яхта развернулась, собираясь умчаться прочь, Люся набрала в лёгкие побольше воздуха и звонко крикнула «буржую»:

– Эй, буржуй, подожди! Ты куда? Витя! Ви-иить! Не уезжай!!

Посиделки

Буржуй вздрогнул и обернулся. Его глаза потеплели, узнавая Люсю.

– Ты?! Ты откуда взялась? А Рита где?

– Я с Милой.

– С чьей милой? – скаламбурил Виктор, поднявшись к ним по крутой тропинке и оставив собравшуюся «публику» стоять с разинутыми ртами (уходя, он прижал к груди скрещённые руки в красноречивом жесте – сами видите, ничего не могу поделать).

– А Рита где?

– Рита в Москве. А мы приехали купаться, а вода холодная, – пожаловалась Люся. Она не собиралась жаловаться, но не знала, как начать разговор. Тем более, что Мила – хохотушка и болтушка – молчала, словно воды в рот набрала. Из Пироговского водохранилища.

– Холодная, говоришь? – удивился Виктор. – А я и не знал! Солнце жарит, в яхте как на сковородке, а ты говоришь, холодная…

Улыбнулся вежливой, холодной как вода улыбкой, и сочтя, что все приличия соблюдены, стал прощаться.

– Ладно, девчонки, мне пора…

Он смотрел мимо Люси и не видел её глаз, в которых радость сменилась отчаянием, отчаяние сомнением… И наконец в глазах застыла решительность.

– Да погоди ты, – остановила его Люся. – Посиди с нами! У нас пиво есть, холодненькое, в термопакете. И вобла есть! – выпалила Люся, чувствуя, как щёки медленно розовеют. Господи, что она себе позволяет? Что она делает?..

– Ну, если холодненькое, и с воблой… Тогда можно и посидеть, – улыбнулся ей Виктор.

Смешная девчонка. Улыбается, а самой плакать хочется. Но как она его… остановила! Как коня на скаку. – Виктор заглянул в Люсины глаза… и остолбенел: глаза были серо-голубые, как вода в Пироговском водохранилище. И так же неуловимо меняли цвет. Только что были стальными, а сейчас – налились бездонной голубизной, стали похожими на небо… в них утонуть можно! Виктор смотрел и не мог оторваться…

Глаза были говорящие: они умоляли, звали, обещали, завораживали! Виктор помотал головой, стряхивая с себя невидимые чары этих зовущих неведомо куда глаз. Какие у неё глаза! В тихом омуте, как говорят… Чёрт! Заколдовала она его, что ли?

Колдовство продолжалось, чары не проходили, и Виктор присел на одеяло, на самый краешек, подальше от Люси. Мила во все глаза смотрела на подругу. Оказывается, у неё здесь знакомый яхтсмен, и она с ним на ты, и он ей улыбается… А на Милу даже не смотрит. Вот тебе на! В тихом омуте черти водятся.

«Гостеприимно» усадив оторопевшего Витю, Люся копалась в сумке, доставая из неё картонные молочные пакеты с упакованных в них пивом (оно и в самом деле не согрелось, бутылочки были запотевшие и морозно холодили ладони), воблу – две большие воблины с раздутыми от икры боками. Затем пришёл черёд салфеток и бумажных красивых тарелочек. Под конец, смущаясь и краснея, Люся извлекла из сумки позаимствованный в пансионатском буфете стакан.

– Так чего ж ты молчала – про пиво? – Мила пришла в себя и напустилась на подругу, но Люся её остановила.

– Если бы не молчала, его бы давно уже не было. Я сюрприз хотела сделать.

– И сюрприз удался! – заключил довольный Виктор, придвигаясь поближе к пиву. – Ого! У вас, я смотрю, «Миллер»? – Виктор даже присвистнул. – Молодцы, девчонки, разбираетесь. От него удовольствие в башку прёт, а мозги не туманятся. Мне вообще-то нельзя… Ладно. Сегодня можно, раз такое дело. За встречу.

Люсино сердце медленно таяло, как съеденная шоколадка – превратилось в озеро, перестало биться, замерло в непрестанно длящейся истоме… Она разбирается в пиве, Витя сидит с ней рядом и кажется не собирается уходить. У него загорелое лицо и синие весёлые глаза, которых он не сводит с Люси. И про тётку, назвавшую его буржуем, он давно забыл. Благодарю тебя, Господи! А я не верила…

Пиво оказалось ледяным (сумка стояла в тени, куда её поставила умница Люся) и очень вкусным. Вите достался стакан из буфета, а Люся с Милой по очереди отхлёбывали из Милкиного металлического стаканчика от термоса. Виктор вертел стакан в руке, разглядывая. Стакан был из толстого фигурного стекла, с квадратным толстеньким донышком, в котором сверкало, отражаясь, солнце.

– Ничего себе стаканчик, богемское стекло! – восхищённо присвистнул Виктор. – И не лень вам было из дома везти! И бутылки стеклянные. Тяжесть такую тащили!

Люся хотела сказать, что пиво в стекле совсем не такое, как из пластиковых бутылок, но не успела. Её опередила Мила, к которой вернулся дар речи. Лучше бы не возвращался…

– А мы не тащили! – брякнула Мила и победно посмотрела на Виктора. – Мы из буфета свистнули!

Виктор посмотрел на Милу, в глазах которой прыгали весёлые чёртики, и похлопал по плечу красную от смущения Люсю.

– Да не переживай ты так, всё нормально. Молодцы, девочки! С вами не соскучишься…

К пиву Люся взяла две воблины, и теперь вертела их в руках, не зная, как разделить на троих. Виктор легко решил проблему: отломив голову и мигом сняв с рыбины шкурку, ухватил её обеими руками за хвост и разломил вдоль хребта пополам. После чего повторил ту же нехитрую операцию с каждой частью, разделив на полоски. Из каждой воблины их получилось четыре, а всего восемь: четыре спинных и четыре рёберных, которые Виктор разломил на аккуратные кусочки. Икру он тоже разломил на куски. Взял бумажную тарелочку, привезённую Люсей, и разложил угощение аппетитной горкой (икру – в середину).

Каждый брал то, что ему нравилось – жирную спинку, янтарно-прозрачные рёбрышки, сочащийся жиром плавник, кусочек икры. Воблы получилось много. Люся с Милой видели такой способ разделки рыбы впервые. Забыв обо всём на свете, они втроём наслаждались холодным пивом, заедая его свежей – майского улова – воблой, за которой Люся специально ездила на ярмарку, где продавали прямо с машин только что привезённую астраханскую воблу.

И не вспоминали о горластой тётке и её семействе, оставшемся на берегу, так сказать, у разбитого корыта. Между тем, злосчастное семейство, сгибаясь под тяжестью узлов и сумок (даже мальчишка тащил, волоча по земле, громоздкий баул…), вскарабкалось наконец по крутой тропинке наверх. Проходя мимо них, тётка громко сказала, обращаясь к мужу: «Ты гли, как устроился! Внизу у него яхта, наверху у него девочки и пиво… Всё у него, у буржуя, есть! Вот почему так – одним всё, а другим ничего? – обиженно закончила тётка.

Тёткин муж, который нёс по две сумки в каждой руке и рюкзак на спине, благоразумно молчал: наверное, у него уже имелся опыт разговора с женой.

– Ну что, девчата, накормили буржуя? Теперь моя очередь. Покатаю вас! – Виктор легко поднялся, сбежал по тропинке к яхте и вернулся с оранжевым пробковым спасжилетом. Жилет был один. Виктор бросил его Миле.

– Надевай и поехали. Я вас по очереди покатаю, сразу двоих не могу, нельзя.

– Это зачем? Не хочу, – заупрямилась Мила. – Он оранжевый, мне цвет не идёт, да и с платьем не смотрится, – кокетничала Мила, но Виктор не принял «подачу».

– На платье не надо, надевай на купальник. Всё равно вымокнешь, на воде ветер, будут брызги… А так хоть платье сухим останется, – рассмеялся Виктор.

Мила поупрямилась для вида. Виктор притворился, что расстроился, но его выдавали глаза. – Глаза смеялись, и скоро он уже застёгивал на Миле жилет, спрашивая, удобно ли ей.

– Да ничего. Только в нём непривычно как-то, – отвечала ему Мила, а Виктор уже вёл её вниз, крепко держа за руку.

– Ничего, привыкнешь. Зато не утонешь.

И через мгновенье яхта унеслась прочь от берега и от Люси – невесомо скользя по сверкающей в солнечных бликах воде. Мила махала Люсе рукой, и Виктор тоже махал, и Люся махала в ответ.

Уехали. А её оставили. Вещи караулить. Всё как всегда, – с горечью думала Люся. Виктор выбрал из них двоих Милу – со светлыми длинными волосами, красиво оттенявшими кожу. С ямочками на щеках. А Люся была и будет вечной компаньонкой для своих подруг. Виктор и не собирался её катать, – поняла Люся. И приготовилась ждать. Часа полтора.

Ждать ей почти не пришлось: через двадцать минут яхта уткнулась носом в берег. На ходу стаскивая с себя жилет, Мила спрыгнула в воду и не оглядываясь взбежала по тропинке наверх. Щёки у Милы раскраснелись, глаза метали молнии – она была вне себя от ярости. Следом за Милой поднялся на берег Виктор. Лицо у него было растерянное и злое.

– Что так мало покатались? – беспечно осведомилась Люся, старательно не замечая случившегося – а ведь что-то явно случилось! Мила молчала, что было на неё не похоже.

– Накатались уже, – убитым голосом ответил за неё Виктор. – Подруге твоей хватило. Теперь ты. Давай, садись.

– Да ладно, я в другой раз. Ты, наверное, торопишься? – сказала Виктору Люся. Не хватало ещё, чтобы он катал её из милости. Ради приличия. Она не хочет – так!

– Ну так что ж, что тороплюсь? Мне не на поезд, не опоздаю! – неприязненно ответил Виктор. – Сказал, садись! – и бросил ей в руки жилет.

Люся покорно стащила с себя платье, надела мокрый жилет и сразу же покрылась гусиной кожей – купальник не спасал от холода. Виктор молча затянул на ней застёжки, отчего Люсю облепило мокрым холодным ужасом.

– Привыкнешь, – без улыбки сказал ей Виктор. – Там брызги будут. Ветер сегодня.

И оставив Милу злиться и стеречь сумки, они отчалили. С Виктором! На яхте класса «финн»! В сердце толкнулось счастье – пустишь? разрешишь войти? – и расположилось там с комфортом, беззастенчиво затолкав в угол сомнения и сожаления. Наплевать на всё. Люся счастлива – как никогда не была и не будет.

Ветер

Она не представляла себе, каким бывает ветер на середине водохранилища, где мгновенно оказалась «Жанна». Люся сидела на левом борту, Виктор напротив неё, на правом. Люсе было страшно, она хотела пересесть на корму, но Виктор не позволил. – «Сиди где велел! – прикрикнул он на поднявшуюся было Люсю. – Яхта одноместная, перевернётся – «мама» сказать не успеешь. Вдвоём на ней нельзя, она на одного. Поймает ветер и понесется как норовистая лошадь. Поэтому мы и сидим на бортах, для равновесия, – снизошёл до объяснений Виктор и надолго замолчал. Люся тоже молчала, вцепившись в борт побелевшими пальцами.

Яхта стремительно неслась по воде, разрезая волны и поднимая красивый веер ледяных обжигающих брызг. Ветер подхватывал брызги и швырял Люсе в лицо. Почему они такие холодные? Жилет моментально намок, купальник под ним тоже, и Люся замёрзла, но ей было хорошо, просто здорово! Солнце светило вовсю, и холод понемногу отступил. Или Люся просто привыкла к нему? Вздрагивая от холодных брызг, она наслаждалась этим стремительным полётом, и радужным веером водяной пыли, и солнечными бликами на воде, и упругим ветром. И смотрела, как мелькают снасти в сильных и ловких руках Виктора.

– А ты здорово управляешься со всеми этими… штуками. С такелажем, – поправилась Люся. – Я бы так не смогла.

– Ну, я же не первый год в клубе. Кандидат в мастера, – отозвался Виктор, и Люся неприметно улыбнулась: заговорил!

– А мастера когда получишь? – спросила Люся.

– А никогда, – беспечно ответил Виктор. – Чтобы мастера спорта дали, другая яхта нужна, такой в нашем клубе нет.

– А купить нельзя?

– Ты хоть представляешь, сколько она стоит? Всех денег не хватит, хоть всю жизнь копи.

– А на эту хватило?

– Эта клубная. Но пока я член клуба – она моя. А если уйду, придётся отдать. Знаешь, как жалко – отдавать? Я привык уже к ней… ну, как к женщине любимой привыкают, знаешь? (Люся не знала, к ней никто не привыкал. Вот и муж не привык, ушёл).

Виктор посмотрел на поникшую Люсю (что с ней такое? То улыбалась, теперь чуть не плачет…) и весело закончил:

– Вот и я привык. Я её люблю, и другой мне не надо, даже если она и лучше. И мастера мне не надо, хватит с меня кандидата. Обидно, конечно, а ты как думала? – признался он Люсе, смотревшей на него с пониманием. Это он почувствовал сразу: девчонка, похоже, понимает, о чём говорит.

– Я не очень расстраиваюсь, ты не думай, – улыбнулся Виктор.

– А с Милой из-за чего расстроился? – осмелев, спросила Люся.

– Да понимаешь… Мы ветер хороший поймали, ну и понеслись на третьей космической. Я к берегу хотел, чтобы развернуться. На открытой воде не развернёшься, да ещё с пассажиркой на борту. Маневренности никакой. А она не поняла. Я не сказал ей, что перевернуться можем, пугать не хотел – рассказывал Виктор…

* * *

…Увидев, как далеко они отплыли, Мила решительно потребовала: «Поворачивай назад. Мы так далеко плыть не договаривались! Ты куда меня завёз?»

– Это не я, это ветер. Нам с тобой повезло, ветер поймали! – засмеялся Виктор. Но Мила разозлилась не на шутку.

– Поворачивай назад, немедленно! – топнула она босой ногой.

– Назад так назад, – согласился Виктор и направил яхту к ближнему берегу, чтобы развернуть её на тихой воде: у берега ветра нет.

Мила, увидев, что яхта несётся к незнакомому берегу, испуганно выкрикнула:

– Ты куда меня везёшь?! Не надо к берегу! Я не хочу!

– А я обратно не хочу. Давай посидим на берегу, а потом к подружке твоей поплывём? – предложил Виктор полушутя.

Шутка взбесила Милу, и оттолкнув Виктора, она вцепилась обеими руками в ходовой конец фала.

– Не хочешь? Я сама поверну!

Отшвырнув Милу, Виктор выхватил у неё фал и, развернув яхту (при этом они едва не врезались в берег), направил её прочь от берега.

– Я… Я в милицию пожалуюсь на тебя! Заявление напишу, – всхлипнула Мила.

– Дурочка, ты не понимаешь… Мы бы с тобой перевернулись. Яхта одноместная, неустойчивая, в ней двоим нельзя.

– А зачем тогда кататься пригласил, если нельзя? – уже всерьёз плакала Мила. Виктор был в отчаянье.

– Зачем, зачем… Покатать хотел. Да не бойся ты, не перевернёмся мы с тобой, я всё-таки мастер спорта… почти. Просто посидеть хотел с тобой, на берегу. Там знаешь как здорово! Ну, раз не хочешь, не надо. – Виктор достал носовой платок и хотел вытереть мокрые Милкины щёки, но она не дала, выхватила платок.

– Так ты не мастер спорта даже? Тогда и не хвастайся! Яхта у него неустойчивая, сам не умеет ничего, повернуть и то не может! – разозлилась Мила.

Она не умела останавливаться и высказала Виктору всё по пунктам.

Пункт первый. Не умеешь – не берись, научись сначала яхтой управлять, а потом кататься приглашай!

Пункт второй. Размечтался, на берегу посидеть… Думаешь, если у тебя яхта, так тебе всё можно.

Пункт третий. Привык девочек снимать, с яхтой это не проблема, любая будет рада… Не надейся, не обломится. Если хоть пальцем тронешь, я на тебя в милицию заявлю, в Пироговскую. Из клуба вылетишь со свистом и яхту отберут.

После третьего пункта Виктор сплюнул за борт и зло сказал Миле: «Да кому ты нужна? Ненормальная!». И до самого пансионата в яхте царило молчание.

И теперь, рассказывая о случившемся Люсе, Виктор отошёл, оттаял – и даже смеялся, изображая в лицах, как Мила приняла его за маньяка и хотела оглушить веслом, но не знала, где в лодке вёсла. А вёсла были, и если бы они попались ей под руку, то Люся с ним бы сейчас не сидела…

Смеялись оба.

– Да она нормальная, – отсмеявшись, заступилась за подругу Люся. – Просто испугалась, она ведь не знает тебя совсем.

– А ты меня знаешь? Или тоже боишься, что я тебя украду?

– Не боюсь, – улыбнулась Люся. – Вить, расскажи о твоём клубе! И вообще…

И Люся узнала о мире, в котором жил Виктор. Это была другая вселенная. Виктор рассказывал, какие бывают яхты. О том, что яхта, на борту которой она сидит, относится к классу «финн», а «финны» известны своим коварством и неустойчивостью. И капризами по любому поводу.

– Она как женщина – те же повадки. Она или любит тебя, или нет. И не станет слушать кого попало. Но эту я знаю. Я с ней справляюсь. Мы вообще ладим с ней. Два раза только переворачивались…

– Ой, а как же? – испугалась Люся, и довольный Виктор взялся подробно ей объяснять – «как же»…

– Она если перевернётся, то тут два варианта: либо тебя выкинет из яхты, либо ты окажешься под ней. В воздушном мешке. Чтобы выбраться, надо нырнуть. А в спасжилете – как нырять, никак! Снимать надо и нырять. А как ты там его снимешь? Вот поэтому я без жилета всегда, одна морока с ним… Да ты не бойся! – спохватился Виктор, глядя в Люсино побелевшее лицо. – Не бойся. Я же с тобой!

Что-то он разговорился, подумала Люся. Не замолкает. И когда успел сесть рядом – она и не заметила! И сейчас сидел на одном борту с Люсей, одной рукой держа тяжелый железный стержень, которым поворачивался парус (Люся не знала, как он называется), а другой обнимая её за плечи. Плечи у Люси были мокрые, и жилет намок от летящих брызг, а он всё равно обнимал.

– Ты руки-то убери, – строго сказала ему Люся. – И отодвинься от меня, тебе места мало?

– Уже убрал, – покладисто согласился Виктор – и действительно, убрал руку с Люсиных плеч. Но не отодвинулся.

– Смотри, красота какая! Чайки кружат, лес на том берегу стеной стоит. Нигде такого не увидишь, только с воды.

– Ты что, зубы заговариваешь мне? Лес, птички, водичка… – поинтересовалась Люся.

– Заговариваю, а что? – согласился Виктор. Он сидел как-то странно, сильно откинувшись назад и держась за борт стиснутыми в коленях ногами, а руками крепко вцепился в канат, держащий парус.

– Сядь нормально, не откидывайся, – скомандовала ему Люся. – Ещё свалишься… Лихач. Возись тогда с тобой… С кандидатом в мастера, – не удержалась Люся. – Сядь нормально, я сказала!

– Да я нормально сижу, удобно. Ты только не бойся…

– Да я тебя не боюсь, с чего ты взял?

– Да не меня! Ты вообще – не бойся. Сиди спокойно и не вскакивай. И вниз не смотри.

Люся сейчас же посмотрела вниз и оцепенела: вместо дна под ногами бежала стремительная вода. Яхта мчалась на правом борту, на ребре. А они с Виктором сидели на левом, и Виктор свешивался назад, чтобы не дать яхте перевернуться. А норовистая яхта, закусив удила, неслась стоя почти вертикально.

Под ногами у Люси и Виктора бежала– струилась вода. Впрочем, она была далеко внизу. Глубина здесь, наверное, страшная, подумала Люся. Водохранилище ведь! А они – на самой середине. Люся вцепилась руками в борт, как будто это могло её спасти, и всё время думала – успеет она снять спасжилет или не успеет, успеет или не успеет, и когда надо начинать его снимать…

– А ты молодец, хорошо сидишь, спокойно, – похвалил её Виктор. – Как настоящий яхтсмен. Кто бы мог подумать, первый раз на яхте, и так держишься.

От слов Виктора Люсе стало весело. Видели бы мама с папой, как она «катается»… И два инфаркта обеспечены! – Люся нервно рассмеялась. А рука Виктора снова лежала на её плече, и ей было не страшно – она же с Виктором.

Наконец ветер утих и уже не свистел разбойником, не рвал парус. Под ногами у Люси было, как и положено, днище. Люся сидела на правом борту, Виктор напротив, на левом.

– Всё! – облегчённо вздохнул Виктор. – Приехали. Ты молодец. Смотри – вон Мила нам с тобой машет!

Люся не заметила, как подошло к концу это невероятное, полное опасностей путешествие. Мила успела переодеться и собрать вещи. – «Как вы долго!» – сказала она Люсе, не глядя на Виктора. Люся взглянула на часы и ахнула – с Милой Виктор катался двадцать минут, а Люсю увёз на целый час.

– Одевайся, мы на автобус опоздаем, а следующий через два часа, – торопила подругу Мила.

– А давайте я вас прямо к электричке отвезу! На яхте! – сказал вдруг Виктор. – Только мы тихо пойдём, перегрузка большая, и….

– Знаем-знаем, яхта перевернётся и дальше придётся пешком плыть, – издевательски закончила за него Мила.

– Так может, мы на автобусе, – робко предложила Люся. А Мила уже спускалась вниз, к яхте. Люсе ничего не оставалось, как последовать за ней.

Через водохранилище

Мила по-хозяйски уселась на борт. Виктор бесцеремонно ухватил её за бока и стащил вниз.

– Вот сюда садись. И ты, – кивнул он Люсе. – Здесь будете сидеть.

– На полу?! – задохнулась от возмущения Мила. – Вот ещё! Сам тут сиди, а я не буду! Это ты нарочно придумал, специально, чтобы нас унизить…

Губы у Милы задрожали, и Виктор стал в десятый раз объяснять, что яхта этого класса рассчитана на одного. Она и с одним человеком на борту – вёрткая и капризная. Непредсказуемая. А что она может вытворить с тремя пассажирами, лучше не думать. При такой перегрузке на вёслах плыть надо, а мы – под парусом идём. И для их же, девчонок, блага им лучше сидеть на полу, а с борта их может сбросить в два счёта.

Лицо у Виктора было расстроенным. Мила смотрела на него с сомнением, а вот Люся поверила безоговорочно: ей слишком хорошо помнилась стремительная вода под ногами и скользящая на ребре строптивая яхта. Люся поверила Виктору и послушно уселась на деревянную решётку– подтоварник (к слову – чистую, свежевыкрашенную голубой краской). Мила открыла было рот (уступать она не любила и собиралась продолжить «прения»), но яхта, внезапно поймав ветер, дрогнула, гордо выгнула парус и полетела стрелой, кренясь на правый борт и норовя встать на ребро.

Люся вцепилась руками в борт. Мила, замолчав на полуслове, быстренько уселась на подтоварник рядом с Люсей. В глазах застыл испуг. Люся улыбнулась: укрощение строптивой. Виктор поймал её взгляд и дальше рассказывал ей одной. Его голос тонул в плеске воды, криках чаек и шуме ветра. Она почти не слушала, до неё доходили отдельные слова, летящие как брызги, тонущие в плеске воды за бортами, в шуме ветра, наполнившего парус.

– Особенно в бакштаг сильный ветер… это танк! Я когда вышел первый раз, на финне… Блин, страшно! Рачит его не по– детски…

– А где ты детство провёл? – усмехнулась Люся. Она знала, что «Финн» технически сложная и требующая физической выносливости уникальная яхта, которую можно настроить практически под любые условия. Олимпийский класс гоночных яхт, швертбот– одиночка, а их трое, да ещё сумки, а ветер свистит в вантах… совсем не по– детски. Люся поёжилась. Виктор покосился на неё и улыбнулся, как старой знакомой, с которой дружен давным-давно, наверное, с самого детства.

– Почитай Манкина, Эльвстрёма, ещё Твайнейма почитай, там именно про финн… Когда рачит уж совсем невыносимо, то надо выбрать шверт наполовину, да шкотик травануть до борта. Рачить будет всё равно, но уже поменьше, – рассказывал Виктор, и Люся почти ничего не понимала… И улыбалась: страха больше не было.

Виктору казалось, что она понимает его с полуслова. Он всё говорил, говорил, и Мила потихоньку успокоилась: треплется, значит, не происходит ничего страшного, всё так и должно быть.

Яхта шла тяжело, неровно, то зарываясь носом в волну, то выпрыгивая из воды как дельфин, – и тогда вверх взметалась водяная пыль, и Люсю с Милой обдавало холодными брызгами. Ветер метался во воде вспугнутой птицей, Виктор без конца перекладывал парус, и над головами девушек, со свистом рассекая воздух, тяжело ходил туда-сюда массивный алюминиевый гик, на котором был закреплен парус. Люсе с Милой всякий раз приходилось наклоняться.

– Я под гиком наползался… Иногда приходится на пайолу ложиться! Заработал две здоровенные шишки, один раз когда слишком медленно под ним пролезал, второй раз когда решил пролезть слишком быстро, – смеялся Виктор. Он словно не замечал, что его пассажиркам неудобно и страшно.

– Ниже нагибайтесь, он тяжёлый, заденет и будет бобо, – только и сказал им Виктор, занятый парусом.

«Ишь, командует, командир нашёлся!» – злилась Мила. Путешествие, казавшееся поначалу приятным, обернулось опасным и непредсказуемым. Они уже давно шли посередине огромного Пироговского водохранилища. Люся с Милой сидели на корточках на дне, втягивая головы в плечи, а Виктор гонял над ними массивный гик, перебрасывая парус то вправо, то влево, чтобы яхта шла галсами: плыть втроём на «Финне» по открытой воде под парусом – затея, мягко говоря, неудачная. Но Виктор имел за плечами солидный опыт хождения на яхтах такого класса и вполне на себя полагался. Надо только не давать «Жанне» ловить ветер, не пускать её в полную силу…

– Ой, смотри, как берег далеко! А где мы с тобой загорали, уже и не видно… Отсюда до берега не доплыть, даже в спасжилете, – прошептала Люся в Милкино ухо. Жилет Виктор надел на Милу, не обращая внимания на её протесты. Люся хорошо плавала, она и до берега доплыла бы, но ей захотелось напугать подругу – из какого-то детского озорства и в наказание за вздорный характер. Мила испуганно на неё посмотрела и промолчала – скорее от страха, чем от нежелания спорить.

«Хорошо, что она заткнулась» – невежливо подумала Люся. Но тут Виктору что-то понадобилось на корме, он шагнул назад и наткнувшись на Милу, едва не упал. Ухватился рукой за борт и беззлобно заметил.

– Чемодан свой убери, мешает. Не проехать, не пройти, чуть в воду не свалился из-за тебя.

– Какой ещё чемодан? – вскинулась Мила. – Сумка под сиденьем, неужели мешает? Так габариты убавлять надо, или яхту побольше купить.

– Сумка не мешает. Я тебя имел в виду, – не остался в долгу Виктор. И легонько шлёпнул – даже не шлёпнул, только коснулся ладонью – по Милкиной попе, обтянутой белыми брюками.

Брюки были гордостью Милы, она сшила их сама по журналу «Бурда моден», но получилось неудачно. Что-то было явно не так – то ли с выкройкой, то ли с Милкиной попой (вероятнее всего, наличествовали оба фактора) – и брюки, неплохо облегающие фигуру спереди и с боков, сзади сидели мешковато, пузырём. Если к этому добавить тот факт, что зад у Милы был, мягко говоря, тяжеловат, а белый цвет зрительно увеличивал и без того внушительный объём (уместнее было бы сказать – объёмы, уж очень получилось фундаментально), то с Виктором хотелось согласиться. Виктор смотрел, что называется, в корень: Милкин зад в вызывающе белых брюках и вправду смахивал на чемодан – такой же объёмисто-громоздкий.

Люся прыснула. Мила взорвалась как петарда, и они с Виктором разругались в пух и прах. На «пролетарский» пляж оба приехали злые и насупленные. Виктор побросал на берег сумки и велел им разуться: у берега были камни, подойти ближе яхта не могла. Мила, обиженно сопя, выбралась из яхты и выговорила Виктору за то, что он бросил их с Люсей багаж прямо на траву – конечно, можно и бросить, ведь не своё, не жалко!

Виктор молчал. Люся попыталась исправить положение – поблагодарила Виктора за то, что он согласился их подвезти (а на автобусе ещё когда бы приехали, его ещё дождаться надо…), и вежливо попрощалась. Получилось неловко: Люся с ним говорила, а он смотрел мимо неё, словно не замечая. А вокруг уже собралась толпа – всем хотелось посмотреть на красавицу– яхту, такое не часто увидишь: гоночная яхта олимпийского класса, летящие очертания, огромный парус… И яхтсмен, словно сошедший с обложки журнала, широкоплечий, загорелый (невзирая на то, что лето ещё не началось), с рельефными буграми мышц и выбеленными солнцем волосами. Синие глаза и ослепительно белые зубы на загорелом лице дополняли картину, гармонично сочетаясь с сине-белой яхтой. Этакий мачо…

Виктор сухо попрощался с ними и отвернулся. «Жанну» сносило на камни, её надо было спасать. Услужливые руки отдыхающих уже толкали попавшую в беду яхту, помогая ей выбраться на спасительную глубину. Виктор благодарно кивнул и запрыгнул в лодку. Подтянул какую– то снасть – и яхта полетела как птица, скользя над водой. Люди на берегу не расходились, смотрели вслед удаляющейся яхте и махали рукой.

– Ну, пошли, что ли, на электричку – Мила потянула Люсю за руку, и та покорно поплелась следом. На яхту она не оглядывалась. Ну почему? Почему всё и всегда в этой жизни достаётся таким, как Мила и Рита?

Электричка тронулась, в окна вагона ворвался ветер – не такой, как на воде, – ласковый ветерок, пахнущий лесом. Не стоит себя жалеть, это уж последнее-распоследнее… Она не станет жалеть. Ей сегодня достался кусочек – той вожделенной, недосягаемой, чужой, восхитительной жизни, которой живут многие, очень многие! – не замечая, что она восхитительна. Рассказать бы кому-нибудь… Да никто не поверит.

Люся улыбнулась своим мыслям и встретила вопросительный взгляд Милы. Не над ней ли, Милой, она смеётся?

– Ты чего смеешься?

– Ну, мы и попали с тобой! А если бы перевернулись?

– Тогда на эту электричку мы бы точно опоздали, и на следующую тоже, – ответила подруге Мила, и скоро обе хохотали, захлёбываясь смехом и вытирая слёзы.

За окном проносились леса, перелески, посёлки, яркие кубики дачных домиков. Ветер, задувавший в окно, наполнил вагон запахом полевых цветов. Длинно вздохнув, Люся сунула руку в карман и неожиданно нащупала пальцами жёсткий квадратик. И крепко сжала в руке.

Вынула – уже дома. На квадратике чётким мужским почерком был написан телефон Виктора и коротенькая, в несколько слов, записка: «Людмила, позвони, когда захочешь меня увидеть. Я буду ждать. Виктор».

Ну конечно! Конечно, он хотел увидеться в Милой, но они опять поругались (милые бранятся – только тешатся) – и сунул записку в Люсин карман, знал, что она передаст.

Записку Люся не передала. Очень хотелось позвонить, но звонить Виктору она не стала. Зачем?

Виктор долго ждал звонка и удивлялся: поему она не звонит? Ему понравилась тихая вежливая Люся. Невысокая, не слишком худая. Виктор и сам не понимал, что в ней так его притягивало. Она стояла перед глазами как наваждение: чёрные блестящие волосы зачёсаны назад, открывая лицо с тонкими, немного резкими чертами, и голубовато-серые глаза цвета озёрной воды. Длинные чёрные брови вразлёт, как у черкешенки. Чётко очерченный подбородок. Губы как розовые лепестки. Какая она… необычайная. Кто она? Он обязательно у неё спросит, как только она позвонит.

Но она не звонила. В ней текла абхазская и польская кровь, которые – обе – не позволяли себя унизить – этим звонком по телефону, который дали вовсе не ей, а её подруге. Людмиле.

Виктор об этом не знал и терпеливо ждал. Он рассказал ей о себе то, о чём никому не рассказывал. О самой сокровенной мечте. О детстве, о том, как чуть не утонул на юниорских соревнования, на потеху всем крича «Мама»!. О смешной детской привязанности к яхте с женским именем Жанна. Он рассказал ей всё и увидел в её глазах понимание (но – не обидное и невыносимое сочувствие). Как она смотрела! Как старалась утешить его, и ему действительно стало легче – с ней! Она не была красивой, но и дурнушкой не была. Она была прелестной, и в тихом взгляде её необыкновенных глаз хотелось утонуть.

Вот такая женщина ему нужна. Не эта побрякушка Мила, не эта беспринципная дрянь Ритка, всегда готовая, как пионерка, – с кем угодно и на что угодно. Красивая девчонка, что и говорить, но такая ему не нужна. Сегодня с ним, а завтра с другим. Свистелка. У кого в руках, тому и свистит.

А Люся… Она совсем другая, и улыбка у неё другая, искренняя, не на показ. Как она на него смотрела! Смотрела и молчала… А он, дурак, связался с этой Милой – и орали на всё водохранилище, доказывая друг другу, кто из них верблюд. Оба они верблюды! Но телефон в кармашек Люсиного сарафана он всё-таки сунул – незаметно для Милы. И долго ждал звонка. От Людмилы.

Он ведь не знал, что она не Людмила, а Люция. А Мила вдохновенно ему соврала, сказав, что её полное имя Мелания, и что-то там плела про польских предков. Мила любила фантазировать, а проще говоря – любила приврать.

Звонка он так и не дождался. Почему он не попросил у неё номер телефона? Она бы дала. Только он не попросил. Дурак. Правильно Мелания сказала. В корень смотрит.

А впрочем, может, так – лучше? Ведь у него есть яхта, его любимая «Жанна», капризная, своевольная, непокорная «Жанна», которая – он знал! – никогда его не обманет и не предаст. А другая ему не нужна.

Безвыходно

Безвыходно-безысходно,

Бестрепетно, чуть дыша,

Не смея войти, осторожно

В судьбу твою постучать.

Иль хоть постоять у двери

И молча потом уйти.

И долго в любовь верить,

Себя за уход не простив.

Не плакать. Не унижаться.

Пусть сжата в кулак душа.

Мои побелели пальцы —

Устала её держать.

Мне жаль. Тебе не нужна я.

Ты сам мне это сказал.

И сердце летит, и края

У пропасти не видать…

* * *

– Виктор, здравствуйте, это Люся. Вы меня помните? Мы летом на яхте катались… Я… я…

– Люся?! Люсенька! Сейчас же говори, где ты живёшь! Быстро. Ну!

– А… зачем?

– Затем, что я сейчас приеду и тебя убью. Полгода молчала, понимаешь…

– Полгода ещё не прошло.

– Ты возражать будешь? Ты на мою «Жанну» похожа, и как я с вами двумя справляться буду, я не знаю, но придётся. Так. Пишу… Жди. Я сейчас приеду… Я быстро…

Content

Верехтина Ирина Георгиевна История Люции

Девочка блеск

Люция Гоздзиньская

В тихом омуте

Не фунт изюма

«Яхтсмены»

Большая вода

Эмоции

Посиделки

Ветер

Через водохранилище

Безвыходно