Юрий Симоненко

Год 2077-й

ОТ АВТОРА

Этот роман — не продолжение повести «2077», а самостоятельное произведение. Однако, повесть «2077» легла в основу романа в сильно переработанном виде. Повесть была буквально начисто переписана (изменены имена некоторых персонажей и названия мест, переписаны диалоги, кое-что выброшено) и вошла в роман, составив материал первых пяти глав.

Стоит сразу предупредить читателей: герои романа ругаются матом и крайне нетолерантны. Как, впрочем, и автор.

ПРОЛОГ. ПЕРЕБЕЖЧИК

23 августа 2019 года, Украина, Киев, улица Владимирская, 33, полдень

В кабинете было свежо. После августовской жары и духоты, что стояла на улице с самого утра, даже немного прохладно. Его приняли сразу, без промедления. С момента, когда он вошел в холл на первом этаже и, представившись дежурному, сообщил о том, что намерен просить политического убежища в обмен на сотрудничество, прошло минут пять.

— Беленко, Андрей Владимирович, старший лейтенант ФСБ… сын полковника РВСН Беленко, Владимира Степановича… — на безупречном русском зачитал с экрана ноутбука русоволосый широкоплечий мужчина с неприметным лицом в костюме клерка.

Мужчина сидел за простым офисным столом в узком — всего метра три в ширину — прямоугольном кабинете с единственным окном. Несмотря на небольшой размер, в кабинете было просторно, из-за высокого потолка. Из предметов мебели здесь были только стол, пара стульев — на одном сидел неприметный человек, второй был свободен, — сейф в углу и на сейфе горшок с полуметровым декоративным деревцем с округлыми мясистыми листьями — толстянка, сразу определил Беленко, такое было у его тетки, державшей дома целую оранжерею.

— Прошу вас, Андрей Владимирович, садитесь, — мужчина указал на стоявший напротив стола офисный стул.

Беленко сел.

— Что заставило вас, русского офицера, пойти на предательство? — спросил неприметный человек.

От этого вопроса Беленко внутренне содрогнулся, но не подал вида. Он ожидал этого вопроса, но предполагал, что его зададут позже и в более мягкой форме. Но ничего, он потерпит, он был достаточно умен, чтобы не вестись на столь грубую провокацию.

— Я не патриот России, и я не люблю Россию, — спокойно ответил Беленко.

— В чем причина вашей нелюбви к России?

— Я либерал и космополит. Меня не устраивает режим, — копируя безэмоциональную манеру собеседника, произнес Беленко и, заметив промелькнувшее на лице того одобрение его игры, добавил чуть экспрессивно: — Совок развалился двадцать восемь лет назад, а сами совки так никуда и не делись. В Украине не так.

— Наверное, было трудно скрывать ваши взгляды во время обучения в Академии ФСБ? — человек чуть расслабил позу и добавил в тон доверительности.

— Я почти не скрывал, — пожал плечами Беленко. — У нас на курсе патриотизм был больше показной. За пять лет учебы не припомню ни одного совка или ватника.

Неприметный человек опустил глаза на экран, несколько раз коснулся экрана рукой, потом задал следующий вопрос:

— Ваши отношения с отцом, они стали хуже после смерти матери?

Это было больно, почти физически. Беленко почувствовал, что закипает.

— Мой отец всегда был совком. Мать правильно сделала, что ушла от него. Она была достойна большего, но свои лучшие годы, свою молодость и красоту отдала ему… и потому ее жизнь не сложилась.

— Потому, что у нее были вы?

У Беленко потемнело в глазах, он их прикрыл и сделал глубокий вдох, потом медленно и спокойно выдохнул, открыл глаза и ответил:

— И поэтому тоже.

— Что вы хотите нам предложить? — сменил тему неприметный человек.

— Доступ к «Периметру».

ГЛАВА 1. ЖИЗНЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО

25 февраля 2077 года, бывшая Россия, Ростовская область, ж/д станция Узловая, раннее утро

Когда-то это место было крупной железнодорожной развязкой. От расположенного неподалеку поселка остались только заросшие лесом огрызки стен и фундаментов да несколько монолитных строений из армированного бетона и плит перекрытия. На станции, рядом с поселением племени, уже пятьдесят восемь лет как ржавели несколько составов из цистерн и полувагонов. Остановившийся здесь когда-то электропоезд сгнил настолько, что местами от него остались только колеса и ржавые платформы. Рельсы местами скрывал слой грунта, еще прикрытый кое-где потемневшей снежной коркой. Снег на крышах ржавых вагонов давно растаял, растопленный нагретым скупым февральским солнцем металлом. Местами между вагонами выросли полувековые деревья. Здание станции, с часами без стрелок и провалившейся крышей, усугубляло картину запустения.

Вожак стоял на расчищенной от деревьев и кустарника площадке, между зданием станции и ближайшим составом. На нем была удлиненная одежда из волчьих шкур, мехом вовнутрь, с нашитыми поверх шкуры растянутыми человеческими лицами, за плечом вожака виднелся довоенный пластиковый лук для спортивной стрельбы и колчан со стрелами. Одни «маски» на волчьей шкуре изображали ужас и боль, другие «улыбались». Голову вожака накрывал капюшон, сделанный из волчьей морды так, что издалека он был похож на египетского бога Анубиса. Перед вождем стояли одетые в шкуры и какие-то лохмотья люди. Людей было не меньше полусотни. Вооруженные копьями и топорами, обросшие бородами, с колтунами в грязных волосах и безбородые (среди них были и женщины), все они смотрели на него с ожиданием.

У ног вожака лежал труп человека с признаками явно насильственной смерти. Это был бритый наголо мужчина, одетый в куртку из хорошо выделанной черной кожи, темно-серые штаны и высокие ботинки. На правом виске мертвеца было вытатуировано изображение молнии, стилизованное под латинскую «S».

— Кто это? — спросил вожак, обращаясь к одному из пятерых людей, стоявших особняком и немного ближе остальных к трупу и имевших вид немногим лучший, чем у трупа. Он уже знал ответ. Вопрос был задан для того, чтобы все в племени узнали о случившемся.

— Это один из чужаков, Волк. Мы встретили их на дороге, — ответил самый крепкий и старший по возрасту мужик. — Их было много… целая стая… Мы убили этого, и еще мы ранили двоих. Они убили двоих наших, — потупил взгляд бородач.

— Как далеко отсюда?

— Если идти по «железке» на своих ногах, два дня пути отсюда… но у них лошади. Мы шли всю ночь через лес, чтобы предупредить. Они остановились на ночлег… Если бы они знали эти земли и шли ночью, то они были бы здесь уже сейчас…

— Где мясо убитых?

— Мы не смогли забрать мясо наших. Только этого. Когда мы его убили, двое из нас сразу отнесли его в лес, — ответил охотник. — Потом мы напали на оставшихся чужаков. Но когда напали, тогда увидели многих всадников. — Охотник дважды сжал и разжал кулаки, показывая число всадников. — Они быстро приближались, и мы бежали… У чужаков была крепкая одежда и такие луки… с прикладами, как у ружья. Из них чужаки убили двоих, когда мы бежали. Эти чужаки хитры как лисы! Они действовали складно. На головах у чужаков были такие знаки… — охотник указал пальцем на мертвого, — и еще такие… — он достал клинок, и начертил на земле «SS». — А у одного, на руке… — охотник начертил на земле знак, похожий на колесо с прерывистым ободом.

— Хм… — Волк почесал подбородок, — интересное кино... — вожак употребил слово, понятное только ему одному.

Подранки, смотрели на своего вожака с тупым выражением на лицах.

— Это, — он указал пальцем на изображение, — знак солнца… — Волк выдержал короткую паузу и продолжил: — Чужаки, которых вы встретили — солдаты. Это такая стая охотников, обученная охотиться не только на мясо, но и на других охотников.

Вожак замолчал, погрузившись в размышления. Стоявшие вокруг люди ждали несколько минут, пока тот не поднял вверх правую руку, давая тем знак, что собирается сделать важное объявление.

— Слушать всем! К нам идут чужаки. И эти чужаки опасны. Но! — Он окинул взглядом внимавших ему дикарей. — Нас больше в два раза, и мы здесь у себя дома. Мы здесь хозяева! Мы можем уйти в лес, оставить это место, можем начать искать себе новое место, а можем встретить их здесь и убить их. Тогда у нас появится оружие, лошади и много свежего мяса! — Волк улыбнулся, показав остро заточенные зубы. — Что же мы сделаем? — театрально вопросил Волк дикарей, взиравшим на него подобно бандерлогам, взиравшим на удава Каа. — Уйдем?!

— Нет! — послышались выкрики из толпы. — Нет! Мы останемся здесь!

— Может быть, кто-то хочет уйти? — прокричал Волк.

— Нет! Убьем чужаков! Заберем их мясо! — закричали в толпе. — Встретим их и нападем! Убьем!

— Убьем!

— Убьем чужаков!

— Что мы сделаем с чужаками?! — завопил Волк.

— Убьем! Убьем! Убьем! — раздались истеричные вопли.

Утро того же дня, двадцатью двумя километрами восточнее станции

После вчерашнего нападения дикарей головной дозор был увеличен до взвода, и интервал между дозором и основным отрядом был сокращен до расстояния прямой видимости.

Появившиеся непонятно откуда дикари ранили двоих бойцов, и еще один боец пропал без вести. Теперь бдительность в отряде была повышенной. Арбалеты у всех были заряжены стрелами со стальными наконечниками. Никто не отлучался в одиночку. Всадники держались по два. Помимо арбалетов и коротких мечей в отряде имелось два пулемета (ПК и РПК-74) и восемь «Калашей», применять которые дозволялось только в самых крайних случаях (пока в Рейхе не наладили массовое производство боеприпасов к ним). Кроме того, у командира отряда имелся древний ПММ, полагавшийся каждому офицеру Рейха.

Конный разведывательный отряд Нового Славянского Рейха в тот день был должен выйти к станции Узловой, — конечному пункту своего маршрута. В течение семи дней два специалиста из Инженерно-технического департамента Рейха, шедшие в составе отряда, оценивали уровень повреждений и сохранности железнодорожного полотна. Специалисты остались довольны. В нескольких местах полотно нуждалось в ремонте, — требовалось подправить насыпь, заменить сотню-другую метров рельсошпальной решетки, но в целом качество железной дороги было удовлетворительным. Уже через несколько месяцев восстановительных работ по линии можно будет пускать легкие поезда. Дело осложняли три поезда, стоявшие на путях еще со времен Войны. (Два товарных и один пассажирский составы замерли, как назло, на разных путях, — один, товарняк, стоял головой на восток, другие два когда-то двигались в западном направлении и стояли теперь на расстоянии шестнадцати километров друг от друга). Паровозам Рейха придется сделать не один десяток рейсов, чтобы растащить товарные составы по два-три вагона (обветшавшее полотно не выдержит состава весом в сотни тонн, да и мощности локомотивов, даже нескольких, для этого не хватит, — перед Войной локомотивы были на электрической тяге и длина составов, которые они таскали, достигала двух километров).

Командир специального разведывательного отряда НСР «Молния» — широкоплечий голубоглазый лейтенант Яросвет ехал во главе отряда из двадцати двух всадников. Впереди, на расстоянии сотни метров двигались еще десять всадников, двое из которых шли спешившись, отдав поводья лошадей товарищам, и были заняты тем, что вырубали крупный кустарник, проросший между шпалами, для прохода дрезины. Ручная дрезина шла между дозором и основным отрядом, ее приводили в движение один из инженеров и приставленный в помощь боец. Второй инженер наблюдал за состоянием рельсов, железобетонных шпал и насыпи, периодически делая записи в специальный журнал. Четвертым на дрезине был тяжелораненый, лежавший поперек тележки без сознания (еще один раненый ехал верхом в основном отряде). Яросвет смотрел в развернутый планшет на разрезанную по квадратам и заклеенную в полиэтилен карту Ростовской области и размышлял над тем, как лучше будет зайти на станцию. Двадцатисемилетний лейтенант с самого начала почти не сомневался в том, что такое место как Узловая окажется небезопасным, а теперь и вовсе был уверен в том, что на Узловой засела банда дикарей. Вчерашнее нападение на дозор только укрепляло его подозрения.

Яросвет решил оставить инженеров, раненых и четверых бойцов для их охраны вместе с дрезиной в пяти километрах от Узловой. В случае засады на станции, раненые и технари окажутся обузой, да и беречь следовало инженеров.

Вторая половина того же дня, ж/д станция Узловая

Дикари сидели в ржавых вагонах и полувагонах без крыш, прятались в развалинах станционных зданий. Десять лучников засели в здании вокзала на втором этаже; четырнадцать мужиков, которые поздоровее, вооруженные топорами и копьями, затаились на первом этаже здания. Они ждали почти восемь часов.

Тишина. Волк пригрозил пустить на мясо тех, кто станет разговаривать или шуметь.

Предупредить о приближающихся чужаках должны были двое дикарей, засевших: один — на невысоком холме, в полукилометре от станции, второй — на одной из проржавевших ферм, местами удерживавших провисшие контактные провода. Первый должен был подать сигнал второму при помощи обычного зеркала заднего вида, снятого с одного из электровозов, стоявших здесь же. Второй должен был посигналить таким же зеркалом лучникам в здании станции и сидевшим в открытых вагонах соплеменникам.

Волк расположился на площадке светофермы, возвышавшейся с западной стороны станции, противоположной той, с которой ожидали «гостей». Внизу, под вышкой, прятались пятеро дикарей, которые должны были бегать посыльными по приказаниям вождя, а также выполнять функции личной охраны. Каждый четко знал, что должен был делать. Но в плане дикарей было одно слабое место…

Они ждали сигнала с холма, а никакого сигнала не могло поступить уже потому, что одно из отделений специального разведывательного отряда НСР «Молния» еще час назад закончило «работать» с захваченным горе-наблюдателем. Результатом «работы» стала исчерпывающая информация об общине людоедов, об их численности и их нехитром плане действий. Труп горе-наблюдателя, еще теплый, со следами пыток, оставался лежать недалеко от того места, где тот прятался, но Волк и его племя об этом пока не знали, а потому продолжали тихо сидеть и ждать.

Тем временем тремя километрами восточнее

Возвращение отделения Первослава внесло ясность в планы лейтенанта. Теперь Яросвет знал обстановку, характер и численность противника, и ему оставалось только доработать уже имевшийся план операции по зачистке Узловой.

Уверенность насчет обитаемости станции не подвела его. В самом деле! Станция, имевшая до Войны стратегическое значение, в которой сходятся вместе пять направлений, просто не может быть необитаемой! Только вот… Яросвет предполагал встретить на станции обычных нелюдей, — озверевших людей, отличавшихся от обезьян (которых Яросвет, будучи еще мальчиком Димой, видел в старых журналах о дикой природе) разве что большей сообразительностью (и большей жестокостью), а оказалось, там обитает довольно большое поселение не таких уж и глупых дикарей-каннибалов числом более полусотни.

«С нелюдью было бы куда проще разобраться», — думал Яросвет. Дикари, в отличие от нелюдей, могли быть вооружены и луками, и копьями, и топорами, и даже огнестрелом (попадались и такие). Нелюди если и попадались вооруженные, то, чаще всего это были камни и палки. Чтобы истребить десять-пятнадцать нелюдей достаточно было пятерых хорошо вооруженных бойцов, а с этими… «придется повозиться…» — заключил Яросвет». — «Эти твари уже убили Малюту… Да и Радомир — толковый капрал, хоть и в седле, а боец теперь никакой…»

Отряд стоял в трех километрах от станции возле еще одного мертвого товарняка. Первый в сцепке электровоз замер как раз на небольшом, метров пятнадцать в длину, мосту. Под мостом протекала мелкая речушка, и лошадей отвели к водопою. Яросвет с сержантом Первославом и тремя капралами расположились на открытой платформе, груженной стальными болванками. Сержант Первослав закончил наносить шариковой ручкой пометки поверх полиэтиленовой пленки на карте командира, поглядывая при этом в свою тетрадь на наброски, сделанные им во время допроса дикаря.

— Все готово, командир.

— Так… давай посмотрим… — Лейтенант взял у него карту.

— Вот здесь у них сидят лучники, до десяти ублюдков. Вот тут стоит состав, — Первослав ткнул ручкой в планшет командира, — здесь… еще около двадцати тварей. Они хотят отвлечь нас на себя, в железных коробках, суки, сидят, а тем временем те, из вокзала, нас из луков… А сунемся к ним, нас на первом этаже встретят!

— А главный их, этот… Шакал где?

— Волком его зовут, — усмехнулся Первослав. — Этот козёл вот здесь сидит… — Первослав показал на карте, — на башне с прожекторами. Но там еще внизу несколько дикарей прячутся… личная охрана этого козла. Еще вот здесь… и здесь… тоже прячутся.

Несколько минут командир смотрел на расставленные сержантом отметки на карте, затем сделал несколько правок красной пастой. Подчиненные, молча, ждали указаний. Наконец он оторвался от карты, жестом подозвал бойцов:

— Поступим так…

Вечер того же дня, ж/д станция Узловая

Все произошло быстро. Пять минут потребовалось капралу Лютобору на то, чтобы его отделение, в состав которого входило два автоматчика, зашедшее с тылу в здание вокзала, покончило с засевшими там лучниками. В целях экономии боеприпасов автоматчики стреляли преимущественно одиночными. Каждый автоматчик был прикрыт двумя товарищами, один из которых шел с арбалетом наизготовку, второй — с обнаженным мечом. За ними шли три снайпера-арбалетчика и Лютобор, отдававший короткие команды подчиненным.

Услышав выстрелы и крики из здания станции, засевшие в товарняке дикари запаниковали (большинство из них слышали выстрелы впервые). Некоторые попытались бежать в противоположную от вокзала сторону, пролезая под вагонами, продираясь сквозь кустарник, но как только они выходили к лесу, их отстреливали арбалетчики.

Те дикари, что посмелее, рванулись было через пустырь к зданию вокзала, но попали под огонь пулемета Калашникова калибра 7,62 мм (пулеметный расчет уже закрепился в начале станции, предварительно расстреляв стрелами и вырезав прятавшихся там дикарей). С юго-западной стороны, там, где еще возвышались остатки различных технических сооружений, а также имелась неплохо сохранившаяся котельная, работало отделение капрала Чура из восьми арбалетчиков. Расстреляв пятерых местных, отделение взяло котельную. Увиденное внутри здания котельной двоих бойцов заставило проблеваться…

Зашедший к тому времени с запада сержант Первослав уже видел, где сидит Волк. Его задачей было взять дикарского вождя живым для допроса.

Когда со стороны станции послышалась стрельба нескольких автоматов и присоединившегося к ним немного позже ПК, Волк решил было спуститься вниз, — он закинул лук за спину и полез по ржавой лестнице. Пока он спускался, троих из засевших внизу дикарей расстреляли стрелами с железными наконечниками появившиеся из ниоткуда бритоголовые. Попытавшихся бежать двоих дикарей Первослав расстрелял из автомата, после чего сказал застывшему на лестнице Волку:

— Лук, аккуратно, с плеча скинул!

Волк подчинился. Лежавшие вокруг вышки тела дикарей располагали выполнять указания лысого военного.

— Спускайся. Попытаешься бежать, прострелю ноги. Всё понял, уёбок?

— Да. Не стреляй, — ответил Волк. Его мысли в тот момент лихорадочно метались, но Волк не подавал вида, держась с достоинством взятого в плен генерала.

Спускаясь, Волк заметил быстро приближавшегося верхом на коне широкоплечего чужака, которого сразу отметил для себя как командира захвативших станцию военных. Спустившись до конца лестницы (лестница начиналась на высоте полтора метра от земли), Волк спрыгнул на землю и стал медленно оборачиваться к стоявшему немного поодаль Первославу, но получил прикладом в скулу от одного из подошедших к нему солдат…

Подскакав ближе, Яросвет посмотрел с интересом на валявшегося на земле связанного Волка и приказал привести того в чувства. Реанимировали вождя весьма оригинальным способом — ударом ноги в область поясницы. Застонав, вождь разлепил глаза, и его тут же вырвало прямо под ноги стоявшего рядом «реаниматора».

— Имя? — начал допрос лейтенант.

— Волк.

— Главный здесь?

— Да. Был.

— Это верно. Был. Сколько вас тут всего? Считать, надеюсь, умеешь?

— Шестьдесят пять человек взрослых и двенадцать детей, — сообщил дикарь.

— Где дети и бабы?

— Там, — кивнул он в сторону здания с трубой, — в котельной… — Волк скривился от боли: распухшую скулу сводило, да и в штанах было мокро после удара в почку.

— Где тело нашего товарища?

— Его… отдали детям…

Волк взглянул в лицо допрашивавшего, и ему стало страшно. По-настоящему. Руки Волка задрожали.

— Н-нет. Н-не надо… Я здесь все знаю! Меня слушаются… Я…

— Головка от хуя́. Молчать! — приказал лейтенант пленному и обратился к сержанту: — Первослав, привяжи эту падаль за ноги…

Привязанный за ноги Волк вопил и даже выл как волк настоящий всю дорогу до котельной, — около двухсот метров, — которые конь Яросвета преодолел неспешной рысью за минуту. За это короткое время шкуры, в которые был одет вождь, изрядно обтрепались, стершись местами до дыр. Из нашитых поверх шкур «масок», уцелела только одна, — на груди, —, изображавшая «улыбку». Лицо бывшего вождя племени было исцарапано в кровь. Связанные ранее за спиной руки развязались, — на левой руке, в области запястья, белела обнаженная кость.

Чур, стоявший возле входа в котельную, был бледен. Его бойцы окружили котельную и стреляли в каждого, кто пытался выбраться наружу. Окна котельной были забиты досками и какими-то щитами. Некоторые щиты были сдвинуты в сторону, видимо для проветривания помещения. Возле котельной валялись трупы нескольких полуголых женщин, убитых арбалетчиками при попытке сбежать. Возле одного из окон лежало тело ребенка лет семи, — стрела прошла его голову навылет.

Никто из запертых внутри дикарей более не пытался выбраться из здания котельной. Вокруг распространялся запах жареного мяса, от которого у подъехавшего лейтенанта заурчало в животе.

Чур доложился командиру по форме.

— Сколько их там внутри? — спросил Яросвет.

— Двадцать-двадцать пять баб с выблядками, — ответил Чурослав.

— Вооружены?

— Возможно, но сопротивление не оказывали. Только вот… — капрал покосился на убитого ребенка, — убежать некоторые пытались…

— Открывай дверь! — лейтенант обратился к стоявшему возле двери бойцу со шрамом через все лицо. Боец выполнил команду. Яросвет заглянул внутрь, и… его стошнило. Капрал, подождав, пока командир закончил блевать, протянул ему флягу с водой.

— Пулеметный расчет сюда! Быстро! — холодно приказал лейтенант.

Картина, представшая перед повидавшим всякое офицером Рейха, была омерзительная. Из открытой двери котельная просматривалась насквозь до такой же двери в противоположном конце прямоугольного здания. Котлы, а также остатки разнокалиберных труб располагались справа, слева когда-то были окна, но теперь везде сплошные щиты, местами сдвинутые в сторону. В крыше имелась неровная дыра, служившая дымоходом. Посреди помещения располагался очаг из стащенных в кучу кирпичей и кусков бетона, над которым были разложены прутья из арматуры с нанизанными на них кусками мяса. Между очагом и стоявшим снаружи лейтенантом лежал притащенный сюда кусок плиты перекрытия, на котором лежало то, что осталось от Малюты. Яросвет увидел жавшихся по углам баб и нескольких детенышей (назвать ребенком маленькую нелюдь лет пяти, выглядывающую из-за какого-то железного хлама, держащую в грязной руке кусок мяса, бывшего еще вчера ногой или рукой бойца НСР Малюты, его подчиненного, лейтенант не мог).

— Отставить пулемет! Будем экономить боезапас. Первослава с отделением сюда! — произнес Яросвет, отдышавшись. — И чтобы ни одна тварь из этого гадюшника не вышла живой!

Чур отдал распоряжение одному из бойцов. Тот убежал.

— Лейтенант, — обратился к командиру Первослав, — что делать с этим? — Он указал на тихо скулившего Волка стволом автомата.

— Этого… примотать проволокой к во-он тому столбу, — лейтенант указал взглядом на ближайший столб, — пускай подыхает медленно.

Спустя десять минут, обнажившие короткие мечи отделения Чура и Первослава вошли в помещение котельной…

26 февраля 2077 года, ж/д станция Узловая, четыре часа пополуночи

Болело все. Каждый сантиметр израненного тела. Левая рука распухла в кисти и сильно ныла, правая просто занемела. Затекшие ноги тоже ничего не чувствовали. Хотелось пить. Правый глаз наполовину затек, и смотреть можно было лишь через узкую щелочку, левый вовсе не открывался. Хотелось сглотнуть, но слюны не было. Во рту засохшее, вперемешку с кровью костяное крошево от выбитых зубов, не сплюнуть.

Сколько зубов ему выбили эти лысые? — Два или три? — понятно не было. Передние, вроде как, целы, — и то хорошо! Челюсть вроде бы тоже… Волк пощупал языком левые верхние… «Точно, нету двух… Суки!..»

«Пить… Пить… Как же хочется пить… Суки, блядь…»

Перед единственным рабочим глазом нависла пелена, все расплывалось.

Где-то рядом эти лысые ублюдки. Жгут костер возле здания вокзала.

«Не спят, суки…»

Волк слышал как раз в полчаса мимо проходил патруль. Один раз он не вытерпел и попросил воды. Всего лишь глоток воды. Лучше бы не просил… Похоже, сломали еще одно ребро. Прикладом. Четвертое или пятое — было трудно определить. Казалось, что целых ребер у него вообще больше не осталось.

Рядом хрустнула ветка.

— Волк, это я, Белка, — послышался рядом знакомый манерный голос.

«Вот, блядь, тебя-то, козла дырявого, я только и ждал…»

Белка был местным пидором, которого Волк сильно недолюбливал и под настроение мог отвесить тому подзатыльник-другой. Волк вообще таких не любил. Раньше, до Войны, либеральные толерасты назвали бы Волка «гомофобом» (то есть, нормальным в сексуальном плане человеком), а теперь таких словечек почти никто не знал. Но многие из дикарей племени, которое харизматичный Волк возглавил три года назад, Белку очень даже любили… Ну а Волк особо тому не препятствовал. Лишь иногда проявлял свою «гомофобность» через подсрачники и подзатыльники.

— А, Бельчонок… — осклабился, привязанный к столбу Волк, — давай, развяжи скорее дядю Волка, пока эти пидоры лысые сюда снова не подошли…

— Да, да, сейчас! Я тебя развяжу! — Белка кинулся помогать пострадавшему.

Все время, с того самого момента как на станции послышались первые выстрелы и до глубокой ночи, Белка прятался на крыше той самой котельной, напротив которой висел Волк. Происходившее внизу Белке было хорошо слышно, и когда по ведущей на крышу лестнице стал кто-то подниматься, Белка забрался в рухнувшую когда-то давно на крышу котельной ржавую железную трубу. Его не заметили. Белка несколько часов просидел в трубе в мокрых, провонявших мочой штанах. Глубокой ночью Белка вылез из своего холодного укрытия и еще около часа боролся со страхом, пока наконец не решился спуститься с крыши. Может быть, он и бросил бы Волка висеть на столбе, да страшно было уходить в лес одному. Белка был труслив настолько, что при малейшей опасности его ноги и руки начинали трястись. И он очень боялся боли. Потому и был готов исполнять все пожелания и прихоти соплеменников, только бы те его не били.

— Ай, блядь… Аккуратнее! Р-рука…

— Ой, прости! — запричитал Белка и пугливо заозирался по сторонам, продолжая раскручивать проволоку. — Сейчас… Вот так…

«Блядь, да скорее же ты, педрила ебаная!.. Вот так свезло! Ну, ничего… Уйти бы, а там… сорок килограмм свежего мяса всегда пригодятся...»

Тощий и маленький как глист Белка провозился минут пять с проволокой. Когда он все-таки справился, обессиливший Волк навалился на него, будучи не в силах держаться на ногах.

— Пить, пить дай!

— Да, конечно, конечно, Волчок. Вот… — Белка протянул вождю пластиковую баклажку с водой, — из тех, что делали еще до Войны, и которые, при должном уходе, вполне можно использовать еще не одну сотню лет.

За «Волчка» Волку сильно захотелось пнуть Белку, но тело не слушалось. Он прополоскал рот, выплюнул зубное крошево, потом напился, кривясь от боли.

— Давай, пошли скорее! Пока эти… не вернулись. Здесь недалеко, километров семь…

— Кило… чего?

— Пошли, пошли, Бельчонок! К рассвету дойдем.

На рассвете они добрались до места, бывшего когда-то дачным поселком, где у Волка имелся схрон в подвале разрушенного до основания временем и непогодой дома. Больше всего логово Волка походило на… да на волчью нору и походило. Заросший бурьяном холмик, вокруг — сплошной лес из одичавших садовых деревьев. На верху холмика — старая бочка, под ней — дымоход. Нора прикрыта куском железа и присыпана землей, дальше — дверь в подвал.

Подвал… Апартаменты! Белка такого обилия роскоши в жизни не видел.

В центре помещения — печь, вокруг — мебель: кожаный диван, кресла, стол, шкаф, на стенах — картины, множество книг.

Волк был, конечно, ублюдком редкостным: убийцей, насильником и каннибалом, но, ублюдком он был грамотным и даже начитанным. Потому и дожил до сорока. Потому и стал главарем дикого племени. Вначале их было всего пятнадцать, год спустя — уже тридцать, а через два — почти шестьдесят… а через три… А через три года пришли лысые вояки-солнцепоклонники, поломали Волку ребра, выбили зубы и примотали проволокой к бетонной опоре контактного провода, и если бы не педераст Белка, подыхал бы Волк сейчас в беспамятстве на холодном февральском ветру.

Но теперь самое худшее было позади. Волк лежал на сухом диване. Белка суетился вокруг печки, разогревая в ведре воду, старательно выполняя все указания пострадавшего вождя.

В норе имелись кое-какие лекарства и припасы соленой человечины. Имелась сменная одежда и обувь. Кроме того, здесь хранился еще один старинный довоенный лук для спортивной стрельбы — точная копия оставшегося у лысых, и еще кое-что… Но это все предметы физические. Главное, что имелось теперь у Волка, это — цель. Нет, не так! У Волка теперь была ЦЕЛЬ, настоящая, такая, которая захватывает все мысли и чувства. А Волк был не из тех, кто отказывается от своих целей.

ГЛАВА 2. СВАРОГ

16 марта 2077 года, бывшая Россия, Ростовская область, Ростов-на-Дону, Новый Город, середина дня

Стояли первые дни весны, когда с неба уже не летели «белые мухи», а от зимних сугробов остались лишь мелкие серые кучки грязного снега по тенистым углам. В этот день весна в Новом Городе чувствовалась по-особенному, во многом благодаря царившей с раннего утра атмосфере праздника.

Народ прибывал, постепенно заполняя главную городскую площадь. Сегодня Фюрер будет говорить со своим народом, и каждый житель Нового Города, если только он не был на смене или на службе, считал своим долгом находиться здесь. Исключение составляли лишь те немногие, без кого никак не могли обойтись производства (сталелитейное, автотехническое и оружейное, а также животноводческие фермы, пекарни и прочее).

Население города было немалым — более семи тысяч человек — новых ариев и около десяти тысяч рабов, проживавших вместе со своими господами. Кроме того, за границей Нового Города располагался лагерь, в котором находились еще около пяти тысяч рабов (их численность постоянно менялась в зависимости от износа и естественной убыли человеческого материала, а также от частоты пополнения и числа новых рабов, пригоняемых спецотрядами Рейха). От новых ариев рабы отличались внешне оттенком кожи, формой носа и разрезом глаз. Пленникам славянской внешности обычно давалось право выбора: присоединиться к новым ариям и приносить пользу Рейху или умереть. «Славянин не может быть рабом» — гласит один из законов Рейха. Городские рабы содержались в куда лучших условиях, нежели лагерные, за что служили своим господам с особым старанием, боясь оказаться в лагере за чертой Нового Города. Лагерные рабы ненавидели городскую прислугу, и оказаться снова в лагере означало верную смерть для городского раба. Те из лагерных, что старались выслужиться, чтобы попасть в услужение в город, часто плохо заканчивали, становясь жертвами солагерников за свое усердие. Еще бывало, некоторые рабыни становились наложницами своих господ, но такое поведение в Рейхе не одобрялось, и потому такие отношения обычно не афишировались. Впрочем, наложниц такое положение обычно устраивало.

Новый Город — созданный Рейхом анклав цивилизации — располагался на территории Железнодорожного района Ростова-на-Дону — города-призрака. Во время Войны в Ростове взорвалась одна единственная боеголовка, термоядерная, превратившая в руины всю восточную часть города, где располагались такие производственные гиганты, как Ростсельмаш и Роствертол, названия которых говорят за себя, а также предприятия поменьше, но для оборонки несуществующей ныне страны не менее важные, вроде того же завода «Алмаз», производившего средства РЭБ, или завода «Прибор», производившего радиоэлектронные комплексы для Военно-морского флота. Взрыв был такой мощности, что от Ростсельмаша, на месте которого возникла воронка диаметром в километр, до самого проспекта Колчака (бывший Ворошиловский проспект) не осталось стоять ни единого здания. Всё население Ростова-на-Дону тогда погибло от радиоактивного заражения, и в следующие двадцать лет после Войны в городе никто не жил. Потом в городе появились дикари. Прошло еще двадцать лет и в Ростов-на-Дону пришел Рейх. И дикарей не стало… Сейчас обнимавший Новый Город с севера и востока полукольцом город-призрак был снова необитаем (по крайней мере официально так было принято считать). Его мертвые, усыпанные человеческими костями улицы теперь патрулировались валькириями — женщинами-воительницами Нового Славянского Рейха.

Люди выстраивались на площади вокруг небольшой сцены со стоявшей на ней трибуной. Во всем чувствовалась организация и железная дисциплина.

Первыми перед трибуной стояли подразделения группы «Молния» во главе с полковником Колояром, элита Рейха — бритые наголо мужчины в строгой серой форме со знаками молнии, вытатуированными на правых висках. За плечами каждого воина был арбалет, на поясе — меч и сумка со стрелами, на груди — автомат. Немного левее — три юношеских взвода по двадцать человек из Школы Мужества. Некоторые сержанты школы уже имели на бритых головах знаки в виде буквы «S». Получить знак до поступления в «Молнию» — высокая честь для ученика Школы Мужества. Справа от бойцов «Молнии» стояла группа «Валькирия». Три десятка воительниц во главе с бритой наголо рейхсмайором Хельгой — единственной в Рейхе женщиной, имевшей офицерское звание и способной поразить любого не только силой, но и красотой. Хельга была безупречно стройна и дьявольски красива, даже не смотря на отсутствие волос. В отличие от своей предводительницы, все остальные валькирии волосы на голове имели, но были одинаково коротко подстрижены. Одеты они были в коричневую форму, каждая валькирия имела при себе короткий меч и лук. У каждой на кисти правой руки был знак: вытатуированный обоюдоострый меч.

Справа за трибуной, там, где на площадь выходила главная улица Нового Города, названная еще до Войны в честь академика-антисоветчика Сахарова, стоял плод совместных усилий десятков инженеров-конструкторов и нескольких сотен рабочих рук — новый, уже четвертый, боевой сухопутный корабль «Сварог». Парусник стоял вполоборота к трибуне и выглядел очень эффектно, несмотря даже на убранные паруса. Отдельно, возле корабля стояла его будущая команда во главе с бывшим лейтенантом, теперь капитаном Яросветом. Команда состояла из лучших, отобранных командованием Рэйха и подготовленных для службы на боевом корабле бойцов и специалистов Инженерно-технического департамента Рейха. (Подбирая людей в команду, полковник Колояр, командир «Молнии», учел пожелания Яросвета и несколько человек из бывшего подразделения капитана перевели на «Сварог».)

За отрядами на площади стояли горожане в разных одеждах, среди которых преобладали серый, коричневый, черный и темно-синий цвета. Это были специалисты производств, инженеры, разночинцы и домохозяйки с детьми. На площади стоял шум. Люди разговаривали между собой, обсуждали последние новости, дети играли.

На башне здания Рейхстага прогудел колокол. Звук разлился над площадью, и толпа притихла. Стоявшие в первых рядах увидели, как из Рейхстага в сопровождении двоих телохранителей вышел невысокий узкоплечий человек неопределенного возраста с несколько крупной головой на тонкой короткой шее, одетый в такую же серую форму, как и у бойцов «Молнии». Окинув взглядом толпу, человек поднял правую руку в приветствии и, коротко помахав ладонью, направился к трибуне. Площадь взорвалась приветственными криками толпы, размахивавшей флагами со свастиками и портретами своего Фюрера.

Человек поднялся на трибуну, скромно улыбаясь и маша рукой кому-то из народа. Когда он подошел к микрофону и приготовился говорить, над площадью воцарилась такая тишина, что в дальнем ее конце можно было услышать слабое потрескивание из четырех стоявших вокруг сцены с трибуной колонок. Фюрер заговорил:

— Славяне, русичи, новые арии! — Фюрер сделал паузу, обводя внимательным взглядом своих подданных. — В этот день мы собрались здесь для того, чтобы отпраздновать величие нашего Рейха.

Двадцать лет назад, в этот город, полный анархии и беззакония, дикости и безнадежности, пришли мы, истинные славяне, и утвердили на этой земле наш славяно-арийский Рейх. Спустя десять лет новые варяги-россы, подобно своим нордическим предкам, подняли свои паруса и двинулись в опустевшие после безумия полувековой давности Дикие земли, чтобы утвердить в них власть ариев, ведающих, что есть благо…

Тот первый корабль, «Степан Бандера», был назван в честь великого человека, героя, мужественно боровшегося против красной заразы коммунизма на земле Украины, земле древней Руси! Второй корабль, названный именем еще одного великого человека, отважившегося выступить против жида Сталина и его антирусского войска, «Генерал Власов», гордо поднял свои паруса спустя еще два года. Но это были первые соколы… Наш славный Рейх не стоит на месте. Пять лет назад, из цехов нашего машинного завода вышел настоящий гигант, сухопутный крейсер «Адольф Гитлер» — гордость инженерной и военной мысли Рейха, носящий имя великого Адольфа, несшего свободу и благоденствие русским людям, но подло убитого жидами и предателями…

И вот теперь на просторы Диких земель… славяно-арийских земель выходит новое техническое чудо — корабль, по своим качествам превосходящий своих предшественников — «Сварог»!

Фюрер поднял руки вверх, и над площадью взорвался исступленный вопль толпы. Казалось, от этого крика задрожала сама земля. Фюрер опустил руки, и вопль моментально затих, как будто кто-то щелкнул электрическим выключателем.

— Это особенный корабль, — продолжал Фюрер. — Противостоять ему не сможет никто из тех дикарей, что обитают сегодня в Диких землях. И потому мы решили, что и команда на этом корабле должна быть особенная… Мы выбрали для этого лучших из бойцов нашей славной «Молнии», лучших солдат с наших славных боевых кораблей, лучших инженеров, прошедших боевую подготовку в «Молнии», и объединили их в команду. Уже совсем скоро, молодой сокол Нового Славянского Рейха отправится в свой первый полет в Дикие земли, чтобы выполнить свою первую миссию… очень важную миссию. А сегодня в Новом Городе праздник!

Фюрер снова воздел короткие руки, и снова рев пяти тысяч глоток стал слышен в самых отдаленных районах города-призрака.

Вечером того же дня, Рейхстаг, кабинет Фюрера

— Проходите, капитан, — узкоплечий человек в серой форме, чем-то неуловимо похожий на одного из последних правителей давно не существовавшей Российской Федерации, прохаживался по уютному кабинету вдоль завешанного тяжелыми шторами широкого окна.

Яросвет впервые находился в этом кабинете и не ожидал, что его обстановка будет такой по-домашнему уютной. На полу кабинета лежал бордового цвета ковер, под потолком висели три абажура, внутри которых горели электрические лампы. Вдоль стен стояли шкафы с книгами, среди которых Яросвет заметил названия: «Моя борьба», «Удар русских богов», «Славяно-Арийские Веды» и другие, ранее не встречавшиеся ему названия. В глубине просторного помещения стоял массивный дубовый стол, а перед ним — стол попроще, за которым расположились двое: командир Яросвета — полковник Колояр и человек, которого Яросвет видел впервые.

Это был старец, — не «старик», а именно «старец». Внешность старца напоминала изображения, виденные Яросветом в старинных ведических книгах: длинная белая как снег борода, такие же длинные волосы, высокий морщинистый лоб, внимательный колючий взгляд уже выцветших, но поразительно живых глаз. На голове у старца такая же, как и на древних изображениях, тонкая повязка, украшенная вышитыми на ней рунами и свастиками, перечеркивающая лоб и удерживающая спускавшиеся на плечи седые волосы. Одет старец был в белую рубаху-косоворотку, ворот которой тоже украшали руны и свастики.

— Прошу, садитесь, капитан! — сказал Фюрер, коротко взглянув на Яросвета, продолжая с сосредоточенным видом расхаживать по кабинету.

Яросвет подчинился и сел на крайний стул.

Фюрер некоторое время еще расхаживал по кабинету от окна к стене напротив и обратно, потом наконец остановился во главе стола, внимательно посмотрел на Яросвета и произнес:

— Вы знаете, капитан, для чего вас пригласили сюда?

Яросвет попытался встать, прежде чем ответить, но Фюрер сделал знак рукой, чтобы он сидел, тогда Яросвет ответил с места:

— Мой Фюрер, я думаю, это связано с будущей экспедицией «Сварога» в Дикие земли.

— Совершенно верно, Дмитрий! — вождь назвал Яросвета именем, которым его никто не называл уже много лет. — Мы намерены поручить вам важное и ответственное задание, от выполнения которого будет зависеть будущее Рейха. — Он обошел стол, оперся руками о спинку незанятого стула напротив Яросвета и посмотрел ему прямо в глаза. — Приходилось ли вам, — продолжил Фюрер, — слышать о таких существовавших до Войны военных системах, как «Казбек» и «Периметр»?

— Не много, мой Фюрер, — ответил Яросвет. — Только то, что при помощи первой Глава Государства мог управлять одновременно всеми стратегическими ядерными силами России: РВСН, ВМФ и Стратегической авиацией, а вторая была полностью автоматическая. Она должна была сработать в случае смерти Президента и Министра обороны, а также лиц могущих их замещать.

— Система сработала, Дмитрий, — сказал Фюрер. — Если бы не она, те, кто напали на Россию пятьдесят восемь лет назад, сейчас были бы здесь хозяевами…

Фюрер молчал некоторое время, и собравшиеся в кабинете тактично ждали. Наконец он снова заговорил:

— Ваша задача, Дмитрий, имеет отношение к Объекту, принадлежавшему некогда РВСН… Очень, — Фюрер пристально посмотрел в глаза Яросвету, — очень важному для Рейха Объекту! Все, что требуется, до вас доведет полковник Колояр. Но также вам понадобятся консультации человека, хорошо знакомого с Объектом и знающего, как на Объект попасть… — Фюрер перевел взгляд на сидевшего через стул слева от Яросвета старца. Все это время старец сидел молча и смотрел прямо перед собой. — Познакомьтесь, Дмитрий. Волхв Белогор…

— Можно и просто — Андрей Владимирович, — произнес старец совсем не старческим голосом и, повернувшись к капитану, протянул ему сухую старческую ладонь.

Яросвет почтительно пожал руку. Рука у старца оказалась крепкая как железо.

ГЛАВА 3. УГРОЗА С СЕВЕРА

23 мая 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Екатеринодар, база искателей, вечер

От когда-то пятнадцатиподъездного девятиэтажного дома (такие раньше называли «китайская стена») осталось всего четыре подъезда. Причем один подъезд был теперь пятиэтажным, и входить в него не было желания даже у самых отчаянных искателей. База искателей располагалась в четырехкомнатной квартире на девятом этаже уцелевшей части здания. Здесь было тепло, сухо и даже уютно. Искатели из посёлка Свободного останавливались здесь по причине удобного расположения здания: здание доминировало над окружавшей его застройкой.

Квартира была обустроена для скрытного, удобного и безопасного проживания. Светомаскировка, отопление, удобства, даже сигнализация — все было в наличии. В окнах целые стеклопакеты с жалюзи, печная труба сквозь дыру в потолке выведена на технический этаж, откуда дым расходился по множеству вентиляционных окошек. Дождевая вода с крыши собиралась в специальную емкость на техническом этаже и по пластиковому шлангу подавалась в ванную комнату, где можно было принять настоящий душ. Усовершенствован был и туалет: трудолюбивые товарищи демонтировали унитаз и пробили в полу дыру в квартиру ниже, над дыркой возвели постамент из кирпичей и водрузили сверху традиционное в былые времена пластмассовое кольцо с откидывающейся крышкой. На входе стояла металлическая дверь, надежная и древняя, сваренная кустарным способом лет за тридцать до Войны; в двери установлен тяжелый гаражный замок и прорезано специальное квадратное окошко с задвижкой для стрельбы с колена. Год назад, стараниями Ивана Кувалды, командира свободненского отряда искателей, и его пасынка Виктора, на базе появилась сигнализация. Искатели протянули «сигналки» из лески через шахту лифта прямо в квартиру и теперь, когда в здании или его окрестностях шарились упыри, на специально оборудованном на наблюдательном посту пульте бренчали звоночки и подрагивали флажки.

На фишке дежурил Ящер, — на вид щуплый мужичок с обожженным наполовину лицом, на котором был только один глаз, всегда внимательный и колкий. Он стоял у окна и смотрел вдаль на красневшие в лучах заката редкие руины, оставшиеся после чудовищных размеров волны, пронесшейся здесь в направлении города пятьдесят восемь лет назад.

В любую минуту могли появиться их товарищи, которых нужно было встретить, обеспечив, если понадобится, необходимое прикрытие, — мало ли какая тварь сейчас прячется там, внизу… За стенкой, на кухне, кашеварил Коля — одногодка Витька, парень крепкий, с лицом, о котором можно было сказать: «не обезображено интеллектом». Но это была лишь видимость, — Коля, помимо того, что был начитан, еще и стихи писал (о чем мало кто знал, так как парень стеснялся этого своего занятия). Зато всякий в Свободном знал, что Николай может запросто вырубить с одного удара любого (ну, кроме, разве что, Кувалды). В комнате, занятой под кладовку, спали Олег — взрослый мужик, ровесник Кувалды, чья очередь дежурить была через час, и снайпер Вася по кличке Стрелок — обладатель единственной во всем Содружестве СВУ-АС — снайперской винтовки укороченной автоматической с сошками калибра 7,62 миллиметра. В бывшей гостиной на старом диване расположились Кувалда и Витёк. Кувалда, нависая могучим торсом над придвинутым к дивану журнальным столиком, сосредоточенно чистил разобранный и аккуратно разложенный на промасленной тряпке АКС-74. Витёк свой уже привел в порядок и теперь листал найденную вчера в старом доме, в котором искатели останавливались на ночлег, книжку — фантастический роман Сергея Снегова «Люди как боги».

Вчера, по пути в Екатеринодар, который в Содружестве было принято называть Краснодаром и никак не иначе, их отряд нарвался на выродков. Шайка из девяти человек атаковала отряд в одном из мертвых поселков, действуя на удивление слаженно. Кувалда даже предположил, что некоторые из выродков когда-то давно были кем-то вроде искателей, пока не скурвились. Среди выродков было всего две бабы, весьма уродливые, и один пидор, по-видимому компенсировавший половой дисбаланс в шайке. С шайкой пришлось повозиться. Никто из отряда не пострадал (разве что Колю одна сука страшная за ногу укусила, несильно) но на то, чтобы перебить шайку, ушло время. Почти пять часов Кувалда с товарищами гоняли выродков по поселку, пока не истребили всех до последнего. Поэтому заночевать пришлось там же, в поселке, где обитала шайка. Так график движения отряда оказался скорректирован обстоятельствами, и на место встречи они пришли позже запланированного времени.

Причина сбора была весьма необычная. Серёга Хмурый, искатель из Свободного, ходивший за каким-то делом в район Тихорецка вместе с махновцами, утром 21-го числа прилетел к Кувалде, весь в мыле, на своем «коне педальном» (так искатели обычно называли свои велосипеды, на которых перемещались по Пустоши) и сообщил тому о замеченном им на трассе М-29 отряде, состоявшем сплошь из лысых мужиков в одинаковой серой одежде.

За лысыми установили наблюдение. Выяснилось, что лысые эти идут откуда-то из-под Ростова-на-Дону или даже дальше, и путь они держат не куда-нибудь, а в Краснодар. Но не интерес пришельцев к Краснодару, и даже не то, что эти лысые все одинаковые, как братья-близнецы (то, что это подразделение, слаженное по типу армейского, было понятно сразу), а их средство и способ передвижения привлек интерес искателей. Передвигались те на… паруснике. Сухопутном.

Это было нечто среднее между трамваем и парусным кораблем. Стоявшее на широко расставленных в разные стороны авиационных шасси, по четыре с каждой стороны, «судно» передвигалось под самыми настоящими парусами! На носу «корабля» был установлен устрашающих размеров пулемет на станке, который один из махновцев опознал как «Утёс» калибра 12,7 миллиметра. Количество лысых разведчики определили как «не меньше тридцати рыл». Вооружены эти подозрительные гости были «автоматами, арбалетами, мечами и хрен знает чем еще».

Заметили их махновцы еще 18-го числа днем. Двигались они в направлении Кропоткина и, если бы не вставший тогда на несколько дней штиль, числа 21-22-го лысые могли бы быть уже в Краснодаре. Наблюдателям штиль оказался очень на руку.

На Сходе в Свободном решили послать товарищей в Октябрьский, Красный хутор и в Вольный. Махновцы уже были в курсе дела и обещали поставить в известность соседей. То, что эти лысые приедут со стороны Усть-Лаби́нска, было ясно как божий день, и потому под наблюдение решили взять именно это направление.

Собственные базы в Краснодаре имели не все поселения, потому некоторые помещения использовались совместно, — в этой квартире, помимо свободненских, останавливались еще и махновцы (искатели из деревни Махновки), реже — товарищи из Октябрьского. Оставленное в кладовке барахло никто не трогал, — это закон. После себя обычно оставляли что-нибудь из еды: сало, крупу, сухари, — это традиция.

Дом стоял на заросшем кустарником и утыканном еще прошлогодними колючками пустыре, бывшем когда-то пригородным поселком. После того как Краснодарское море — огромнейшее искусственное водохранилище — вышло из берегов, а точнее было выпущено из берегов при помощи одной из четырех ударивших по Краснодару боеголовок, поселок превратился сначала в болото, а после в пустырь. Основная масса воды ушла расширяющимся клином на юг, лишь подтопив при этом Па́шковский, но встретившиеся здесь две взрывные волны (одна пришла со стороны аэропорта, другая со стороны разрушенной дамбы) превратили поселок в сплошной пустырь с разбросанными по нему холмами из обломков зданий разной величины. От устоявших тогда при двойном ударе многоэтажек остались лишь редкие руины в один-два этажа высотой, две кирпичные пятиэтажки и этот вот девятиэтажный уродец, который даже спустя почти шестьдесят лет не собирался падать.

Дочитав главу, Витёк отложил книжку и, посмотрев на Кувалду, спросил:

— Как думаешь, дядь Вань, нахрена лысые сюда едут?

— А хрен его знает… — пожал плечами Кувалда. — Мы здесь чтобы узнать это наверняка. Хули гадать? — Кувалда начал собирать автомат.

— Ну, анализ типа… — сказал Витёк.

— Анализ… — усмехнулся Кувалда, пристраивая затворную раму на место.

Искатель помолчал, собираясь с мыслями.

— Ну вот смотри, — произнес он, подумав. — Воинское подразделение, одетое в форму, это фактор номер раз. Вооружение — автоматы и пулеметы у всех… тридцать, а то и сорок стволов, не меньше… это фактор номер два. Техника эта ихняя… Покажи мне колхоз, который подобную штуку, какую Хмурый описывает, сделать может! У нас в Содружестве таких нет. Хотя мы, Витя, лаптями щи не хлебаем. Это, значит, фактор номер три… — Кувалда накрутил на ствол дульный тормоз, потом отвел затворную раму, придирчиво заглянул в коробку. Отпустил. Клац. По привычке отвел ствол в сторону окна, нажал на спуск. Щелк. — Значится, что мы имеем? — продолжил анализировать Кувалда. — Крупное поселение, с развитыми производственными мощностя́ми, с инженерáми, конструкторáми, с армией, заинтересовалось чем-то, что есть здесь, у нас, на Кубани, на нашей земле. Что это может быть такое интересное? Довоенная техника? Возможно. Но какая техника? Строительная? Не думаю, что кто-то станет тащить за сотни километров какой-нибудь кран или бульдозер. Самолёт? Нахер кому сегодня нужен самолёт!.. Да и, опять же, можно всё найти рядом, а не переться за сотни километров. Что ещё? Станки с какого-нибудь завода уникального? Это да. Могут понадобиться. И за ними можно и за тысячу километров сгонять. Но вот только не было здесь до Войны уникальных производств, Витя. Не было. Все уникальные производства попилили и продали еще в девяностые. Оружие они ищут, Витя.

— Хм… в Краснодаре-то? — с сомнением посмотрел на Кувалду Витёк.

— Сам Краснодар им может и без надобности. Может им поблизости надо?

— Но ведь тут нихрена нет, — возразил Витёк. — Были бы тут военные склады, мы бы их давно нашли и вынесли… Даже не мы, а еще первые искатели…

— А вот это мы скоро и узнаем, Витя, — произнес Кувалда.

Пока они анализировали, по квартире распространился ароматный запах пшенки с мясом. Запах усилился, когда в комнате появился сам кашевар.

— Товарищи аналитики! — обратился кашевар с порога к Кувалде и Витьку. Ему на кухне были слышны анализирования командира. — Товарищ Ящер! — добавил он, обращаясь к дежурному, не проронившему за время разговора Кувалды с Витьком ни слова. — Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста!

— Ну что, пошли, пожуем! — Кувалда встал с дивана и направился на кухню. Выйдя в прихожку, постучал увесистым кулаком в дверь, из-за которой раздавался размеренный храп. — Эй, пожарные! Подъем! А-то мясо всё сожрем, вам не достанется!

Там же, тремя часами позже

Заступивший час назад Олег сидел на стуле у окна и смотрел в ночь. Луна освещала своим бледным светом Пустошь с торчавшими метрах в трехстах впереди «близнецами» пятиэтажками. Условный знак — три коротких, одна длинная вспышка фонаря — со стороны «близнецов» Олег заметил сразу.

— Эй, командир! — позвал он.

Дверь спальной комнаты открылась через несколько секунд.

— Что там? Идут? — спросил Кувалда.

— Да, маякнули как положено.

— Витя, Коля! — Кувалда обернулся назад, где дрыхли эти двое. — Собирайтесь! Пойдем махновцев встречать.

Спустя десять минут трое стояли у входа в подъезд. Двери у подъезда не было, — она была вырвана «с мясом» еще полвека назад. Уровень земли поднимался до окон первого этажа, и проход в подъезд издалека был незаметен. Только подойдя к дому можно было увидеть прокопанный к входу спуск. Можно было залезть и через окна квартир, но для этого нужно было корячиться, так как внутри глины, ила и всякого хлама было местами под потолок.

Снаружи было тихо. Только где-то далеко в городе лаяли дикие собаки. Иван коротко свистнул, и ему ответили условным свистом. Через пару секунд послышался окрик:

— Кувалда, ты что ли?

— Я! — ответил Кувалда. — Длинный, ты?!

— Я! — Из-за ближнего бугра, бывшего раньше какой-то постройкой вроде электроподстанции, стали появляться человеческие фигуры, — всего восемь человек.

— Колёса в «близнецах» спрятали? — спросил Кувалда подошедших.

— Да. Там оставили, — ответил Длинный.

Искатели обменялись рукопожатиями. Последним из тени вышел Серёга Хмурый и тоже пожал товарищам руки.

Высокий, масластый мужик, тридцати пяти лет, Леха Длинный, — старший группы искателей из Махновки имел вид взъерошенный.

— В Старокóрсунской эти лысые со своей херовиной стоят, — ответил Длинный на незаданный вопрос. — Завтра прямо сюда выйдут. Если бы ветер не затих, уже бы здесь были. Мы за ними с Васюринской шли…

— Не заметили вас?

— Если бы заметили, — сказал Длинный, — хрен бы мы до вас целыми дошли. На них там местные упырьки рыпнулись, так лысые их всех нахер постреляли. Мы конечно не упырьки, не выродки какие, можем и в обратку дать нехило, но нас восемь, а их там целый вагон… на колесах.

— Зачастили что-то выродки… — Кувалда переглянулся с Витьком и Кольком.

— Что, тоже заметили? — поинтересовался Длинный.

— Угу, — качнул тяжелой головой Кувалда. — И откуда только эта мразь берется?..

Длинный почесал колючий подбородок, посмотрел на товарищей, пожал плечами.

— Я ребят в Красный хутор послал, — сказал Длинный. — Они скоро сюда должны подтянуться. Да и Молотов тоже, вроде как сюда собирался. Отряд собрал, пулемет достал… Короче, целая «Красная Армия»! — Длинный широко улыбнулся, продемонстрировав прореженный кем-то пару лет назад в двух местах штакетник довольно крепких, как у лошади, зубов. (Сам Длинный на вопросы о том, кто его так отделал, предпочитал отмалчиваться, но слухи ходили разные. По одной из версий, в роли «стоматолога» выступил муж одной из многочисленных подруг Длинного, к которой тот захаживал в Октябрьский; по другой — Длинному перепало от выродков). — Так что, — продолжал Длинный, — этой ночью народу еще прибудет. Нужно будет размещать…

— Разместим, — сказал Кувалда. — Ладно, идемте наверх… там каши целый котел.

Ранее тем же днем, Кубанская область, станица Староко́рсунская

Дул попутный ветер, наполняя паруса «Сварога», разгонявшегося местами до тридцати километров в час, — приличная скорость для разбитой, многократно размороженной, заросшей в щелях кустами и травой по пояс дороги. Шасси, когда-то давно предназначавшиеся для огромной железной птицы, а теперь несущие на себе многотонный сухопутный корабль, подминали дорогу километр за километром.

Обочины и кюветы, местами, заросли лесом. Местами в кюветах валялись скинутые прошедшей по дороге когда-то давно бронетехникой догнивавшие легковушки. Но иногда приходилось притормаживать парусник, чтобы аккуратно объехать замершие на дороге скелеты фур и автобусов.

Несмотря на свои размеры (шестнадцать метров в длину, и вынесенные на два метра в сторону от корпуса шасси), «Сварог» мог совершать достаточно сложные маневры. Передние и задние колеса парусника поворачивались синхронно (если передние выворачивали вправо, то задние — влево, и наоборот), что позволяло «Сварогу» разворачиваться практически на месте. Кроме того, при необходимости корабль мог двигаться боком и по диагонали (в таком случае все четыре колесные пары выворачивались в одну сторону). Корпус корабля возвышался на полтора метра над землей, что не только повышало его проходимость, но должно было служить препятствием при попытке взятия корабля штурмом. «Сварог» имел две выдвигавшиеся на высоту до восьми метров телескопические мачты, которые при необходимости (например, при проезде под мостом или путепрово́дом) убирались полностью в корпус. Во избежание несчастных случаев, на верхней палубе корабля — на крыше бывшего трамвая — имелись специальные перила, а в стороны от перил расходились трехметровые трубы с натянутой между ними прочной сетью из толстой веревки, которую использовали как для дополнительной страховки, так и для перевозки различных легких грузов.

«Сварог» был рассчитан на длительные походы по равнинной местности. Внутри его корпуса, переделанного из обычного городского трамвая, располагались: кабина управления, радиоузел, казарма-каюта на двадцать пять мест, кухня и склад с арсеналом. Склад занимал треть всего пространства кузова в хвостовой части «Сварога». В этом помещении хранили оружие и боеприпасы, а также двухнедельный запас продовольствия. Запас пресной воды (тоже на две недели) хранился снаружи в закрепленных по бортам баках. Примерно четверть помещения склада занимали частично разобранные и упакованные в деревянные короба пять железнодорожных тележек-дрезин с ручным приводом на мощных редукторах грузоподъемностью до тонны.

Управляли кораблем посменно штурман и рулевые из защищенной бронестеклами кабины, посредством руля, рычагов и педалей, отдавая команды по переговорным трубам дежурившим на верхней палубе помощникам, которые следили за парусами и командовали ответственными за паруса бойцами. И рулевые, и их помощники специально отбирались командованием ВС НСР из сотрудников Инженерно-технического департамента Рейха и в течение года готовились для спецопераций, — это были не просто широкопрофильные технари, но и хорошо подготовленные бойцы. Но были в числе команды «Сварога» и специалисты другого профиля, далекие от инженерии — штурмовики, истребители, чья наука заключалась в умении убивать врага. И сам «Сварог» предназначался именно для этого.

По нынешним временам «Сварог» был настоящей неприступной крепостью: подвижной, маневренной, быстрой и разрушительной. На борту «Сварога» имелось два станковых пулемета НСВ «Утёс», которыми при желании можно было косить молодые деревья, и АГС-17 (автоматический гранатомет станковый) «Пламя» — штука, которую и применять-то пока было не на ком. Всего на двадцать пять человек экипажа приходилось тридцать пять единиц стрелкового оружия (РПК-74, АК-74, АКС-74У, СВД, пистолеты ТТ и ПММ) и полторы сотни ручных гранат Ф-1 и РГД-5. Кроме того, каждый из бойцов имел арбалет — оружие, используемое подразделениями Рейха в большинстве операций — и короткий меч.

Предстоявшая операция имела особый статус, и потому в экипаж «Сварога» были назначены лучшие из бойцов Рейха, и вооружены они были по первому разряду, и дефицитными боеприпасами обеспечены. И если обычно использование огнестрела было допустимо как исключение из правила, лишь в случаях, когда того жестко требовали обстоятельства, то теперь его применение было обязательным в любом случае. Эта игра стоила свеч.

Полтора месяца назад повышенный в звании до капитана и назначенный командиром нового, уже четвертого в Рейхе парусника, Яросвет стоял на верхней палубе, опершись руками о перила, и смотрел вдаль. Рядом с командиром стоял его первый помощник и штурман Ведагор, назначенный на «Сварог» специально в помощь Яросвету, пока еще не имевшему необходимого опыта в управлении подобной техникой. Штурман, всегда имевший при себе полевой бинокль, рассматривал в него горизонт.

Ведагор был опытным специалистом своего дела. Он начинал ходить под парусами еще десять лет назад на первом паруснике Рейха «Степан Бандера». Ведагор не имел офицерского звания, но, будучи всего лишь штабс-сержантом, пользовался в Рейхе немалым авторитетом и был лично знаком с Фюрером. На черепе штурмана были вытатуированы целых три молнии «SSS» — знак, говоривший об особом положении его обладателя.

На горизонте слева виднелись очертания какого-то населенного пункта. Капитан посмотрел на прижатую магнитами к металлическому столику карту Кубанской области.

«Так, что тут у нас… Староко́рсунская… К вечеру будем уже в Екатеринодаре».

— Ну, что там? — капитан обратился к штурману.

— Вижу пару ублюдков, командир. Шныряют по развалинам.

— Лейтенант! — Яросвет окрикнул сидевшего на ящике на корме Первослава.

— Капитан! — став по стойке «смирно», ответил Первослав.

— Давай бойцов на левый борт! Кто сунется — ты знаешь, что делать.

— Есть! — Первослав открыл крышку люка в крыше-палубе и спустился вниз.

— Заметил, командир, чем дальше от наших земель, тем чаще эти попадаются? — Ведагор опустил бинокль.

— Это тоже наши земли, сержант. — Яросвету не нравилось панибратство штурмана. Тот хоть и был на пятнадцать лет старше и имел лишнюю молнию на черепе, все же оставался штабс-сержантом. Если Первослав и позволял себе один на один обращаться к нему на «ты», даже будучи еще капралом, а потом (совсем недолго) сержантом, так тот был боевым товарищем, с которым они не раз стояли спиной к спине. С Первославом Яросвет был знаком еще с того времени, когда сам был сержантом, а Владимир-Первослав — рядовым бойцом в его отделении. Впрочем, портить отношения со штурманом капитан не спешил. Тот был профи своего дела и на лидерство в отряде не претендовал. Напрямую Ведагору подчинялись только рулевые, их помощники и дежурная смена на парусах.

Минут через двадцать парусник приблизился к пункту, который уже давно не был населенным, если не считать кучки каннибалов, скрывавшихся среди руин.

Стрела, пущенная из ближайшей развалины, попала в бедро помощнику рулевого. Боец заскрипел зубами от боли завалился на палубу, матерясь. Яросвет и Ведагор автоматически повернули головы в сторону пострадавшего. Это и спасло штурмана от предназначавшейся его голове стрелы.

— Всем укрыться! — скомандовал Яросвет. — Ратибор, отставить! — приказал он бойцу, ставшему за станковый пулемет и уже приготовившемуся стрелять в сторону, откуда прилетела стрела. — Оказать помощь раненому!

— Чур!

— Я! — Из люка появилась лысая голова сержанта.

— Поднимай отделение и заводи отделение во фланг к ублюдкам.

— Есть!

— Ведагор!

— Я, командир!

— Останавливаемся.

— Есть! — Штурман нырнул в люк кабины, выслав наверх рулевого вместо раненого помощника. Тот принялся раздавать команды бойцам на мачтах и сам взялся крутить ручку лебедки, спуская один из парусов.

«Сварог» замедлил ход и уже метров через триста остановился, и из люка в днище, прикрываемые шасси, посыпались бойцы под предводительством сержанта Чурослава. В это время с левого борта уже трещали короткими очередями автоматчики, прикрывая выход отделения.

Вскоре Чурослав и еще семеро бойцов, укрываясь между обломками стен и остовами автомобилей, вошли в Староко́рсунскую.

Бывшая станица представляла собой большое заросшее бурьяном поле, с торчавшими то тут, то там одиночными полуразвалившимися стенами. Полвека назад ударившая в екатеринодарскую дамбу боеголовка вызвала настоящее цунами, слизавшее прибрежные станицы и аулы. Староко́рсунской тогда сильно досталось. Нанесенный волной слой ила поднял тогда уровень земли на метр-полтора, похоронив заживо не одну сотню людей. Теперь окна в редко торчавших из зарослей травы и какого-то чахлого кустарника кусках стен были на уровне земли.

Это оказалась группа отмороженных на всю голову не то дикарей, не то уже нелюдей. Дикари до последнего не замечали взявших их в полукольцо вооруженных людей в одинаковой форме. Парусник, стоявший в сотне метрах от засевших в развалинах ублюдков, приковал внимание дикарей не сколько своим диковинным видом, сколько ведущимся с него плотным огнем, в результате которого двое дикарей лишились мозгов и еще один корчился с ранением в живот. Отделение Чура подошло к дикарям вплотную. Теперь с парусника постреливали поверху, дабы не зацепить своих.

Впечатленные дырками в головах своих собратьев, ублюдки продолжали сидеть тихо, видимо надеясь на то, что страшная штуковина поедет дальше. Но штуковина не уезжала и с нее продолжали стрелять, а потом одновременно в телах пятерых укрывшихся за полуразрушенной стенкой дикарей появились непредусмотренные матушкой-природой отверстия.

Троих оставшихся в живых ублюдков — двух девок пригодного для «естественного употребления» возраста и хмыря-лучника на пинках погнали к паруснику. Уже через пятнадцать минут девки сидели в закрепленной снаружи, в задней части трамвая, клетке, озираясь по сторонам испуганными глазами, а хмырь был связан по рукам и ногам и подвешен на торчавшей впереди корабля трехметровой трубе.

— Чур! Давай, поговори по душам с этим… — Яросвет кивнул в сторону подвешенного за связанные руки дикаря. — Где Радомир?

Из одного из окон, открытого настежь, выглянул фельдшер — лысый мужик средних лет в звании ефрейтора.

— Я здесь, капитан!

— Как там раненый?

— С ним все хорошо, артерия не задета… Я швы наложил. Дежурить пока не сможет.

— Сходи, сук этих посмотри на предмет заразы всякой.

— Будет сделано, капитан! — бодро ответил фельдшер и скрылся в окне.

Хмырь поначалу был не очень разговорчив с сержантом, но когда тот ему сломал четыре ребра, выдал исчерпывающую информацию по обстановке в районе местонахождения «Сварога». Рассказал он и о поселениях к северу от Екатеринодара, и о людях, приходивших иногда из этих поселений, называвших себя «искателями», и о возможных местах обитания других дикарей, и еще массу полезных сведений. Выяснив у дикаря все относительно дороги на Екатеринодар, Чурослав доложился командиру, и получив от того указание пустить дикаря в расход, распорядился на его счет.

Вскоре ветер стал затихать, и Яросвет приказал, пока не установился штиль, отъехать на пару километров от бывшей станицы, в которой могли еще оставаться дикари. Пора было вставать на ночевку. А на ночевку лучше вставать в поле, где нет укрытий для врага, особенно если этот враг стреляет из лука. Да и команда, после заключения фельдшера о том, что дикарские девки незаразны и годны к естественному употреблению, пребывала в приподнятом настроении.

Екатеринодар, база искателей, ночь с 23 на 24 мая

Махновцы разместились на базе. В тесноте, как говорится, да не в обиде. А вот товарищам, пришедшим позже, пришлось располагаться в квартире напротив, — вшестером им в двухкомнатке было вполне удобно. В той квартире имелись старые кровати, но вот печки и прочих удобств не было, что, в общем-то, не беда, — в мае на юге ночи не такие уж и холодные. Последним подошел сводный отряд из пятнадцати вооруженных до зубов искателей под предводительством товарища Молотова. В составе молотовского отряда были люди сразу из нескольких входивших в Содружество поселений. Молотовцы расположились этажом ниже (не под базой, конечно же, где «выгребная яма», а в квартире напротив).

Витёк дежурил в угловой комнате, рядом, на разложенных там же на полу матрасах спали трое махновцев, на кухне дремал Коля, в кладовке давили массу ребята из Вольного. Ящер гонял чаи в квартире напротив, а в гостиной на базе расположились Кувалда, Олег, Длинный, Молотов, Хмурый и похожий на Калинина (который Всесоюзный староста) красный командир Дед Кондрат — самый старый из продолжавших ходить в Пустошь искателей Содружества и авторитетный человек в Красном хуторе. Деду Кондрату было уже шестьдесят пять, и звали его на самом деле Алексеем Геннадьевичем. По фамилии Кондратьев. Его единогласно и выбрали Председателем этого ночного собрания.

— Ну, что, товарищи красные анархисты… — начал Дед Кондрат. — Как всем здесь присутствующим уже известно, к нам едут гости… Гости необычные и весьма интересные. Полагаю, ни у кого нет иллюзий насчет их намерений? — Дед Кондрат окинул взглядом собравшихся. — Одна их телега с парусами уже говорит нам о том, что эти лысые ребята не из простой деревни к нам пожаловали. И цель у них должна быть серьезная… не просто покататься они сюда заехали. На собрании в Красном хуторе, отправляя нас сюда, решили, что за лысыми нужно установить наблюдение, чтобы выяснить, чего им тут надо… Полагаю, у вас в колхозах думают так же?

Искатели закивали, а Молотов, сооружавший папиросу при помощи специального приспособления, закончил процесс изготовления, смял зубами кончик мундштука из плотной бумаги и, прикурив от старинной, довоенной зажигалки, затянулся. Выпустив облако ароматного дыма, Молотов положил на столик папиросную машинку, кисет с табаком и упаковку папиросной бумаги «Zig-Zag». Сказал:

— Не стесняйтесь, товарищи… угощайтесь.

— Благодарствую! — сказал Кувалда. Он потянулся к табаку и принялся заворачивать папиросу. — В Свободном решили так же. Пока главная наша задача — разведка. — Свернув папиросу, Кувалда передал машинку Хмурому, сидевшему справа от него, прикурил, затянулся и выпустил облачко дыма. — Но быть может всякое… Поэтому, отцы-командиры, все мы тут и собрались… Но я о другом хочу сказать… Так сказать, поделиться аналитикой…

Кувалда с задумчивым видом затянулся папиросой.

— Ну? — Дед Кондрат выжидательно посмотрел на Кувалду.

— Вот смотрите, — начал Кувалда, — приехали эти лысые сюда явно издалека. Может из-под Ростова, может и со Ставрополья… То, что телеги такие не в простых колхозах делают, это ты, Кондрат, верно заметил. Если бы поблизости где-то была такая община, мы бы о ней знали. Так? Сложная техника требует серьезного обслуживания. Значит, люди там технически грамотные. То, что там у них дисциплина и порядок, это тоже понятно. Все это подтверждает высказанную мысль о том, что у лысых этих здесь какие-то важные дела. Что-то их здесь интересует. Чтобы выяснить чтó именно их интересует, мы здесь и собрались… — Кувалда сделал паузу, затянувшись папиросой и продолжил: — Я думаю, лысые приехали за оружием. И это не пара автоматов и не ящик гранат…

— Я тоже так думаю. Но ты разъясни, Иван, чего задумал то? — уточнил Дед Кондрат.

— Лысых нужно тихо вести до ихней цели, а потом валить. Если не сумеем довести, валить раньше… брать языков, выяснять… но лучше, все-таки, довести до конца и тогда — всех к ёбаной матери! — Кувалда сделал могучей рукой рубящий жест. — И вооружаться, готовиться… — Кувалда пристально посмотрел в глаза Деду Кондрату. — Я уверен, скоро сюда подтянутся их друзья…

Они просидели до трех часов. В начале четвертого начальный план действий был готов. До рассвета оставалось чуть-более полутора часов, и нужно было хоть немного поспать. Впереди был тяжелый день.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ ДНЕЙ СПУСТЯ

20 сентября 2019 года, бывшая Украина, Киев, улица Андрея Мельника, 6, утро

Наручные часы показывали 9:52: это означало, что прямо сейчас планета повернута к солнцу восточным полушарием, что солнце над уже бывшей Украиной прямо сейчас поднимается к зениту, часы не обманывали. За окном должно было быть светло. Но снаружи стояла ночь. Третью неделю. И падал снег. Черный снег.

На Киев не упало ни одной бомбы. Как и на Украину, насколько знал предатель Родины Андрей Беленко, сидевший в кресле у окна в холодной квартире, в которую его поселил ровно месяц назад куратор. И, тем не менее, государство Украина — вот же ирония истории! –уже сейчас, без всяких атомных бомб, можно было с уверенностью считать бывшим. По крайней мере то, что происходило сейчас на улицах Киева, ясно свидетельствовало о том.

Грабежи, убийства, поджоги, полное отсутствие каких-либо признаков порядка и законности. Полиция, армия, городские службы никак себя не проявляли. Городом в открытую правили банды вооруженных, преимущественно автоматическим оружием, людей в тулупах и военных бушлатах. Будучи сам — пусть теперь уже в прошлом — офицером, Беленко ясно видел, что большинство этих людей — вчерашние полицейские и военные. Банды были разношерстные. Одни — трезвые, другие — пьяные, третьи — с жовто-блакитными флагами, четвертые — с флагами ЕС, пятые — вообще со свастиками. Единовременно в городе действовали то ли четыре, то ли пять майданов, боевики которых то и дело выясняли меж собой, кто из них свидомее и незалежнее.

Первые две недели Беленко выходил в город и осторожно собирал информацию, избегая контактировать с группами людей численностью более двух. Он вооружился, сделал запасы еды, лекарств, патронов, теплой одежды и других полезных для выживания вещей, навроде туристических газовых обогревателей и сухого горючего. Нужно было переждать какое-то время, пока бушевавшая в городе гражданская война утихнет. А она непременно утихнет, в этом Беленко не сомневался. Замерзнет. Температура опускалась все ниже с каждым днем. Прошлой ночью было -15°.

Куратор забыл о нем уже через неделю. Пока было электричество и работал Интернет, он, куратор, писал Беленко в соцсетях и дважды приезжал, но потом пропал со связи. Последние два дня перед отключением электричества куратор перестал появлялся в Сети; телефон его сначала не отвечал, а потом и вовсе стал «вне зоны». О Беленко забыли.

Из Киева нужно было уходить. В сельскую местность. Но своевременно. Сейчас, пока снаружи все еще много голодных и злых людей, способных убить просто за недостаточно хорошее владение укрáинской мóвой, не говоря уже о владении честно награбленным Беленко добром из магазина «Мисливець-риболов-турист», а также съестными припасами в большом количестве, лучше сидеть тихо и не отсвечивать. А потом, позже, он найдет подходящую машину (желательно джип), погрузит в нее добытое имущество и отправится в какую-нибудь тихонькую деревеньку. Ядерная зима и ночь когда-нибудь закончатся, и на земле прожить будет можно.

Сидя в кресле у окна в холодной квартире, укрывшись несколькими одеялами, попивая горячий чай, предатель Родины Андрей Беленко строил планы на будущее. Он был намерен выжить в новом мире. Мире без России и Украины.

ГЛАВА 4. СТОЛКНОВЕНИЕ

24 мая 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Екатеринодар, развязка автодорог М-4 и Р-251, утро

Перед Войной рекламы было много. Очень много. Реклама была повсюду. Реклама занимала всякую свободную плоскость, на которую мог упасть взгляд потенциальной жертвы маркетологов — профессиональных лжецов и манипуляторов. Баннеры покрывали борта автобусов и трамваев, подвешивались на растяжках через улицы, здоровенные экраны крепились на стенах домов, объемные светящиеся логотипы устанавливались вдоль улиц, в скверах и на городских крышах. Некоторые рекламные щиты и экраны размерами не уступали многоэтажным домам, — такие устанавливали возле главных дорожных развязок крупных городов и на склонах гор. И вот один такой установили на северо-западной стороне дорожной развязки на въезде в Краснодар, и несколько лет жители Па́шковского района днем и ночью могли наблюдать огромный светящийся экран размером с пятиэтажный жилой дом. Экран этот стоял на трех массивных железобетонных опорах и во время порывов ветра раскачивался на полметра в каждую сторону, заставляя проезжавших внизу водителей усиленно давить на педаль газа. Когда в дамбу ударила 300-килотонная боевая часть американской ракеты Minuteman III, экран вместе с одной из опор сдуло ударной волной, еще одна опора сильно наклонилась, но рухнула только спустя несколько лет, а третья так и осталась стоять. И теперь стоит.

Кувалда, Вася Стрелок, Хмурый и Витёк третий час сидели на самом верху уцелевшей опоры. Внизу, под путепрово́дом дорожной развязки притаился посыльный, специально назначенный для связи сидевших на опоре с отрядом Молотова.

Отряд Молотова засел по другую сторону развязки в развалинах торгового центра, похожего со стороны на большую дохлую птицу. Ящер, Коля и Олег расположились в трехстах метрах западнее железобетонной башни-огрызка среди торчавших то тут, то там из земли стен, оставшихся от домов частного сектора. Место было удобно тем, что рядом имелся незаметный со стороны вход в подвал одного из стоявших там когда-то коттеджей. Человеку, не знавшему, где искать лаз, было бы нелегко найти дырку, заботливо обложенную затейливыми искателями кустами терна. А уже из того подвала имелся ход в подвал коттеджа напротив, через улицу, от которого теперь оставался лишь поросший бурьяном холмик с такой же как и в первом доме замаскированной норой лаза.

Дед Кондрат с красными и махновцами засели в районе развязки Уральской и Восточного обхода, сразу за стеклянным полем, что образовалось после надземного ядерного взрыва на месте аэропорта. Опасного для жизни радиационного фона на стеклянном поле давно уже не было, но растительность все еще не спешила там произрастать. «Нормальные люди, конечно, лишний раз лазить в том месте не стали бы», — говорил на ночном собрании Дед Кондрат, — «но ведь эти же неместные, и транспорту их дороги как-то не особо нужны… есть ровное поле — могут себе спокойно ехать. Кусты там какие — им не помеха. Идут лысые по карте, это всем понятно, и если им в центр города нужно, то заходить по Уральской — самое то. Имея на руках карту города, догадаться нетрудно. А есть ли на тех картах отметки, где были взрывы?.. То-то же!.. Да и если б имелись, что им с того? Ну, проедут по полю — ничего страшного в том нет, если быстро. В общем, на Уральскую вполне себе могут выйти наши гости дорогие…»

Все ждали.

— Что думаешь, Хмурый, сюда попрут или западнее возьмут? — обратился Кувалда к искателю, сидевшему в позе лотоса на покрышке от какой-то легковушки и рассматривавшему горизонт в полевой бинокль.

— Думаю, сюда, — ответил Хмурый. — Главное, чтобы Молотов там кипишь раньше времени не подня́л… — Хмурый осекся на полуслове и через несколько секунд добавил: — А вот и наши гости дорогие!.. Кажись как раз сюда и идут… Вась, глянь в свою трубу!

Вася Стрелок приложился к оптике СВУ.

— Вижу.

— Быстро идут? — спросил Васю Кувалда.

— Минут через двадцать будут здесь.

Хмурый молча передал командиру бинокль и тот принялся всматриваться вдаль.

В восьми километрах от развязки, то появляясь, то исчезая в неровностях рельефа, двигался самый настоящий парусник. То, что двигался он не по водной глади, а по суше, выглядело, мягко говоря, необычно. Рассмотреть пока можно было только землисто-серые паруса. Корпус трамвая был еле-еле различим.

— Ты смотри, хрень какая!.. — сказал Кувалда, когда парусник приблизился на пару километров.

Он выглянул с верхотуры, придерживаясь за торчавший из бетона кусок гнутого ржавого швеллера, и свистнул посыльного.

— Эй, Камрад! — (Так звали посыльного) — Едут гости дорогие. Давай к ребятам! Ждите сигнала!

Камрад кивнул и припустил в сторону развязки.

— Ну что, товарищи! — Кувалда посмотрел на искателей и его взгляд остановился на пасынке. — Давай, Витя, спускайся к ребятам, и далее по обстановке, как обговаривали. Хмурый, спустись, дверь запри. Сидим пока тихо. Не шумим. Нас здесь нет. Посмотрим, что здесь забыли эти «корсары»…

Тем временем в пятнадцати километрах от восточной окраины Екатеринодара

С раннего утра дул слабенький ветерок, и «Сварог» полз как черепаха, едва не останавливаясь на пологих подъемах. Капитан Яросвет сидел на палубе возле металлического столика, на котором была развернута и прижата магнитами карта. На карте был Екатеринодар.

«Где же его искать, этот проклятый дом? Поди найди сейчас его… А если прямо там шарахнуло?» — Яросвет отогнал тут же эту мысль. Окажись на самом деле все так — считай зря ехали. — «Ну, Андрей Владимирович, задал ты мне головоломку… Ну, хорошо, улицу я эту найду… таблички какие-то ведь должны были остаться… Ветер, зараза… Как потом до Новороссийска добираться?»

Яросвет почесал обросший трехдневной щетиной череп.

«Так. Еще раз, по порядку. Пункт первый: Екатеринодар. Сегодня, даже несмотря на слабый ветер, доползем. Пункт второй: улица эта… Если верить карте, не так далеко от нее заходим. Вот здесь», — он ткнул в карту пальцем. — «Потом сюда… Рядом с трамвайной остановкой… Только бы не ёбнуло там… Даже если и волна прошла, откопать можно. Несгораемый сейф должен был уцелеть. Откопаем. Правда, сколько это может занять времени — неизвестно. Будем осваивать археологию… Пункт третий: Новороссийск. Как туда добираться? На чем тащить груз, оружие, боеприпасы, провизию? Как быть с кораблем? Корабль оставлять нельзя, — это ослабит группу…»

Яросвет сжал кулаки.

«А ведь есть еще и пункты четвертый, и пятый…»

Чем ближе парусник приближался к Екатеринодару, тем мрачнее становился Яросвет.

В отличие от своего командира, команда «Сварога» пребывала с утра в хорошем расположении духа, — общение с любвеобильными дикарками команде пошло на пользу. Девки «трудились» всю ночь, и утром, вознагражденные за свои труды кое-какими съестными припасами, были отправлены на все четыре стороны, — с этим на корабле строго: никаких баб! Вчерашняя смерть соплеменников дикарок уже не волновала. Они были сыты, их не били, и еще и пожрать с собой дали.

«Так, что тут у нас? Короче было бы через Уральскую… Вот так…» — Яросвет мысленно провел линию на карте. — «Но там аэропорт. Мало ли, что там сейчас… Аэропорты бомбили в первую очередь. Если взрыв был наземным, то там должна быть такая воронка, к какой лучше не приближаться…»

— Ведагор! — обратился капитан к стоявшему поблизости штурману.

— Я, командир!

Штурман тут же подошел к столу.

— Что думаешь, стóит ли через аэропорт на Уральскую улицу выходить, или пойдем вдоль трассы? — Он ткнул тупой стороной карандаша в карту.

— Думаю, лучше по трассе, командир. В аэропорту могут возникнуть препятствия, там наверняка бомбили, — подтвердил штурман мысли капитана.

— Значит так и сделаем. Командуй. И смотри, чтобы на подходе к городу никого снова не подстрелили. Лейтенанта Первослава ко мне позови…

Ни капитан, ни его подчиненные даже не подозревали о том, что все время их пути за ними внимательно наблюдали и даже иногда подслушивали. Что время от времени снаружи кто-то прятался, стараясь не привлекать внимания обитателей металлического чудища, это, конечно, без сомнений, но на то, что их именно преследуют, ничто не указывало.

Человек в штанах и ботинках бойца НСР и куртке из волчьей шкуры неспешно крутил педали велосипеда, который, несмотря на свой шестидесятилетний возраст, выглядел почти как новый и служил своему наезднику верой и правдой уже третий месяц. Человек следовал все это время за кораблем потому, что на корабле находился его враг, а он старался не иметь врагов. Обычно, как только враги у него появлялись, он их убивал, но этот враг оказался большим исключением, этот был сильнее и опаснее любого из бывших его врагов.

Когда корабль останавливался на ночлег, человек в волчьей шкуре подходил ближе, наблюдал, слушал, собирал по крупицам информацию, и, надо заметить, насобирал много интересного.

Жил он охотой. Имея при себе редкое по настоящим временам оружие — довоенный лук для спортивной стрельбы, очень точный и мощный, благодаря которому с пропитанием у человека в волчьей шкуре не было проблем. Основной добычей были шакалы и дикие собаки, но бывало, что удавалось подстрелить и чего повкуснее… Впрочем, иной раз приходилось питаться и менее аппетитной живностью. А в самом начале своего пути человек в волчьей шкуре завалил Белку…

Екатеринодар, развязка автодорог М-4 и Р-251, середина дня

— Фигасе, луноход какой!.. — Стрелок с интересом рассматривал в оптику кативший уже мимо руин торгового центра «корабль». — Это где же такое делают?

— На заводе, Вася. На серьезном таком заводе, со станками и прочим специальным оборудованием. — Кувалда тоже рассматривал «корабль» в бинокль.

— Что, нравится? — усмехнулся Хмурый. — Это вы еще не видали, как эта штука в хороший ветер летает… Как хорошая лошадь! Только лошадь устает, а эта хуевина прет, пока ветер не кончится.

«Корабль» медленно двигался по кювету вдоль дороги, заставленной ржавыми автобусами, фурами и легковушками, к развязке. Справа возвышались развалины сити-молла, стоянка перед которым полвека назад превратилась в «кладбище» легковых автомобилей. Асфальта уже давно не было видно, и колеса гниющих машин местами почти полностью скрывались под слоем грунта. Торчавшие редко молодые деревья и высохшие метровые стебли прошлогодней травы дополняли «кладбищенский» пейзаж.

Совсем рядом, сразу за «кладбищем», в уцелевших местами стенах торгового центра Молотов сотоварищи тоже не без восхищения наблюдали за «проплывавшим» мимо «кораблем». Собравшиеся мужики все были опытные и повидавшие всякое, но никто ничего подобного раньше не встречал. Зрелище захватывало.

Наблюдателям с вышки уже были отчетливо видны детали. На крыше трамвая находились трое лысых людей, одетых в одинаковую серую форму. Один из них сидел за станковым пулеметом, прикрытый металлическим щитом, двое других по-видимому были заняты управлением транспортным средством — крутили какие-то ручки и лебедки.

— А этим двоим, я смотрю, во-он там, из люка над кабиной, еще один лысый команды отдает, — снайпер разглядывал в оптику приблизившийся трамвай.

— Вась, если тебе интересно как там у них поставлено все, то я, если что, почти сутки за этими лысыми наблюдал… — сказал Серёга.

— Дык просвети, Хмурый, чего молчишь то?

— Ну… — Хмурый поскреб пальцами колючий подбородок, — в общем, там у них есть молодой такой, рослый, его не видно сейчас, он у них главный, типа офицер. Есть второй офицер, помладше чином, помощник первого… Он всех гоняет по боевой части. Есть еще мужичок такой, с виду щуплый, лет под полтинник, тот вроде как помощник главного, гоняет тех, кто с парусами управляется, следит за технической частью… Это, похоже, его лысина из люка торчит… Есть еще несколько других начальников, поменьше… С дисциплиной там у них, как я уже говорил, всё строго. Никто без дела на крышу этого паровоза не вылезает, сидят все по норкам. Меняются раз в четыре часа. Строго! — Говоря это, Хмурый слегка постучал указательным пальцем по циферблату прапрадедовских «Командирских» на левой руке — предмету своей гордости. — Как стемнеет, становятся, выставляют охранение и тоже по часам дежурят. Ночью, когда я за ними присматривал, главный лысый сам ходил часовых проверять, а потом заместитель его, по боевой части который… имя у него еще такое… Православ какой-то…

— А что за имена у них такие… странные?

— Да они, Вань, вообще все странные, как ты уже, наверно, заметил. Имена у них, да, одни «светояры» да «ярославы» с «хреномирами»… «витязи», мля…

— В этом что-то есть… — задумчиво протянул Кувалда.

— Мне вот вспомнилось, — начал, обычно неразговорчивый Стрелок, — Сергеич, который Джон Сильвер, как-то рассказывал, раньше, ну еще до войны, были такие придурки, «долбославами» их называли. Или «долбоверами»?.. Так они наряжались во всякие тряпки, как в сказках про Иванушку-Дурачка, и по лесам вокруг костров хороводы водили…

— Да, Вась, точно! — заржал Серёга Хмурый. — Они еще хуи́ из бревен ставили на полянах и плясали потом вокруг них! Да, да! И имена у них такие… псевдославянские в ходу были. То есть, они от нормальных имен отказывались и назывались кем-то вроде Дурбослава или Херомира…

— Ну, хорош ржать, мужики! А то вас эти лысые скоро услышат! — урезонил товарищей Кувалда. — Смотрите вон, лучше… — Он кивнул в сторону «корабля», который стал тормозить.

«Корабль» остановился в сотне метров от начала подъема на уцелевший путепрово́д развязки. Тут же из двери сбоку на землю посыпались люди в одинаковой одежде и одинаково вооруженные. Уже можно было без всякого бинокля определить, что у каждого бойца был автомат Калашникова. Всего семь человек. По очереди прикрывая друг друга, лысые двинулись по правому кольцу похожей на цветок ромашки дорожной развязки, укрываясь за редкими остовами легковушек.

— На мост что ли заехать хотят? — Серёга Хмурый посмотрел на товарищей.

— Они осмотреться хотят. Мост — верхняя точка… — сказал Стрелок.

— Бля! Как бы они сюда не намылились! — Хмурый обеспокоенно взглянул на командира. — Если сюда начнут ломиться, а дверь закрыта, могут задаться целью открыть…

— Надо уходить, — сказал Кувалда. — Вася, готовь подарок гостям…

Поднявшись на мост, заместитель командира корабля по боевой части лейтенант Первослав стоял и смотрел на открывшийся сверху пейзаж. Граница затопления просматривалась даже спустя полвека. Кубань уже давно вернулась в свое прежнее русло. На месте «Краснодарского моря» теперь были сплошные болота, среди которых река выбрала себе удобный путь. Прорыв дамбы был в стороне от развязки, и потому здесь действия волны не были такими разрушительными как, скажем, уже в километре-двух к юго-западу от этого места. Было видно, что поток воды пёр расширяющимся клином, и чем дальше от места прорыва дамбы, тем бóльшую площадь накрывал. Теперь на месте смытой части города уже вовсю росли, как совсем молодые, так и полувековые деревья. Да и несколько зданий, переживших полвека назад удар стихии, до сих пор одиноко возвышались среди расширявшегося вдаль холмистого пустыря. Дальше же, за границей полосы сплошных разрушений, виднелся сам город. То, что город сильно пострадал от ударов, Первославу было видно уже отсюда. В двух местах просматривались последствия действия взрывной волны: словно могучий зверь-великан выгрыз зубами часть сплошного леса из зданий на горизонте. И чем ближе к эпицентрам взрывов, тем ниже к земле опускались каменные джунгли.

Возвышавшаяся рядом с дорожной развязкой круглая башня, с похожей на гнилой зуб верхушкой привлекла внимание лейтенанта еще когда они подъезжали к развязке. Капитан на нее также обратил внимание.

— Лютобор, Буеслав, Славомир! Осмотреть башню! — Лейтенант указал бойцам на опору. — Сержант Лютобор — старший.

Трое бойцов поспешно затруси́ли под склон в указанном направлении. Спустя пару минут, когда те добрались до башни, стоявшие на мосту услышали грохот, после чего внизу у опоры заклубилось облако пыли, а из облака выскочил очумевший сержант.

Идя к башне, Первослав догадывался, чтó увидит…

Проржавевшая стальная дверь была открыта настежь. На полу в трубе башни лежал Буеслав. Верхняя часть туловища бойца была частично завалена камнями, кусками бетона и расколотыми шлакоблоками, рядом валялась длинная спутанная синтетическая веревка и куски трухлявой фанеры. Буеслав был мертв, без сомнений.

Первослав покачал дверь, — петли не скрипели, были смазаны, — вошел внутрь. Осмотрелся. Вверх уходила защищенная страховочными кольцами металлическая лестница, ведущая к открытому люку в горизонтальном перекрытии на высоте примерно пятнадцати метров. По центру из перекрытия торчала скоба, с которой свисали куски проволоки и обрывок такой же веревки, что валялась внизу.

— Почему не подождали, когда дверь открыли? — сурово спросил Первослав стоявшего рядом сержанта. — А если растяжка?

— Так ведь подождали, лейтенант… Не сразу ведь…

— Сержант, что ты мне по ушам тут чешешь?!

Лютобор смотрел виновато.

— Вы двое, разбирайте завал и можете начинать копать могилу. Приступайте!

Первослав быстро взобрался по лестнице наверх, оказавшись на окруженной невысоким — в полметра — бетонным бортиком площадке, удобной для наблюдения и размещения снайпера.

«А дикари то здесь непростые…» — отметил про себя Первослав.

— Лютобор! — позвал он сержанта сверху, наклонившись через бортик.

— Лейтенант! — отозвался сержант.

— Отставить копать! Бегом на корабль! Чура с отделением сюда! Пусть прочешет окрестности. И снайперов сюда и на мост! Выполнять!

Витёк с Колей уже полчаса сидели в старом колодце, едва торчавшем на обочине в стороне от развязки в двухстах метрах от остановившегося «корабля». От глаз чужаков наблюдателей скрывал колючий кустарник, разросшийся по обеим сторонам дороги и на насыпи путепрово́да, со спины прикрывала гора ржавого металла и костей, бывшая когда-то рейсовым автобусом с пассажирами. Они по очереди рассматривали неприятеля в имевшуюся у Николая миниатюрную подзорную трубу, при этом Витёк делал записи наблюдения в своем блокноте. Всего отряд чужаков, по его подсчетам, был чуть более двадцати человек, что уже радовало, — двадцать — не тридцать! Но сразу видно: мужики серьезные, дальше некуда. Он особо отметил главаря, который был заметно моложе некоторых своих подчиненных, но те беспрекословно выполняли все его указания, и часто бегом.

Как того и следовало ожидать, высланная на разведку группа лысых направилась в сторону башни, где еще недавно сидели товарищи, и вскоре оттуда послышался характерный звук, сообщивший искателям о том, что кому-то из «гостей» сверху прилетело. Если «гость», конечно, был достаточно невнимателен.

«Значит, наши оттуда ушли, и сейчас с остальными…» — решил Витёк.

По начавшейся вскоре беготне они определили, что все-таки досталось кому-то по черепу.

Что там происходило у самой башни, сидевшим в люке видно не было (мешала дорожная насыпь), зато появление на ее верхушке человека с винтовкой с оптикой говорило о том, что дело могло принять нежелательный оборот, — место, где сидели Витёк с Николаем, отлично просматривалось и простреливалось с той точки.

Когда раздался хлопок, Витёк обернулся к Коле, собираясь сказать, чтобы тот спустился вниз и не отсвечивал своей трубой, но в этот момент тело товарища рвануло назад, и Витёк увидел застывший взгляд Николая. Не теряя ни секунды, он рывком втянул тело друга в колодец, как раз когда о крышку лежавшего рядом люка чиркнула пуля.

Он аккуратно усадил уже мертвого Колю на дно колодца, — ранение было несовместимо с жизнью: пуля вошла в левую щеку, оставив маленькое входное отверстие, но на выходе снесла парню половину черепа.

Нужно было уходить. В том, что с минуты на минуту здесь будут лысые, Витёк не сомневался. Но как? Из колодца только один выход!

Он взял автомат товарища, нацепил на ствол его походный рюкзак и выставил вверх из люка. Сверху раздался хлопок, и рюкзак прошила пуля, но тут же раздался еще один хлопок, с другой стороны, — Витёк даже не сомневался в том, чей это был выстрел!

Витёк на всякий случай выставил рюкзак из люка еще раз, но больше в него никто не стрелял. Тогда, закинув второй автомат за спину и взяв у мертвого товарища два полных магазина, он выскочил из люка и отпрыгнул в сторону искореженного автобуса. Кювет впереди весь зарос камышом и молодыми деревцами.

Пригнувшись, Витёк побежал по кювету вдоль трассы. Проклятые камыши выдавали его, расступаясь в разные стороны с шорохом. Глядя со стороны можно было подумать, что по камышам несется дикий кабан, вот только трое уже бежавших следом лысых, которых Витёк заметил, обернувшись, вряд ли приняли его за кабана.

Лысые не отставали. Добежав до лежавшего на боку контейнеровоза, парень решил, что пора принимать бой.

Укрывшись за углом ржавого контейнера, он собрался было открыть огонь, но раздался уже знакомый хлопок, и один из преследователей упал как подкошенный.

«Вася, дружище! Что бы я без тебя делал!» — мысленно поблагодарил Витёк снова прикрывшего его Стрелкá.

Тут же справа, со стороны развалин торгового центра раздалась пулеметная очередь, срезав еще одного из преследователей. Третьего лысого, по-видимому растерявшегося под перекрестный огнем искателей, Витёк снял сам, одним точным выстрелом в голову.

Нужно было срочно уходить. Бежать через дорогу к засевшим в частном секторе товарищам было нельзя. Так он не только рисковал попасть снова под обстрел, но и раскрывал противнику местонахождение пятерых искателей. Оставалось два варианта: уходить совсем или присоединиться к Молотову. Витёк выбрал второй вариант и рванул через камыши в сторону торгового центра.

Метров через двадцать камыши кончились, и начался молодой лесок из колючих акаций. У развязки уже вовсю стреляли. Со стороны торгового центра стучал ПКМ Молотова и не менее десятка «Калашей». Что происходило по другую сторону дороги, в районе башни, Витёк видеть не мог, но пальба не прекращалась, работала Васина СВУ. Было слышно по меньшей мере еще одну винтовку со стороны парусника. Но там скорее СВД стреляла. СВУ Стрелкá она потише.

Когда заговорил «Утёс», парня прошибло холодным пóтом, — Витёк впервые услышал этот пулемет и ему сразу стало ясно: от такой пушки за кучкой металлолома прятаться бесполезно.

Когда в дело вступил АГС-17, Витёк уже добежал до стоянки перед торговым центром. Цепочка взрывов накрыла уставленную ржавыми автомобилями стоянку. Витёк залег за небольшим холмиком. Следующая цепочка прошлась уже по развалинам центра, из-за стен которого повалил черный дым. Витькý приходилось кидать гранаты самому, но он впервые видел как кидает гранаты АГС. Про такое он только читал в старых журналах. Да и взрывались эти гранаты посильнее.

В это время за путепрово́дом уже стихла стрельба, и Витёк услышал приглушенный выстрел знакомой винтовки, после которого АГС замолк. Еще один хлопок, и замолчал «Утёс», после чего со стороны дороги вновь началась непрерывная стрельба.

Парень привстал, прикрываясь корпусом ржавой «Газели», и стал рассматривать парусник в трубу, которую взял у убитого товарища. На крыше трамвая никого не было. Огонь вели из трех закрытых стальными листами с бойницами окон. Стрелков было минимум по трое на каждую сторону, — точнее Витёк определить не мог, но долбили хорошо: грохот стоял такой, аж в ушах звенело. На станковом пулемете, на носу парусника, повис один из лысых, рядом валялись еще двое. — «Васина работа!» — решил он. Лысые вели огонь на две стороны: по торговому центру и по занявшим высоту дорожной развязки искателям, среди которых он насчитал троих, и с СВУ был не Вася Стрелок, которого Витёк перед тем мысленно благодарил, а его отчим — Кувалда.

«Корабль» лысых смотрел кабиной в сторону, где сидел Витёк, и для стрелявших из окон «корабля» он, Витёк, был в мертвой зоне. Решение пришло автоматически. Парень достал из рюкзака две гранаты и спрятал рюкзак вместе с автоматом Николая внутри ржавой «Газели», сменил магазин и короткими перебежками от одной машины к другой и от куста к кусту направился к «кораблю», надеясь, что товарищи из торгового центра его заметят и не примут за врага.

Из ТЦ (как и с развязки) Витькá заметили и стали активнее давить огнем лысых трамвайщиков. Не заметили его только лысые, и Витёк был этому обстоятельству рад.

Расстояние в сотню метров он преодолел за две минуты и, оказавшись рядом с «кораблем», столкнулся взглядом с сидевшим в траве за похожим на здоровенный бублик колесом лысым мужиком лет пятидесяти с аккуратной бородкой. Правую сторону гладко выбритой головы мужика украшала витиеватая татуировка в виде трех молний на фоне переплетающихся свастик. В руках мужик держал СВД. Ствол винтовки был направлен в сторону развязки и Витёк подумал тогда, что по вине именно этого лысого винтовка Стрелкá перешла к отчиму.

Мужик внимательно смотрел в глаза Витькý и медленно, как-бы нехотя, поворачивал ствол в его сторону. Витёк тоже как-то слишком медленно поднимал автомат. Их глаза встретились, и они молча смотрели друг на друга, продолжая наводить стволы. Парню показалось, что стрельба стихла, и вокруг стояла тишина, от которой слегка пищало в ушах. Лысый уже почти развернул ствол, когда Витёк как-бы очнулся: всё происходящее резко ускорилось, вернулись звуки стрельбы и запах сгоревшего пороха. Он резко довел ствол автомата на мужика и нажал на спуск, отсекая два патрона. Обе пули легли почти рядом, в область сердца противника, тот слегка дернулся, опустил взгляд вниз и с выражением недоумения на лице упал навзничь.

Витёк осмотрелся. Из четырех колес по правому борту два средних были спущены, слева пробито было только одно, заднее. Вагон возвышался над землей на высоте его груди. Парень присел и заглянул под кабину: в полу кабины имелся люк. Недолго думая, искатель забрался в этот люк. И вовремя! — в двух метрах от места, где перед тем стоял Витёк, из ближнего окна упала граната и через две секунды взорвалась, не причинив ему вреда. Чего нельзя сказать о транспорте, — пробитое в нескольких местах осколками левое переднее колесо жалобно шипело, испуская остатки воздуха.

В кабине было тесно. Сбоку слева имелось кресло, перед ним руль и какие-то рычаги. Вверху справа был люк на крышу трамвая, закрытый крышкой, за спиной Витька — железная дверь в салон вагона, за которой слышались выстрелы и крики. С момента взрыва гранаты прошло не более пяти секунд, когда дверь резко распахнулась и в проеме появилась рожа еще одного лысого. На этот раз Витёк среагировал моментально, выпустив в рожу короткую очередь, затем выхватил из кармана гранату, сорвал чеку и запустил ее в дверной проем… Внутри ухнуло, и через мгновение грохот выстрелов и крики командиров сменились истошными воплями раненых. Витёк достал вторую гранату и, выдернув кольцо, отправил вслед первой…

…Долбануло так, что у Витька загудело в ушах. Если бы на тот момент в кабине трамвая были целые стекла, он получил бы контузию. Как потом выяснилось, вторая граната угодила в открытый ящик с такими же «эфками», но, к счастью, рванули только четыре, а не весь ящик.

Действуя автоматически, Витёк сменил магазин и уселся на пол сбоку от двери, из которой торчали ноги убитого им лысого, направил ствол на дымящийся и стонущий проем и впал в оцепенение. В это время к вагону со всех сторон бежали его товарищи. Дело было сделано.

Когда со стороны развязки послышались выстрелы, Дед Кондрат сотоварищи отреагировали незамедлительно. Оседлав «коней педальных», отряд выдвинулся в направлении боя. Миновав аэропорт, отряд разделился. Длинный и еще шестеро махновцев двинулись в обход торгового центра, при этом велосипеды пришлось катить рядом, так как все пространство от аэропорта до торгового центра занимал молодой лесок. Со стороны аэропорта деревья были по большей части корявыми карликами, дальше в сторону ТЦ по леску тут и там были разбросаны заросшие камышом болотца, существенно замедлявшие продвижение искателей. Когда в бою лысыми был задействован гранатомет, Длинный приказал оставить велосипеды в зарослях какого-то колючего кустарника. Искатели перешли на бег.

Заходя безопасно с тыла в развалины торгового центра, махновцы вышли на прятавшегося там человека, одетого в куртку из волчьей шкуры. Штаны и обувь у него были как у лысых. Волк, а это был именно он, поздно заметил подошедших сзади и окруживших его искателей и не стал сопротивляться, правильно оценив свое положение, — семь смотревших в его сторону автоматных стволов были серьезным аргументом не в его пользу.

— Не рыпайся, — приказал Длинный. — И лук свой вот ему передай… — Длинный кивнул одному из искателей, тот подошел к Волку и забрал у него лук. — Ты еще кто такой? — задал резонный вопрос командир искателей.

Судя по одежде и оружию, человек был явно не из упырей, но и на одного из команды «корабля» похож не был, несмотря на штаны.

— Меня зовут Волк. Там, в трамвае этом, мои враги… Как, полагаю, и ваши…

Придя в себя, Витёк обнаружил, что по-прежнему находится в кабине трамвая-парусника. Рядом, в кресле вожатого, сидел Кувалда с перевязанной головой. В проходе справа стоял Серёга Хмурый и с интересом рассматривал устройство кабины.

— Ну что, Витя, очухался? — произнес отчим. — Ты сегодня у нас — герой. Раньше тебе бы за такое медаль дали, ну а сейчас считай, что тебе объявлена благодарность сразу от всех участников операции.

Кувалда протянул руку.

Витёк ухватился за руку Кувалды, с малых лет бывшего для него старшим товарищем и наставником, а в настоящий момент — еще и командиром, попытался встать, но, почувствовав головокружение, лишь уселся поудобнее.

— Похоже, твоего парня слегка контузило, Ваня, — произнес Хмурый. — На вот, Витя, хлебни, — он протянул фляжку.

Витёк приложился к фляге, сделав большой глоток в надежде смягчить пересохшее горло, и чуть не задохнулся от спиртовых испарений. Оторвавшись от горлышка, он стал жадно хватать воздух. Внутри все горело и огонь стал расползаться по уставшему телу.

Кувалда посмотрел на парня с одобрением и молча протянул свою флягу, предупредительно отвинтив крышку. Витёк сначала понюхал содержимое, и уже после, убедившись, что это была вода, влил в себя едва не половину литровой фляги.

— Вот! Так-то лучше будет! — сказал Кувалда.

— Долго я так…?

— Не, не долго, — ответил Кувалда. — Минут пятнадцать прошло после того, как рвануло тут все. Там, — Кувалда кивнул на проход внутрь вагона, — мясорубка. Шестерых наглухо… Трое живых остались, и те раненые. С ними сейчас снаружи Молотов беседует…

— Пиздец… — Витёк протянул руку к Хмурому, и, получив флягу с самогоном, сделал пару маленьких глотков.

— Эти лысые пидоры семерых у Молотова положили, и еще пятеро раненых… — сказал Хмурый. — Стрелкá нашего тоже, и Олега…

— Кольку тоже, — дополнил список Витёк, возвращая флягу.

Хмурый взял флягу, отхлебнул и протянул Кувалде.

— Нет, спасибо, Серёж, — отказался Кувалда.

— А с тобой то что, дядь Вань?

— Это? — Кувалда потрогал повязку. — Так… камнем задело.

Витёк предпринял еще одну попытку подняться на ноги, и на этот раз у него получилось. Он заглянул за плечо Хмурого, и выпитый самогон «попросился обратно»… Парень сдержал рвотный позыв, развернулся и стал спускаться в люк, через который и попал в кабину.

Слегка пошатываясь, Витёк побрел в сторону от пропахшего порохом, гарью, человеческой кровью и дерьмом трамвая. Вокруг суетились искатели. Вытаскивали тела убитых, оружие и ящики с боеприпасами из вагона и складывали рядом. Отойдя от парусника на достаточное расстояние, чтобы не чувствовать запаха разодранных кишок, Витёк уселся на небольшой бугорок, в котором едва угадывалась скатившаяся сюда бочка из кузова одного из грузовиков, что догнивали теперь на дороге. Следом подошел Кувалда, сел рядом.

— А главного лысого как, тоже того…? — спросил Витёк.

— Да хрен его теперь разберешь, Витя…

В этот момент со стороны торгового центра появились махновцы с Длинным. Они шли напрямик через парковку, обходя ржавые скелеты машин. Среди них бросался в глаза необычно одетый человек без оружия, с несвязанными руками, которого конвоировали двое. Кувалда встал и пошел им навстречу.

— Это еще кто такой? — спросил Кувалда у Длинного.

— Тут неподалеку прятался, — ответил группник махновцев. — Следил за боем. Говорит, что давно идет за нашими «гостями».

— Да? И откуда ты идешь? — вопрос был задан уже самому пленнику.

— Из-под Ростова. И не иду, а еду. За этим чудом техники на своих двоих не особо побегаешь… Велосипед у меня, там дальше спрятан. Ваши не нашли.

— Так у тебя к этим лысым дело какое-то?

— Ага. Было дело, да вот вы за меня сработали.

— Должно быть, сильно они тебе насолили…

— Волком зови. Всю деревню мою положили… с-суки.

— Так ты что, один им мстить собирался? — спросил его подошедший Серёга Хмурый. Спросил без издевки, — было видно, что тот мужик — серьезный. Особый колорит пленнику придавали его заточенные как у крокодила зубы.

— Один.

— Ну, ты, как я смотрю, и вправду зуб на них наточил, — пошутил Кувалда, чем вызвал смех собравшихся вокруг искателей.

Волк воспринял шутку как добрый знак и оскалился в улыбке, вызвав у тех еще больший смех. Один из бойцов даже похлопал Волка по плечу, и Волк понял, что самое худшее миновало, а заодно мысленно похвалил себя за то, что этим утром съел последний кусок солонины, остававшийся от пидораса Белки. Теперь в его рюкзаке не было ничего компрометирующего.

Там же, немного ранее

Присланный Первославом за отделением Чура сержант Лютобор доложил о гибели Буеслава Яросвету лично. Капитан отменил приказ лейтенанта и, оставив Чура на «Свароге», сам в сопровождении Лютобора и еще двоих бойцов направился в сторону злосчастной башни.

Участок автодороги, проходивший под путепрово́дом, был забит нанесенным сюда наводнением слоем грунта, зарос кустами, молодыми дубками и акациями и скрывал перемещение фашистов. Благодаря этому обстоятельству, когда завязался бой, Яросвет с тремя бойцами оказались незамеченными и смогли подойти к Кувалде с тыла. Именно Яросвет, забравший СВД у одного из своих бойцов, двумя точными выстрелами смертельно ранил Васю Стрелкá и Олега, который вместе с Ящером пришел на усиление к занявшим высоту товарищам.

Искатели тотчас вычислили местоположение Яросвета, и один из бывших с ним бойцов — тот самый, у которого Яросвет забрал СВД — упал мертвый. Пуля попала бойцу точно в переносицу. Яросвет с сержантом и вторым бойцом, которого звали Вратиславом, предприняли попытку прорваться на соединение с Первославом, но лишь потеряли при этой попытке Лютобора. Сержант был смертельно ранен в шею, — пуля из винтовки Васи Стрелкá, которая уже перешла в руки Ивана Кувалды, перебила сержанту шейные позвонки, и голова бойца, закрывшего собой командира, после падения неестественно вывернулась. Когда Лютобор упал, он уже был мертв. Пришлось отступать за идущую на подъем дорогу. Прорываться назад под путепрово́д было равно самоубийству.

В начавшейся перестрелке Первослав со Славомиром недолго вели бой с захватившим дорожную развязку противником, и когда стало понятно, что бой по другую сторону развязки подошел к концу, лейтенант приказал единственному оставшемуся в его распоряжении бойцу отступать за дорожную насыпь. Прикрываясь башней, они перебежали через заросшую кустарником дорогу и стали спускаться по другую сторону дорожной насыпи. В этот момент Славомира настигла пуля, пущенная командиром местных «дикарей» Иваном Кувалдой, быстро сменившим позицию так, чтобы огрызок башни не закрывал отступавших от его огня. Когда боец полетел кубырем в кювет, Первослав подумал было, что тот споткнулся, но упавший остался лежать в нелепой позе, а на его губах запузырилась кровавая пена.

Появление на дороге шестерых свирепого вида мужиков, одетых в разномастный камуфляж и вооруженных автоматами, с истошными воплями «ур-ра-а-а!» несшихся в сторону «Сварога», не оставило у Первослава сомнений относительно исхода боя: они проиграли. Элитное подразделение Нового Славянского Рейха «Молния» пало, несмотря на все преимущества в вооружении и технике.

— Володя, давай сюда! — услышал Первослав голос Яросвета.

Первослав завертел головой и быстро заметил Яросвета, сидевшего в зарослях какого-то кустарника в десяти метрах от Первослава. Яросвет был ранен в плечо, рядом полулежал раненый в живот Вратислав. Боец был бледен как мел и было видно, что тот уже не жилец.

— Командир! Ты как? — спросил Первослав, подбежав к Яросвету.

— Ничего. По мясу задело… — сказал Яросвет. — Уходить надо. Кораблю пиздец! — На лице капитана зло играли желваки.

Первослав осмотрел рану.

— Штопать надо, Дима… — сказал лейтенант. Без свидетелей они иногда называли друг друга прежними именами.

— Херня. Потом… Пошли! Давай только сначала со своего бойца оружие возьми, — Яросвет кивнул в сторону, где лежал Славомир.

Первослав сбегал за оружием Славомира. Когда он вернулся с разгрузкой и походным ранцем убитого, Яросвет заканчивал укладывать боеприпасы и амуницию Вратислава, шея которого была теперь повернута так, как живые не поворачивают. Было видно, что Вратиславу «помогли». Первослав посмотрел на мертвого бойца и задумался.

— Так лучше будет, Володя, — перехватил Яросвет его взгляд. — Всё. Уходим.

Вечер того же дня, руины торгового центра рядом с дорожной развязкой

Солнце уже спряталось за горизонтом, и теперь его место в небе над Пустошью заняла полная луна. Пламя костра освещало то, что еще оставалось от огромного торгового зала, посреди которого расположились искатели. Стены местами виднелись в свете неспокойного огня, местами и вовсе отсутствовали. Сквозь провалы, если немного напрячь зрение, можно было рассмотреть силуэты гниющих автомобилей, редких полувековых деревьев, различного хлама. Где-то вдали затявкали шакалы. Этим жалким падальщикам ничего больше не оставалось, как только тявкать и «хихикать». По-настоящему опасные обитатели Пустоши — волки и дикие собаки делали свои дела молча, а если когда и выли, то с определенными намерениями (чтобы запугать, или запутать жертву, отвлечь внимание от своего собрата, готовящегося напасть с другой стороны). Над головами собравшихся вокруг костра людей нависло усыпанное мириадами мерцающих звезд небо. Ветер почти утих, воздух был по-летнему теплый и по-весеннему насыщенный запахами сочных трав. У дальней стены горел костерок поменьше, там кашеварили и грели воду для раненых. Там же спала вторая смена караульных, — им после полуночи охранять лагерь и взятое с боем транспортное средство, именуемое «Сварог» (которое некоторые идеологически подкованные товарищи уже предложили переименовать в «Броненосец Потёмкин»).

Среди искателей тяжелораненых было шесть человек; также были легкоранены: Ящер, Дед Кондрат и Кувалда.

Из пленных в живых оставались двое. Им тоже была оказана помощь, и они лежали теперь порознь, — у каждого дежурили специально приставленные товарищи, дабы исключить возможность их общения. Желающим «пустить пленных в расход» Кувалда сделал особое предупреждение: «Мы не выродки, и не звери дикие. Они — наши враги… Побежденные враги. И раненые. В Свободный их! И там — под присмотр! Как очухаются, будем с ними разбираться. А того, кто меня плохо понял, я сам израсходую».

Кувалда лично обошел после боя прилегавшую к развязке местность, пересчитав тела убитых в бою «гостей». Трупов оказалось двадцать. Ближе к вечеру умер один из троих пленных, — итого: двадцать один против двенадцати искателей. Учитывая уровень подготовки и вооружения лысых, искателям очень даже повезло, все это хорошо понимали, — для слабо вооруженных, привыкших действовать небольшими группами и не обученных ведению слаженных боевых действий искателей всё могло закончиться очень плохо.

«Двадцать один, и еще эти двое — двадцать три… Маловато что-то…» — думал Кувалда, заглядывая в кружку с травяным чаем, которую держал двумя ладонями, сцепив пальцы «в замок» вокруг горячего металла. — «Да и Хмурый про „тридцать рыл“ всё настаивает…» — искатель отпил из кружки. — «Волк этот… надо бы повнимательнее к нему присмотреться… двадцать пять насчитал…» Вслух Кувалда произнес:

— Значит, наш гость считает, что ушли двое: главный лысый и его помощник… Где он, кстати, Волк этот?

— Там, возле кашеваров сидит, командир. Ребята за ним присматривают, — сказал сидевший на вросшем в землю ржавом электрокаре Юра — мужик средних лет из отряда Молотова.

— Не нравится он мне, Ваня, гость этот, — медленно произнес Дед Кондрат, поправляя повязку на левом предплечье.

Несшегося во главе своего отряда Кондрата на подходе к паруснику подстрелил один из раненых фашистов. Лысый успел дать короткую очередь из автомата в последний момент перед тем, как его нерасторопную, контуженую, маячившую в окне трамвая тушу заприметил командир свободненцев и по совместительству на тот момент снайпер Иван Кувалда, снявший удобно подвернувшуюся мишень точным выстрелом в голову.

— Хм… А он прямо-таки интеллигент, Волк этот… — Молотов сидел, вытянув обутые в кирзовые сапоги 45-го размера ноги на притащенном непонятно откуда колесе, то ли от грейдера, то ли от здоровенного трактора (вблизи от ТЦ таких не было), и старательно изготавливал очередную папиросу. — Начитанный. Держится уверенно, но не хамит и не нарывается. Вид у него экзотичный, я бы сказал…

— А давайте-ка его поспрашиваем, — предложил Кувалда. — Долго он за этими лысыми шел. Диверсию учинить им мог бы уже давно… Этот точно смог бы, я думаю, но не спешил он с лысыми расправиться…

Молотов посмотрел на Юру и молча кивнул. Юра спрыгнул с кара и направился в дальний конец торгового зала, усыпанного обломками витрин и деталями разобранных стеллажей. За десятилетия в помещение нанесло ветрами кучи пыли и мелкого мусора, которые собирались по углам и вокруг крупных предметов, и теперь местами здесь уже росли тонкие деревца.

Волк сидел на пластмассовом ящике, опершись спиной о колонну, подпиравшую уцелевшую часть крыши здания, его руки были сложены на груди, глаза закрыты. Со стороны могло показаться, что Волк дремал. Немного поодаль «дремавшего» не то пленника, не то гостя, на заваленном на бок холодильнике уселись двое молодых искателей из Октябрьского — Лёха и Глеб, назначенные Молотовым для присмотра за эпатажным «гостем». Когда Юра подошел к «спящему» и хотел было похлопать того по плечу, Волк поймал руку, одновременно с этим открыв глаза. Спокойно посмотрел на искателя и руку отпустил.

— Скажи нам, Волк, — задал вопрос подошедшему с Юрой гостю-пленнику Иван Кувалда, — зачем здесь эти ребята?

— Насколько мне известно, фашистам зачем-то было нужно сначала сюда, в Екатеринодар, а после в Новороссийск… Объект там какой-то секретный…

— Краснодар, — поправил его Кувалда.

— Что?

— Краснодар, говорю. Мы называем этот мертвый город Краснодаром.

— Понял, — сказал Волк.

— А почему ты лысых фашистами называешь? — поинтересовался у Волка Юра.

— А ты бóшки их видáл? — ощерился Волк. — А еще у них свой Фюрер имеется и концлагеря́ для тех, кто рожей не вышел…

Молотов с Кувалдой переглянулись. Дед Кондрат задумчиво поглаживал аккуратную бородку. Юра только хмыкнул.

— Куришь? — Молотов предложил Волку только что изготовленную папиросу.

— Нет, спасибо…

— Андрей, — представился искатель. — Можно и по фамилии — Молотов.

— Спасибо, Андрей. Не курю, — ощерился Волк. — А меня Алексеем звать. Но я больше к псевдониму привык, так что лучше Волком зови.

— Так что там с Объектом этим? — вернул разговор в нужное русло Кувалда.

— А что с Объектом? Это всё, что я узнал. Если бы вы этих пидоров лысых не положили, я бы за ними до конца сходил. И с командиром их, Яросветом, потом бы поквитался… — При упоминании Яросвета лицо Волка изменилось, желваки напряглись, в глазах блеснул нехороший огонек. — Единственное, что могу еще добавить, — продолжал Волк, — Объект этот военный и имеет отношение к Ракетным войскам стратегического назначения. У командира фашистов карта была, возможно, на ней что-нибудь есть… Но карту, насколько я понимаю, этот лысый пидор с собой унес?

— Карту мы не находили, — сказал Кувалда. — Волк, постарайся вспомнить хоть что-нибудь. Обещаю, если этот лысый хер попадет к нам в руки, тебе будет предоставлена возможность с ним посчитаться. — Сказав это, Кувалда прямо посмотрел в глаза Волка. Все собравшиеся вокруг костра сохраняли молчание. Всем было понятно: от того, что еще знает этот человек в волчьей шкуре, зависит многое.

Волк молчал минуту. Все ждали. Потом он встал и подошел к костру.

— Разрешите? — он посмотрел на котелок с чаем.

— Да, конечно, — сказал Кувалда, кивнув в сторону металлического ящика, на котором стояло несколько железных кружек.

— Спасибо, но у меня своя есть…

Кувалда понял намек:

— Верните ему вещи, — сказал он одному из стоявших рядом искателей.

Волку вернули его походный рюкзак и лук, но без колчана со стрелами.

Взяв рюкзак, Волк извлек из него эмалированную кружку и банку с медом. Положив ложку меда в кружку, Волк подошел к котлу и аккуратно, чтобы не зачерпнуть распаренной травы, нацедил в кружку ароматного отвара. Банку с медом молча поставил на ящик с кружками.

— У меня есть условия.

— Говори.

— Я хочу жизнь Яросвета и долю того, зачем фашисты сюда ехали.

Кувалда посмотрел на товарищей. Все молчали. Первым заговорил Серёга Хмурый:

— А не много ли ты хочешь, Волк? Мы бились с лысыми. Есть убитые и раненые. Да и земля здесь наша…

— Ты, Хмурый, сколько суток за ними шел? — спросил Хмурого Волк. — Да-да, конечно же, я тебя видел… — сказал он, усмехнувшись, заметив как искатель приподнял бровь. — А я две недели педали крутил. А до того по мертвому Ростову круги нарезáл, скрываясь от ебанутых на всю голову фашистских баб… «Валькириями», ёб-т, они зовутся, суки драные… А три месяца назад я потерял всех своих людей… семьдесят шесть человек взрослых и детей… и сам едва жив остался. Так что, мне с этого пирога тоже причитается. Чего бы там, на Объекте этом ни́ было…

Молча смотревший до этого на огонь костра Дед Кондрат повернулся к Волку и пристально посмотрел на него. Волк не отвел взгляда. Они несколько секунд рассматривали друг друга, потом Дед Кондрат сказал, обратившись к Хмурому:

— Серёжа, я думаю, Алексей в своем праве. — Потом, помолчав, добавил: — Если то, что известно ему, поможет нам распутать это дело, можно и отблагодарить человека.

Кувалда посмотрел на Молотова. Тот слегка кивнул. Потом на сидевшего у костра Витю (после его подвига никто из старших товарищей не стал возражать когда, Кувалда пригласил парня присутствовать при разговоре). Витя, заметно смутившись, тоже кивнул.

— Хорошо, — произнес Кувалда. — Ты не уйдешь обделенным. Но касательно жизни этого Яросвета, если получится взять его живым, решит Сход… Если расстрел, то тебе позволят спустить курок. Если нет — набьешь морду.

Волк немного помолчал, помешивая у себя в кружке, потом согласно кивнул.

— Улица Николая Второго. В районе перекрестка с Ельцина. Им сначала туда нужно. Зачем — точно не знаю, но это у них был первый пункт. Яросвет не обсуждал этого вслух со своими солдатами, это я случайно, можно сказать, — Волк улыбнулся своей клыкастой улыбкой, — оказался свидетелем разговора Яросвета с Первославом… ну этим, вторым, который с ним ушел… они вроде как друзья.

— А как думаешь, зачем лысые тележки железнодорожные с собой везли? У них там, в чудо-трамвае этом, их пять штук лежит.

— А это у них страсть такая к железной дороге. Ко мне на станцию они тоже на таких приехали… «железнодорожнички», блядь…

— Ну что ж, товарищи, — сказал Дед Кондрат, — теперь понятно, почему они заехали именно с этой стороны. До перекрестка этого отсюда час идти. Эти двое ушли от нас в противоположную сторону. Стало быть, чтобы зайти на Николашку, им надо идти в обход, либо через аэропорт, либо через город… Ночью они, даже с картой, нихера не найдут. Да и на упырей нарваться могут, или на псин… Они пойдут в город утром, с рассветом.

— Надо идти туда, — сказал Кувалда. — Сейчас выходить. Я знаю место. Хмурый, товарищ Молотов, ты, Витя, Длинный, и ты, Юра — выходим через двадцать минут. Алексей Геннадьевич, — обратился Кувалда к Деду Кондрату, — оставайся здесь, начальствуй. Правая рука у тебя в порядке, а за левую тебе Ящер будет, у него как-раз левая цела.

— Я свами пойду, командир! — сказал Ящер.

— Так рука…

— Рука в порядке. Чиркнуло по шкуре, зашили уже. Моя рука — что твоя голова, так… девок пугать только…

— Значит решили. Идем всемером. Собирайтесь.

— Я пойду с вами, — произнес Волк.

Искатели посмотрели на него и на командира.

— А что? — спросил Волк. — Я в деле, значит должен принимать участие не только в задушевных посиделках у костра. К тому же я хорошо стреляю из лука… даже ночью.

— Хорошо, — сказал Кувалда. — Пойдешь с нами. Только учти, на выходе… мы называем такие «дела» — «выходами»… командир всегда один. Сегодня это я. Тебе все понятно, Волк?

— Да, командир, — ответил Волк. — Я все понял.

ГЛАВА 5. ПО СЛЕДУ

25 мая 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Екатеринодар, район улиц Николая II и Ельцина, раннее утро

В этом месте взрывная волна, растерявшая часть своей сокрушительной силы, не смогла нанести таких серьезных повреждений как в прилегавших к аэропорту районах. Большáя часть застройки представляла из себя выжженные огненным штормом коробки с черными квадратиками окон, но на стенах домов уже не встречались причудливые и пугающие тени, запечатлевшие последние мгновения жизни своих хозяев. Проходя вблизи от эпицентра, Первослав то и дело направлял автомат в сторону возникавших на уцелевших фрагментах строений «призраков».

Здесь «призраки» больше не появлялись. За новостройками второго десятилетия ХХI века начиналась более старая, застроенная еще при Союзе, часть города, отделенная улицей, носившей имя человека, которого большинство граждан давно не существующей страны считали преступником. Но, несмотря на мнение граждан, в последние годы перед Войной его именем назывались проспекты, улицы и площади, ему ставились памятники, в честь него назывались (вернее, переименовывались) ВУЗы… Улица Ельцина была широкая (настоящий проспект!) и вся заваленная сгоревшими автомобилями. До улицы Николая 2-го, названной в честь еще одного «горячо любимого» в народе государственного деятеля, по карте было пять кварталов. Там ориентир: трамвайная остановка, от которой следовало двигаться вглубь жилого квартала в направлении центра города. Через сто метров будет нужный дом — четырехэтажное жилое здание постройки семидесятых годов прошлого века…

Они шли осторожно. Пока им везло и они не встретили ни собак, ни нелюдей.

Пуля прошла навылет, не задев кость. Навыкам оказания первой помощи при подготовке военных в Рейхе уделяли должное внимание, и Первослав имел такие навыки. Ему не раз уже приходилось работать иголкой и ниткой по раненым бойцам, и в этот раз у него вышло весьма неплохо. Яросвет держался и был условно боеспособен. Левое плечо Яросвета было перевязано (Первослав продезинфицировал рану и наложил швы), рука покоилась на приспособленном под это дело автоматном ремне. Точно стрелять из своего «сто четвертого» Яросвет пока вряд ли сможет, но с ПММ и одной рукой вполне управится.

За время, прошедшее после боя, они лишь один раз сделали большой привал, чтобы наложить швы капитану и немного поспать, — требовалось восстановить силы. Пришлось делать немалый крюк, чтобы снова не нарваться на местных. Местные наверняка взяли пленных и выпытали у тех все относительно целей отряда. Но точный адрес могли назвать только три человека из команды: Яросвет, Первослав и Ведагор. Вряд ли местным удалось взять штабс-сержанта живым. И, тем не менее, полностью исключить возможность засады в месте назначения было нельзя. Деваться было некуда. Они должны были попасть в одну из квартир на первом этаже старого дома и уйти незамеченными. Или всё было зря.

Светало. Они почти подошли к перекрестку с улицей Николая 2-го. Яросвет уже заметил нужную остановку, чуть поодаль от которой, прямо на перекрестке, стоял остов сгоревшего трамвая. Они с Первославом ушли влево, решив пробираться чрез дворы, чтобы не привлечь внимания возможной засады. Но было поздно… — за ними уже несколько минут наблюдал в прицел СВУ командир местных Иван Кувалда. Он мог бы положить их обоих там же, на заросшей бурьяном и заставленной ржавыми машинами улице Ельцина. Лишь необходимость выяснить конечный пункт назначения чужаков удерживала Кувалду от выстрела.

В одном из помещений на третьем этаже обгоревшего здания офис-центра на углу Ельцина и Николая 2-го, где с четырех часов утра сидели в ожидании гостей с севера измотанные бессонной ночью искатели, повисло напряжение. Всем было хорошо видно бредущих по дороге фашистов (то, что это были те самые фашисты с «корабля» ни у кого не вызывало сомнений). Когда фашисты свернули между домами, командир группы искателей Кувалда опустил ствол и посмотрел на стоявшего рядом Волка. Ничего не сказав, Волк лишь слегка качнул головой, еле заметно прищурив левый глаз.

— Андрей, — Кувалда перевел взгляд с Волка на Молотова, — ты с Длинным, Хмурым и Юрой захóдите вслед лысым. Витя, Ящер и Волк — со мной. — Распорядился он и, повесив СВУ на плечо, направился к выходу.

На этой стороне улицы домá были более старой постройки, чем в тех микрорайонах, через которые Яросвет с Первославом шли ночью. Это были однотипные советские пятиэтажки из красного кирпича, который местами высыпался, оставив в стенах темные прямоугольные ниши. Кое-где во дворах еще стояли редкие обугленные, убитые морозами ядерной зимы деревья (бóльшая часть таких деревьев давно повалилась и сгнила в труху). Они обходили одиноко стоявшие стволы стороной, — в любой момент с полувековой коряги могла отломиться ветка и рухнуть на голову. Пройдя через три заставленных ржавыми машинами двора, они дошли до углового Г-образного дома, где еще раз свернули налево. Идти оставалось уже совсем немного, — через два пятиподъездных дома стоял тот самый, за номером 22, в котором располагалась нужная квартира.

Они уже подходили к подъезду, когда из-за полуоткрытой, перекошенной двери послышалось узнаваемое попискивание. Щенки. Судя по писку, совсем маленькие, еще не наученные жестокой жизнью молчать при приближении врага (редко брезговавший собачатиной человек для диких собак уже полвека был одним из первых врагов). Вслед за щенячьим писком из темноты подъезда послышалось низкое рычание.

Подошедшие к подъезду Яросвет с Первославом остановились. Первослав навел ствол автомата в сторону двери, Яросвет осмотрелся по сторонам.

Рычание из-за двери усилилось, но собаку не было видно. Медленно, они стали отходить назад. В сторону подъезда теперь смотрело дуло пистолета. Первослав быстро снял рюкзак и извлек из него арбалет в частично разобранном виде. Движения лейтенанта НСР были отработаны и потому точны. Через полминуты в его руках был готовый к выстрелу заряженный арбалет.

— Я иду первым, ты — за мной слева. Как выскочит, стреляй в голову, — сказал Яросвет и пошел ко входу в подъезд.

Рык зверя стал еще громче, несколько раз клацнули челюсти, и ржавая дверь резко распахнулась, едва не оторвавшись от прогнивших петель. От косяка сверху отвалился большой кусок штукатурки. На мгновение оба человека растерялись. Псину таких размеров, как показалось Яросвету, он раньше никогда прежде не видел. Это было нечто среднее между здоровенной кавказской овчаркой и небольшим бурым медведем (для медведя зверюга была, конечно, маловата, но для собаки ее размеры были слишком огромны).

Первослав выстрелил, но промахнулся. Стрела пролетела немного выше холки зверя и воткнулась в трухлявый кирпич стены.

Быстрота реакции не подвела Яросвета. Он трижды выстрелил точно в голову летевшей прямо на него собаке. Когда псина достигла его, она была уже мертва, но сила ее броска была велика настолько, что сбила с ног стрелявшего, и тот в обнимку с собачьим трупом полетел назад, в сторону стоявшего у него за спиной прогнившего микроавтобуса. Яросвет упал на раненую руку, больно ударившись головой о колесо машины. Подскочивший к нему Первослав оттащил псину в сторону и протянул руку испачканному в собачьей крови Яросвету:

— Ты как, Дима? Встать сможешь?

Яросвет нечленораздельно выругался трехэтажным матом.

Ухватившись за руку товарища, он попытался встать, но почувствовал тошноту и головокружение и решил повременить. Он уселся там же на траву, опершись спиной о дверь машины.

— Сейчас… — сказал он. — Приду в себя немного… — Яросвет достал флягу и, прополоскав рот, сплюнул, после чего сделал несколько глотков и вылил оставшуюся воду себе на голову, смывая с лица собачью кровь.

Тем временем Первослав подошел к лежавшей неподалеку собачьей туше и посмотрел на зверя. Солнце уже взошло над горизонтом, и его лучи падали на верхние этажи пятиэтажек. Окна домов еще чернели, но во дворах уже почти не оставалось темных участков. Мертвая псина в свете дня уже не казалась настолько большой, чтобы сравнивать ее с медведем.

Это была помесь кавказки с волком, весьма крупная. Взяв собаку за задние лапы, Первослав оттащил ее к стоявшей рядом легковушке, закинул на капот так, чтобы голова свисала вниз перед решеткой радиатора, и перехватил ей горло ножом. На землю полилась тонкая струйка крови.

— На дорогу мяса с собой прихватим, — сказал Первослав Яросвету.

— Ты, Вова — настоящий хохол, — поднимаясь, пошутил Яросвет. — Пойдем. Надо спешить. Местные могли услышать выстрелы.

В квартире из предметов интерьера оставались лишь оплавленные металлические ножки от столов и стульев и скелет кухонной плиты. В туалете одиноко стоял треснувший пополам унитаз. Еще была чугунная ванна и обломки керамической раковины в ванной комнате. Стены были черные от пожара, полыхавшего здесь полвека назад. Всюду лежали кучи спрессованного пепла и нанесенной сюда ветром через оконные проемы пыли. В углу одной из трех комнат среди углей лежал человеческий череп. Ни на стенах, ни на потолке не было ничего примечательного, не было никаких намеков на спрятанные тайники или сейфы. Все вещи, мебель, бытовая техника… — всё выгорело. В двух комнатах сгорели паркетные полы. Только в двух. В прихожей, на кухне, в санузлах и в гостиной под слоем пепла была мраморная плитка.

— Помоги рюкзак снять, — попросил Яросвет.

Яросвет здоровой рукой извлек из глубины своего ранца небольшой молоток с литой металлической ручкой и направился в гостиную. В левом углу комнаты он стал разгребать мусор ногами, помогая молотком и быстро нашел нужную плиту. Он уже собрался было ударить по ней молотком, но Первослав остановил его.

— Давай я, Дима, а то швы разойдутся… Говори, что делать.

— Вот эту давай, бей… — он указал куда бить, — под плитой будет тонкий слой бетона, за ним — металлическая крышка…

— Сейф?

— Нет. Там механизм для открытия прохода, на случай когда нет электричества и аккумуляторы сели… Сегодня как раз такой случай, — усмехнулся Дима-Яросвет.

— Я думал, что нам сейф нужен…

— Нам сейф и нужен, только он в комнате, под нами.

— А в сейфе что, Дим?

— Ключ там цифровой, Володя. Ключ от места, где хранится будущее величие Рейха. Давай, долби! Как устанешь, я сменю, — сказал капитан Вооруженных Сил Нового Славянского Рейха Дима-Яросвет и подошел к окну.

Выглянув из окна, он осмотрелся. На улице было тихо. Почерневшие, местами порушенные дома без стекол, проржавевшие остовы машин; прямо напротив дома лежал на боку автобус, чуть поодаль справа стоял на перекрестке уже знакомый трамвай. Если поблизости кто-то и был, то явно не спешил показываться им на глаза. Постояв немного у окна, Яросвет вернулся к Первославу. Тот уже расколол плитку и принялся отбрасывать куски в сторону.

Под плитой и пятисантиметровым слоем не слишком крепкого бетона они действительно нашли квадратный лючок, накрытый сверху металлической пластиной размером немногим меньше разбитой плитки. Под крышкой находилось похожее на маленький штурвал колесо, зажатое с двух сторон накинутыми на ручки «штурвала» стопорами. Стопоры откинулись легко, но вот сам «штурвал» поддался не сразу. Первославу и помогавшему ему одной рукой Яросвету пришлось изрядно попотеть, прежде чем им удалось провернуть колесо против часовой стрелки на два оборота, — именно столько потребовалось, чтобы сработал скрытый под полом сложный механизм.

Вначале они почувствовали легкую вибрацию, а через мгновение слой пыли и слежавшегося мусора вдоль правой от входа стены стал разделяться на островки и опускаться вниз. Это подались под собственным весом мраморные плиты. Плиты сначала опускаться медленно, как-бы нехотя, а потом резко обрушились вниз с грохотом, который должно быть было слышно на соседних улицах. Ближняя к входу плита опустилась на тридцать сантиметров, вторая уже на шестьдесят, третья — на девяносто… так за несколько секунд возникла лестница, спускавшаяся в подвал.

Волхв Белогор не предупредил его насчет фокуса с лестницей. Яросвет ожидал, что в полу просто откроется люк, за которым будет обычная лестница, а перед ним будто прокрутили кадры из древнего фильма про Индиану Джонса, который он смотрел в четырнадцать лет в Школе Мужества. «Видимо, старец так надо мной подшутил», — подумал про себя Яросвет, отступив к окну от поднявшегося облака пыли.

Подождав немного, пока осядет пыль, и вооружившись имевшимся в ранце у Яросвета электрическим фонарем, они с Первославом спустились вниз по лестнице и оказались в небольшом прямоугольном помещении. Пыли в помещении было изрядно, вентиляция (Яросвет заметил в двух противоположных стенах зарешеченные квадратные окошки) явно не работала лет так полста. Волхв Белогор советовал Яросвету спускаться вниз в противогазах, но противогазы — увы — остались на «Свароге».

Он ожидал, что помещение окажется чем-то вроде кладовой со шкафами и полками, а это была пустая прямоугольная комната с голыми стенами. В дальнем углу комнаты из бетонного пола рос сейф (по виду, выковырять его оттуда будет непросто). Посреди комнаты стоял стол на железных ножках и два офисных стула. На столе, под слоем пыли, лежал плоский прямоугольный предмет толщиной около трех сантиметров, в котором Яросвет не сразу признал ноутбук.

— Забери это, — Яросвет кивнул на ноутбук.

Сам он, не теряя времени, направился к сейфу и стал набирать шифр, который ему сообщил волхв. Тихо щелкнул замок сейфа, и Яросвет потянул на себя тяжелую дверцу. Содержимое сейфа приятно удивило Яросвета. Помимо прямоугольного куска черного пластика, заключенного в металлическую рамку — главного, ради чего он, Яросвет, проделал долгий путь из Ростова в Екатеринодар, лишившись под конец этого пути корабля и вверенной ему Рейхом команды и оставшись с одним единственным офицером, своим давним другом и боевым товарищем Первославом, в сейфе лежали пистолет «Грач» с кобурой и десятью пачками патронов к нему, папка с документами (какие-то бумаги, подтверждающие права собственности) и несколько пачек рублей и долларов. Яросвет взял карту и пистолет с патронами. Карту положил в карман кителя, а «Грач» с патронами убрал в ранец. Документы и деньги лишь мельком осмотрел и оставил лежать на прежнем месте. Первослав к тому времени уже очистил ноутбук от пыли и убрал в свой ранец.

Нужно было уходить. Впереди предстояла долгая дорога обратно в Ростов, в Новый Город. А в Новороссийск Рейх отправит другой корабль, или даже два. И они дойдут до цели. Главное — ключ к Объекту — теперь было в руках Рейха. В его, Яросвета, руках. Так он думал, поднимаясь по лестнице обратно в квартиру.

Там же, двадцатью минутами ранее

Кувалда, Ящер, Витёк и Волк перешли улицу чуть поодаль от перекрестка и затаились в проходе во дворы между пятиэтажками из красного кирпича. Судя по направлению движения фашистов, те должны были пройти именно здесь. Затем Ящер, пригнувшись и двигаясь совершенно бесшумно, быстро переместился на пару десятков метров вглубь заставленного ржавыми машинами двора, осмотрелся там и так же бесшумно вернулся назад.

— Идут, — доложил искатель. — Наших не видать.

— Ложимся, — сказал Кувалда.

Они залегли за поросшим кустарником холмиком, образовавшимся из обрушившейся части кирпичной стены и нанесенного после дождями грунта и мусора. Лысые прошли мимо, не заметив искателей, и вскоре в соседнем дворе послышались пистолетные выстрелы и звуки возни. Кувалда послал Витькá с Волком в обход дома посмотреть, что там произошло, ясно расставив при этом точки в «табеле о рангах»:

— Витя — старший.

Когда Кувалда выглянул из-за угла пятиэтажки, Яросвет с Первославом уже зашли в подъезд. Напротив подъезда виднелись следы борьбы со зверем и сам зверь — здоровенная псина с перерезанной глоткой — лежал на проржавевшем капоте одной из машин.

В это время появились Молотов с товарищами. Они подошли тихо, и сначала кто-то пару раз шикнул, чтобы не словить товарищескую пулю, после отряд воссоединился.

— Ну что там наши гости? — спросил Кувалда у Молотова.

— Главный их раненый. Если не станет дурить, можно попробовать взять живым, а второго я бы грохнул… уж больно резвый он. Идет, по сторонам как зверь озирается, точно волкодав… А где, кстати, этот, Волк?

— С Витей пошел вокруг дома.

Молотов посмотрел с сомнением на командира.

— Хмурый, — обратился Кувалда к стоявшему рядом искателю, — ты сходи, посмотри там… — Серёга Хмурый молча кивнул и скрылся за углом дома.

В этот момент в доме раздался такой грохот, как будто обрушилась стена или даже лестничный пролет. Из окон одной из квартир на первом этаже вывалило облако пыли.

— Пошли! — сказал Молотов, указав рукой на подъезд, в котором была квартира.

Когда искатели вошли в подъезд, по полу, скуля, ползали два щенка, едва открывшие черные глазки. Третий кутёнок лежал возле ступенек. На него наступили, сломав хребет. Кутёнок был живой, но скулить уже не мог, лишь медленно моргал слепыми глазенками. Юра присел возле щенка и быстрым движением свернул ему шею, после чего виновато обернулся к товарищам.

— Потом этих заберу, — беззвучно одними губами произнес искатель.

Командир коротко одобрительно кивнул.

В квартиру вошли бесшумно, рассредоточились. То, что фашисты были где-то внизу в подвале, поняли сразу по доносившимся оттуда звукам. Там что-то ворошили, лязгал металл, доносились тихие разговоры.

Искатели рассредоточились так, чтобы перекрыть фашистам все возможные пути отхода: Кувалда с Молотовым стали между окнами у внешней стены, у поднимающихся по лестнице они оказывались за спиной; Юра отсекал путь к окну через соседнюю комнату; Ящер контролировал еще одну комнату (ближнюю к выходу); Длинный, сменивший в помещении автомат на более удобный обрез вертикальной двустволки, занял прихожую, перекрывая путь на кухню и в подъезд.

Кувалда осторожно выглянул в окно и встретился взглядом со стоявшим справа от окна Витей. По другую сторону от окна стоял Серёга Хмурый, Волка видно не было. Отвечая на незаданный вопрос Кувалды, Витёк кивнул в сторону угла здания и тихо цыкнул. Из-за угла выглянул Волк с луком наготове. Дабы не оскорблять Волка излишним недоверием, Кувалда жестами объяснил ему расстановку сил и приказал контролировать торец здания. Волк молча кивнул и исчез за углом.

Спустя пять минут из подвала послышались шаги, и искатели затаили дыхание.

Первым появился невысокий широкоплечий лысый крепыш с татуировкой в виде молнии на правом виске, с автоматом наперевес и рюкзаком за плечами. Следом шел раненый в левую руку главарь фашистов, вооруженный пистолетом ПММ, который держал в правой. Солнечный луч упал на поросший коротким волосом череп главаря, и стоявшим за его спиной между окон Кувалде и Молотову стала отчетливо в деталях видна витиеватая татуировка в виде двух молний, переплетенных узором из множества маленьких свастик. Когда двое поднялись в гостиную, командир отряда искателей, нарушил повисшую в квартире тишину:

— Стоять, — ровным глубоким басом приказал он. — Дом окружен. Оружие на пол.

Оба фашиста остановились. Главарь медленно повернул голову в сторону Кувалды.

— Ты здесь главный? — спросил спокойным тоном лысый главарь. Пистолет он продолжал держать в опущенной руке.

— Да, я, — Кувалда сделал шаг из тени. В руках его был АКС-74, ствол которого он навел на главаря фашистов. — Выполняй, — приказал он. — Потом будем говорить.

Второй фашист подчинился: снял с плеча автомат и, держа его за ремень, аккуратно положил на пол, после чего опустил руки, оставшись стоять на месте.

В этот момент из двух соседних комнат вышли двое искателей с автоматами наизготовку.

— Что тебе нужно? — произнес главарь фашистов. — Твои люди напали первыми…

В этот момент второй фашист, сделал легкое молниеносное движение рукой вдоль тела и в руке его оказался пистолет. Главарь еще произносил слово «первыми», когда второй дважды выстрелил от бедра. Первая пуля попала точно в лицо Ящеру, вторая — в левое предплечье начавшего уходить из-под огня Юры. Кувалда повел стволом автомата от главаря на второго фашиста, но не успел. Второй оказался быстрее и выстрелил первым, опередив и Кувалду, и стоявшего справа от него Молотова, вооруженного рыжим «Веслом» АК-74, которое тот доводил тоже слишком медленно. Пуля из ПММ прошила навылет левое плечо Кувалды.

Фашистский главарь неожиданно резво рванул в ближайший к нему дверной проем, на лету перескочив через раненого Юру. В этот момент грохнул обрез, отчего у всех находившихся в квартире заложило уши, — это влетевший из прихожки Длинный выстрелил вслед убегавшему фашисту. Длинный опоздал на мгновение и заряд картечи пролетел мимо цели, ударив в черную от копоти стену, лишь несколько кусочков свинца засели в уже раненой руке и спине рвавшегося к окну фашиста. Сделать второй выстрел Длинному помешал второй фашист, ударивший его в кадык и метнувшийся в противоположную от главаря сторону через тело Ящера. Главарь в это время уже перемахнул через подоконник в комнате, расположенной в торце дома (где, прислонившись спиной к стене, справа от окна, стоял Волк).

Второй фашист тоже успел добежать до окна и даже прыгнуть в проем, но в спину ему ударила короткая очередь. Это был Молотов. Несколько пуль прошили насквозь поясницу прыгуна, вырвав из живота куски плоти и шмотки дерьма и кишок, а одна пуля попала в позвоночник, чуть выше поясницы, аккурат под рюкзаком с ноутбуком, перебив спинной мозг, изменила траекторию, пройдя вверх сквозь кишечник под неправильным углом и, царапнув сердце, разорвала одну из артерий. Когда прыгун упал на землю за окном, он был уже мертв. Подстрелив здоровяка, Молотов повернулся в сторону комнаты, в которой уже не было главаря. Там у окна метался с автоматом раненый в плечо Кувалда, казалось, не замечавший ранения. В проходе на полу сидел, прислонившись к стене, Юра, левой рукой зажимавший рану на правом предплечье и кривясь от боли. Длинный, сидевший на полу там же, беззвучно, по-рыбьи, хватал ртом воздух, вытаращив глаза. Кувалда наконец куда-то прицелился, и дал пару коротких очередей, но, похоже, не попал.

— Ушел, с-сука!.. — проревел разъяренным медведем Кувалда. — Ушел, пидор лысый! — Потом обернулся, встретился глазами с Молотовым, посмотрел на Юру, на Длинного. — Лёша, — сказал уже спокойно, — как очухаешься, помоги Юрке руку перевязать.

— Ваня, не ссы, — сказал ему Молотов. — Там ребята снаружи. Далеко не уйдет…

— Андрюха, пошли! — сказал на это Кувалда и перемахнул через окно.

Молотов последовал за ним.

События разворачивались считанные секунды: вот, находившиеся снаружи искатели услышали серию выстрелов из пистолета, и тут же бухнул обрез Длинного; потом, с некоторым опозданием, кто-то дал очередь из «Калаша», после чего из окон послышался мат Кувалды. Витёк как раз повернулся в тот момент к Серёге Хмурому, когда из окна кухни, прямо между ними, вылетело прошитое пулями тело лысого мужика.

Когда Яросвет выскочил через окно, Волк отреагировал молниеносно: вскинул лук и пустил стрелу в сторону беглеца. Но, не попал. Вернее, попал, но не в Яросвета, а в его рюкзак. Яросвет растянулся во весь рост в заросшем кривыми кустами и колючей травой палисаднике. Почувствовав удар в спину, он изо всех сил рванулся вперед сквозь колючки, расцарапывая в кровь лицо и руки. Пронзительная боль в руке мобилизовала оставшиеся силы. Яросвет чувствовал, как теплые капли стекают по спине под одеждой, сердце бешено колотилось, солнечный свет яростно бил по привыкшим к темноте подвала глазам. Яросвет чувствовал себя загнанным зверем, и он хотел выжить.

Волк выхватил вторую стрелу из заплечного колчана, действие заняло не более двух секунд, но Яросвету хватило этого, чтобы преодолеть рывком палисад и укрыться за стоявшим между домами грузовиком с кузовом-будкой. Дальше был соседний дом с дырой в торцевой стене, через которую просматривались помещения первого и второго этажа. Он рванул туда, взобравшись по заросшему травой холмику из осыпавшихся кирпичей, земли, мусора и хрен знает чего еще. Когда фашист забежал в помещение, бывшее раньше каким-то магазином, сзади послышалась автоматная очередь и трехэтажный мат Кувалды. Нельзя было ждать ни секунды.

Как только Кувалда перестал палить из окна, Волк рванул следом за беглецом. Волк преследовал Яросвета — своего заклятого врага, уничтожившего его, Волка, племя, в котором он был вождем, где ему беспрекословно подчинялись.

Яросвет бежал. Бежал, сначала через магазин, потом по тротуару, мимо машин, мимо покореженных автобусов и трамваев. Бежал не оборачиваясь. Уже никто не стрелял и не кричал ему вслед. Он бежал так, как не бегал с самого детства, когда он не был еще никаким Яросветом, а был простым мальчишкой из маленькой общины на окраине мертвого города. Тогда на поселение напала банда дикарей-людоедов, и он, Дима, бежал тогда со всех ног, вглубь мертвого города… И вот, он — Яросвет, офицер Вооруженных Сил Рейха, белая кость, командир элитного подразделения… разгромленного какими-то колхозниками-анархистами… командир лучшего корабля Рейха… уничтоженного корабля… доверенное лицо самого Фюрера — бежит. И ему страшно. Страшно, как тогда в детстве.

Кувалда первым перемахнул через окно, мягко приземлившись, несмотря на свои внушительные габариты, Молотов — следом. Волк в это время уже скрылся в дыре в стене дома напротив. Кувалда окликнул было Витю, побежавшего вслед за Волком, но парень его уже не услышал. Командира окликнул появившийся из-за угла Серёга Хмурый:

— Командир, где остальные?

— Ящера убили, Юра ранен. С ними Длинный. А ты почему здесь?

— Лысого, который из окна выпрыгнул, проверял… вдруг живой…

— И как?

— Лежит, готовый.

— Понял. Давайте, с Андреем, — Кувалда посмотрел на Молотова, — вдоль улицы. А я дворами…

— Ты это, Иван… — сказал ему Молотов, — давай-ка сначала тебя перевяжем по-быстрому…

— А? — Кувалда посмотрел непонимающе на Молотова, потом словно опомнился, опустил глаза на плечо. Пощупал рану. Кровь шла не сильно. Сказал: — Поебать! — И перехватив удобнее автомат, легкой трусцой направился во двор соседнего дома.

Волк почти не сомневался, что идет в правильном направлении. Он шел по следам беглеца, сначала через дворы, параллельно улице Николая 2-го, потом беглец, видимо, сообразив, что в тенистых, плохо просыхаемых дворах он оставляет следы, вышел на Николашку, где было сухо и отпечатков не оставалось. Пройдя два квартала по Николашке, Волк вышел к перекрестку с восьмой после Ельцина улицей, переименованной перед Войной в честь Андрея Шкуро. Здесь он увидел едва заметный след, ведущий во двор. Во дворе у первого подъезда Волк заметил на земле несколько бурых пятен и след, ведущий к приоткрытой подъездной двери. Яросвет был здесь, в этом самом подъезде!

«Ну что же, капитан, вот сейчас мы с тобой и рассчитаемся…» — мысленно обратился к заклятому врагу Волк. — «Не помешали бы нам только…»

Поозиравшись по сторонам, Волк убедился, что местных поблизости нет, после чего беззвучно скользнул в полумрак подъезда.

Забежав в магазин, Витёк увидел как в конце темного зала скользнула тень Волка, — тот свернул куда-то влево. Витёк направился следом. Спотыкаясь о разного рода хлам, он кое-как преодолел торговый зал, пару раз чуть не подвернув при этом ногу. Слева была дверь в подсобные помещения бывшего магазина, и парень, выставив вперед дуло автомата, нырнул туда. Из подсобки он вышел во двор. Прямо перед ним была детская площадка с погнутыми качелями и поваленной железной беседкой; за площадкой стоял еще один, точно такой же, но уже без магазина, дом. Было ясно, что двигаться надо направо. Это его решение полностью подтвердил появившийся слева Кувалда.

— Ну, чего стоим, Витя? Пошли, пошли! — Кувалда перешел на быстрый шаг, но не стал останавливаться, Витёк последовал за ним.

— Дядь Вань, тебя ранили, — обеспокоенно сказал парень. — Надо перевязать…

— И ты туда же… — недовольно пробурчал Кувалда.

— Нет, стой, командир! — решительно остановил Витёк Кувалду, впервые назвав того не «дядей Ваней», как обычно («отцом» он отчима никогда не называл), а по должности, которая у искателей была одновременно и званием. — Две минуты ничего не изменят, наших тут много, а ты щас кровью истечешь!.. Помрешь, что я матери скажу? Да стой ты, говорю! — Парень взял отчима под локоть. — Две минуты мне дай!

Упоминание матери Виктора — супруги Ивана, родившей ему сына и дочь, а Виктору брата и сестру, подействовало, и Кувалда уступил. Усадив отчима прямо на землю, Витёк помог ему снять разгрузку и китель, после чего достал из своего выходного рюкзака флакон с очищенным самогоном и довоенный и уже потому крайне дефицитный ППИ-1, он же Пакет перевязочный индивидуальный, принялся оказывать первую помощь. Обильно смочив край бинта самогоном, обработал раневой канал с двух сторон — на входе и на выходе, после чего прижал к ранам ватно-марлевые подушечки и туго перемотал раненую руку бинтом.

— Готово! — объявил Витёк спустя всего полторы минуты.

Он споро помог Кувалде надеть обратно китель и разгрузку, СВУ закинул себе за спину (снайпер из Кувалды сейчас был так себе), и они двинулись дальше дворами в сторону центра Краснодара.

Шли молча быстрым шагом, не переходя на бег, говорили скупо и по делу, чаще обмениваясь жестами.

Шли дворами, заставленными ржавыми машинами и заросшими молодыми и не очень деревьями. Через два квартала двор между стоявших друг против друга однотипных кирпичных пятиэтажек оказался заросшим настолько, что походил на настоящий лес; за пятьдесят восемь лет во дворе образовалась настоящая чащоба из дубов и клёнов, проросших прямо через раскрошившийся асфальт. Палисады заросли ежевикой, а балконы домов до самого пятого этажа оплел одичалый виноград.

Искатели приблизились к зданию слева и пошли вдоль него, держа стволы автоматов направленными в окна первого этажа (мало ли кто из окна выскочит?..). Через двадцать метров шедший впереди Кувалда заметил на сырой глине четкие отпечатки однотипной обуви. Одинаковые. Прошли двое — сначала беглый фашист, а за ним точно Волк, ходивший в таких же ботинках. Остановившись, Кувалда внимательно осмотрел следы, убедившись, что проходили действительно два разных человека, — размеры обуви отличались. Указав Витьку на следы, он приложил указательный палец к губам и дальше пошел беззвучно, ступая плавно с пятки на носок, непрерывно осматриваясь по сторонам.

Следующий квартал городской застройки так же представлял из себя сплошные заросли, среди которых слабо просматривалась протоптанная то ли упырями, то ли дикими собаками тропа, от которой в нескольких местах имелись ответвления к подъездам стоявшего справа дома. Уже знакомые отпечатки попались еще дважды, благодаря чему искатели держали верное направление. Вскоре следы сместились вправо, а на улице Деникина отчетливо уводили в сторону улицы Николая 2-го. Кувалда с Витьком вышли к перекрестку Деникина с Николашкой, где встретились с ненамного опередившими их Молотовым и Хмурым и, обменявшись короткими фразами, двинулись вчетвером по Николашке.

След, по которому Волк вычислил беглого фашиста, шедший первым Кувалда заметил сразу. Отправив Молотова с Хмурым в обход дома, он с Витьком прошел во двор и по тем же следам, что и Волк, быстро определил нужный подъезд.

Медленно и совершенно бесшумно, выставив перед собой лук с натянутой тетивой, Волк поднимался вверх по лестнице, этаж за этажом. В полумраке подъезда, среди почерневших, покрытых трещинами стен, Волк чувствовал своего врага, чувствовал его дыхание, его запах. Оставленные врагом на перилах капли крови тоже пахли.

«Сейчас поквитаемся, Яросвет…» — мысленно обращался он к тому, кого поклялся найти и убить три месяца назад, когда изнывал от жажды, избитый и униженный, примотанный проволокой к холодному бетонному столбу. — «Сейчас поквитаемся…»

С каждым новым шагом, приближавшим его к врагу, усталость отступала, Волк ощущал прилив сил. Стрела с острым железным наконечником стала частью его, продолжением его руки, его мысли, стала средоточием его обиды и гнева. Каждую секунду, каждый миг Волк был готов выстрелить во врага. И вот, на площадке между четвертым и пятым этажами Волк настиг его…

Сказать, что Волк был разочарован увиденным, значит — ничего не сказать. На полу, опершись спиной о мусоропровод, сидел Яросвет. Левая сторона его куртки была пропитана кровью. Раненая рука выпросталась из служившего подвязкой автоматного ремня и безвольно лежала на грязном бетонном полу, правая — на животе. В руке был пистолет, который Яросвет, бывший по-видимому без сознания, так и не выпустил. Он сидел полулежа, голова его при этом уперлась подбородком в грудь, глаза были слегка приоткрыты, но реакции на появление Волка не было.

Волк ожидал чего угодно: ловушек, сопротивления, новой погони… Но перед ним был раненый, и без его, Волка, помощи обреченный умереть в ближайшее время от потери крови человек.

— Вот с-сука, чтоб тебя… — произнес Волк с досадой. — Шел за тобою, падла, чтобы ёбнуть своими руками, а ты, козел лысый, решил сам помереть!..

Как оказалось, Яросвет был в сознании и все слышал. Он медленно, с очевидным усилием, поднял голову и посмотрел на Волка:

— Что же ты?.. Стреляй, людоед, пока есть такая возможность!.. — медленно проговорил слабым голосом раненый. — Ты ведь Волк, да? Во-олк, людоед… кх-кх, кан-ни-ба-ал… — губы Яросвета скривились в презрительной улыбке.

Прозвучавшие в тишине мертвого дома слова были как пощечина, как позорная плеть. Волку показалось, что даже стены, услышав эти слова, постарались эхом передать их вниз, на мертвую улицу, стенам соседних домов. Чтобы каждый, кто способен понять эти слова, услышал, узнал — кто он такой, Волк — каннибал.

— Заткни ебало! — проскрежетал сквозь зубы Волк. — Ты, тварь фашистская, хоть и не жрешь никого, зато сколько рабов у тебя, а?! Сколько?!

Волк был каннибалом. Он ел людей и считал это правильным, считал, что это справедливо, что побеждает сильнейший и, что слабый не должен иметь права на жизнь. Слабый должен стать добычей сильного. Закон джунглей. Закон Диких земель. В ставропольской общине, где вырос Алексей Волков, человечинкой всегда баловались, с самой Войны. Не так, чтобы совсем в открытую. Неприличным это считалось, в открытую. Но, если выпадал случай, никто и не отказывался.

— Что скажешь, Хуесвет, или как там тебя? Ты, когда на станцию ко мне пришел и перемочил моих людей, видел там рабов? Видел, пидор лысый?! — резко выкрикнул Волк. — А я в Ростов специально ходил, посмотреть, как вы там живете… Хорошо живете, суки… Целые бараки невольников там у вас. И ладно бы жрали бы вы их, как я… Человека раз съел, и нет его. Так вы их медленно по кускам жрете, изо дня в день, из года в год! Чем ты лучше меня?!

— Рабов? — тяжело усмехнулся Яросвет. — А кто они, эти рабы? Дикари, каннибалы… всякая мразь, населившая русскую землю… и ты — один из них, Волк…

— Заткнись, тварь!

— Ха-ха… Это я тварь? — засмеялся через силу Яросвет. — Это ты тварь, Волк, и твои нелюди, которые Малюту сожрали… — Грудной кашель сотряс тело капитана.

Прокашлявшись и сплюнув на пол, он продолжил:

— А ты, Волк, скажи честно, бойца моего, Малюту, тоже жрал, а?

Яросвет продолжал сжимать в руке пистолет, на который каннибал уже не обращал внимания. Но заряженный лук в руках Волка все еще был направлен на Яросвета.

— Ну с-сука… — прорычал Волк и быстро шагнул к раненому.

Волк попытался пнуть Яросвета ногой. В этот момент он отвел лук в сторону и для Яросвета этого оказалось достаточно…

Волк был неглупым человеком. Он был подлецом и отморозком, но в некотором смысле интеллигентом и даже актером. Был опытным охотником и следопытом. Но он не был солдатом. А Яросвет был. И это отличие между Волком и Яросветом оказалось для Волка роковым. Первой ошибкой, которую допустил Волк, стало то, что он сразу не застрелил Яросвета. Второй — что не разоружил его. Третьей — что позволил себя спровоцировать, потеряв самообладание и бдительность. Результатом этих ошибок стало произошедшее в следующую секунду.

…Мгновение, и ствол пистолета в руке вялого и беспомощного Яросвета оказался направлен в низ живота Волка, который уже занес для удара ногу, но ударить не успел. Выстрел. Левой, раненой рукой Яросвет отбил удар ноги разъяренного людоеда и летевшая ему в лицо нога вяло ударила о стену рядом. Яросвет нажал еще раз на спуск — выстрел — и еще… Вторая пуля вошла Волку в грудь, третья — в шею. Волк завалился назад, на ступени, уже мертвый. Тело его сползло по ступеням немного вниз и замерло.

— Ствол опусти, — приказал уже знакомый фашисту голос.

Говоря с Волком Яросвет не заметил, как на площадке этажом ниже появились люди.

По лестнице поднимались двое: могучий рыжебородый мужик с перевязанной серым застиранным бинтом головой, — тот самый, который полчаса назад уже предлагал Яросвету разоружиться, — и молодой парень лет чуть старше двадцати, рослый, худощавый, но явно нехилый.

— Клади ствол, не дури. А то завалю, — добавил Кувалда.

Пистолет в его руке смотрел точно в лицо Яросвета. Это был не вынашивавший месяцами горькую обиду людоед-интеллигент, а матерый воин. Этому убить — что два пальца обоссать. Яросвет подчинился, отбросил пистолет в сторону.

— Вот и молодец, — одобрительно сказал Кувалда. — Витя, перевязать его есть чем?

— Есть. Сейчас… — Витёк опустил автомат и, скинув рюкзак на ступени, полез внутрь.

В этот момент, уже смирившийся с неизбежностью своей скорой смерти Дмитрий-Яросвет понял, что судьба дает ему шанс, — местным он был нужен живой, а не мертвый.

— Что, — спросил раненого Кувалда, разгадавший ход мыслей пленника, — не ожидал? Мы тебе не выродки, как этот… — он кивнул назад, в сторону лежавшего на ступенях Волка. — Да слышали мы ваш задушевный разговор, слышали… За него спросу с тебя не будет. Спрос будет за других, за наших товарищей. — Лицо Кувалды посуровело.

— Эй! У вас там все живы? — раздался снизу голос Молотова.

— Почти, — ответил Витёк, доставая из рюкзака флакон с очищенным самогоном и еще один ППИ-1, последний. — Поднимайтесь сюда, тут помочь надо!

— Вить, глянь, чего это с ним? — сказал Кувалда. — Кажись, отъезжает фашист…

В глазах у Дмитрия-Яросвета стало темнеть. Когда снизу поднялись еще двое местных, все они, и рыжебородый, и тот, кого рыжебородый называл Витей, стали странно похожих между собой, как бывают похожи тени на стенах домов вблизи от эпицентров. Тени что-то говорили, похлопывали его по щекам, — он не мог разобрать слов. Наступала темнота и звуки тонули в черном снеге, стремительно заполнявшем все вокруг. Оставались только черные немые тени. Но и они быстро исчезли. Черный снег поглотил их. Больше Дмитрий ничего не видел и не слышал. А потом остановилось и само время.

ГЛАВА 6. ОБЪЕКТ

8 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Новороссийский район, посёлок Верхнебаканский, вторая половина дня

— От оно как! — присвистнув, прокомментировал открывшийся с железнодорожного переезда вид Иван Кувалда.

Осторожно почесав зудящее плечо, — рана уже затянулась и теперь сильно чесалась, — Кувалда принялся заворачивать самокрутку.

Поросшая тонкими молодыми деревцами двухпутная железнодорожная линия здесь заканчивалась. Дальше, в направлении бывшей станции, метрах в двадцати от переезда, рельсы понемногу плавились, растекались и исчезали в гладком, слегка вогнутом к центру, поросшем мелкой густой травкой округлом поле, в центре которого — где когда-то стояло здание вокзала — голубым зеркалом блестело озеро.

Верхнебаканский давно уже не фонил. Пятьдесят восемь лет назад, когда по станции Тоннельная был нанесен удар, уровень радиации здесь был такой, что в первый месяц после удара желающему пройтись по поселку лучше было сразу вставить в задницу урановый стержень и никуда не ходить. На месте, где была станция, образовалась воронка глубиной в полсотни и диаметром в полторы сотни метров, превратившаяся впоследствии в озеро. Стоявшие возле станции дома попросту сдуло взрывной волной вместе со скудным слоем грунта и оплавило обнаженный камень. Домá, что стояли подальше, повалило, но фундаменты остались, а те, что на дальних от станции окраинах — просто выгорели, остались одни черные от копоти стены. Корпуса цементных заводов устояли, и теперь стоят, только трубы посносило, — при Союзе крепко строили. Сейчас Верхнебаканский, как и большинство поселков, станиц и деревень необъятной страны, что когда-то называлась Россией, представлял собой покрытый руинами участок Пустоши, и лишь округлое озеро свидетельствовало о том, что данный ПГТ не просто заброшен, а сподобился персонального точечного удара (ну, надо же было затруднить грядущим поколениям «русских варваров» доступ к прославленному порту на Чёрном море; сам порт, а заодно и город, что вокруг порта, на всякий случай тоже разбомбили).

— Красиво… — добавил махновец Лёха Длинный. — Прям как по циркулю.

В отряде Кувалды было девять человек, — все опытные искатели. Пятеро из Свободного — сам командир, Витя, Стас, Камрад и Сёрега Хмурый, — и четверо из Махновки — Длинный, Коля Че и братья Ваган, он же Вагон, и Армен, прозванный Армяном. Ехали на велосипедах — (велосипед — «педальный конь» искателя!) — по трассе А-146 «Екатеринодар — Верхнебаканский», ближе к Верхнебаканскому заставленной убитыми электромагнитным импульсом ржавыми машинами. К переезду от трассы вела зигзагообразная, поросшая редкими кустами терновника дорога — начало улицы Улагáя (бывшей Ленина). За переездом дорога упиралась в невысокую бетонную террасу, по которой от несуществующей теперь станции Тоннельная к цемзаводу «Первомайский» тянулась железнодорожная ветка; вправо начиналась Заводская улица, а Улагáя резко сворачивала влево вдоль террасы и через сотню метров растворялась в травянистом поле. Там дальше до Войны был еще один переезд, через те самые рельсы, что тянулись к цемзаводу, но теперь там было поле.

Им — туда, через поле, мимо озера, к порталам Большого новороссийского тоннеля.

— Отсюда, если что, добро возить можно будет по железке в Нижнюю Баканку, — практично заметил Вагон, осмотревшись по сторонам.

— Ага, вагонами! — подколол Вагона Че — известный балагур, прозванный так вовсе не за сходство с жившим в прошлом веке кубинским революционером аргентинской национальности, а за здоровенные оттопыренные в стороны округлые уши при маленьком лице, невеликом росте и субтильном телосложении. Внешностью в свои тридцать два Коля Че — примерный семьянин, отец двоих девочек-погодок, восьми и семи лет — смахивал на хулиганистого пацана лет шестнадцати.

— А это видно будет, — серьезно ответил Вагон. — Может и вагонами. — Потом подумал и добавил: — Хотя, нет, лучше не в Нижнюю, а в Жемчужный. Он небольшой, проще перекрыть, много более-менее целых домов, есть помещения под склады, «железка» рядом…

— Будем посмотреть… — Кувалда задумчиво потянул самокрутку.

— Угости табачком, командир! — К Кувалде подошел, катя рядом горный велосипед с широкими толстыми колесами, Лёха Длинный, бывший в отряде вторым после Кувалды и старшим над махновцами.

Командир протянул Длинному кисет с табаком. Тот взял кисет, достал из нагрудного кармана кителя старинную трубку и споро начинил.

— Бывал в тоннелях-то, Ваня? — раскурив трубку и передавая кисет обратно Кувалде, поинтересовался Длинный.

— Бывал, — коротко ответил Кувалда.

Он не хотел сейчас, при Викторе, рассказывать о том, что бывал он в этих тоннелях пятнадцать лет назад, вместе с Андреем, лучшим своим другом, которого потерял на следующий день в Новороссийске.

Троица, даже не выродков, а совершенно мразотных упырей устроила им засаду в мертвом городе. Причем третья мразь, кажется женского пола, пряталась дольше двух других и накинулась на Андрея, когда тот не ожидал. Андрей охаживал прикладом одного из упырей (второго в это время пинал Иван), когда обросшая колтунами и завернутая в рванину мразь подкралась сзади и воткнула ему в шею здоровенный ржавый гвоздь. В артерию. Иван сломал шею «своему» упырю и бросился на помощь к другу, но смертельно ранившая Андрея тварь успела сбежать. Перед смертью друг просил Ивана позаботиться о его жене и восьмилетнем сыне Вите. И Иван позаботился.

Так сложилось, что спустя два года Мария, мать Вити, стала его женой и через год родила ему дочь, а через два — сына. Витю Иван воспитал как своего, но всегда старался быть ему в первую очередь старшим другом и уже потом отчимом. Мальчик помнил родного отца и помнил, как отец относился к Ивану, поэтому отношения у маленького Вити с дядей Ваней с самого начала сложились удачно. Витя искренне уважал друга отца. Когда парню исполнилось семнадцать, и он решил пойти в искатели, Иван не стал его отговаривать, а взял в напарники и учил всему, что знал и умел сам. И теперь, после боя с фашистами, в котором парень отличился, совершив настоящий подвиг и тем снискав признание и уважение среди опытных искателей, Иван испытывал чувство гордости. Ведь это он, Иван Кувалда, воспитал этого парня. Теперь, если завтра он словит свою пулю, ему не будет стыдно встретиться с Андреем по ту сторону.

— Там… — помедлив, произнес Кувалда, — порталы завалены, но сверху есть вход.

Сооружение, названное когда-то Большим Новороссийским тоннелем, было вовсе не одним, как может показаться из названия, тоннелем, а двумя параллельными тоннелями с множеством сопутствующих сооружений. Более ста лет, со дня открытия в 1888 году, это был действительно один большой двухпутный тоннель, — большой не потому, что двухпутный, а потому что длинный, более полутора километров, — дальше, в сторону Новороссийска, есть еще один, Малый, длиною в полкилометра, — но в 2009-м было закончено строительство второго тоннеля, однопутного, а к 2011-му старый двухпутный тоннель отремонтировали, гидроизолировали, укрепили и сделали тоже однопутным. Но название осталось прежним: Большой Новороссийский тоннель.

Летом 2019-го, когда один из восьми блоков индивидуального наведения американской баллистической ракеты Trident-2 D5 мощностью в 475 килотонн ударил по стоявшему в пятистах метрах от порталов тоннеля вокзалу станции Тоннельная, из левого тоннеля — того самого, который больше ста лет был единственным — почти вышел порожняк из Новороссийска. Несколько последних вагонов еще были в тоннеле, когда локомотив и бóльшая часть состава испарились и в тоннель чудовищным прессом надавила взрывная волна. Двигавшиеся навстречу волне пустые полувагоны и хопперы мгновенно смялись, образовав в портале тоннеля железную пробку. Неиспарившиеся шпалы и рельсы вместе с остатками земляного полотна волна грейдером подгребла к порталам, завалив оба. Когда Кувалда с отцом Виктора пришли сюда пятнадцать лет назад, левый тоннель был закупорен наглухо, а в правый можно было протиснуться, взобравшись по нагромождению шпал и оплавленных рельсов под округлую арку портала, но делать этого без необходимости не стоило, поскольку неизвестно, что там дальше в тоннеле, — залезешь, а там упыри, или дикие собаки, или змеиное гнездо… Не полезли. Тем более, что в тоннели можно было попробовать попасть с другой стороны. Но и с этой стороны вход — нормальный, человеческий, а не через железобетонное месиво — вскоре нашелся.

— Там дырка впереди будет, осторожно… — сказал Кувалда, когда они поверху справа объехали озеро и завал и покатили по наклонной бетонной площадке вверх.

Метров через сто уклон стал круче и искатели спешились.

— Вот… — Кувалда подошел к квадратной дыре в бетоне примерно метр на метр. Вокруг дыры угадывались очертания стоявших здесь когда-то стен, торчали короткие обрывки арматуры; обломков стен вокруг видно не было, — взрывная волна попросту сдула накрывавший вертикальную шахту бетонный киоск и унесла прочь, как ветер картонную коробку. — Тут есть лестница, — он указал на торчавшие из бетонной стены скобы.

— Нержавейка, — отметил, заглянув в шахту, Витя. — Не поскупились строители…

— Не строители, Витек, а олигархи и чиновники, которые на таких стройках деньги миллионами воровали, — сказал подошедший к краю шахты Стас — коренастый мордастый крепыш тридцати лет с огненно-рыжей бородой, в камуфляже и землистого цвета бандане. На груди у Стаса поверх самодельной разгрузки на ремне висела потертая «Ксюха». — А строители, которые это все строили, бывало хрен без соли жевали… мне дед рассказывал. Небось по документам у них эта лестница как самолет стоила.

— Стасик! — сзади к Стасу подошел Че и положил ему руку на плечо. — А вступай-ка ты к нам, в славный колхоз имени Нестора Ивановича Махно!

— Не, Чебурашка, не могу.

— А чегой-то?

— А я марксист, — отшутился Стас.

— Тю! — осклабился Че. — Ты это, Стасик, на словах, умом — марксист, а сердцем ты точно наш, Стасик, анархист. Вступай в наш колхоз, а!

— Значит так, — заговорил Кувалда, не обращая внимания на агитацию Че. — «Коней педальных» прячем во-он под теми деревьями, — он показал рукой на заросли бука и кизила метрах в тридцати. — На фишке остаются Камрад и Армян. Смотрите, мужики, чтобы велики у нас не спиздили, и чтобы следом за нами никто не полез… — Камрад с Армяном молча кивнули. — Спускаемся по одному, со страховкой… Нержавейка не нержавейка, а отвалится скоба — вниз метров пятнадцать лететь… Я — первый, Стас и Хмурый — за мной, потом — Че, Вагон и Витя. Длинный — замыкающий. Камрад, Армян, страхуете Длинного. Внизу не шумим. Если придется стрелять, боимся рикошетов. Все. Готовность — пять минут.

По шахте искатели спустились в квадратное помещение, от которого в стороны отходили два узких коридора, ведущие к водоотводным сооружениям, и лестница вниз, ведущая в сбойку между тоннелями…

Никого — ни зверей, ни упырей они внизу не встретили, — ни в правом тоннеле, где сквозь завал слабо пробивался дневной свет и посвистывал ветерок, ни в левом, выход из которого оказался наглухо забит смятыми в лепешку вагонами.

В тоннеле — том самом, внутри которого, согласно информации из отбитого у фашистов ноутбука, находился вход на Объект — было прохладно, но не сыро; пахло цементом, застарелой смазкой и чем-то кислым. Семь светодиодных фонариков, закрепленных на цевьях автоматов, освещали тоннель тусклым холодным светом метров на сорок…

Когда после боя под Краснодаром в Свободном собрался Сход, главными вопросами повестки стали: во-первых, сами ростовские «гости», — кто они и что они; во-вторых, безопасность Содружества; и в-третьих, Объект. То, что рассказал искателям Алексей Волков, он же просто Волк — людоед и выродок, вызвало у Схода обоснованные опасения. Рабы, концлагеря, Рейх… — все это звучало как упыриный бред. Волк вполне мог подкинуть искателям дезинформацию, вот только после Кувалда с Витей подслушали разговор Волка с раненым командиром фашистов, из которого ясно следовало, что Волк не соврал. Допрос двоих пленных впоследствии также подтвердил информацию о том, что Новый Славянский Рейх — не выдумка. Столкновение с фашистами стоило Содружеству одиннадцати убитых непосредственно в бою, и еще четверых умерших от ран в течение двух последующих дней; из тяжелораненых выжили двое, еще семь человек, включая Кувалду и Деда Кондрата, были легкоранены. Сход собрался 27-го мая. Этот день стал первым днем, начиная с которого в Содружестве действовала новая, единая для всех союзных поселений структура — Комитет Безопасности. Задачи и обязанности Комитета прямо следовали из его названия. В Комитет вошли по два выбранных Сходом представителя от каждой общины, — всего шестнадцать человек. Комитет не был просто собранием уважаемых людей и уж тем более не был бюрократической говорильней; все члены Комитета — это командиры отрядов и опытные искатели, умеющие не только держать в руках оружие, но и вести за собой других. Иван Кувалда и Андрей Молотов были членами Комитета от Свободного, Лёха Длинный и Вагон — от Махновки. Уже 28-го в Ростов-на-Дону выдвинулся разведотряд из десяти опытных искателей, возглавляемый товарищем Молотовым. Первые разведданные от Молотова Комитет получил уже через неделю. Все, что сообщили искателям Волк и пленные фашисты, было правдой. Информацию из ноутбука удалось извлечь только на одиннадцатый день после Схода, — стало известно точное место расположения Объекта. На следующий день отряд Кувалды выдвинулся к Новороссийску.

…Нужная ниша, отмеченная на имевшейся у Кувалды схеме тоннеля, начерченной от руки на двойном тетрадном листке в клеточку, нашлась там, где и полагалось, через 680 метров от заваленного портала (благо, сбойка, через которую искатели попали в тоннель, как и другие сбойки, камеры, дренажные штольни и ниши, была отмечена на схеме, и вместо измерения тоннеля саженью достаточно было просто считать ниши и сбойки). Ниша — аркообразное углубление в бетонной стене тоннеля — имела одно отличие от других таких же ниш. Задняя стенка этой ниши была из металла.

— Пришли, — произнес Кувалда, встав внутри ниши и похлопав ладонью по холодной плите. Звука не было. — Толстая…

— И что дальше, командир? — Длинный пошарил светом фонарика по нише.

— Будем посмотреть… — ответил Кувалда и достал из кармана разгрузки черный прямоугольник в стальной рамке, повертел в могучей пятерне. Прямоугольник имел толщину примерно в полсантиметра и габаритами был со старинную пачку сигарет. Один угол прямоугольника был заметно скруглен.

Выйдя из ниши в тоннель, Кувалда осмотрелся. Внутри ниши не было ни проводов, ни щитков, ничего вообще. Только монолитный бетон и стальная стена. Зато по обе стороны ниши имелось по железному коробу с простыми накидными защелками типа «лягушка». Тянувшиеся по стене тоннеля многочисленные кабели в этом месте поднимались над аркой ниши, описывая дугу; при этом через короб справа проходил один из кабелей, левый же короб внешне не был связан с этим кабельным хозяйством.

Стоявший рядом Серёга Хмурый проследил взгляд командира и молча шагнул к коробу, откинул защелки, открыл крышку. Короб был пуст. Хмурый хмыкнул, закрыл короб, потом ухватил его обеими руками, пошатал, приподнял и снял со стены. За коробом в бетонную стену тоннеля была вмурована стальная пластина с черным углублением, точно соответствующим форме прямоугольника, что держал в руке Кувалда.

— Во! — сказал Хмурый. — Система «ниппель»!

Недолго думая, Кувалда подошел к пластине и вложил прямоугольник в углубление. Ключ-карта прилипла к пластине, утонув в углублении на половину толщины («Вот, значит, для чего железная рамочка…», — решил Кувалда, — «чтобы примагничивалась…»), тотчас за стеной что-то загудело, ногами Кувалда ощутил легкую дрожь, потом за железной стеной в нише глухо заскрежетало. Секунд через пять звуки прекратились. Кувалда убрал руку от пластины, черный прямоугольник остался на месте.

— Ну, что, мужики, — на рыжей бороде Кувалды просияла довольная улыбка, — кажется, сработало!

Стальная плита в нише поддалась не то чтобы легко, — одному Кувалде пришлось бы изрядно попотеть, чтобы сдвинуть ее с места, — но всемером они быстро справились. Плита оказалась гермодверью толщиной сантиметров в тридцать, по радиусу открывания которой в полу бывшего за гермодверью помещения имелся специальный рельс, на который дверь опиралась колесом.

Помещение было шлюзовой камерой примерно три на четыре метра, — оно, как и другие помещения Объекта, было обозначено на схеме на листке в клеточку, которую со тщанием начертил для Кувалды старик Михалыч, — и из него дальше вела еще одна гермодверь попроще, открывавшаяся посредством знакомого любому искателю штурвального механизма задраивания. Там же обнаружилось и устройство отпирания гермодвери, состоявшее из двух противовесов, перемещавшихся в вертикальной плоскости по прикрепленным к стене направляющим и двух цепных лебедок. Рядом с устройством на стене была простая и понятная инструкция, из которой следовало, что один противовес, связанный с системой распознавания электронного ключа, отпирал засовы и открывал гермодверь, а второй, оборудованный электромеханическим таймером, закрывал и запирал. Тот факт, что механизм только сдвинул запиравшие гермодверь толстые ригели, но не открыл ее, явно свидетельствовал о неисправности механизма, поэтому Кувалда решил не проверять работу устройства, — открыли и ладно. А лебедки, на всякий случай, вывели из строя.

— Ну, чего дальше-то? — поскреб двухдневную щетину Длинный, когда отперли вторую гермодверь и вошли в просторный зал с множеством дверей и начинавшихся из зала коридоров.

ИНТЕРЛЮДИЯ. МАРОДЁР

24 августа 2030 года, бывшая Украина, Винница, пересечение улиц Ивана Павленко и Романа Шухевича, вечер

Город был пуст. Масштабных разрушений здесь не было, как и в других городах этой бывшей страны. Следы пожаров — да, сгоревшие машины, пни от городских деревьев, на которых местами выросли новые деревья, разбитые окна и витрины, оборванные провода, перевернутые автобусы — все это было. Следы отгремевшей гражданской войны, следы страшного голода и холода, скелеты и мумии в домах. Но не было воронок, не было сметенных взрывными волнами городских кварталов, не было жутких теней на стенах домов. Украину не бомбили, — кому нужна Украина! — она сама загнулась, сама устранилась с политической карты мира. Как и прочие мелкие страны, ничего не значившие без метрополий, которые эти мелкие страны обслуживали, поставляя в метрополии батраков, проституток и горничных. Соседняя Беларусь получила свою порцию радиоактивного внимания из заокеанской «Цитадели Свободы и Демократии», маленькая Молдова получила. «Великая» Польша получила привет из «тоталитарного русского Мордора». Латвия, Литва, Эстония, Чехия… А Украину обделили вниманием. Потому что Украина никому на хрен не была нужна. И, тем не менее, она развалилась. Андрей Беленко встречал людей с Запада, слышал от них, что творилось там в девятнадцатом. Радиация, болезни, банды… Люди ели людей. А на Украине только выпадали радиоактивные осадки — тот самый fallout — и была долгая зима, как везде. И люди ели людей, как и везде. Но это зимой, а развалилась она, Украина, еще до. Винница была типичным украинским городом — городом-призраком.

Стояла сухая жара. Штиль. В городе было тихо. Пережившие зиму горожане все ушли на село. А кто зиму не пережил, тех или съели соседи, теперешние селяне, или — если у них двери оказались крепкие — лежали теперь мумиями по своим квартирам. Последние, как раз, и представляли для Андрея Беленко интерес. Не мумии, а квартиры.

В таких квартирах можно было найти золото, семейные драгоценности, — в голод они никому нужны не были, никто за серьги с камешками не давал и сухаря. Золото и теперь не представляло особого интереса для поглощенных работой селян, чьи заботы были об урожае, да о редкой скотине, которая теперь была дороже золота и бриллиантов. Но Андрей Беленко смотрел дальше. Общины худо-бедно крепли, обрабатывались поля, медленно росло поголовье коров, свиней, где-то даже кроликов и домашней птицы. Придет время, и между общинами начнется обмен излишками. Обязательно начнется. Ведь так уже было. И так снова будет. И снова потребуется универсальный товар, без которого не обойтись — деньги. И это будут вовсе не бумажные обязательства Центробанков несуществующих государств, и даже не крышечки от «Coca-Cola». Это будет золото, серебро, камни. Беленко собирал будущий капитал.

Стоявшая углом панельная девятиэтажка ничем не выделялась среди соседних домов, в которых Беленко уже побывал. Окна с первого, бывшие витринами магазинов, по четвертый этаж были подчистую выбиты, выше — уже местами, а этажа с шестого по девятый почти все целы, за исключением нескольких выгоревших квартир. Начиная с третьего этажа, попадались запертые квартиры, которые Беленко ловко вскрывал, в основном при помощи отмычек. Некоторые, особо добротные и дорогие двери вырубал из проемов при помощи молотка и зубила или отжимал домкратом. В открытые квартиры тоже заглядывал, но не в поисках золота, а больше для собственной безопасности. Притаится в такой квартирке такой же «старатель», а то и несколько «старателей», подождут, пока ты в соседнюю войдешь, и все, ты в ловушке. А может и кто похуже притаиться… Город был пуст, но ведь он, Беленко, бы́л здесь. Могли быть и другие. Наверняка были. И, конечно же, были те, кто похуже.

Неожиданных встреч с «коллегами» Беленко избегал. Ничего хорошего такие встречи не сулили. Мародеры ходили группами по два-три человека, а он, Беленко, был одиночкой. Если заметят они его, а не он их, попытаются грохнуть и забрать добычу. Обязательно попытаются. Уже пытались… безуспешно. Потому что дилетанты. Сам Беленко, когда оказывался в выгодном положении, таким положением всегда пользовался — валил невнимательных «коллег» и забирал все, что у тех было. У «старателей» все просто: можешь завалить и обобрать «коллегу», завали и обери; не можешь — сиди тихо и останешься цел. Но были и другие — те, кто похуже — беспредельщики, любители человечины. Тех не интересовало золото и камни. Из имущества покойных горожан их интересовало только оружие — огнестрельное, холодное, любое. Им нужен ты сам, в качестве пищи… и, на некоторое время, твой хер и твоя жопа. Беленко приходилось наблюдать со стороны, что творили банды беспредельщиков со своими жертвами. Впрочем, в Виннице он таких пока не встречал.

К вечеру Беленко полностью прочесал два подъезда и поднялся до седьмого этажа третьего. Из восьмидесяти четырех квартир, запертыми оказались восемнадцать. Все с крепкими железными дверями, открывавшимися наружу. Двенадцать открыл быстро, а с шестью пришлось повозиться. Мертвецы были не во всех. Семь квартир были просто заперты, причем две совершенно пустые. Золотишко нашлось в тринадцати, — где колечко, где цепочка, а где и прилично так. У одной мумии, в квартире на восьмом этаже второго подъезда, оказался полный рот золотых коронок, которые Беленко все выдрал пассатижами. На пальцах большинства мумий были кольца, — у кого-то одно, обручальное, у кого-то больше, — Беленко просто ломал сухие пальцы; чтобы снимать с шей колье и цепочки с крестами и кулонами, отламывал головы. Но основная масса украшений была не на трупах. Беленко ворошил вещи в шкафах и комодах, обыскивал серванты и туалетные столики и находил там шкатулки и коробочки с деньгами и драгоценностями. Деньги отбрасывал в сторону, а драгоценности сортировал по целлофановым пакетам: золото — в один пакет, серебро — в другой, часы — в третий. С утра его рюкзак потяжелел, примерно, на полкилограмма.

Двери всех четырех квартир на седьмом этаже оказались закрыты. Три железные, одна деревянная. Беленко решил начать с последней. Достал из рюкзака за спиной «фомку» и быстро отжал обитую дерматином дверь, расщепив дверной короб возле замка.

Из квартиры тут же пахнуло гнилью. Отступив от двери, Беленко набрал в легкие воздуха, потом быстро прошел внутрь, не особо осматриваясь, — в квартире более десяти лет не было живых людей, — открыл окна на кухне и в единственной комнате, где на почерневшей от гнили кровати белели кости, и, не дыша, направился обратно в подъезд. Эту квартиру следовало вначале проветрить. До выхода оставалось пара метров, когда от двери квартиры напротив раздался щелчок, потом другой.

Беленко среагировал моментально. Положив «фомку» без стука на стоявшую в прихожей стиральную машину, он быстрым движением взял в руки висевший на груди короткий автомат и опустился на колено, уперев приклад автомата в плечо. Ствол его автомата смотрел точно на дверь квартиры напротив. Если из-за двери выкатится граната, он успеет отскочить влево, в открытую дверь санузла, где укроется в ванной. Если человек за дверью вооружен, Беленко выстрелит первым, он уже готов стрелять, а противнику надо еще прицелиться. И даже если там двое, — один открывает, второй стреляет, — Беленко успеет выстрелить первым. У него подготовка офицера спецслужбы; вряд ли тот, кто за дверью, ровня ему. Но зачем тому, кто за дверью, так подставляться? Почему бы не подождать, когда он, Беленко, вскроет соседнюю квартиру, начнет ее обыскивать, и тогда быстро уйти? Конечно, следующей могла стать и квартира напротив… но и тогда лучше затаиться и открыть огонь внезапно, когда Беленко вскроет замок и войдет в квартиру.

— Прошу вас, не стреляйте, — произнес из-за двери старческий голос, едва та приоткрылась. — Я безоружен.

— Обе руки в щель высунуть, чтобы я видел! — приказал Беленко негромко, так, чтобы человек за дверью его четко слышал. — Дверь толкай коленом, медленно!

— Вот… — из-за двери показались сухие ладони с длинными узловатыми пальцами. — Не нужно меня бояться, чадо, — добавил незнакомец и легко толкнул дверь. Дверь распахнулась и Беленко увидел говорившего.

Это был действительно старик. Причем весьма чудной старик. Скорее даже не старик, а прямо старец из сказки. Седой как лунь, с длинными прямыми волосами, перехваченными по лбу шитой тесьмой, с белой, по грудь бородой, в свободной льняной вышиванке и красных шароварах. На груди старика, пониже бороды, на цепи висела стилизованная под солнце железная свастика; узоры на головной ленте и на вышиванке тоже были все из свастик. Руки старик сразу опустил, как только дверь открылась. Стоял он прямо, с достоинством, смотрел на Беленко дружелюбно светло-голубыми внимательными глазами.

— Ну, здравствуй, чадо! — улыбнулся старик, глядя в глаза камуфлированному человеку с автоматом.

— Ты еще кто такой? — спросил старика опешивший Беленко, продолжая держать того на мушке.

— Я Коловрат, жрец Рода, — ответил ему старик, нисколько не придавая значения направленному на него оружию. — А ты, Андрей, никакой не Андрей, а Белогор. Род призывает тебя.

ГЛАВА 7. ВЫРОДКИ

8 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Кущёвский район, недалеко от хутора Тауруп Второй, вторая половина дня

Погода стояла сухая, ветра почти не было, на небе ни облачка. Солнце уже ушло из зенита и заметно клонилось к западу. Полчаса назад двое искателей — один из Вольного, другой из Махновки — Шава и Железный перешли вброд речку Среднюю Чубурку возле заброшенного хутора Тауруп Второй и теперь катили по засыпанной неглубоким слоем землицы и поросшей мелкой травкой асфальтированной дороге. Справа стояла разросшаяся вековыми дубами, орехами и робиниями лесополоса, превратившаяся за минувшие после Войны без малого шесть десятилетий в настоящую чащобу; слева тянулся молодой лес все из тех же дубов и орехов с ложными акациями, разросшийся прямо на бывшей пашне. На дороге тут и там попадались островки кустарника и молодые деревца, но ехавшие небыстро искатели их легко объезжали, дорога была знакома. Вызываемый скоростью ветерок приятно обдувал лица товарищей, дорога была ровная, — крути себе педали, да смотри в оба, чтобы не пропороть шину о какую-нибудь ржавую железку.

— Слушай, Саня, все хочу тебя спросить, за что тебя Железным прозвали? — поинтересовался у спутника Шава — невысокий жилистый армянин с гладко выбритым лицом, в камуфляже расцветки «Дубок» и со снайперской винтовкой Мосина за спиной, мерно крутивший педали выкрашенного в темно-зеленый цвет тщательно ухоженного спортивного велосипеда.

Они были давно знакомы, но шапочно; на выходы вместе не ходили и в одном отряде не числились, а теперь вот обоих Комитет назначил в отряд к товарищу Молотову, — Шаву — 27-го мая, а Железного — 5-го июня, сразу в напарники. Шаву назначили старшим, просто потому, что тот знал дорогу, по которой к тому времени уже ходил дважды: с «молотовским» отрядом в Батайск и с Вечным Ёсей обратно. За те три дня, что Шава и Железный несли на пáру службу, они успели притереться, так как оба были мужиками взрослыми и в своих общинах уважаемыми, и искателями они были опытными; никто ни перед кем понтов не колотил, — назначили одного над другим старшим, значит так надо, могло быть и наоборот, ничего бы от того не поменялось.

— За моральную стойкость, — ответил Шаве Железный, усмехнувшись.

Саня Железный был высок, плечист, белокур и голубоглаз. Женился поздно, в двадцать пять, но за семь лет брака с Натальей — одной из самых видных в селе женщин — успел стать отцом четыре раза. У Железного росли три на загляденье хорошенькие дочери и младший сынишка. (Это, разумеется, официально, поскольку до своего двадцатипятилетия Александр совсем не монашествовал и, по меньшей мере, еще двое детишек в Махновке были такие же голубоглазые и белокурые.)

— Это как понимать? Не изменяешь жене, когда очень хочется, не пьешь и не дерешься?

— Жена у меня такáя, Шава, что мне ей изменять совсем не хочется, — ответил Железный. — Пить я не любитель, а дерутся просто так, под настроение только дураки. Драка — это всегда урон, не здоровью, так отношениям с людьми. А часто и тому и другому… — Искатель быстрым движением поправил на груди ремень автомата, который был у него за спиной. — Для драки всегда нужна причина веская.

— Верно говоришь, Саня… Хотя и жестко. За такую прямолинейность лихой человек может и в драку полезть. Он может любитель в охотку кулаками помахать, а потом мировую распить… или вообще спортсмен-боксер, а ты его в дураки записал…

— Спортсмены не дерутся, — сказал на это Железный. — У спортсменов бои и спарринги. А любителю просто так подраться, то есть дураку, можно и навалять, если станет залупаться. Глядишь и поумнеет.

— Так в чем моральная стойкость? — не отступал Шава.

— Расскажу, смеяться будешь.

— Ты сначала расскажи, а там посмотрим.

Железный снова усмехнулся и быстро посмотрел на ехавшего слева от него Шаву. Они катили рядом, колесо в колесо. Несмотря на заросшие подлеском обочины, дорога все еще оставалась достаточно широкой, и была прямая как стрела.

— В пятьдесят пятом… мне тогда было десять лет, нашли мы с пацанами один погреб… — начал рассказывать Железный. — А в погребе ящик вина был, две тысячи десятый год на бутылках… — (Шава заулыбался) — Я в той компании малолетних джентльменов был самый младший. Ну и решил отличиться… «Давайте», говорю, «одну бутылку разопьем». Старшакам было лет по четырнадцать, они уже на девчонок вовсю поглядывали, считай взрослые. И тут им шкет выпить предлагает… «Говно вопрос», говорит самый старший, «нас пятеро, давайте две разопьем, а оставшиеся бутылки приныкаем. Потом на что-нибудь сменяем!».

— Ну и как вино? — Шава уже начал догадываться, какое будет продолжение. — Сорок пять лет выдержки — не хухры-мухры, хе-хе…

— Кому как, — ответил Железный. — Пацаны два дня дристали и блевали, а в перерывах огребали пиздюли от родителей, а я только захмелел. До вечера прятался от бати, а как протрезвел, накурился его самосада и пошел домой. Батя табак унюхал, дал по шее, но перегара не заметил. Только потом узнал, когда ко мне кличка эта прилипла. Ее кто-то из засранцев удачно ляпнул. Дескать, «ну Саня железный!» Такая вот стойкость организма, — подытожил Железный. — А к спиртному я с тех пор равнодушен. Могу чуть выпить, но без фанатизма.

В сотне метров впереди показалась Т-образная развилка, — это была поперечная дорога, на которой им нужно было поворачивать направо. Но сначала следовало осмотреться.

— А знаешь… — начал Шава, но не договорил. Грохнул выстрел, и Шава, словно налетев на торчавшую над дорогой невидимую ветку, охнул и свалился с велосипеда.

Железный сориентировался мгновенно, определив, что снайпер — а стреляли точно из СВД — засел прямо по курсу, в чащобе за поперечной дорогой. Дав резко по тормозам, он отпрыгнул от велосипеда к раненому товарищу. В этот момент раздался еще один выстрел, пуля чиркнула по велосипеду Шавы, ушла в рикошет. Схватив Шаву за разгрузку, Железный диким кабаном рванул с товарищем в молодой лес.

Оттащив раненого метров на пять от дороги, Железный положил его на землю. Быстро осмотрел. Пуля прошла над сердцем, пробила легкое. На губах Шавы пузырилась кровь. «Не жилец», — сказал про себя Железный.

— Ну вот и все… — прохрипел с нелепой улыбкой Шава, угадав мысли Железного. — Забирай пакет… и «Мосинку»… и ух-ходи… скх-кх-кх… — Шава закашлялся, при этом кровотечение из раны заметно усилилось, — скор-рее… д-давай! — Он вяло хлопнул Железного по руке. — Выживи, брат!

Железный быстро и молча выполнил все, что требовалось. Забрал из внутреннего кармана кителя Шавы пластиковый пакет с довоенной школьной тетрадью, исписанной рукой Молотова, отстегнул подсумок с «семерками» для винтовки и аккуратно снял с раненого саму винтовку, оптика которой оказалась цела.

— Я тут неподалеку буду, брат, — произнес Железный, сжав напоследок руку товарища. — За тебя плату возьму.

— Подожди… — хрипло позвал Железного Шава, когда тот уже хотел уйти. — П-помоги… с гранатой. — Шава непослушной рукой полез в карман разгрузки и достал потертую с облезлой краской «эфку».

Опустившись рядом с раненым на одно колено, Железный взял у Шавы гранату, разогнул усики и извлек чеку, вложил гранату в липкую от крови ладонь.

— Все… ид-ди! — сказал тогда Шава. — А я тут ч-чутка пол-лежу…

Двумя часами ранее, в трех километрах к востоку от того места, хутор Новостепнянский

— Хорош борщ, мать! Наваристый! — от души рыгнув и облизав ложку, похвалил Мыкола жену за стряпню, хлопнув увесистой пятерней по едва прикрытой коротким халатом рыхлой округлой ягодице, когда та подошла к столу, чтобы забрать опорожненную миску, и подмигнул сидевшей напротив младшей дочери.

Машка, так звали дочку, улыбнулась Мыколе глуповато и покосилась на мать. Мать, конечно, знала о том, что отец повадился уединяться с одиннадцатилетней Машкой в сарае, где они обычно держали «кабанчиков». Сейчас ни одного «кабанчика» там не было. Машка и старшая сестра Танька навели в сарае порядок, вымыли полы, вычистили угол, где обычно стояла параша, настелили на нарах чистую постель, и теперь на этой постели Машка познавала особенности новой для нее взрослой жизни. Тринадцатилетняя Танька ходила давно пузатая и Мыкола ее не трогал, только иногда заставлял раздеваться и ходить перед ним голой. Мать как-то попыталась поставить Таньку на место, — ее злило то, что Мыкола смотрит не на нее, а на ее дочь, — и Мыкола поставил ей за это «фонари» под оба глаза. С тех пор мать притихла и стала побеждать дочь-соперницу борщами. Куда этой малолетке, пусть и с упругими маленькими сиськами и гладкой жопой, тягаться с искушенной в делах житейских двадцатишестилетней матерью!

— Сейчас чайку на травах попьем и пойдем сарай чинить с Машкой, — объявил Мыкола.

— Мясо заканчивается в доме… — сказала из-за гру́бы жена, громыхая посудой. — Сходил бы, Коленька, на охоту, «кабанчика» подловил.

— Петька с Васькой приведут! — буркнул Мыкола жене. — С вечера охотятся.

— Знаю я, как они охотятся… — недовольно проворчала жена. — Мяса в ле́днике на два дня осталось. Потом из солонины стряпать буду.

Петькой звали их старшенького, четырнадцати лет, а Васька был принятый в семью «кабанчик», возраста своего он точно не знал. На вид был как Танька, и возрастом, и внешне чем-то похож — смазлив как девка, только без сисек. Петька с ним сразу подружился крепко, даже к сестрам приставать перестал. Мыкола Ваську пару раз в сарай сводил… Так, ничего, но дочери ему больше нравились. А Петька пускай развлекается, — дело молодое. Главное, чтоб на сестер губу не раскатывал.

— Успокойся, мать! Если никого не приведут, сам вечером до Красной Поляны схожу, и Петьку с собой возьму, поучу балбеса «кабанчиков» ловить.

Жена принесла и поставила на стол чайник с кипятком, потом еще раз сходила на кухню за пахнущим ароматными травами заварником. Налила заварку в кружку мужа и добавила кипятку:

— Вот, Коленька, пей чаёк.

Дочерям она чай наливать не стала, а просто поставила заварник перед Танькой.

В этот момент снаружи во дворе скрипнула калитка, и Мыкола быстро встал, взяв с лавки всегда лежавший под рукой обрез. Все в комнате притихли, глядя на завешанные желтой тюлью окна, Мыкола прислушался. Со двора послышались быстрые знакомые шаги, — Петька, специально ботинками о землю шорхает, как отец учил, — а потом сквозь занавески стало видно и самого Петьку с тихо семенящим чуть позади него Васькой. Васька почти не топал.

— Батя! Батя! — с порога забасил уже поломавшимся не мальчишеским голосом коренастый в отца Петька. Он был явно возбужден и от этого постоянно чесался. — Мы следы нашли! На велосипедах недавно кто-то несколько раз туда-сюда ездили!

Выглядывавший из-за не по возрасту широкой спины Петьки Васька в подтверждение Петькиных слов часто закивал. Мыкола на миг перевел тяжелый взгляд на Ваську. Одет тот был в бабье платье до колен, глаза и брови подкрашены то ли сажей, то ли еще чем-то черным, длинные русые волосы по-девчачьи заплетены в тугие косы. Мыкола подумал, что неплохо было бы еще разок сводить Ваську в сарай.

— Стопэ́! — поднял ладонь Мыкола, возвращая внимание к сыну. — Давай по делу. Где следы, сколько, как давно ездили?

— На дороге с Исаевского мы с Васей в одном месте следы заметили, — начал объяснять Петька. — С дороги на Тауруп выворачивают на Красную Поляну, потом через сто метров снова сворачивают, через Чубурку на Приозёрную… по Приозёрной до Таврической и оттуда на Заводской уходят… — Петька потеребил пальцами ремень ружья, ствол которого выглядывал у него из-за плеча, и почесал затылок. — Следов много… Два или три велосипеда ездят каждый день в одну сторону… или каждые два или три дня… Трава поднимается, а на земле следы есть. Последний раз вчера кажись ездили.

— Значит, на велосипедах говоришь… — Мыкола запустил пятерню в окладистую лопатообразную бороду и поскреб подбородок.

Ростовские лысачи в этих местах раньше не появлялись. Их интересуют большие поселки и станицы, где есть чем поживиться, и можно наловить «кабанчиков», которых, по слухам, лысачи делают рабами. Хутора вроде Новостепнянского да Исаевского им без надобности… Лысачи — лошадники, на велосипедах они не ездят. А вот на юге, под Екатеринодаром есть несколько людных хуторов с лихими людьми, которые таких, как он, Мыкола, в расход пускают без разговоров. Только прознают про то, что «кабанчиков» держишь, или что дочку за жену имеешь, и всё… всех изведут, и тебя и твоих баб с детьми. На велосипедах это только они могут быть. «А чего они на Ростов ездят?» — задал себе вопрос Мыкола. «И туда, и обратно… И дорогой, на какой лысачей не встретишь…»

— Это ры́скатели, — сказал Мыкола обращаясь к сыну. О важных делах он с бабами не разговаривал, и с Васькой, коего считал за бабу, тоже. — Ихние ко́длы дальше к Екатеринодару живут, а ры́скатели эти рыщут по пустырям да по городам, где «кабанчики» совсем отбитые. Сталкерá, ёптыть, поня́л?

— Ага, — кивнул дебильной мордой Петька, — поня́л. Я про сталкерóв книжку даже читал, «Бешеный в Припяти» называется, Лукьян Дивно́в написал… или Ди́внов…

— Вот! — назидательно поднял палец вверх Мыкола. Про хабар в книжке было?

— Ага, — снова кивнул Петька.

— Вот и смотри. Если ры́скателей этих хлопнуть, мы с них и добра всякого возьмем… ну, как хабар, поня́л? — Петька продолжал усердно кивать, важно и деловито. — …и мяса в ле́дник затарим.

— Петюня, Васюша! — вмешалась в разговор мать. — Давайте за стол садитесь, борща поешьте. Оголодали небось, голубки́, по лесам да пустырям шастать… Нечё в дверях стоять. За стол!

Мыкола строго покосился на жену, но осаживать ее не стал, только кивнул сыну на стол, мол, садись, и «девку» свою тоже посади.

Два раза приглашать к столу Петьку не потребовалось. От безуспешных скитаний и частых любовных упражнений с дружком оголодал он действительно зверски.

— Бать, а если мы сталкерóв грохнем, а ихние хуторские потом к нам припрутся? — опасливо спросил отца Петька, после того как навернул тарелку густого борща с большим куском мяса. — Приедут на своих вéликах толпой и предъявят за беспредел…

Мыкола, пока сын с Васькой обедали, снял с крепежа на стене предмет своей гордости — снайперскую винтовку Драгунова, добытую под Ростовом с убитого им, Мыколой, лысача, и, усевшись в стоявшее у окна довоенное кожаное кресло, проверял исправность оружия. За винтовкой Мыкола следил тщательно и с любовью. Никто в семье не касался ее даже пальцем, даже чтобы протереть пыль. Да и пыли на ней никогда не бывало. Винтовка всегда была смазана, начищена, безупречна.

— Бошкá у тебя кумекает в правильную сторону, сын, — Мыкола бережно поставил СВД к подоконнику стволом вверх и принялся снаряжать магазин, который держал всегда разряженным, чтобы не просела подающая пружина. — Если бы мы с ры́скателями этими жили по соседству, оно бы так и было. Но живут они от нас километров за сто пейсят, если по прямой… А по прямой нынче никто не ходит, сын. — Мыкола защелкнул в магазин последний патрон, отложил его в сторону и принялся снаряжать второй. — Ездят они, судя по твоим словам, к Ростову или в область. И ездят скрытно, не по большим дорогам, не через Кущёвку или Староминскýю, а через наши ебеня. Километров по двести в одну сторону накручивают. Видать не хотят с ростовскими лысачами встречаться. Почему? — приподнял вопросительно густую рыжую бровь Мыкола.

— Таскают чего? — предположил Петька. Пока отец рассуждал вслух, он разлил по кружкам чай, себе и Ваське, и теперь громко хлебал, показывая домашним, что он второй мужик в доме.

— Именно! — подтвердил Мыкола. — Умный парень у нас растет, мать! — громко объявил он так, чтобы гремевшая посудой за гру́бой жена услышала. И глянул с прищуром на сына. Тот явно гордился похвалой отца. — Ездят, значит, ры́скатели эти всякими ебенями… — продолжил Мыкола о деле, — ездят… и тут, хуяк, потерялись! И откуда ихним знать, где они на этих двустах километрах потерялись?

Петька с тупым видом поскреб в загривке.

«Нет, все-таки, долбоёбом растет пацан…» — подумал про себя Мыкола, вставая с кресла.

— Собирайтесь! Идем в засаду садиться. Только это… Васька, давай, оденься как подобает… — (Васька глянул на главу семейства испуганно и часто закивал.) — Петька, отдай ему свое ружье, а сам бери мою «Сайгу». Всё, пять секунд на сборы.

Через час Мыкола с сыном Петькой и его дружком Васькой (кем ему приходился Васька — невесткой? невестом? снохой? снохом? — Мыкола затруднялся определить), сидели в чащобе, глядя прямо на дорогу на Тауруп, с которой выворачивали следы нескольких пар колес. Дорога просматривалась примерно на полкилометра, и дальше опускалась за пологий бугор и терялась из вида. До Таурупа отсюда было километра четыре. Поперек, прямо перед засадой, лежала другая дорога, вправо по которой через два километра был хутор Исаевский (там дорога становилась улицей Юбилейной), а влево, через четыре километра — поселок Благополучненский (там дорога превращалась в улицу Степную). Если двигаться по дороге дальше, за Благополучненский, еще километра три, там будет хутор Красная Поляна (и дорога там станет улицей Дружбы). Оба некогда населенных пункта, и Исаевский, и Благополучненский, и стоявшее чуть раньше и левее последнего село Таврическое, мимо которого гости из-под Екатеринодара тоже проезжали, были необитаемы. «Кабанчики» там не селились, боясь крепкого семьянина и хозяина Мыколу. Отловить кого-то можно было только в Красной Поляне, или в Красном, или в Шкýринской. Но там везде поблизости другие такие хозяева живут, которые «кабанчиков» ловят, с которыми Мыкола старался поддерживать добрососедские отношения. Мыкола, конечно, туда захаживал, но сильно не наглел. В Кущёвке, там воронка и одни развалины; есть несколько домов вдоль бывшей федералки, но «кабанчики» там не живут, — огороды не родят, да и по дороге, случается, ходят всякие лихие люди. Тот же Мыкола и ходит. Иной раз случается Мыколе изловить «кабанчика» дикого, отбитого на всю голову, но с таким всегда бывают трудности, — отбитого не зашугаешь, только вязать и палкой гнать до самого сарая; да и больные они обычно все, и не только на голову. Из ры́скателей «кабанчики» плохие, — такого даже если под замок посадишь, он возьмет да убежит и беды наделает… Нет, этих только на солонину да в лéдник. А вот добра с них Мыкола точно возьмет. И устроит всей семье праздник.

Мыкола решил выбрать именно это место из расчета на то, что в каком бы направлении ни двигались ры́скатели, на идеально ровной и прямой дороге на расстоянии до трехсот метров (профессиональным снайпером Мыкола не был и трезво оценивал свои возможности) они будут как мишени в тире. В тирах Мыкола, конечно же, не бывал, но и совсем уж неучем не был. С малых лет — а было ему полных тридцать три — Мыкола собирал оружейные журналы и знал, что такое тир. Несмотря на острый дефицит патронов, Мыкола регулярно устраивал с сыном импровизированные стрельбища на таких вот дорогах, где стрелял по самодельным мишеням.

Он залёг в глубине чащобы, за поваленным ураганом деревом, устроив удобную подстилку из принесенного с собой каучукового коврика, предварительно расчистив обзор от мешавших веток. Петьку и Ваську, переодевшегося в нормальную мужскую одежду, Мыкола усадил впереди и правее так, чтобы по его команде они могли незаметно для «мишеней в тире» перебежать через дорогу в молодой лес, что вырос на поле уже после Войны, и, сделав по лесу крюк, зайти ры́скателям во фланг.

Велосипедисты показались минут через двадцать. Двое. Ехали со стороны Таурупа. Мыкола посмотрел на них через оптику. Оба в староармейском камуфляже, — один, светловолосый со светло-русой бородкой, в выгоревшей на солнце и застиранной «Берёзке», другой, чернявый, без бороды, в зелено-коричневом «дубке», — ехали рядом и о чем-то говорили.

— Батя… — начал было Петька, но Мыкола, не шевелясь, сквозь зубы процедил:

— Вижу. Тихо!

Петька замолчал и замер. Васька же при Мыколе всегда был тише воды.

Скорость у велосипедистов была небольшая, но сразу не остановятся, да и руки заняты. А Мыкола — вот он, сидит за деревом, смотрит на них в прицел СВД.

«Грохну обоих — как узнаю, чего они по ебеням круги нарезáли?» — думал Мыкола. — «Другие-то могут и не приехать… или приедут толпою, и я тогда не при делах…»

Велосипедисты приближались. Вот до них уже 250 метров… вот 200… вот 150…

«Нет. Одного надо подранить и допросить», — решил про себя Мыкола, навел прицел на чернявого и выстрелил.

Двумя часами позже, недалеко от хутора Тауруп Второй, в километре к западу от хутора Исаевский

Шава умирал. У него не было надежды на чудо, — в чудеса Шава не верил, — он слишком хорошо знал Смерть, чтобы на что-то надеяться. Он часто ее видел, встречался с ней, узнавал ее. Смерть иногда одаривала Шаву своей жуткой бледной улыбкой, подмигивала, флиртовала с ним, но лишнего до времени себе не позволяла. И вот время пришло. Костлявая легла рядом с Шавой на обильно политую его кровью мягкую парную землю, крепко обняла, прижалась холодным костлявым телом, принялась шептать что-то на ухо, — Шава не разбирал ее слов. «Подожди», — мысленно просил он Смерть. — «Подожди. Я уже твой, я никуда не сбегу. Дай только минутку. Только минутку. Рука немеет… пальцы… Подожди…»

У него не было сил подумать о жене и двоих сыновьях, что останутся без него. Он знал, что они не пропадут, — община их не оставит. Лусинэ только двадцать девять, она найдет себе другого мужа, — Левону и Артуру нужен пример для подражания, в семье должен быть мужчина. Люся выберет достойного, Шава не сомневался, поэтому он не думал о них. Он думал о гранате, которую продолжал сжимать в холодеющей руке. Он даже о Смерти не думал, — о ней он тоже просто знал. «Подожди…» — повторял он. — «Подожди… еще минуту…»

Искатель лежал на спине, вперив затуманенный взор вверх, в небо, сквозь кроны полувековых дубов. Его окружала тишина. Стрекот кузнечиков и жужжание насекомых — все стихло. И вдруг, он услышал звук, каких прежде никогда не слышал. Сквозь пелену Шава заметил движение. Усилием воли он сфокусировал взгляд и увидел, что прямо над ним, на ветке дуба сидела птица. Настоящая птица. И она пела.

Шава родился в 2040-м, он никогда не видел птиц. Все они замерзли зимой, которая последовала за Войной 19-го. После Войны умные люди сохранили некоторые виды домашних животных, включая птиц — кур, гусей, индюков, но дикие птицы все вымерли. В постъядерном мире, в котором жил Шава, птиц не было. И вот сейчас, умирая, Шава увидел ее — настоящую птицу. Шава не знал, что это была за птица — синица, или воробей, или быть может соловей, но ее пение было прекрасно. Никогда он не слышал звука столь простого и красивого. Птица на миг замолчала и склонила головку, всмотревшись в Шаву черным глазом-бусинкой, а потом залилась трелью. Глаза искателя заполнились слезами.

Птица пела, может минуту, а может целую вечность, и Шава слушал. А потом птица внезапно замолкла, и в этот момент он услышал со стороны дороги шаги. Осторожные, но недостаточно, — обострившимся жаждавшим птичьего пения слухом искатель легко услышал эти шаги. А потом, метрах в четырех появился и сам шагавший. Здоровый как медведь, с крупным, обросшим лопатообразной рыжей бородой лицом, в заношенном камуфляже и с СВД в громадных шестипалых ручищах. Мутант. Выродок.

Поймав взгляд умирающего искателя, выродок похоже решил, что его можно не опасаться, и опустил ствол. Окинув быстрым взглядом место, где лежал раненый, он не обратил внимания на то, что правая рука раненого была прижата к телу сбоку. Шава лежал ногами к дороге, а выродок с СВД подошел к нему немного слева. Впрочем, подходи выродок хоть справа, он бы вряд ли заметил гранату, — место было тенистым и заросло подлеском.

Птица снова запела, и выродок на мгновение уставился на нее, потом снова посмотрел на Шаву и сказал куда-то в сторону:

— Васька! А ну поди, осмотри кабанчика!

К выродку быстро подбежал тощий смазливый пацан-подросток с косами как у девки.

— Щас, дядь Мыкола, — пролепетал шкет и быстро подскочил к Шаве.

Птица замолчала, принявшись внимательно изучать происходившее внизу.

— Улет-тай… — омертвелыми губами прошептал Шава, — скорее…

Птица не улетала.

— Что он там говорит? — спросил выродок шкета.

В этот момент сзади к выродку подошел еще один, похожий на него, только моложе. В руках он держал «Сайгу», но Шава не видел выродка. Он смотрел вверх, на птицу.

— Лети… — повторял он.

Шкет с косами наклонился к раненому, всматриваясь в бледное лицо и посиневшие губы, продолжавшие что-то еле слышно бормотать. Шава не обратил на шкета внимания.

— Лети, милая! — собравшись с силами, отчетливо, хоть и тихо, произнес он.

И птица, словно вняв просьбе человека, коротко прощебетала и вспорхнула с ветки. Шава улыбнулся, глядя ей вслед. Из последних сил он приподнял руку с гранатой и разжал пальцы.

Железный не пошел в глубь леса, а взял направление на запад и метров через 400 вышел к дороге, что вела к Исаевскому хутору. Он не собирался бежать. Но тот, кто стрелял в его товарища, должен думать именно так. Ведь он в меньшинстве, он должен бежать. «Пусть думают», — твердо сказал себе Железный, раскладывая свой АКС и снимая с предохранителя. «Посмотрим, кто кого…»

Достав нож, он взрезал у дороги кусок дерна с трех сторон, аккуратно приподнял и засунул под него завернутую в полиэтилен тетрадь. Потом приладил дерн на место и, стараясь не следить, обошел место, выйдя на дорогу чуть ближе к Т-образному перекрестку, откуда стреляли. Вряд ли стрелок сейчас там. В этот момент взорвалась граната и послышались крики и вопли, — орали по меньшей мере двое.

— Ну вот и все, Шава, — тихо произнес Железный. — Вот и все… — и сквозь зубы добавил: — Держитесь, падлы!

Винтовку друга Железный закинул за спину, а подсумок с патронами к ней, калибра 7,62, приторочил слева к портупее. Трехлинейка Мосина, бьющая «семерками» — хорошее и точное оружие снайпера. Но Железный не собирался снайперствовать. Его АКС, доставшийся ему от отца, был сейчас куда сподручнее и более подходил для задуманного. Имеющегося боекомплекта — восемь полных магазинов новеньких 5,45, свежих, двенадцать дней как из цинка — более, чем достаточно. Поправив разгрузку и подтянув на груди ремень «Мосинки», чтобы не болталась, Железный зашагал к перекрестку, быстро перейдя на легкий бег.

Бо́льшая часть осколков досталась Ваське. Малолетнего педераста буквально нашпиговало железом. Некоторое количество крупных осколков засели в ногах, паху и животе Мыколы, и теперь любвеобильный «семьянин» и «крепкий хозяин» корчился в пяти метрах от обезображенного взрывом тела Шавы. Петька, оказавшийся в момент взрыва за спиной родителя, пострадал не сколько физически, сколько душевно: вид искореженного, изломанного, изорванного, уже мертвого полюбовника, которого еще каких-то пару часов назад Петька вовсю драл на солнечной поляне, сильно травмировал Петьку. Петька упал на колени перед кучкой окровавленного мяса и выл по-собачьи.

— Эй, Петька! — превозмогая боль, прорычал Мыкола. — А ну хватит выть, сучонок! Давай, мне помоги! Хе́ра развылся?! Найдем тебе нового друга. Вот только мне сначала отлежаться чутка придется.

Петька не реагировал, продолжая выть над убиенным.

— Эй, бля! Я с кем разговариваю?! — Мыкола загреб пальцами жменю земли с мелкой травой и корешками и швырнул в сына. Тогда Петька резко обернулся и навел на отца «Сайгу»:

— Это ты его к сталкеру этому послал! — давая петуха, зло выкрикнул он. — Ты!

— Ах ты, сучонок! — взревел Мыкола и зашарил рукой рядом.

СВД лежала в метре от места, где враскорячку полулежал-полусидел Мыкола.

— Грабли к стволу не тяни, бать, — угрожающим тоном сказал Петька.

— Да ты совсем охуел, сынок! — рявкнул Мыкола, но к СВД тянуться перестал. — Ты чего творишь?! Ты что, за пидоркá своего отца родного пристрелишь? А как вы с матерью и сестрами без меня жить будете?

— Нормально жить будем, — ответил осмелевший пацан. На жирном безбородом лице его заиграла улыбка, злая и дебильная. — Я твое место займу и все у нас будет заебись! Буду ебать Машку с Танькой, а мамка будет нам борщи варить. А ты, батя, пошел ты на хуй!

Петька быстро прицелился в лицо отца и выстрелил.

Заряд дроби снес Мыколе верхушку черепа, и тот упал навзничь, вывалив часть мозгов на землю, у самых корней молодого ореха.

— Вот так! Теперь я главный! — выкрикнул мертвому Мыколе Петька, сорвавшись на слове «я» на фальцет. — Я главный! — повторил он еще раз твердо и, опустив ствол, отвернулся к телу Васьки. И это он сделал зря.

— Да ты настоящий выродок, пацан, — произнес за Петькиной спиной незнакомый басовитый голос.

Петька вздрогнул, ощутив слабость в коленях.

— Оружие бросил! Живо! — рыкнул выродку Железный.

Петька подчинился и отбросил «Сайгу» в сторону, где лежало тело самоподорвавшегося чужака, «рыскáтеля», как говорил теперь мертвый отец. В том, что второй, сбежавший «рыскáтель» сейчас стоит сзади, Петька нисколько не сомневался.

— Повернись, уёбок, — приказал Железный. — Живо!

При слове «живо» Петька немного намочил штаны и быстро повернулся.

— Лапы подними, — (Петька поднял.) — Точно, выродок, — констатировал Железный, отметив, что на правой руке Петьки, рядом с мизинцем, торчал лишний палец, кривой и короткий.

Быстро глянув на труп Мыколы, Железный увидел, что у трупа на обеих руках было по шесть пальцев, причем, похоже, все были функциональными. Внешнее сходство между Мыколой и Петькой, несмотря на дырку во лбу у первого и отсутствие бороды у второго, было очевидным. Да и конец разговора, когда Мыкола называл Петьку «сыном», Железный слышал.

— Сейчас, выродок, я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь мне на них честно отвечать. Ферштейн?

— Что? — тупо посмотрел на Железного выродок Петька, не поняв последнего слова, но готовый исполнить все, что скажет этот высокий и крепкий мужик с автоматом.

— Понял, говорю?!

— Ага… — закивал мордой выродок.

Допрос выродка занял примерно пятнадцать минут, в ходе которых Железный узнал все, что требовалось знать относительно этих мест и напавшего на него с товарищем семейства каннибалов, в лице отца семейства — кровосмесителя и активного педераста, его умственно отсталого сынка — тоже активного педераста и потенциального кровосмесителя, и приемыша-педераста пассивного, труп которого Железный поначалу принял за труп девки. Закончив с допросом, Железный пристрелил допрашиваемого без капли сожаления, быстро и гуманно. Много по земле ходит всякой мрази, так пусть будет хотя бы одной мразью меньше.

Шаву Железный похоронил там же на месте, выкопав могилу имевшейся на велосипеде короткой саперной лопатой. Тела троих выродков просто оттащил в сторону от могилы товарища метров на двадцать и бросил, зверям на прокорм. Из вещей выродков Железный забрал только оружие — на удивление ухоженную СВД, похожую на «Калаш» потертую «Сайгу» и видавшую виды вертикалку ТОЗ-34, годную, разве что, на обрез, а также патроны к ним.

Соорудив напоследок с помощью топорика и ножа простой деревянный крест, Железный постоял минуту, неумело перекрестился и пошел к велосипедам.

Закрепив поперек багажника велосипед Шавы и трофейное оружие, Железный не спеша покатил к перекрестку, где свернул сначала налево, к тайнику. Забрал тетрадь, развернулся и поехал по знакомому маршруту.

В Новостепнянский Железный заезжать не стал. Хотя, если по-хорошему, надо было бы пристрелить оставшихся там бабу и двух растленных папашей девок. Не потому, что растленных, конечно, — тут девочек только пожалеть можно. Вот только девочки эти, как и их мать, были людоедами, а с людоедами у искателя закон простой: людоеда убей. Но истреблять людоедских баб и детей Железному еще не приходилось, и он не хотел начинать. Да, людоеды, да, мерзость, но без мужиков они и так долго не протянут, сами помрут, а если и выживут, прямая дорожка им в упыри; пускай сами ищут свою смерть. Главное, что снайпера того, Мыколу, Шава гранатой, все же, достал. Не грохни его родной сынок, сам бы от ран сдох. Хотя… сам бы — вряд ли. Не сынок-дебил, так Железный бы его все равно успокоил.

Вечер того же дня, одиннадцатью километрами юго-западнее хутора Новостепнянского, хутор Нардегин

О том, чтобы взять что-либо из трофеев себе, Железный и не помышлял. Это именно Шава, умирая, выписал выродку Мыколе путевку на тот свет. То, что сынка его шлепнул Железный, так с ним Железный не воевал, — много чести! А поскольку тот малолетка, то и бывшее при нем имущество следовало считать за имущество его отца.

Устроить схрон Железный решил в Нардегине. Учитывая назревавшие политические события, а именно — грядущую со дня на день войну между Содружеством и Рейхом, вряд ли кто-то скоро отправится в эти края, чтобы забрать все это имущество и передать семье Шавы. Но вещи эти — и велосипед, и оружие — представляли по нынешним временам большую ценность. Сыновьям Шавы они еще пригодятся.

Хутор, как и абсолютное большинство хуторов, деревень, поселков, станиц и городов, был заброшен. Людей — хороших, порядочных людей, помнящих о том, что они люди, а не выродков, вроде Мыколы — на земле теперь мало, слишком мало. Люди живут обособленно, закрыто, берегут те слабенькие огоньки человеческой цивилизации, что сумели сохранить их родители, пережившие Войну и пришедшую за ней ядерную зиму, а то, что вне, зовут Пустошью, потому что мир без человека пуст. Это уже не человеческий мир. Или пока не человеческий. В нем обитают редкие звери — четырехлапые и двуногие, и стоят мертвые города и поселки — большие и малые кладбища архитектуры, технологий, средств производства, памятников культуры, предметов искусства и бездарного кича, самих людей их создавших, их былого величия и низости, их надежд. Пустошь — малоприятное и опасное место. Простому человеку, труженику, женщине, нежной девушке, да и задиристому юнцу здесь делать нечего. Им лучше быть с людьми, среди людей; не нужно им бродить среди могил и склепов, коими полвека назад стали города и веси страны, которая называлась Россией… да и других стран тоже. Нет больше стран. Есть только маленькие оазисы, вроде Свободного, Красного, Вольного, Махновки, или Варениковки, которую не стóит путать с той мертвой станицей Варениковской на левом берегу Кубани, куда уже давно не заходят искатели, потому что искать там нечего. Мало интересного и много опасного в мире-кладбище, зарастающем лесами, где в ветвях деревьев не поют птицы. Потому и называют искатели свои походы в этот мертвый мир, будь то короткая вылазка в близлежащий город, или многодневная экспедиция за сотню километров от дома, «выходами». Мир за границами обитаемых оазисов Содружества — это вне, снаружи, это такое место, о котором в средние века бы сказали: «здесь обитают львы», или: «здесь живут люди с пёсьими головами», а сегодня, причем абсолютно обоснованно, можно говорить: «здесь живут упыри и выродки».

Хутор Нардегин был мертв и пуст. Его не бомбили, но волна от взрыва на Кущёвской авиабазе, до которой от Нардегина по прямой всего восемь километров, до него добралась, хотя и растеряла часть своей ударной силы в лесополосах, разделявших лежавшие между аэродромом и хутором поля. Большинство домов хýтора лишились стекол, а часть — и крыш, но стены устояли. Сейчас поля заросли лесом, а ближе к воронке — кустарником, Нардегин же превратился в сплошные джунгли с шестью — три вдоль и три поперек — лесными дорогами, вдоль которых то справа, то слева стояли одно- и двухэтажные дома.

Для схрона, а заодно и для ночлега, — солнце уже стремительно клонилось к горизонту, — Железный выбрал один из домов на улице Пионерской.

«Надо же!» — подумал он, заметив на заборе уцелевшую табличку с названием улицы. — «Не успели небось переименовать в какую-нибудь „Белогвардейскую“…» Отец рассказывал Александру о том, как в последнее десятилетие перед Войной власти страны, называвшейся Россией взялись яростно переименовывать города, улицы, станции метро, где таковое имелось, «реставрировать» советские памятники (с помощью отбойных молотков и экскаваторов), а потом на их место ставить другие, с двухголовыми орлами, белоказаками, пособниками фашистских оккупантов и, конечно же, царями; причем самым почетным царем у российской власти был не какой-нибудь Пётр I, а палач, мракобес и подкаблучник Николай II, в честь которого называли новые улицы и переименовывали старые; с Николаем, известным также как Кровавый, Тряпка и Мученик по популярности у довоенных чиновников мог потягаться, разве что, первый российский президент Борис по фамилии Ельцин, которого отец Железного, родившийся в 2000-м, и правления Ельцина не заставший, но знавший со слов своего отца, называл не иначе как Борькой Алкашом. Улиц с названиями Ленина, Октябрьская, Карла Маркса или в честь советских государственных деятелей в России перед Большим Песцом не осталось. А тут Пионерская…

Дом был одноэтажный, зато с крышей (двухэтажных коттеджей с целыми крышами Железный в хуторе не заметил). Окна, конечно же, как и во всех домах в Нардегине, отсутствовали, зато внутри было сухо и не воняло старьем, как в некоторых квартирах в городах, где уцелели окна и была заперта дверь. Иногда в таких квартирах искателям попадались мумии самоубийц или умерших от болезни людей. Здесь мумий не было, и даже костей.

Велосипед Шавы Железный спрятал в гараже рядом с домом, в котором обнаружил нетронутый временем легковой автомобиль, убитый электромагнитным импульсом и таки простоявший здесь пятьдесят восемь лет. Просто положил в багажник, частично разобрав и закидав найденными в гараже тряпками и всяким хламом. «Мосинку» Шавы и трофейную СВД, предварительно на скорую руку почистив и завернув в промасленные тряпки, положил на доски, перекинутые с балки на балку под крышей гаража, а «Сайгу» и ТОЗ, тоже кое-как почистив, засунул под заднее сиденье машины.

Когда он заканчивал со схроном, уже стемнело, и пришлось включить светодиод, так как в гараже и при свете дня было не особо светло, — открытая дверь да пара узких окошек давали мало света, а ворота Железный открывать не стал, чтобы не следить.

В доме Железный нашел кастрюлю и стеклянный графин, а за домом в одичалом саду — добротный каменный мангал. Разведя в мангале огонь, сначала заварил в кастрюле узвар из имевшихся у него в выходном мешке сушеных яблок, перелил в графин, а потом сварил пшенную. Вместе с сухой лепешкой, куском сала и головкой чеснока вышел сытный ужин.

Поел Железный там же, в саду, тщательно пережевывая пищу, с горечью вспоминая события прошедшего дня. Не напорись они с Шавой на тех выродков, сейчас бы вместе сидели на базе в Кущёвке, жевали пшенку с салом, потом выкурили бы по трубке с Шавиным табаком, который тот умело смешивал с коноплей и еще какими-то травами, и от которого не дуреешь, а только настроение улучшается, травили анекдоты и байки… а теперь… «Эх, Шава, Шава, хороший ты был мужик. Ни за хрен собачий сгинул из-за поганого выродка…» — в мыслях обращался к погибшему товарищу Железный.

Не любитель спиртного Железный помянул Шаву кружкой узвара и трубкой табака, — обычного ядреного самосада, а не веселого Шавиного зелья, — собрал остатки снеди в выходной мешок и приторочил его к «коню педальному», которого загнал в дом, и там же раскатал спальник.

Шаву он обязательно помянет и чаркой, когда вернется в Свободный и передаст в Комитет доклад Молотова. Железный всем расскажет о том, как Шава ушел, забрав с собой троих выродков. Сыновья будут гордиться отцом.

Тремя часами ранее, в километре к западу от хутора Исаевский

— Ша-варш… Что это еще за имя такое, не славянское? — спросил, ни к кому не обращаясь, командир разъезда сержант Родослав, глядя на крест с грубо вырезанным именем на свежей могиле.

— Это армянское, кажется, — сказал капрал Доброгнев, второй чин в разъезде.

— Кровищи много, — сказал сержант, повернувшись к капралу. — Тут не один этот чурка лег. Осмотрите лес.

Доброгнев сделал знак рукой стоявшим чуть в стороне Огневеду и Благояру, и те разошлись, осматривая место вокруг могилы.

— Сержант, здесь следы, — через минуту сообщил Благояр. — Туда кого-то тащили… — рядовой указал рукой направление.

— Пойдем, посмотрим, — сказал Родослав Доброгневу. — Огневед! — окрикнул он отошедшего метров на пятнадцать в другую сторону рядового. — Что у тебя?

— Пока ничего, сержант! — отозвался рядовой.

— Давай сюда!

— Есть!

Тела троих выродков нашли быстро, по следам крови. Волоча их, Железный не пытался скрыть следы и тела не прятал. Оттащил и бросил, без всякой эстетики, как попало.

— Пацану с косами больше всех досталось, — отметил Доброгнев, перевернув иссеченное осколками тело Васьки.

— У этого осколочных нет, — сказал Благояр, перевернув труп Петьки на спину и раскинув руки и ноги в стороны. — Одиночным в грудь, навылет, точно в сердце.

— А эти двое — мутанты, — указал арбалетом на тела Мыколы и Петьки Родослав, — выродки.

— И, похоже, родственники, — добавил Доброгнев, пошевелив носком ботинка сначала шестипалую руку Мыколы, а потом безмозглую голову без макушки, так, чтобы лица обоих, и отца, и сына, смотрели вверх. — Смотри, командир, какое сходство!

Взрыв гранаты разъезд сержанта Родослава услышал за шесть километров. Они были в хуторе Красном и намеревались двигаться к Цукеровой Балке и дальше вдоль трассы М-4 к Ростову. Третий день их звено патрулировало Кущёвский район, пора было возвращаться в Новый Город, откуда утром уже выехал сменный разъезд, — об этом им сообщили по рации. Они должны были встретить смену в Степнянском. Но грохнуло, и планы поменялись. Родослав доложил о взрыве в центр и получил приказ: установить точное место взрыва и выяснить обстоятельства.

Прошло две недели, как перестали поступать доклады со «Сварога», и командование Рейха всерьез беспокоилось. Потому и усилили патрулирование на екатеринодарском направлении, куда «Сварог» отправился для выполнения какого-то секретного задания, подробностей которого никто в «Молнии» толком не знал. Десять конных разъездов теперь постоянно находились в южном секторе Диких земель, осматривая заброшенные хуторá и сёла, отстреливая попадавшихся там дикарей. Дикарей сначала допрашивали касательно обстановки в районе, где те жили, а потом стреляли. Солдаты Рейха уже пару лет как перестали брать дикарей в плен и формировать из них партии для отправки в концентрационный трудовой лагерь, который теперь был под завязку заполнен всякими цыганами, таджиками и хачами. Дикарей просто истребляли, не давая им селиться близко к Ростову. Но прежде ширина условной санитарной полосы не превышала двадцать пять-тридцать километров от окраин города-призрака, дальше дикарей не трогали, а теперь вот взялись чистить и дальше. Причем, именно в сторону Екатеринодара. На донецком и волгоградском направлениях число патрулей не увеличивали.

Сюда они приехали через Исаевский. На Т-образной развилке обнаружили следы от велосипедов, тянувшиеся с примыкавшей дороги на Тауруп справа и через сотню метров, на следующей Т-образной развилке, уводившие влево, к Таврическому. Место, где сидел в засаде Мыкола, и стреляную гильзу нашли сразу. Направление стрельбы было очевидным; оставалось только проехаться по дороге в сторону Таурупа и поискать следы крови, каковые обнаружились через сто двадцать метров. Там же, в семи метрах от дороги, в лесу, под полувековым дубом нашлась могила с крестом. Ствол дуба был заметно посечен осколками, а рядом с могилой виднелись обильные следы крови и кучка мозгов.

— Да, — произнес Родослав, глядя на лица мертвецов, — родственники. Нужно найти их семейное гнездышко и допросить оставшихся. Эти-то нам уже ничего не расскажут, — он развернулся и пошел к дороге.

Кони на дороге тихо фыркали и перетаптывались, дожидаясь своих наездников. За конями присматривал ефрейтор Светояр, радист разъезда.

— Что там, командир? — спросил он Родослава, едва тот показался среди деревьев. — Нашли кого?

— Нашли, — ответил Родослав. — Троих, которые хача этого… — он кивнул в сторону могилы, — завалили. Разворачивай рацию!

Передав командиру и подошедшим товарищам поводья, радист принялся доставать из переметных сумок провода, гарнитуру и 40-метровую лучевую антенну.

Из центра приказали дождаться подкрепления в Таврическом, там же заночевать и с утра нагнать велосипедиста (в том, что это именно один велосипедист у Родослава сомнений не было, — следы это ясно подтверждали). Его, Родослава, разъезд должен был идти по следу, а второй, сержанта Велибора, двигаться параллельно и, по возможности, опередить чужака.

Часом спустя разъезд, осмотрев заброшенное село Таврическое и проезжаясь по расположенному рядом Новостепнянскому хутору, обнаружил обжитой двор, где в доме прятались молодая баба и две девчонки. Причем одна из девчонок оказалась беременной. Осмотр двора и допрос бабы с детьми показал, что это были каннибалы, и что обнаруженные в лесу трое выродков представляли мужскую половину этой самой семейки; что девчонку тринадцати лет обрюхатил ее родной отец, а его сынок был активным мужеложцем и использовал как девку порванного гранатой сопляка с косами; и что ушли они из дому «на охоту», чтобы пополнить мясом загадочных велосипедистов семейные запасы и разжиться их имуществом.

— А чем твой муж Мыкола вооружен? — спросил тогда Родослав дикарку, нарочито мягким тоном, от которого та подобралась, побледнела, видимо поняв, что лучше не врать этому плечистому, бритоголовому, с грозным знаком молнии на правом виске человеку в строгой одежде. — Как он собрался убивать этих чужаков?

— Так это… Винтовка у него есть, снайперская… эс-вэ-дэ называется… — отвечала напуганная баба. — Может это… борщика вам налить, ребятки дорогие?.. — («ребятки дорогие» никак не отреагировали на предложение) — А может… это… — она положила руки себе на ляжки и повела вверх, приподнимая и без того короткий халатик.

— Нет, — отрезал Родослав.

— Может тогда, девчата мои вас приласкают? Машка, подойди сюда! — Машка подошла и принялась неумело строить бойцам глазки. Девчонка была в коротком мешковатом сарафане и босая.

— Нет, — снова отрезал Родослав.

— Чего же вы, ребятки от нас хотите? Мы вам все честно рассказали… Мы люди простые… — глаза бабы стали наливаться слезами. Она уже поняла.

Обычно бойцы «Молнии» не чурались поиметь дикарских баб, коих за усердие даже отпускали на волю, а иногда и одаривали сухпайком в качестве благодарности за ласку, но этих после увиденного (Родослав спускался в ледник и видел там куски мяса, которые тотчас определил, как человечину) и услышанного не захотел никто. О трупах в лесу дикаркам, конечно же, никто не рассказывал. Поэтому эта блядская троица, наверняка знавшая о нравах солдат Рейха (слухи в Диких землях распространяются на удивление быстро), похоже, и решила откупиться от них передком. Но не получилось. Всю троицу просто вывели во двор и расстреляли из арбалетов.

Из дома каннибалов взяли только один обрез да десяток патронов, который по жребию достался Огневеду. Родослав от жребия отказался, — ему не хотелось владеть вещью, которая прежде принадлежала людоедам, да и был у него обрез, нарезной, из трехлинейки Мосина.

Через час, когда уже начинало темнеть, прискакал Велибор со своими бойцами, и оба разъезда — все десять разведчиков — встали на постой в одном из более-менее сохранившихся домов в Таврическом.

ГЛАВА 8. ОДИН В ПОЛЕ ВОИН

9 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Кущёвский район, хутор Нардегин, утро

Железный проснулся рано, едва засветало. Не завтракая, — только выпил остававшийся в графине узвар, — сел на приготовленного с вечера «коня педального» и покатил обратно, по прежним следам. «Если кто по следу будет идти, потратит время», — сказал про себя Железный, наминая широкими колесами своего «фэтбайка» густо спрыснутую росой мураву.

В чем для искателя главное преимущество «коня педального» против коня настоящего, живого? Уж точно не в скорости. Хоть на дороге, хоть в чистом поле, конь всяко обскачет велосипедиста. Еще конь высок, наезднику с него дальше видно. Конь способен двинуть неприятеля копытом и даже навалить на него кучу. Ни на что такое «конь педальный», конечно же, не способен. Но есть у «коня педального» одно весьма существенное преимущество: скрытность. Искатель легко может поднять его на руки и перенести в укромное место, — положить набок и засунуть под ржавый автобус (только руль ослабить и развернуть), закинуть на крышу гаража или сарая, подвесить на дерево, разобрать и положить в багажник давно неезженой машины… В общем, «коня педального» легче спрятать, чем коня живого. Другое его преимущество это — тоже скрытность. В смысле передвижения. Велосипед тихо едет (если, конечно, искатель его своевременно смазывает), а вот конь… Коня слышно далеко. Еще конь иногда ржет и иногда громко пердит. Все эти недостатки ни в коем случае не делают этих благородных и очень красивых животных ущербными и недостойными человеческой любви, заботы и восхищения, но для искателя они, все же, менее подходят, чем велосипеды. В Содружестве на лошадях и верхом ездят, и в телеги запрягают, и в сани, землю на них пашут (хотя, на пашне в последние годы используют больше быков), но вот искатели им предпочитают «коней» железных, а вернее «педальных», так как «железными» в прошлом называли больше мотоциклы, кои теперь все ржавеют в Пустоши, а если у кого и сохранились, то в качестве экспоната, для истории.

Топот двух десятков подкованных копыт Железный услышал, когда почти доехал до самого конца — или начала? — Пионерской улицы, где та примыкала к дороге, ведущей с хутора. До развилки оставалось метров восемьдесят. Железный не видел всадников, и те, очевидно, не видели его, — их друг от друга скрывал крайний дом справа и разросшийся во дворе дома лес, — но вот он их слышал, а они его нет.

Плавно остановившись, — чтобы не оставить тормозной след на мокрой траве, — Железный аккуратно встал на колею, — благо та была широкая, — взял в руки велосипед и широкими шагами, ступая на носок, перебежал к ближайшему двору справа.

На все ушло максимум полминуты. Забежал в дом, положил велосипед на пол в комнате, — к стене прислонять не стал, чтобы тот не упал. Комната большая, просторная, три широких окна смотрят прямо на улицу, одно поменьше — во двор слева. Снял из-за спины автомат и откинул приклад.

Когда всадники появились справа, метрах в пятидесяти, поравнявшись с соседним, крайним на улице двором, Железный уже сидел за средним окном. Лысые, в серой с множеством карманов форме, с арбалетами. Причем арбалеты у всех в руках. Они ни минуты не задерживались на развилке, явно ехали по следу Железного. Трое… нет, пятеро. Вон еще двое сзади едут. У одного за плечами СВД. Другого огнестрельного оружия ни у кого не видно, но это не значит, что такового нет.

Автомат в режиме ОД, патрон — всегда в патроннике.

«Как быть? Сидеть и ждать: авось не заметят следов?» — спрашивал себя Железный. — «Это вряд ли… Обязательно заметят. Не сейчас, так на обратном пути. Как пить дать заметят». Нужно было действовать, пока он в выгодном положении. «Эх! Двум смертям не бывать!..»

И Железный стал действовать.

Выцелил первым всадника с СВД, его конь шел последним, и отсек двоечку — та-тах! В грудь. Не стал ждать, пока тот упадет, перевел ствол на ехавшего перед ним, с торчавшей из перемётной сумки антенной рации. Та-тах! Есть!

Повел стволом дальше влево и… вовремя успел отпрыгнуть назад, к соседнему окну! В окно влетел болт, метко пущенный арбалетчиком, что скакал в кавалькаде третьим. Этот был сейчас прямо против окна, из которого вел огонь Железный, и среагировал живо. Болт должен был угодить точно в голову Железному.

— Не успел ты, пидор лысый! — зло процедил сквозь зубы искатель, беря на мушку арбалетчика из крайнего левого окна дома. Та-тах! Мимо! Та-тах! Та-та-тах! — Вот так-то!

Арбалетчик кулем свалился с лошади.

Остались двое. Один, шедший первым, пришпорил коня и стал быстро удаляться, второй — спешился и, прикрываясь крупом лошади, выцеливал Железного из короткого автомата. «Ксюха». «Вот же блядь!» — выругался про себя искатель, уходя за стену, когда пули зацокали по кирпичному фасаду дома.

Первый всадник удалился уже метров на сто, почти уйдя из сектора обстрела Железного.

Железный быстро перескочил к соседнему окну, что смотрело во двор, оно не простреливалось с позиции лысого автоматчика. Вон он, всадник, скачет во весь опор, пригнувшись к телу лошади. «Прости, хорошая», — мысленно извинился Железный перед животным, перещелкнул режим стрельбы на АВ и дал по лошади длинную очередь.

Попал. Лошадь повело, она замедлилась, жалобно заржала, всадник быстро соскочил с лошади и ломанулся в ближайший двор. Теперь стрелок с АКС-74У…

Быстро сменив магазин, Железный подобрал с пола валявшуюся там книгу в добротном твердом переплете, глянул на обложку: А. Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ», — отец рассказывал ему про эту поганую книжку, — открыл, плюнул в бородатую морду «неполживого» автора, закрыл и со всей дури зашвырнул в дальнее окно, в кусты. Тотчас по кустам ударила короткая очередь, а Железный вскочил и дал очередь по стрелявшему. Стрелок вскрикнул.

«Хорошо, коняшек отбежал…», — порадовался Железный, что не пришлось стрелять по еще одной лошади.

— Эй, уёбок! Ты там как, живой? — окрикнул Железный стрелка. Уёбок не ответил.

«Порядок», — решил Железный и, пригнувшись, выбежал во двор. Посмотрел из-за поваленного забора в сторону двора, в котором скрылся лысый кавалерист. Не видно никого.

Нужно было уходить как можно скорее. Кто знает, сколько конных фашистов тут еще?

Дав короткую очередь по стонавшему на дороге фашисту, Железный вернулся в дом за велосипедом, снова осмотрел дорогу перед домом: никто из лысых не подавал признаков жизни. Только кони беспокойно топтались поодаль от убитых наездников. Четверо. Пятый лежал на боку в сотне метров, подергивал ногами, фыркал и прял ушами. Железный усилием преодолел порыв пойти и добить несчастное животное. «Нельзя», — сказал он себе и побежал, катя велосипед рядом, среди молодых деревьев, срезая угол к выезду с хутора.

Направо, через двести метров был перекресток с дорогой в прошлом районного значения, по которой вчера и приехал Железный. На севере, за мостом через реку Ея дорога вела к Заводскому, а на юге, через четыре километра была развилка: налево — к Кущёвской, направо — к Шкýринской. Два дня назад утром они с Шавой проезжали эту развилку. На ночевку они останавливались на временной базе в Кущёвской и в Нардегин не заезжали, а двигали сразу через мост и на Заводской. Дорога была асфальтированная. Выметенный ветром асфальт дороги от времени распался на островки, трещины меж которых расширились от многолетних размораживаний, дождей и суховеев; местами из трещин торчали пучки неприхотливой травы и кое-где кустарник. След от колес на таких как эта дорогах виден не так отчетливо, как на поросших травой грунтовках и, если ездить по ним осторожно и резко не тормозить, можно и вовсе не оставлять следов. Если бы Железный не свернул вчера с дороги к Нардегину на своем «коне педальном», а аккуратно перенес оба велосипеда — свой и Шавы — метров на двести, а также трофеи и выходные мешки, не оставляя четкого следа, вполне вероятно, что лысые кавалеристы проехали бы мимо хутора. Но Железный не железный, не двужильный и не робот, он еле крутил педали от усталости и попросту забил болт на предосторожность. За что чуть не поплатился жизнью. То, что ему удалось уложить четверых фашистов и обратить в бегство пятого, Железный считал большим везением.

Добежав до дороги, Железный подхватил велосипед на руки, пробежал метров пятьдесят в сторону моста и перескочил в подступавшие к дороге кусты, коими в этом месте густо порос берег реки. Ступая на носок, он быстрым широким шагом пошел кустами вдоль берега к стоявшему в километре от Нардегина небольшому поселку домов на десять, тоже мертвому и запустелому. Метрах в двадцати слева была ведущая к поселку заросшая густой травой дорога. На нее Железный выходить не стал, чтобы не наследить, а, перейдя снова на бег, так кустами и добрался до первого заросшего леском огорода. Там он поставил велосипед на колеса и покатил рядом. Шел дворами, чтобы не оставлять следов на, похоже, единственной улице. Когда же дворы кончились, Железный оказался на сильно заросшем проселке.

«А и хер с ним!» — едва прошевелил губами Железный, смахнул дрожащей ладонью с лица и шеи крупные капли пота, уселся на велосипед и, налегая на педали сколько было мочи, покатил по проселку. Впереди была станица Шкýринская.

Хутор Нардегин, спустя полчаса

Велибор и его подчиненные услышали перестрелку в момент, когда их разъезд пересекал мост через реку Ея возле хутора Восточный. Спустя десять минут после того как звуки стрельбы стихли, на связь по рации вышел командир разъезда сержант Родослав и сообщил, что в живых остался он один, а велосипедист ушел. Пришлось гнать коней, описывая крюк в двадцать километров, поскольку обозначенный на довоенной карте прямой проселок от Кущёвской к Нардегину, по которому ехать было на восемь километров меньше, полностью зарос, и чтобы там пройти, коней пришлось бы вести в поводу.

Зрелище, представшее перед Велибором, удручало. Брошенный заросший лесом поселок; на ставшей сплошной поляной улице лежат мертвые бойцы, вокруг кони, щиплют молодую травку, прядут ушами. Один конь лежит поодаль, над ним кружит рой насекомых. Посреди улицы — Родослав, стоит, смотрит прямо. Лицо спокойное, без эмоций, а в глазах холодная ярость, злоба, какой Велибору еще не приходилось видеть на лице друга.

— Как так вышло? — спросил, спешиваясь, Велибор.

— Засада, — ответил Родослав.

Велибор постоял, осматривая место.

— Умеет воевать выродок…

Родослав промолчал. Ему не хотелось признавать собственную опрометчивость, в результате которой какой-то дикарь из Диких земель его, Родослава, так подло подловил, перебил его патруль, а самого его вынудил бежать и прятаться. Ведь, что мешало ему рассредоточить отряд? Словно по какой-то злой иронии его разъезд угодил в ловушку, похожую на ту, в которую вчера попал этот самый дикарь-велосипедист со своим спутником-хачом. Велибор хорошо знал Родослава еще со Школы Мужества, и мысли друга не укрылись от него.

— Из того дома стрелял? — Велибор кивнул в сторону ближайшего дома слева. Он понял, что только что высокой оценкой боевых качеств врага задел товарища, поэтому и сменил тему, спросив об очевидном. На кирпичной стене дома, прямо напротив которого лежал изрешеченный пулями капрал Доброгнев, отчетливо виднелись свежие следы щедрой автоматной очереди.

— Да, — ответил Родослав, — из того… — он помедлил. — Мы шли по следу… — Сержант показал на отчетливый след от широких колес, тянувшийся от асфальтированной дороги по заросшей травой улице до самого ее поворота вправо, который начинался метрах в двухстах дальше. — И я не ожидал, что этот ублюдок окажется здесь… — добавил он рассеянно.

Велибор молча кивнул. Он хорошо понимал, что, выбери он это направление, когда их патрули разъехались в Заводском, сейчас бы его парни лежали на этой траве, и, возможно, и он вместе с ними. Уж больно удачно засел дикий ублюдок.

— Вацлав, Гостомысл! — позвал Велибор не спешивавшихся капрала и рядового, чьи кони беспокойно перетаптывались метрах в двадцати дальше по улице рядом с убитой лошадью. — Езжайте по следу и осмотрите место, где останавливался дикарь! — приказал он. — И смотрите там не нарвитесь на растяжку или еще какую подлянку. Кочет, — позвал он третьего всадника, рядового, когда Вацлав с Гостомыслом ускакали выполнять приказание.

— Я! — коротко отозвался тот.

— Езжай к дороге, постарайся определить направление, куда дикарь поехал.

— Есть! — Кочет развернул коня, чуть хлопнул по крупу, и конь затруси́л в сторону выезда с хутора.

— Дажьбог, — обратился он к поджарому ефрейтору радисту, который спешился рядом и возился с перемётными сумками, — разворачивай антенну. Как закончишь, вызывай на связь полковника Колояра.

— Три минуты, командир, — ответил Дажьбог, приступая к своей работе.

Велибор коротко кивнул и подошел к Родославу. Не говоря ничего, он дружески похлопал того по плечу.

ГЛАВА 9. СТЕПАН БАНДЕРА

10 июня 2077 года, бывшая Россия, Ростовская область, Батайск, Восточное шоссе, вторая половина дня

Ветер был попутный, северный. По расчищенной от ржавых машин дороге корабль шел быстро, так, что приходилось подтормаживать. Если бы не поперечные эстакады и путепрово́ды, для прохода под которыми приходилось снимать паруса и мачты и толкать корабль вручную, всей командой, а потом снова устанавливать мачты на место и поднимать паруса, Батайск бы «Степан Бандера» обошел часа за полтора, а то и за час. Но не ломать же теперь дорожные развязки, которые Рейху еще пригодятся в будущем, ради комфорта перемещений под парусом.

Конечно, можно было бы выйти из Нового Города по Западному мосту и без утомительных манипуляций с мачтами пойти на Азов, потом свернуть на Павловку и через хуторá идти к Самарскому. Вот только это лишние тридцать километров местами забитой ржавым транспортом, а местами просто слишком узкой дороги. Проще четыре раза снять и поставить мачты и идти до самого Самарского с ветерком под полными парусами по расчищенной недочеловеками М-4.

Рейхсмайор Велемудр сидел в командирском кресле в кабине управления, оборудованной в носовой части парусника. Рядом в кресле рулевого сидел первый помощник Велемудра и штурман корабля Светокол, бывший в чине лейтенанта. Он управлял парусником посредством руля от грузовика КрАЗ, рычагов, педалей и голосовых команд, которые периодически подавал на верхнюю палубу через спускавшуюся с потолка кабины латунную переговорную трубу с амбушюром. Стоявшая снаружи жара прокалила «Бандеру» так, что на незакрытых деревом частях верхней палубы можно было изжарить яичницу. Слабые обрывки ветра, что залетали в кабину через опущенные боковые бронестекла, не приносили облегчения. Рейхсмайор и его помощник были без кителей, в одних майках.

— Что думаешь насчет «Сварога», Свет? — прокряхтел Велемудр. Он был грузен и уже пару лет страдал отдышкой, поэтому жару переносил тяжело. — Живы наши парни?

— Всяк может быть, командир, — сиплым басом ответил лейтенант — крепкий мужик с двумя молниями на лысом, со складками на затылке черепе. — Неисправность радиостанции, поломка корабля, потеря корабля, смерть экипажа… — Светокол бросил взгляд на закрепленный между двумя передними бронестеклами спидометр и потянул рычаг общего, на все двенадцать колес, тормоза. — Только оно ведь как получается, командир, — продолжил лейтенант. — Полмесяца прошло со дня, как «Сварог» замолчал… Две недели. За две недели можно было пешком в Новоград вернуться… Это если допустить, что трамвай их сверхманевренный… — он усмехнулся, — внезапно сгорел или в яму угодил, из которой его достать нельзя… — Глянув на спидометр, Светокол снова чуть притормозил. — Если бы Яросвет со своими бойцами дошел до Новороссийска, он нашел бы способ выйти на связь с центром. А раз не вышел, значит, не дошел.

Велемудр потянулся к стоявшему у кресла в специальном креплении термосу с горячим чаем. Отщелкнул «лягушку», взял термос и открутил крышку.

— Будешь? — спросил он лейтенанта, показывая тому термос.

— Не, командир. И так жарко.

— В жару — самое то, — сказал Велемудр. — У меня слуга чуркмен в этом деле разбирается. Говорит, их предки, ну в их Чуркестане, в жару так только и спасались. Еще и в халаты байковые при этом заворачивались.

— Чурки, одно слово! — буркнул Светокол. — Ладно, давай, командир!

Лейтенант скрутил колпак со своего термоса, в котором у него был холодный квас, перевернул, превратив колпак в кружку, и протянул Велемудру. Рейхсмайор взял колпак-кружку, плеснул в нее чаю и вернул лейтенанту. Тот подул в исходившую ароматным паром посудину и осторожно отпил.

— Ух! И правда хорошо!

— Жара внутри борет жару снаружи, — объяснил Велемудр.

Светокол перестал притормаживать, и «Бандера» начал набирать скорость. Впереди, метров через триста начинался подъем на путепрово́д через Ольгинский тупик.

— Третий парус поднять! — скомандовал Светокол в амбушюр переговорной трубы.

— Есть! — прогудел из трубы голос сержанта, ответственного за передачу команд. Затем тот же голос принялся отдавать четкие команды подчиненным (это уже было слышно через открытые окна), а те столь же четко отвечали, докладывая о выполняемых действиях.

На путепрово́д «Бандера» поднялся резво, и лейтенант скомандовал наверх опустить два паруса. Дорога пошла под затяжной уклон. Снаружи, сквозь гудение колес снова послышались голоса.

— Вечером будем в Самарском, — шумно отхлебнув чаю, довольно прокряхтел Велемудр, — а завтра… — Он взял испещренную разноцветными пометками карту со столика рядом с креслом, почесал череп над татуировкой с молниями, которых у Велемудра было три, посмотрел на свежие пометки. — А завтра до Павловской дойдем… В Кущёвке нас будут ждать ребята из патруля… Отгрузим им паёк. Двенадцатого пройдем на Романов и станем под Казанской, а тринадцатого обойдем Тбилисскую и во второй половине дня будем в Ладожской… — Рейхсмайор отложил карту. — Дорога чистая. Мы идем следом за «Власовым». Где какие заторы были, власовцы или почистили, или объезд нашли и как проехать в центр передали. Так что, проблем не ожидается. Придем в срок.

— А если как «Сварог» нарвемся?.. — засомневался Светокол.

— Маршрут безопасен, Свет. Нормально все будет, — заверил Велемудр первого помощника. — Разведка свое дело знает. Если сказали «чисто», значит чисто. «Сварог» дальше ушел. Там, начиная от Усть-Лаби́нска, какие-то унтеры живут. Их наша разведка и разведывает.

Впереди уже показалась очередная развязка.

— Будем мачты снимать или через кольцо объедем? — спросил лейтенант.

Чтобы пройти через Батайское кольцо, следовало, не сбрасывая скорость, через двести метров принять вправо, а там по дуге идти налево на путепрово́д. Если же двигаться дальше прямо, то под тем самым путепрово́дом корабль придется проталкивать вручную, сняв паруса и мачты.

— Снимем мачты, — сказал Велемудр. — За кольцом ветер в борт будет… полкилометра ползком ползти… Время потеряем. Быстрее мачты снять, да толкнуть. Рули под мост, Свет.

Штурман молча кивнул.

«Степан Бандера» был старейшим парусником Нового Славянского Рейха. Он уступал более новым кораблям в скорости, маневренности и проходимости, — был тяжел, неповоротлив, мог застрять в степи, — но по относительно ровной и чистой дороге был способен перевозить до двадцати тонн груза. И это при команде в пятнадцать человек с вооружением, боеприпасами и провизией на десять дней. «Бандера» был изначально боевым кораблем, но с появлением у Рейха «Генерала Власова» и «Адольфа Гитлера» чаще выполнял роль грузовика, обеспечивая находившиеся в дальних рейдах корабли всем необходимым.

Эта экспедиция «Бандеры» имела целью переброску дополнительных сил разведки, а также боеприпасов, спецсредств и провизии к пункту временной дислокации разведгрупп ВС НСР. Разведчики отбыли из Нового Города 26-го мая, через сутки после того, как новейший легкий маневренный корабль Рейха «Сварог» перестал выходить на связь, и уже две недели действовали в районе Екатеринодара и на черноморском побережье.

Корабль подкатился к развязке уже со спущенными парусами и, скрипнув тормозами натужно и гулко, остановился.

Неожиданно бодро для своей комплекции, Велемудр вскочил с кресла, надел пыльный китель с плетеными из стальных тросиков погонами со стальными же свастиками, водрузил на череп серую кепку и вышел из кабины в кубрик, где разместилось отделение из десяти бойцов в серо-зеленом камуфляже с молниями на лысых черепах.

— Так, парни! Хорош сидеть, прохлаждаться! Выходи толкать старика «Бандеру»!

ИНТЕРЛЮДИЯ. ЖРЕЦ

Ночь с 20 на 21 июня 2050 года, бывшая Украина, окраина города-призрака, заповедное место

Стояла теплая летняя ночь. Прибывающая луна на безоблачном звездном небе светила ярко-желтым светом, дорожкой отражаясь в речном зеркале, огибавшем высокий в этом месте берег. В километре севернее чернели среди леса корпусá и трубы завода, шестьдесят лет назад производившего детали спутников и ракет, а теперь давшего приют общине славяно-ариев. Посреди священной поляны горел костер, вокруг которого, взявшись за руки, водили хоровод «заводчане». Меж людьми и костром в звездное небо устремлялись искусно обтесанные островерхие древесные стволы с вырезанными на них вытянутыми ликами богов и богинь, мечами, рунами, свастиками и украинскими «тризубами». Отблески пламени играли на ликах идолов, оживляя их в воображении людей. Люди, кружась, громко и торжественно пели гимн, в котором на своеобразном суржике славили Рода, Ярилу, Перуна, Велеса, Мокошь, Ладу, Мару и других богов, чьи идолы возвышались на священной поляне.

Поодаль от главного костра и идолов, ближе к лесу, горели костры поменьше, дымили мангалы, ломились от угощений столы. Вокруг столов шумно играли дети и хлопотали женщины-служительницы. В стороне в тени кучковались пацаны-подростки. Эти не шумели, лишь иногда громко посмеивались, косясь в сторону леса, откуда уже слышалась возня и девичьи вздохи, — это наевшаяся, напившаяся, накружившаяся в хороводах молодежь славила богов самым богоугодным в эту летнюю ночь способом.

Пение хоровода оборвало громкое гудение рожков, в которые дудели появившиеся на поляне четверо юношей, одетые в праздничные льняные вышиванки. Смеявшиеся подростки тотчас притихли, хлопотавшие у столов служительницы быстро уняли самых маленьких, и из леса на поляну потянулись раскрасневшиеся парочки. Рожки гудели несколько минут, пока вокруг идолов и главного костра не собрались все учувствовавшие в празднестве. Потом гудение разом оборвалось, — четверо юношей опустили свои рожки, — и над священной поляной разнесся басовито-низкий удар барабана.

Тишина колпаком накрыла поляну с людьми. Только слышно было потрескивание от костров, да где-то далеко в лесу едва слышно завыл одинокий волк.

Со стороны завода на поляну вышли несколько фигур и стали приближаться к собравшимся вокруг костра и идолов людям. Люди молча расступились «подковой», пропуская в круг подошедшую процессию из шести участников.

Впереди процессии шел волхв Белогор в расшитой свастиками длинной рубахе, с жезлом, навершие которого украшал золотой «тризуб», в одной руке, и с коротким обоюдоострым мечом в другой. Позади волхва шли четверо крепких бородатых мужиков в рубахах покороче и попроще и в простых серых шароварах. Двое бородачей вели под руки босую женщину с непокрытой головой, в длинной цветастой юбке и пестрой кофте. Другие двое шли позади.

Это была молодая цыганка. Высокая, худощавая и с большим животом. Она была беременна, и, судя по животу, время рожать было уже близко, — месяц, максимум полтора.

Цыганка шла, опустив голову, руки ее были связаны впереди и лежали на животе, рот перевязан платком. Она не пыталась вырываться, просто шла туда, куда ее вели бородачи.

Когда процессия вошла внутрь круга идолов, кольцо людей снова сомкнулось, немного отступив назад. Никто при этом не проронил ни слова. Молчали даже дети.

Подойдя к идолу Рода, волхв Белогор остановился и посмотрел на идола так, будто перед ним живой и весьма уважаемый человек.

— Род всевышний и великий! — обратился волхв к идолу. — Ты создатель сущего и пресущего, создатель Яви, Прави и Нави, бог Великой Расы. Право славим тебя, отец наш… — волхв минут десять непрерывно славословил истукана, закончив славословие словами: — Прими же жертву нашу, великий Бог ариев! — с этими словами он развернулся к стоявшим у него за спиной бородатым помощникам.

Четверо бородачей стояли чинно перед волхвом: двое по правую руку, двое — по левую. Двое держали цыганку, не давая ей опуститься на траву, хотя ноги ее заметно подкашивались, — женщина была истощена не столько физически, сколько морально, она была сломлена, крупные слезы непрестанно скатывались по ее смуглым обветренным щекам. Белогор передал посох крайнему помощнику, затем положил освободившуюся руку на голову цыганки, обреченно смотревшей на него округлившимися от ужаса глазами, чуть надавил вниз, и удерживавшие цыганку помощники опустили ее на колени, после чего взял меч двумя руками и резким движением вонзил в грудь женщины. В этот момент снова ударил барабан.

Волхв рывком извлек меч из груди трепыхавшейся в агонии жертвы, поднял его над головой и взмахом окропил идола. Жестом он приказал помощникам положить цыганку у основания истукана, — бородачи тотчас исполнили приказание, — а он тем временем, приняв обратно в левую руку посох с «тризубом», и держа окровавленный меч в правой, воздел обе руки крестом и торжественно возгласил:

— Великий Род доволен нашей жертвой, братие и сестры! Слава ему!

— Слава! — в один голос ответили собравшиеся.

— Слава Роду нашему!

— Слава! — снова ответили люди.

— А теперь, продолжим наш праздник! — громко объявил Белогор. — И пусть родные боги подарят вам больше здоровых и крепких чад! Веселитесь и любите друг друга, братие и сестры! С нами Род!

После этих слов волхва юноши в вышиванках принялись снова дудеть в свои рожки, еще пуще прежнего, и часто забил барабан. Люди взялись за руки и завели веселый хоровод, громко славя богов, и лишь самые маленькие среди них продолжали с любопытством поглядывать на бездыханное тело цыганки, лежащее у деревянного идола бога Рода. В животе жертвы еще некоторое время теплился огонек жизни. Когда этот огонек угас, никто не заметил.

ГЛАВА 10. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЖЕЛЕЗНОГО

12 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, посёлок Свободный, вечер

Было без четверти семь, когда Железный подъехал к северному КПП Свободного. Солнце клонилось к закату, подсвечивая красным низкие пунцово-серые тучи. С полудня в спину дул теплый ветер, эти самые тучи и принесший.

«Ночью будет дождь», — в который раз подумал Железный, взглянув на небо. «Точно польет…»

— Мужики! Саня анархист едет! — крикнул с водонапорной башни, служившей заодно и наблюдательной вышкой, в сторону крайнего дома однорукий старик Сергеич, прозванный за глаза, по странному недоразумению, Джоном Сильвером.

— Один? — спросил его, выходя из дома, Лумумба — сильно смуглый, почти как негр, плечистый цыган по имени Толик, дежуривший в этот день в охране поселка. Дорогу Лумумба не видел из-за полутораметрового окружного вала, за которым стоял дом. Валом этим был обнесен весь Свободный. Рядом с КПП и за каждым двором в ва́ле имелись ДОТы, в которых по общей тревоге должны были занимать оборону свободненцы. Лумумба не пошел к ДОТу, из которого дорога просматривалась, а просто спросил наблюдателя.

— Один! — ответил ему Сергеич и, повернувшись в сторону дороги, по которой метрах в пятидесяти уже ехал на своем «коне педальном» Железный, крикнул ему:

— Саня, а где Шава?

— Нет его больше, — сказал негромко Железный, крутя педали. — Убили его.

— Чего? — переспросил малость глуховатый Сергеич.

Железный не ответил, продолжая работать гудевшими от усталости ногами. Он был вымотан. Сил почти не оставалось. Дорога от Нардегина до негласной столицы Содружества — Свободного заняла у Александра Коваленко по прозвищу Железный больше трех суток. Кричать тугому на ухо однорукому Сильверу о том, что искателя Шаву из Вольного, с которым он, Железный, выехал через это самое КПП 5-го числа, подстрелил выродок, попросту не было сил.

После стычки с конным патрулем фашистов в Нардегине утром 9-го числа, в ходе которой он уложил четверых, на след Железного вышел другой патруль, оказавшийся на момент перестрелки где-то неподалеку, а потом и третий. Два дня Железный скрывался от лысых кавалеристов по мертвым станицам. Сначала в Шкýринской, потом в Канéловской, затем в Староминскóй… О том, чтобы ехать в Свободный прежним маршрутом, — через Кущёвскую, Кисляковку, Октябрьскую, Павловскую и дальше через окраины Тихорецка… — каким они ехали с Шавой в Батайск, не могло быть и речи. Фашисты наверняка уже вычислили тот маршрут, — велосипед — не самолет, кое-где они оставили следы. «Если уж выродок Мыкола додумался устроить на нас засаду», — решил тогда Железный, — «то лысым сам Перун велел… или кому там эти долбоверы поклоняются…» От Староминскóй он поехал на Новоми́нскую и далее на Тимашéвск…

Тянувшаяся среди хлебных полей грунтовка перед КПП зазмеилась между приходящих не встык, а внахлест оголовков окружного ва́ла и Железный притормозил, объезжая препятствия. Водонапорная башня стояла слева от дороги, прямо напротив обложенного камнем-дикарем оголовка западного ва́ла, а справа за ва́лом стоял дом охраны.

Едва он объехал вал, как из стоявшей у дома будки выскочил лохматый цепной пёс и принялся басовито лаять, энергично бегая взад-вперед и покачивая свернутым в кольцо хвостом.

— Тихо, тихо, Дозор! — успокоил пса Лумумба. — Свои.

Кобель пару раз гавкнул и замолчал, но обратно в будку не полез, продолжая внимательно следить за происходящим.

— Здорова, Железный! — Лумумба поприветствовал искателя, выйдя на дорогу и протянув для пожатия руку.

Железный остановился, пожал руку охранника:

— Здорова, Лумумба!

За Лумумбой подошел помощник дежурного по имени Тахир, сидевший на лавке возле дома:

— Здоров, Саня! — он тоже протянул Железному ладонь.

Несмотря на имя, Тахир имел внешность вполне славянскую. Дед Тахира по отцу был узбек — в его честь и назвали. Дед был уважаемым человеком в Свободном. Большой зимой сохранил двух телочек и бычка, а когда небо очистилось и закончилась длившаяся больше года ночь, коровы те первый раз отелились, — так в Свободном начало нарождаться собственное поголовье скота.

— И тебе здравия, Таха! — Искатель пожал ладонь второго охранника.

Обернувшись к водонапорной башне, Железный поднял лицо и поприветствовал стоявшего за железными перилами под устроенным наверху башни навесом старика:

— Сергей Сергеич, здравствуй!

— Здоров, здоров, — Сергеич махнул ему левой.

— Без Шавы… — осторожно заметил Лумумба.

— Без, — коротко ответил искатель. Помолчал, потом все же добавил: — Мы в засаду угодили… Выродок один его подстрелил.

— Царство небесное… — сняв с головы выцветшую камуфлированную кепку, Лумумба перекрестился.

Стоявший рядом Тахир был без кепки, и потому просто склонил голову, но креститься не стал, так как был неверующим. Услышавший на этот раз ответ Железного Сергеич на вышке тоже снял головной убор — с широкими полями панаму — и изобразил кре́стное зна́мение единственной рукой.

Помолчали.

— Далеко? — возвращая на место кепку, спросил Лумумба.

— Далеко. Километров двести отсюда… Кущёвская где знаешь?

— По карте знаю, — ответил Лумумба. — Только до туда вроде поменьше… около ста пятидесяти…

— Это, Толя, если на вертолете летать, полторы сотни будет, — назидательно заметил с вышки Сергеич, — а в Пустошах прямых дорог нету. Там и все триста накрутить можно.

Сергеич-Сильвер в прошлом сам искательствовал. Причем был он из тех, первых искателей, кто искал долгой ядерной зимой 19-го — 20-го, кого так прозвали выжившие женщины, укрывавшиеся от лютых морозов в подвалах и землянках. Руки Сергеич лишился уже потом, спустя три десятка лет после Войны. На выходе лишился. Потом запил одно время, но взял себя в руки… или в руку. Тосковал он по Пустоши. Но куда ему в Пустошь, однорукому калеке-инвалиду? Вот и оставалось ему одно только — караулить поселок да травить пацанам искательские байки. Любил поговорить на эту тему. Бывало, приукрасит, насочиняет всякого, чего и не было. Вот только брехуном старого Сильвера никто не называл, потому как человек он был героический, без дураков. Только про свои настоящие подвиги — про то, как спасал женщин и детей от голода, как дозу хватал, как один завалил шайку людоедов, и про многое другое — Сергеич-Сильвер не рассказывал. Другие рассказывали, когда он не слышал. Сергеича уважали. Много молодых ребят из Свободного, наслушавшись его историй, подались в искатели. Над ним иногда посмеивались, но по-доброму.

— Верно Сергей Сергеич говорит, — подтвердил Железный, — можно и триста. Так вот, в Ростов мы съездили, а на обратном пути недалеко от Кущёвки попали под огонь снайпера… Шаву выродок ранил тяжело… Из СВД пидор стрелял… легкое пробил… — Железный недолго посмотрел вдоль начинавшейся от КПП улицы. — В общем, Шава потом этого снайпера и еще двоих гранатой подорвал… Мне и отплатить за него не перепало.

— Выродок с СВД?.. — присвистнул Сергеич.

— Ага, — подняв лицо на старика, подтвердил Железный, — выродок, самый настоящий, шестипалый. И с ним еще один такой же, только моложе, а третий так вообще как девка с косами был, размалеванный, сережки в ушах женские… таких до Войны еще называли то ли транспортниками, то ли как-то так… — Железный задумчиво почесал соломенного цвета короткую бороду. — Не помнишь, Сергеич?

— Да трансвеститами их называли, — усмехнулся старик. — Это такие пидорасты были, бабами наряжались и требовали, чтобы нормальные люди их «Машками» да «Наташками» звали… В основном в Европе да в Америке эта нечисть водилась, но в последние лет десять перед Войной и у нас завелась… в основном в Москве, Питере, в больших городах… одновременно с другой пóганью — с феминистками и евролеваками… — Сергеич поморщился и брезгливо сплюнул в сторону пó ветру. — И паспортá трансвеститам тем бабские выдавали и всячески оберегали на законодательном уровне…

— Ну вот, — сказал Железный, — третий был трансвестит… Зато пальцев по пять, как полагается… И всех троих Шава на тот свет отправил. Я только похоронил его потом. А выродков волкáм оставил.

— Давно было-то? — спросил Тахир.

— Восьмого.

— А чего назад так долго ехал? — поинтересовался Лумумба.

— Да на конных лысых нарвался на следующий день… таких, как те, что на трамвае под парусами в Краснодар приехали… эсэсовцев с молниями… — (Лумумба присвистнул) — Ага, — покивал головой Железный. — И вот этих я четверых пострелял… один живой остался… Но потом еще пятеро конников прискакали… и пришлось мне, мужики, туго.

— От это ты, Саша, попал в переплет… — покачал головой Сергеич и уселся в обложенное со стороны Пустоши мешками с песком автомобильное кресло. — И как уйти смог? — Сергеич достал из портсигара папиросу и прикурил от зажигалки, пустив на ветер густое облако дыма.

— Днем прятался, — ответил, пожав плечами Железный, — ночью шел лесами… Лысые видать с рацией были, вызвали подкрепление… Понаскакали еще человек десять. Дороги до самого Тимашевска перекрыли… Подзаебался я зайцем от них бегать.

— Ну, это ты не прибедняйся, Саша, — пыхнув дымом, сказал Сергеич. — Ты лысых долбоёбов пострелял, а они тебя нет. Всем бы такими зайцами быть.

— Повезло мне, — хмыкнув, сказал Железный и без всякого драматизма сухо добавил: — А вот Шаве нет… — Он немного помолчал. — Ладно, — сказал искатель, усаживаясь удобнее в кресло велосипеда, — какие новости в столице? Порадуете чем?

Цыган и старик переглянулись. Тахир в этот момент отошел к будке, чтобы поправить запутавшуюся цепь Дозору.

— Расскажи ему, Толик, — пустив очередное облако дыма, махнул рукой с папиросой Сергеич. — Порадуй анархиста.

— Борис Михалыч, хакер наш, разобрался с компьютером, который Кувалда с Молотовым из Краснодара тогда привезли… — начал рассказывать Лумумба, — седьмого числа дело было… — Он извлек из нагрудного кармана кителя готовую самокрутку и задымил. — Восьмого Кувалда со сводным отрядом из наших и ваших, — Лумумба имел в виду махновцев, — уехали в Новороссийск, с картой от Михалыча… а третьего дня притаранили оттуда добра всякого…

— Чего притаранили-то? — спросил Железный. Он достал трубку и попросил Лумумбу: — Угости табаком, брат! Свой весь скурил, пока по лесам скитался…

— Держи… — Лумумба протянул Железному кисет.

Искатель сноровисто набил трубку и раскурил от золотой зажигалки, которой разжился пару лет назад в особняке какого-то довоенного буржуя.

— Благодарствую! — вернул Железный кисет охраннику.

— Ага, — Лумумба убрал кисет. — Так вот… — он с явным удовольствием затянулся из самокрутки, — притаранили значит из Новороссийска, из бункера какого-то под горой, гору оружия… «Калаши» сотой серии, АЕКи, «Абаканы», патроны всякие специальные, гранаты РГН и РГО, пластиковую взрывчатку, электронику всякую… обмундирование как у космодесантников… И говорят, что там такого добра еще до-хре-на.

Лумумба снова затянулся. Железный внимательно смотрел на цыгана, ожидая продолжения и усердно пыхтя трубкой. Но тот, похоже, уже закончил перечисление сокровищ из неведомого бункера, а большего он просто не знал.

Сам Железный был в курсе дела: знал, что Объект под Новороссийском имел отношение к РВСН, о чем на Сходе публично не объявляли, упомянув лишь что фашисты из Ростова-на-Дону имели особый интерес к некоему «Объекту». А что там такое — склад с оружием, или производственная линия, или еще что-то нужное — дело десятое. Важнее был факт появления опасного врага, о котором прежде ничего не знали. О принадлежности Объекта к Ракетным войскам стратегического назначения несуществующей ныне Российской Федерации учрежденный на Сходе Комитет Безопасности решил не распространяться. Лишнее это. Теперь, когда все искатели Содружества поступили по сути на военную службу — в прямое подчинение Комитета, ему, искателю и разведчику, полагалось знать несколько больше, чем «гражданским». Так что, Железный сразу предположил, что перечисленное Лумумбой вооружение — лишь малая часть того, что нашел на Объекте Кувалда.

— Ну что ж, — от души затянувшись из трубки, искатель выпустил через нос две струйки густого дыма, которые тотчас подхватил и унес ветер, — Новость и правда хорошая…

— Сегодня днем Серьга, односельчанин твой, и Вечный Жид в Ростов уехали, — сказал, выпрямившись, Тахир, наконец размотавший перекрученную собачью цепь (благодарный пёс принялся скакать и прыгать от радости вокруг охранника, норовя лизнуть ему руку). — Вчера только вернулись вечером, темно уже было, а сегодня снова на выход… С собой повезли полные мешки подарков из бункера для фашистов… Ты, я так понимаю, их по дороге не встретил? Часа в два они выехали.

— Нет, Таха, и не должен был, — покачал головой Железный. — У нас с ними маршруты изначально разные были, а сюда я так вообще не по плану ехал… Ладно мужики, — искатель взялся за руль велосипеда и поставил ногу на педаль, — поехал я в штаб Комитета, докладываться…

— Давай, Саша, езжай, — сказал с башни Сергеич. — Жаль, конечно, Шаву. Хороший человек был…

К зданию клуба, в котором расположился Комитет Безопасности, Железный подъехал в половине восьмого. Солнце уже висело над самыми крышами домов, — еще минут сорок и стемнеет. Поставил «коня педального» на специальной велопарковке перед клубом и вошел внутрь, оставив АКС на входе у дежурного.

Клуб был старой, еще советской постройки, с большим залом собраний, в котором во времена СССР собирались колхозники, устраивались концерты самодеятельности, кинопоказы и танцевальные вечера, с помещениями для детских и юношеских кружков и библиотекой. В общем, было здание это долгое время общественным культурным центром сельского района. Оно и называлось тогда: «Дом культуры». Потом в 90-е годы прошлого века, здесь устраивались дискотеки с пьянками, драками и иногда поножовщиной. Потом дом культуры, переименованный к тому времени в просто «клуб», закрыли. Потом сдали в аренду местному буржую, который завез в клуб «одноруких бандитов» — игровые автоматы, с помощью которых он, буржуй, обирал депролетаризованное и декультуризованное местное население. «Порядок» в тогда уже «игровом клубе» обеспечивали вчерашние гопники, организованные буржуем в ЧОП, офис которого расположился тут же, в помещении библиотеки. Потом игровые автоматы запретили власти, и игровой клуб закрылся. Ну, как закрылся… На окна и двери клуба установили металлические ролеты, повесили таблички «закрыто», а вход для игроманов сделали с обратной стороны здания. Потом, когда власти совсем прижали буржуя, и никакие взятки уже не помогали, буржуй устроил в здании торговый центр и открыл жральню по типу «Макдоналдса»… а потом была короткая Война, затем ночь, зима и смерть. Смерть примерно девяноста процентов населения планеты (точную статистику уже некому было подсчитать). А потом, когда в рабочий поселок, на территории которого стояло здание клуба, стали собираться пережившие зиму люди, людям понадобилось место, где они могли бы собираться вместе. Общими усилиями клуб отремонтировали, и он снова стал потихоньку превращаться в дом культуры — культуры во многом схожей с той культурой свободного от ига капитала человека труда, что некогда жил, не боясь за завтрашний день, на одной шестой части суши планеты Земля, строил города, связывал реки, летал в космос первым… Тот человек был подлинно свободным — свободным от безработицы, свободным от социального неравенства, свободным от страха за собственных детей, что те окажутся на улице, голодные, без медицинской помощи, и он, свободный человек, станет попрошайничать, чтобы собрать деньги на дорогостоящую операцию в частной клинике в какой-нибудь Германии. Люди, что жили в поселке Свободном, не летали в космос и не связывали рек. Они сумели оживить довоенную технику и обнести поселок защитным валом, сумели прорыть оросительные каналы для полей, сумели отстоять политую собственным потом и кровью землю от нелюдей с Пустоши. Вот, пожалуй, и всё. Не числится за этими людьми великих свершений. Но и то, что, несмотря на все невзгоды, они остаются людьми и растят людьми своих детей, дорогого стóит. Эти люди в поте лица добывают свой хлеб, и каждый делает свою работу в интересах общества; они не терпят ни тунеядца, ни единоличника, — потому как первый разлагает дисциплину, а второй есть личинка кулака, ростовщика, буржуя и оба они, по сути, выродки похлеще тех, что обитают в Пустоши.

Комитет Безопасности занимал две из четырех комнат на втором этаже клуба — одну самую большую из имевшихся, угловую с четырьмя окнами, и одну поменьше. В той, что поменьше, хранилось всякое нужное, а в большой постоянно находились сами комитетчики. Утром 5-го числа, когда Железного вызвали в Комитет, в большой комнате находились семеро — всех их Железный хорошо знал, еще троих он встретил по пути, остальные шесть человек, насколько он знал, были на спецвыходах — выполняли особые поручения Комитета. К одному из таких комитетчиков — к товарищу Молотову — его тогда и отправили вместе с Шавой, искателем из хутора Вольного. Задачу им с Шавой ставил Иван Кувалда, авторитетный в Содружестве искатель и один из лидеров Комитета: следовало доставить в Батайск на базу разведотряда товарища Молотова шестьдесят килограммов аммонала и конверт с указаниями Комитета, после чего доставить в Свободный письменный доклад Молотова. Задание это было особой важности. Из соображений секретности, Комитет держал связь с молотовским разведотрядом не через радиоэфир, — техническая возможность такой связи у Содружества была, — а через посыльных курьеров. Они с Шавой доставили взрывчатку в Батайск, но обратно вернулся только один Железный. Доклад от Молотова был при нем.

Подойдя к двери, на которой теперь появилась табличка с надписью: «ОПЕРАТИВНЫЙ ШТАБ КОМИТЕТА БЕЗОПАСНОСТИ СОДРУЖЕСТВА», Железный постучал, и не дожидаясь ответа, вошел.

Комната была такой же, какой он видел ее неделю назад: большой квадратный стол с картами посредине, вокруг — рабочие столы, офисные кресла и стулья, ящики; в углу бочка с питьевой водой, рядом стол с простой снедью, чашками, кружками; два окна из четырех открыты, возле окон коробушки с табаком, бумага для самокруток, пепельницы, чьи-то трубки… В общем, рабочая обстановка. В комнате было пять человек: Ваган, он же Вагон, односельчанин Железного, Степан Хохол из Варениковки, Андрей Доронин, он же Дрон — командир отряда искателей из Прикубанского и по совместительству писатель, единственный в Содружестве, Миша Медведь из хутора имени Сталина и Юлий из Октябрьского по прозвищу Цезарь.

— Здравия всем, отцы-командиры! — приветствовал Железный комитетчиков. — У меня тут пакет от товарища Молотова… — Он достал из-за пазухи завернутую в полиэтилен тетрадь.

— И тебе, Железный, быть здорóву! — ответил за всех Вагон, остальные просто покивали. — Клади на стол… — Вагон указал на чистый край квадратного стола, занимавшего едва не треть помещения. На столе были разложены крупномасштабные карты Кубанской и Ростовской областей.

Железный прошел к столу, положил пакет, пожал руки присутствовавшим.

— Долго вас с Шавой не было, — сказал Вагон, пожимая руку Железному. — Потеряли вас. Где, кстати, он?

— Погиб он…

Железный в подробностях рассказал о произошедшем с ним за последние четыре дня.

Выслушали его с интересом. Все бывшие в комнате были искателями. Причем искателями опытными. Все хорошо понимали, в какую переделку попал Железный, и понимали, что перед ними герой, собственноручно сокративший армию фашистского Рейха на четыре бойца.

Когда Железный закончил, Миша Медведь молча достал из шкафа бутылку с самогоном и шесть граненых стаканов, поставил на стол рядом, молча разлил бутылку поровну, — вышло по полстакана. Выпили. Отошли к открытому окну, закурили.

Самогон шибанул Железного по мозгам.

— Говорят, бункер в Новороссийске вскрыли… — раскурив трубку произнес Железный. — Чего там, если не секрет?

— Много чего, — ответил Вагон. — Еще до конца всего не разобрали.

— Большой бункер-то?

— Там не один бункер, Сань, — переглянувшись с остальными комитетчиками, сказал Вагон.

Железный сосредоточенно потягивал трубку и внимательно смотрел на Вагона, ожидая продолжения. Лезть напролом в дела Комитета Железный не собирался. Интерес он уже выказал, а дальше сами расскажут, что можно рассказывать.

— Бункеров там несколько, — продолжил Вагон. — И не только бункеров… — комитетчик затушил в пепельнице самокрутку. — Там вдоль хребта четыре пусковые шахты… три пустые, а одна с ракетой… Склад с оружием, склад с вещёвкой, склад с продовольствием, ангар с техникой… Бункер РВСН, бункер-убежище для шишек каких-то… шишки до него, кстати, так и не добрались — убежище законсервировано… Всё хозяйство связано тоннелями с узкоколейками. Километров пятнадцать там этих тоннелей…

— Хренасе!.. — только и сказал Железный.

— А то! Сам все это хозяйство видел, — сказал Вагон. — С Кувалдой и Длинным Объект вскрывал. Вчера только оттуда…

Пока Вагон говорил, Цезарь вскрыл пакет с молотовским докладом, зажег масляную лампу — за окнами стремительно темнело — и принялся бегло читать в свете лампы написанное в довоенной школьной тетради и рассматривать зарисовки.

— Что там, Юлий? — спросил его Вагон, подойдя.

— Маршруты и число патрулей, пересменки… — ответил Цезарь.

— Считай неактуальная информация. — Махнул рукой Степан Хохол.

— Для нас — да, — согласился Цезарь, — а вот для Молотова и его ребят очень даже актуальная… — Цезарь посмотрел на Железного, предугадав чувства, которые искатель уже испытывал, услышав, что конверт, доставляя который он потерял товарища и едва сам не лишился жизни, оказался «неактуальным». Да и развезло немного Железного от самогонки с дороги. — Вечный с Серьгой везут сейчас приказ Молотову о приведении в исполнение плана подрыва складов с оружием и продовольствием, который вы с Шавой доставили в Батайск. После ки́пиша, который скоро устроят наши в Ростове, маршруты и численность патрулей изменятся с вероятностью в сто процентов, — сказал командир искателей из Октябрьского, продолжая смотреть на Железного. Железный был знаком с Цезарем, но не близко, в Пустошь вместе не ходили. Да и постарше Цезарь был лет на десять, ровесник Ивана Кувалды. — Но, полагаясь на доставленные тобой разведданные, мы можем с большей уверенностью надеяться на то, что с поставленной задачей Молотов справится.

Сказав это, Цезарь подошел к окну, возле которого курил Железный. Открыта была одна половина окна, возле закрытой створки на подоконнике стояла коробушка с табаком и лежала пачка папиросной бумаги. Достав из пачки листок, Цезарь взял из коробушки щепотку табака, разложил его по листку, свернул самокрутку, проведя языком по краю листка.

— Понимаю, — Железный кивнул. Он вытряхнул пепел из трубки в пепельницу и принялся набивать ее новой порцией табака из той же коробушки. — Думаете, если фáшики запасов своих лишатся, на нас войной не пойдут? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь, сосредоточив внимание на трубке, но вопрос был адресован Цезарю, и тот ответил:

— Не только запасов.

— А чего еще?

Цезарь прикурил самокрутку от предложенной Железным зажигалки.

— Ты ведь про концентрационный лагерь знаешь?

— Знаю. Его что ли взрывать?

Железный снова раскурил трубку.

— Да нет же, не его, — усмехнулся Цезарь. Диверсию там устроят. Подорвут здание охраны концлагеря, охранников на постах положат… Все произойдет одновременно: и взрывы на складах с оружием, и взрывы на продскладах, и диверсия в концлагере… А там несколько тысяч невольников… Половина — бабы и немощные, но найдутся и такие, кто захочет поквитаться с фашистами.

— Там, Саня, такой пиздец начнется, что не до нас фашистам будет, — добавил Вагон, принявшийся листать отложенную Цезарем тетрадь.

— На когда намечается?

— Да как Вечный с Серьгой туда доберутся, так сразу. Нечего тянуть, — сказал Вагон. — Две недели Молотов там сидит. Всё уже разведал, что мог, а риск раскрытия с каждым днем растет…

— Надо признать, — сказал Цезарь, — ваше с Шавой исчезновение нас поторопило. Но оно и к лучшему. Вагон верно про две недели подметил. Про фашистов мы всё узнали, что нас интересовало. Сейчас Молотов с ребятами нужнее здесь.

За окнами стемнело окончательно. В помещении горели две масляные лампы — одна была сейчас у Вагона, вторая стояла на рабочем столе в другом конце комнаты, за которым сидел Дрон и что-то писал. Хохол с Медведем молча стояли у соседнего окна и тоже дымили.

— Может хорош человека голодом морить? — подал голос закончивший писать и отложивший бумаги в сторону Дрон. — Железный! Ты как приехал, сразу сюда пришел?

— Ага, — кивнул Железный.

— Вот! — сказал Дрон, вставая из-за стола. — Давайте-ка заканчивать на сегодня, товарищи!

Все засобирались.

— Я часа два назад в столовую заглядывал, — сказал Миша Медведь, поправляя на широком, ручной выделки поясном ремне кобуру с обрезом, — там бабы голубцы заворачивали…

— Опять Медведь к Тамаре ходил, — усмехнулся Вагон.

— Завидуешь, что ли? — серьезно спросил Вагона Медведь.

— Да чего мне завидовать, брат… — Вагон хлопнул Медведя по могучему плечу. — Радуюсь я за тебя. Вижу, прибрала к рукам твое сердце эта Тамара. А у нашего брата искателя как? Где сердце лежит, туда и… нога бежит.

— Голубцы — эт хорошо! — сказал Железный, выбивая трубку. Курить больше не хотелось, а от упоминания голубцов в животе отверзлась бездонная пропасть. — Но мне бы сначала в порядок себя привести… После трех дней скитаний воняю как пёс. Не чуете?

— Не говори ерунды, Саня! — Вагон подошел к Железному и взял его дружески под руку. — Тут все свои, чистоплюев среди нас нет. Поужинаешь, потом в баню сходишь. А пока ужинать будем, определимся по новой боевой задаче для тебя.

— Шо, опять к фáшикам в тыл отправите?

— Нет, — покачал головой Вагон. — Фашисты пока обождут. Есть у нас еще дома дела.

ГЛАВА 11. ДОЖДЬ

13 июня 2077 года, бывшая Россия, Ростовская область, Ростов-на-Дону, Новый Город, утро

Шел летний дождь. Настоящий ливень. Недели две дул суховей, на небе ни облачка, и вот за ночь нагнало откуда-то с севера тяжелых пунцовых туч и с рассвета полило. Деревья за окном раскачивались от порывов ветра, разбрызгивая крупные капли с листьев; справа от окна сверху падала толстая струя воды, где-то вдали над мертвым городом раскатисто гремел гром. Невысокий узкоплечий немного нескладный человек неопределенного возраста стоял у окна и смотрел сквозь стекло рассеянным взглядом. Одет человек был в серую форму подразделения «Молния», без знаков отличия. Он любил дождь, особенно летний. В дождь хорошо думается, а после дождя хорошо гулять; воздух свежий и деревья пахнут. С минуты на минуту должен прийти Колояр. Восемь минут назад адъютант доложил о телефонном звонке из Штаба ВС НСР. От расположения «Молнии» до Рейхстага пять минут неспешным ходом.

Стук в дверь. Это адъютант.

— Да! — ответил человек.

— Мой Фюрер! — на пороге кабинета появился рослый штабс-капитан с гладко выбритым черепом. На правом виске офицера были вытатуированы две молнии; каждая из молний представляла собой нечто среднее между латинской «S» и символом электричества, какие в прошлом трафаретно наносились на электрощиты. — Прибыл полковник Колояр!

— Пропустить.

— Есть! — адъютант исчез за дверью, и тотчас в кабинет плавной бесшумной и вместе с тем стремительной походкой вошел командир спецназа Нового Славянского Рейха — мощный коренастый лысый как колено, с четырьмя оплетенными узором из свастик молниями на тяжелой, словно вытесанной из гранита, голове. Лет военачальнику было под пятьдесят, движения его были скупы и практичны; Колояр двигался так, словно не его собственные ноги носили его, а какая-то неведомая сила.

— Мой Фюрер! — выйдя на середину кабинета, полковник приветствовал маленького серого человека древнеславянским жестом «от сердца к солнцу».

— Фёдор Николаевич… — хозяин кабинета подошел к полковнику и протянул руку для пожатия. — Что-то срочное, не так ли? Удалось поймать того велосипедиста?

— Владимир Анатольевич, — соблюдя формальность, Колояр обратился к Фюреру по имени-отчеству, — велосипедиста мы не поймали, но узнали, что из себя представляют такие, как он… Но об этом чуть позже. На связь вышла группа дальней разведки. Они узнали, что произошло со «Сварогом».

— И что же?

— Мы потеряли «Сварог».

Фюрер Владимир Анатольевич помолчал, переваривая услышанное. Развернулся, подошел к окну, посмотрел на покачивавшую мокрыми ветвями березу.

— Что произошло?

— Группа Яросвета столкнулась с местными…

— Выродки?

— Я бы не стал называть этих людей «выродками». Как выяснила разведка, это селяне. Живут небольшими общинами, которые сами называют «колхозами». В отличие от сообществ выродков, среди колхозников нет людоедства, кровосмешения и мужеложства. Живут трудом: сеют поля, растят сады, разводят скот… Поселения, в среднем, на двадцать-тридцать дворов, грамотно фортифицированны, охраняются, внутри порядок и дисциплина. На территории Кубанской области, бывшего Краснодарского края нам удалось разведать пять таких поселений, самое крупное из которых — поселок Свободный. Все вместе эти поселения-колхозы образуют «содружество общин», связанных общими экономическими и… хм… политическими интересами. В каждом колхозе имеются поисковые группы… таскают всякое из Диких земель. Перемещаются исключительно на велосипедах, как и тот, что положил наших патрульных. Это был один из таких поисковиков. С отрядом таких столкнулся Яросвет…

Фюрер отвернулся от окна, посмотрел на полковника:

— Кто-нибудь выжил? Есть пленные среди наших солдат?

— Подтвержденной информации о пленных нет. Но не исключено. Мы не знаем точное число погибших. Бой был под Екатеринодаром. На месте боя обнаружена братская могила, которую наши разведчики тревожить не стали… из соображений секретности. Колхозники похоронили наших бойцов…

— Благородно, — заметил Фюрер, коротко покивав.

— Да, — сказал полковник. Помедлив, он продолжил: — «Сварог» селяне перегнали в Свободный — так называемую «столицу» своего так называемого «Содружества». Этот факт и дает нам основания предполагать, что кого-то из команды колхозники взяли в плен. Парусник — техника сложная, нужны определенные навыки, чтобы ей управлять, а от места боя до Свободного почти тридцать километров.

— Расскажите о поселениях, Фёдор Николаевич, — Фюрер принялся неспешно прохаживаться по кабинету от окна к стене напротив и обратно. — Вы сказали, что поселения… хм… колхозников фортифицированны.

— Так точно, Владимир Анатольевич, — полковник оставался стоять на месте, посреди кабинета, лишь каменная голова его медленно поворачивалась на бычьей шее вслед за Фюрером. — В каждом хуторе по две-три вышки с наблюдателями, ДОТы, дома прикрыты вала́ми, окрестности патрулируются.

— А какова средняя численность населения, и сколько всего способных воевать мужчин?

— Семьи большие, детей много, много молодежи… Предположительно, сто-сто тридцать человек на хутор. В Свободном — около двухсот. Мужчин, способных держать оружие — от одного до троих на двор… от двадцати пяти до сорока человек на хутор. В Свободном, соответственно, от сорока до шестидесяти. Огнестрельное оружие есть у каждого, в основном гладкоствольное.

— То есть, всего не более двухсот человек… — Фюрер заложил руки за спину. — Если поселений всего пять.

— На настоящий момент разведано пять поселений. Поселок Свободный, хуторá Красный, Вольный, Октябрьский, а также село Махновка с колхозом имени Нестора Махно. Но я не готов ручаться, что других нет.

— Надо же какие названия! — Фюрер остановился и посмотрел на полковника. — Это ведь новые топонимы?

— Так точно, — полковник коротко кивнул.

— Большевики и Гуляйполе! — (Фюрер усмехнулся) — Неужели и правда коммунисты с анархистами?

— Не думаю, что колхозники зачитываются Марксом, Лениным и Кропоткиным, — без тени иронии ответил полковник, — но быт у них, я бы сказал, коммунистический. Конюшни, хлева́, амбары все общие. Во дворах, разве что, небольшие огороды, катухи́ и птичники. Поля общие. Решения принимают на так называемых Сходах.

Фюрер молча прошелся по кабинету несколько раз и остановился напротив полковника.

— Это ведь еще не все, что вы имеете сообщить, Фёдор Николаевич?

— Пять дней назад крупный отряд колхозников появился в районе Новороссийска.

Фюрер побледнел.

— Значит, они знают о цели экспедиции «Сварога»… — медленно произнес он, — знают о ракете…

— Знают, — подтвердил полковник. — Думаю, у них есть ключ от Объекта.

ГЛАВА 12. АММОНАЛ

13 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Усть-Лаби́нский район, 89-й километр автодороги 03К-002, середина дня

Дождь полил с ночи. Утром, когда «Степан Бандера» продолжил путь, ветер усилился, задул с порывами, то и дело гремел гром. От поворота перед Романовым скорость снизили до десяти-пятнадцати километров в час, поскольку бóльшую часть пути до Тбилисской ветер дул в правый борт «Бандеры», и во избежание опрокидывания пришлось спустить верхние паруса с обеих мачт и идти на двух нижних, развернув паруса наискось. Даже так корабль сильно кренился налево.

Четверо рядовых и сержант, находившиеся на крыше-палубе, вымокали до нитки в первые же минуты, как только заступали на дежурство. Но дождь был теплый, летний, — не заболеют. Дежурили по часу, потом сменялись. Остальная команда и перебрасываемое отделение разведки «Молнии» все сидели на нижней палубе — внутри крытого семнадцати с половиной метрового железнодорожного вагона модели 11-1807-01, превращенного мастерами Инженерно-технического департамента Рейха в сухопутный корабль «Степан Бандера».

Капитан парусника рейхсмайор Велемудр и его первый помощник и штурман корабля лейтенант Светокол находились на своих местах, в кабине управления: Велемудр — в капитанском кресле, Светокол — в кресле рулевого.

— Через час будем на месте, — сказал Велемудр, глядя сквозь бронестекло на, пусть и медленно, но уверенно подминаемый парусником вымытый дождем асфальт дороги.

Дорога — прямая как стрела на протяжении последних пяти километров — тянулась среди заросших кустарником и редкими деревьями полей и вековых лесополос. Слева параллельно с дорогой от оставшейся позади Тбилисской тянулась железнодорожная ветка. Сейчас «железку» от дороги заслонила широкая — метров в сто — полоска леса, за которой по карте была ж/д станция Потаённый. Машин на дороге не было, — лишь несколько ржавых остовов валялись перевернутые в кустах у дороги. Это власовцы чистили дорогу, когда шли здесь первыми. В Ростове и его окрестностях этим обычно занимались недочеловеки из концентрационного лагеря, коих в необходимом количестве пригонял конвой, вдали же от Ростова дорогу расчищали сами команды парусников. Так что, экипажу «Бандеры» было куда легче, нежели экипажу «Власова», которому потребовалось пять дней, чтобы добраться до Ладожской от Нового Города. «Бандера» же вышел из Ростова 10-го и уже был почти на месте.

— По карте там дальше дорога поворачивает влево… под ветер встанем, — произнес Светокол, кивнув вперед, где в километре уже был виден поворот. — Может даже быстрее доедем.

— Спешить не будем, — сказал капитан парусника. — Тише едешь, дальше будешь.

— И то верно.

Дождь ослаб и прекратился в течение пары минут, а еще через минуту сквозь поредевшие тучи тут и там стали пробиваться лучи солнца.

— Ну вот, — довольно прокряхтел Велемудр, — скоро подсохнет.

Когда «Бандера» подъезжал к повороту, из спускавшейся сверху переговорной трубы раздался свист, — это вызывал сержант с верхней палубы. Светокол вытащил из латунного амбушюра пробку со свистком и произнес в трубу:

— Слушаю, сержант!

— Господин лейтенант! — прогудела труба голосом сержанта. — Там впереди на дороге что-то есть. Примерно сто метров, левее…

Светокол тотчас присмотрелся в указанном внимательным сержантом направлении. В дороге была выбоина, закрытая каким-то то ли пластиком, то ли листом железа.

— Спускай паруса, сержант! — рявкнул штурман и плавно потянул рычаг общего тормоза, одновременно забирая чуть вправо.

Подминая широкими ребристыми колесами от трактора К-700 подступавшие к дороге кусты, «Бандера» привычно прогудел тормозами и остановился в полусотне метров от подозрительной выбоины.

— Ну что, Свет, — произнес Велемудр, — похоже, местные о власовцах уже знают.

— Думаешь то же, что и я, командир? — невесело усмехнулся Светокол.

— Думаю, — ответил рейхсмайор. — Пойдем, посмотрим…

Осмотр подозрительной выбоины не занял много времени. Оказалось, что таких выбоин было две — одна слева, другая справа. Просто правая была тщательно замаскирована кусками аккуратно снятого асфальта, а слева дорога просела, и во время ливня к выбоине устремились потоки воды, которые смыли асфальтовое крошево, оголив замеченный сержантом кусок пластика. Пластик прикрывал небольшую яму, в которую кто-то с явной любовью к минно-взрывному делу уложил примерно пятнадцать килограммов аммонала, щедро насыпав поверху еще килограммов десять всякого мелкого железного лома, вроде болтов, гаек и гвоздей. Яма оказалась залита водой. Во второй, сухой яме было то же самое. Детонаторами обеих закладок служили привязанные к аммоналовым шашкам, по две на каждую закладку, осколочные гранаты Ф-1 с отпиленными у самой чеки спусковыми рычагами; чеки гранат были заменены на тонкие гвозди, привязанные проволокой к примитивным нажимным механизмам.

— С душой делали, — сказал Светокол, осматривая вскрытые ямы. — Если бы не дождь… хвала Перуну!.. наехали бы мы на эти подлянки.

— Наехали бы, — согласился Велемудр, — причем на обе сразу… — Рейхсмайор имел в виду сужение в этом месте дороги: разлапистая чащоба слева и клин сильно разросшейся до состояния такой же чащобы лесополосы справа образовывали в этом месте как бы «бутылочное горлышко», за которым дорога плавно заворачивала влево. — Но это не для нас делано. Это «Власову» подлянка.

Светокол хмыкнул и согласно кивнул, а стоявший рядом сержант по имени Добромысл, командир перебрасываемого отделения разведки, который перед этим собственноручно вскрыл обе закладки, произнес:

— Пока наши разведывают унтеров, унтеры разведывают наших…

Сержант держался с офицерами почтительно и вместе с тем на равных, так как был, как и Светокол, обладателем двух молний и по негласной традиции группы «Молния» был равен всякому имеющему на черепе то же число молний, будь тот хоть рядовым, хоть полковником. Выше Добромысла и Светокола на «Степане Бандере» сейчас был только Велемудр, капитан парусника по должности и рейхсмайор по воинскому званию, на черепе которого были вытатуированы целых три молнии, украшенные рунами и свастиками. Впрочем, должностного подчинения такое равенство не отменяло: будь Добромысл в числе команды «Бандеры», скажем в должности палубного сержанта, он бы беспрекословно выполнял команды капитана и его первого помощника, а также и второго помощника, имевшего только одну молнию. Но Добромысл не был в команде парусника, а командовал перемещаемой разведгруппой и подчинялся капитану и его замам как пассажир. Вскрывать закладки он вызвался сам просто потому, что лучше всех на корабле разбирался в саперном деле.

— Как думаешь, сержант, дальше еще есть такие гостинцы? — спросил у Добромысла Велемудр.

— Думаю, нет. Но могу и ошибаться. На всякий случай, до Ладожской советую держать скорость пешехода и смотреть в оба… Я с моими парнями пойду впереди, а вы за нами, метрах в тридцати…

— Добро, Добромысл, — сказал Велемудр. — Будь по-твоему. С этими гостинцами, — он кивнул на ближнюю яму с взрывчаткой, — что?

— Гранаты я сниму. Аммонал заберем и назад накроем… Минут пятнадцать мне нужно. Но сначала хорошо бы откатить корабль назад метров на сто…

ИНТЕРЛЮДИЯ. СТАРЕЦ

20 апреля 2076 года, бывшая Россия, Ростовская область, Ростов-на-Дону, Новый Город, день

— Мой Фюрер! — рослый штабс-капитан с гладко выбритым черепом с вытатуированными на нем двумя молниями появился на пороге кабинета Верховного Главы Нового Славянского Рейха. — Прибыл странник, которого вы хотели видеть.

— Хорошо, Любомудр. Пригласите, — сказал Фюрер.

— Есть! — адъютант вышел.

Когда через минуту в кабинет вошел старец с длинной белой как снег бородой, длинными, перехваченными по высокому морщинистому лбу шитой тесьмой, волосами, с внимательным колючим взглядом выцветших от времени глаз, в длинной расшитой «тризубами» и свастиками рубахе и красных шароварах, босой, Фюрер посмотрел на гостя скептически.

— Благословение Рода да пребудет на вас, Владимир Анатольевич! — сказал вместо приветствия старец, нисколько не смутившись неприкрыто насмешливым взглядом хозяина кабинета.

От такого приветствия Фюрер изменился в лице.

— Это имя знают единицы в Рейхе. Откуда оно известно вам, странник?..

— Я волхв Белогор, — представился старец, — священник Рода Единого. Я ведаю миры Яви, Прави и Нави. Мне известно ваше имя в мире Яви. Здесь вы от рождения зоветесь Владимиром Анатольевичем. Но в мире Прави имя ваше — Адольф.

— А в мире Нави? — спросил уже серьезно Фюрер.

— А это уже будет зависеть от вас, — ответил старец. — Кем вы явитесь в навий мир…

— Зачем вы пришли ко мне, Белогор?

— Можете звать меня просто Андреем Владимировичем, — сказал волхв Белогор. — Я ведь тоже из этого мира, — на мгновение он живо улыбнулся и, посерьезнев, произнес: — Я здесь, чтобы вложить в ваши руки силу, которая укрепит вашу власть и возвеличит Славяно-арийский Рейх.

ГЛАВА 13. ТРУДОВАЯ АРМИЯ

14 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Крымский район, 103-й километр автодороги А-146, вторая половина дня

Обоз из четырнадцати запряженных лошадьми повозок двигался по трассе «Екатеринодар — Новороссийск» от самого «Екатеринодара» (как в разгар «декоммунизации» перед самой Войной обозвали город Краснодар) и в половине четвертого подъехал к заросшему лесом хутору Новоукраинскому.

Шесть повозок с крепкими мужиками и бабами выехали из Свободного вчера утром, — тридцать человек с запасом еды на неделю, ломами, лопатами, топорами, косами и прочим инструментом. Ближе к вечеру к свободненцам присоединились еще четыре повозки с восемнадцатью колхозниками из Махновки. Вечером они объехали Краснодар и на ночь встали лагерем в Северской, а утром подъехали товарищи из Прикубанского — еще двадцать человек. И вот теперь в обозе ехало без малого полсотни человек — тридцать мужчин и восемнадцать женщин. Сопровождали этот трудовой отряд двенадцать искателей на «конях педальных», из которых двое — Вагон и Дрон — были комитетчики.

— Стой! — махнул рукой возни́чему первой повозки Вагон.

Возничий натянул вожжи, и низкорослая с широкой грудью гривастая лошадка остановилась, фыркнув. Следом за головной повозкой остановился и весь обоз. Вагон скомандовал:

— Занимай круговую оборону!

Ехавшие на повозках колхозники с колхозницами, действуя уже привычно и слаженно, принялись соскакивать на растрескавшийся асфальт дороги и рассредоточиваться вдоль поросших низким кустарником обочин.

Это была штатная ситуация, повторявшаяся перед каждым некогда населенным пунктом. Пятеро искателей ехали передовым дозором, осматривали лежавший на пути обоза хутор, поселок или станицу на предмет наличия в них засад, активности упырей и выродков и вообще всего подозрительного, после чего возвращались к занявшим оборону колхозникам и давали добро на проезд. А пока работала разведка, общинники, вооруженные в большинстве гладкостволом, отрабатывали тактику круговой обороны под контролем и руководством старшего обоза Микояна Вагана Ивановича, члена Комитета Безопасности Содружества, известного под прозвищем Вагон.

Непосредственно с обозом ехали шестеро искателей. Все с автоматами и пулеметами. Эти шестеро — среди них был и Саня Железный — были сейчас по сути сержантами. Они поддерживали в обозе дисциплину, помогали колхозникам советом, подбадривали крепким матерным словом и личным примером показывали, как и что следовало делать, чтобы, случись нападение, колхозники остались целы и живы, а осмелившиеся на них напасть — нет.

— Петрович, твою мать, ты чего голову высунул?! — послышался от обоза окрик одного из искателей. — Снайпер тебя уже бы упокоил.

— Татьяна! Прижмись к земле грудью! И попу опусти, тебя за километр видно! — кричал другой «сержант». — Увидят тебя выродки, перемрут от стояка!

— Так и хорошо же, что перемрут! — хохотнула женщина.

— Да Синица сам щас от стояка помрет! — задорно пошутил кто-то из колхозников. — Вон, третья нога из штанов уже лезет.

Раздался дружных хохот.

— Федька! Ружье на Серёгу не наводи, балбес!

— Петрович! Ну ёклмн! Опусти лысину, говорю!

— Зоя молодец! Всем брать пример с Зои!

Вагон бросил быстрый взгляд на сноровисто залегшую на обочине с «Сайгой» крепкотелую фигуристую девушку с тугой толстой косой до пояса из хутора Прикубанского, потом на кобелировавшего поблизости молодого искателя по кличке Кот из того же хутора и усмехнулся в усы.

— Эй, товарищ, как тебя звать?.. Саня? Ну, значит тёзки мы… — это Железный, ответственный за пятую и шестую повозки, наставляет бойкого паренька с видавшей виды «Мосинкой». — Ты, Саня, все правильно делаешь, удачно залег. Но только ты больше для себя удачно залег, а для отряда — нет. Тебе надо бы левее на пять метров переместиться… во-он за тот холмик с кустом, видишь?.. Вот. И сектор возьми на одиннадцать часов… Вот! Так-то лучше будет, тёзка!

— Серёга! Хорош трепаться с Федькой! Следи за своим сектором!

Где-то на хуторе протрещала длинная очередь. «Автомат. Расстояние — полтора-два километра», — тотчас отметил Вагон про себя. Затем несколько коротких очередей и пара одиночных выстрелов.

— Всем внимание! — громко скомандовал Вагон, продублировав команду жестом.

Он откатил велосипед к обочине и прислонил к молодому деревцу.

Снова треск автомата и одновременно второго. Пара ружейных выстрелов.

— Железный, Кот, пеше ко мне! Синица — здесь за старшего! — Вагон скинул АКМС из-за спины и, сняв с предохранителя, взял в руки. — За мной, мужики! — приказал он подбежавшим искателям и легким бегом двинулся вдоль обочины к хутору. Железный с Котом побежали следом, держа автоматы наизготовку.

«Давай, парень, покажи Зое какой ты отчаянный герой!» — мысленно обратился Вагон к бежавшему за ним молодому искателю. Никто не заметил мелькнувшую на обрамленном кучерявой черной бородой лице Вагона мимолетную улыбку.

Минута, и трое искателей скрылись с глаз обозников в подступившем к дороге подлеске.

Стреляли еще несколько раз, короткими скупыми очередями, где-то на западной окраине хутора, ближе к Крымску. Поэтому Вагон решил двигаться по главной дороге, она же улица Темченко, — так быстрее.

Примерно через километр над кронами обступивших дорогу деревьев возвышался надземный пешеходный переход, уже знакомый искателям по прошлым поездкам через Новоукраинский. Возле этого теперь никому ненужного сооружения они встретили одного из ребят Дрона — Пашу Негра — молодого парня двадцати двух лет, ровесника и однохуторянина Кота, который никаким негром, конечно же, не был. (Просто угодил Паша на первом своем выходе в резервуар с мазутом. Старшие товарищи Пашу оперативно из резервуара того выловили, и кто-то при этом сказанул, что, дескать, перед ними не Паша, а какой-то негр. Так и прилипло. После этого звали Пашу некоторое время то Мёрфи, то Обамой, то Манделой. Причем за Манделу Паша одному острослову даже в ухо дал. Но в конечном итоге осталось просто Негр). Негр, сидевший наверху на переходе и охранявший оставленные внизу велосипеды, увидел Вагона с товарищами издали и спустился с перехода вниз, чтобы не кричать им сверху и тем не нервировать, — а-то мало ли… тут стреляют… Вооружен был Негр подаренной ему отцом снайперской модификацией трехлинейки Мосина с прицелом ПЕ, обладанием которой очень гордился. И, надо сказать, обладал он этим прославленным оружием заслуженно, потому что был в Прикубанском и в отряде Дрона вторым снайпером, — снайпером, по признанию некоторых старших товарищей, «от бога», — а первым был его отец.

— Что тут у вас? — сходу спросил у Негра Вагон.

— Выродки. Трое, — сказал Негр и сразу поправился: — Было… Один сейчас наверху лежит с дыркой в голове, — он кивнул на переход, — а двое ломанулись как лоси огородами… Все вооружены. Те, что побежали, с ружьями, а тот, который наверху, с убитым в хлам «Калашом» был…

— Твой клиент? — Вагон усмехнулся.

— Мой, — коротко подтвердил Негр.

— Наши все целы?

— Были, — ответил парень. — Того наверху я сразу снял. Дебил в молоко полмагазина выпустил… по дроновскому колесу только рикошетом попало… — Он кивнул на лежавший на обочине велосипед с пробитой покрышкой на переднем колесе. — Ну и я его вторым выстрелом уложил. А остальные тика́ть… Они вон там засели… — парень указал на один из заросших дворов. — Хрен знает, на что долбоёбы рассчитывали.

— На внезапность, — сказал Железный. — Хотели взять оружие и вéлики с налету. Это хорошо, что наверху дурак криворукий сидел с убитым, как ты говоришь, автоматом, а не снайпер с СВД…

Негр только хмыкнул и согласно кивнул. Окажись на месте выродка он со своей «Мосинкой», пятерым велосипедистам на дороге не довелось бы больше крутить педали.

На дальнем краю хутора треснула короткая автоматная очередь — та-тах, потом еще — та-та-тах.

— Похоже, догнали, — спокойно прокомментировал выстрелы Негр.

Через пять минут вернулись Дрон с товарищами.

— Порядок? — спросил Вагон.

— Чисто! — ответил ему Дрон.

Подойдя к лежавшему у обочины велосипеду, Дрон осмотрел колесо и от души выматерился. На покрышке была рваная дыра.

Услышав несвойственную прикубанскому литератору тираду, к Дрону подошли Вагон с Железным и Котом.

— Покрышку и камеру придется менять, — с досадой сказал Дрон.

— Есть чем? — поинтересовался у него Вагон.

— Есть.

— Ну и поменяешь, как до Жемчужного доедем, а пока возьми «коня педального» у кого-нибудь из ребят, что при обозе сержантствуют.

— Бери мой, командир! — тут же предложил Дрону свое транспортное средство Кот. — А я пока на телеге прокачусь.

— Зою будешь инструктировать, Ромео? — поинтересовался у Кота Вагон.

— Буду, — серьезно ответил молодой искатель.

— Спасибо, Костя! — сказал ему Дрон. — С меня магарыч.

— Если только литературный, командир, — ответил парень. — Как вернемся в Прикубанский, дай на пару вечеров твой новый сборник рассказов почитать! «Ветры времён» который… В библиотеке на оба экземпляра очередь, а у тебя ведь есть, я знаю.

— Зое читать будешь? — сдержанно поинтересовался Дрон. На гладко выбритом лице искателя-писателя мелькнула понимающая улыбка.

Дрон был необычным человеком. Самоучка, увлеченно изучавший историю довоенного мира по старым книгам, коих собрал за двадцать лет искательства несколько тонн, страстный мечтатель, прозаик и поэт, и при этом настоящий воин и командир. Интеллигент в хорошем смысле слова. У искателей Содружества не было воинских званий, только выборные должности, но тридцатисемилетний Андрей Доронин, Дрон, был офицером без погон и званий. Высокий, худощавый, всегда чисто выбритый, опрятный, вежливый со всеми Дрон при этих своих качествах не имел ни капли свойственного иногда образованным людям высокомерия. Его жена и дети были подстать ему самому, и потому семью Дорониных в Прикубанском уважали. Когда на Сходе в Свободном встал вопрос о создании Комитета Безопасности, кандидатуру Дрона от хутора выдвинули первой.

— Да, командир, ей, — ответил Дрону Кот. — Так дашь?

— Дам, — сказал Дрон. — Рукопись.

Искатели не стали возвращаться назад к обозу, а остались ждать обоз возле надземного перехода, отправив Кота с Негром сказать Синице, что проезд безопасен. Когда обоз втянулся в Новоукраинский, и первые повозки прошли под переходом, на котором никем незамеченный лежал труп выродка, Кот, ехавший рядом с третьей по счету повозкой, остановился перед стоявшим на обочине Дроном. Спешился и передал своего «коня педального» искателю и писателю, приняв у того раненого «коня», которого тут же бережно уложил в кузов повозки сзади, после чего обежал повозку и лихо заскочил через борт, усевшись рядом с крепкотелой фигуристой девушкой с тугой русой косой. Сидевшие в повозке мужики и бабы заулыбались, глядя на Кота, с ними улыбалась и девушка.

ГЛАВА 14. ГЛУБОКАЯ РАЗВЕДКА

14 июня 2077 года, бывшая Россия, Ростовская область, Батайск, вечер

Далеко на западе горизонт еще светился красным, а вверху, над оставленным людьми Батайском, уже раскрылась звездная бездна, перечеркнутая мутной дорожкой Млечного Пути. Луны не было, — она появится часа через два, — и заброшенные, захламленные, засыпанные степной пылью батайские улицы заливала густая чернота. Семь молчаливых пеших фигур бесшумно вошли в город с северо-востока и, сократив дистанцию, двинулись по улице Северной, между заросшим молодым лесом частным сектором и похожими на большие черные ульи одиннадцатиэтажками.

Прошло восемнадцать дней, как они вышли из Свободного. Последние пятнадцать суток отряд Андрея Молотова разведывал Ростов, а точнее, «Новый Город» и его окрестности. Не мертвые, усыпанные человеческими костями и черепами, загроможденные ржавыми машинами улицы Ростова-на-Дону и его окраин, не сплошные руины вокруг километровой воронки в восточной части бывшего мегаполиса, а один единственный его район — Железнодорожный, переименованный лысыми долбоверами в «Новый Город», где сосредоточилось и укрепилось новоявленное квазигосударство с дебильным названием «Новый Славянский Рейх», а также его подсобные хозяйства в некогда Советском и Ленинском районах и за Доном интересовали искателей с Кубани.

Дорога до Ростова у велосипедизированного отряда заняла всего два дня, еще день ушел на оборудование базы в Батайске. Следующие две недели и еще один день сверху искатели занимались тем, что в прежние времена называлось «разведывательно-диверсионной деятельностью». Разведывали поначалу тремя группами по три человека, оставляя на базе в Батайске одного, потом, когда двоих отправили в Свободный, работать стали двумя группами, а на тыловом обеспечении оставались двое.

Работы у разведчиков был непочатый край. Сначала точное картографирование с подробным описанием объектов инфраструктуры и наблюдение за вояками «Вермахта», как их метко окрестил Вечный Жид — искатель из Красного хутора по имени Иосиф, он же просто Ёся, получивший прозвище по причине своей исключительной живучести (Ёсе неоднократно доставалось от выродков и упырей; он трижды ловил пулю, и каждый раз выздоравливал и отправлялся в Пустошь, где смертельно карал обидчиков); а потом, когда от Комитета в Свободном поступили соответствующие указания вместе с необходимыми для выполнения этих указаний средствами, началась кропотливая работа по минированию… В общем, работы хватало.

Посмотреть здесь было на что. Такого количества людей никому из искателей видеть еще не доводилось. Результаты разведки подтверждали показания допросов пленных фашистов: численность населения Рейха составляла от пятнадцати до семнадцати тысяч человек.

У Рейха была настоящая маленькая армия, состоявшая из примерно восьмисот человек пехотинцев, от полутора до двух сотен конников, именовавшихся «группой Молния» и трех десятков боевых баб, называемых «Валькириями». Множество гражданских специалистов от учителей и врачей до городовых и пожарных; некоторое число важных типов, перед которыми все заискивающе кланялись, и расфуфыренных надменных баб; множество разных рабочих — не меньше пяти тысяч! и множество людей в ошейниках — попросту говоря, рабов. Примерно две трети населения «Нового Города» ходили в ошейниках. Причем у некоторых ошейники были из явно дорогой кожи и даже с украшениями, — эти рабы заметно важничали перед рабами попроще. Была у всех носивших рабский ошейник одна общая черта: все они имели отчетливо выраженную неславянскую внешность, в основном кавказцы — армяне, грузины, даги, азеры… но попадались и татары, и цыгане, и Ёсины соплеменники. У всех: и у господ, и у рабов было много детей. Причем детей в рабских ошейниках было раза в четыре больше, чем детей господских и рабочих. В «Новом Городе» было примерно три тысячи детей до двенадцати-тринадцати лет.

Но это еще не все. На северо-западе от «Нового Города», сразу за станцией Ростов-Западный разведчики обнаружили настоящий концентрационный лагерь, в котором народу было еще несколько тысяч человек (от трех до пяти, точнее не скажешь). Лагерь был разделен на две части — мужскую и женскую — бетонным забором с колючей проволокой. Содержавшихся в этом двойном лагере мужчин и женщин — по сути рабов и рабынь, хоть и без ошейников, а с простыми фигурными нашивками в виде кружков, квадратиков и ромбиков из яркой ткани на рваных обносках — использовали для работ в поле и на фермах, а также на нерегулярных тяжелых работах, вроде копания канав и разбора зданий. Большинство узников были скорее всего выродками, а кто-то, возможно, и вовсе из упырей, но, все же, это были люди…

Кубанцы выродков обычно не трогали, если те не нападали первыми, не пакостили и не были застуканы на людоедстве. Главными отличиями выродков для кубанских общинников были: неспособность жить в общине, нежелание ставить общественное выше личного, болезненный индивидуализм, единоличничество, скопидомство и просто запредельная половая распущенность. Кроме того, половина выродков были мутантами — имели лишние конечности, уродливые наросты на теле, встречались трехглазые, а иногда даже двухголовые. Если такой урод рождался в общине, его топили сразу после рождения (в первые два десятилетия после Войны таких много рождалось, теперь меньше). Выродки часто сожительствовали с собственными детьми, не чурались педерастии, лесбиянства, свингерства, садизма и других извращений, вплоть до скотоложства. Большинство выродков были каннибалами, но встречались и такие, кто не опускались до такого, поэтому у кубанских искателей и было правило: выродка сторонись, не садись с ним за стол и вообще не прикасайся к нему, чтобы не запомоиться, а если точно знаешь, что выродок — людоед, тогда убей. Упырями же называли таких выродков, каких сторонились и сами выродки. Упырь — это окончательно опустившийся человек; часто это безумец или калека с мутациями, которого некому было утопить во младенчестве. Упыри обычно прятались от нормальных людей, но при численном превосходстве могли напасть и сотворить с жертвой страшное: изнасиловать, снять с живого кожу или расчленить; нанизать живого на кусок трубы и изжарить над огнем; подвесить и вскрыть вены, чтобы спустить кровь… — что угодно, что могло взбрести в их больные головы.

…Кто знает точно, откуда были все эти люди в лагере? И как определить, кто из них людоед, кто извращенец, а кто нормальный человек, честный труженик, дом которого захватили лысые «сверхчеловеки»? С упырями, на первый взгляд, проще: видишь мутанта или явного сумасшедшего, вот тебе и упырь… Или нет? Ну, с мутантом-то все понятно… а вот если вон тот обросший колтунами, похожий на лешего мужик, или вон та косматая баба с безумными глазами на самом деле никакие не упыри, а обезумевший отец и убитая горем мать, чьих детей перебили фашисты, когда захватывали их деревню? Дети-то фашистам не нужны: работники из детей никакие.

Общим для всех узников концлагеря Ростов-Западный было то же, что и для рабов в «Новом Городе», все они были нерусскими — «чурками», как их часто называли свободные граждане Рейха.

Решение отправить в Ростов разведку было первым решением Комитета Безопасности Содружества, и принято оно было в первый день и в первый час работы Комитета на Сходе в Свободном. Вопрос: «кого отправить?» дискуссий не вызвал. Ясное дело, отправлять следовало товарища Молотова. Но после боя с фашистами под Краснодаром от его отряда из пятнадцати искателей в строю оставалось всего четверо бойцов, считая с самим Молотовым, — семь человек были убиты и пятеро — ранены. Отряд спешно доукомплектовали шестью искателями из числа наиболее опытных, вооружили и обеспечили всем лучшим, что имелось в Содружестве, и уже через сутки обновленный отряд выдвинулся в направлении Ростова.

При планировании разведвыхода в Комитете остро встал вопрос о связи с отрядом. Радиосвязь в содружестве была. В каждом хуторе имелось не менее двух радиостанций, преимущественно самодельных, но были и пять ранцевых армейских Р-159 и даже два легендарных «Северкá» 1943-го и 1945-го годов выпуска, добытые искателями в одной частной коллекции, хозяин которой умер от лучевой в первые дни после Войны. Выдать отряду один «Север-бис» было совершенно не жалко, — эта мощная радиостанция, дальность действия которой достигает при благоприятной погоде четырех сотен километров, гарантировала устойчивую связь на разделявшем Ростов и Свободный расстоянии, но одно обстоятельство заставляло Комитет усомниться в целесообразности такого решения. А именно то, что на паруснике фашистов тоже имелась радиостанция. После единовременного взрыва сразу нескольких осколочных гранат внутри «Сварога», от станции остались одни обломки, но их осмотр соображающими в радиоделе товарищами показал, что станция была дальнего действия — километров на пятьсот, а то и на семьсот. Успел ли радист фашистов сообщить в Рейх о том, что они вступили в бой с силами Содружества до того, как его изорвало осколками — этого наверняка никто не знал. Все, кто были внутри парусника, когда Витек, приемный сын Ивана Кувалды, закинул туда гранату и угодил точно в ящик с такими же, умерли, а пленные фашисты попросту не могли знать, была ли передача, поскольку воевали снаружи. Из их слов следовало, что в «Новом Городе» есть радиоузел, обеспечивающий связь с подразделениями НСР и другими парусниками, коих кроме «Сварога» в Рейхе было еще три. Слушают ли фашисты эфир и есть ли у них средства радиопеленга? — ответ на эти вопросы был слишком очевиден. Поэтому, решили, что разведгруппа будет действовать в режиме полного радиомолчания. Да и радиообмен между хуторами, на всякий случай, решили свести к минимуму. Со дня, когда отряд Молотова отправился в Ростов, связь в Содружестве держали через посыльных.

Понаблюдав за фашистами пару дней, Молотов отправил Шаву и Ёсю Вечного в Свободный с первой порцией добытых сведений. Благо дорога на «конях педальных» уже проверенным маршрутом не заняла у посыльных много времени, и утром пятого дня один из двоих, Шава, вернулся вместе с новым напарником, Железным — товарищем из Махновки, направленным Комитетом Безопасности к Молотову в подчинение. С собой посыльные привезли по тридцать килограммов скального аммонала из неприкосновенных запасов Содружества, четыре бухты детонирующего шнура и указания Комитета — чтó следовало минировать. Гонцы отдохнули на базе день и ночь, а утром следующего дня выехали из Батайска с новыми разведсведениями для Комитета. Через два дня прикатили Вечный с еще одним махновцем, Серьгой. Эти двое привезли еще тридцать кило аммонала и столько же тротила в шашках. Причем, бо́льшую часть груза пер на своем велосипеде здоровенный как лось Серьга, — Ёся хоть и был крепок, но в силе и выносливости с Серьгой тягаться не мог, как и, пожалуй, половина искателей Содружества. Разгрузились, пару часов отдохнули и выехали обратно, забрав подготовленную Молотовым тетрадь с разведданными. Шава с Железным должны были приехать 12-го, или 13-го числа, но они не приехали…

Отряд миновал перекресток с улицей Ивана Ильина (бывшей когда-то Энгельса), на котором улица Северная, узенькая и извилистая, заканчивалась, и начиналась более широкая, подписанная на старых картах как Северный массив. Через триста метров от перекрестка отряд свернул направо во дворы, густо заросшие березами и липами.

Поначалу здесь шастала довольно большая стая диких собак, которую искатели проредили в первый же день примерно наполовину, и оставшиеся в живых псины, признав поражение перед человеком, откочевали к улице Варлама Шаламова (бывшей Куйбышева). Теперь здесь было тихо. Ни одного упыря или выродка за две недели искатели ни в Батайске, ни в самом Ростове не встретили. Похоже, что их здесь попросту не было. Еще бы, с такими-то соседями…

Пройдя дворами еще триста пятьдесят метров, искатели вышли к выстроенному каскадом панельному десятиэтажному дому, на углу которого днем еще можно было рассмотреть выгоревшую на солнце заветренную табличку с едва угадываемой надписью: «Северный массив, 15».

Три подъезда дома смотрели на дорожную развязку Северного и Западного шоссе, а с восьмого этажа здания, где был устроен наблюдательный пост, прекрасно просматривалась лежавшая в полутора километрах севернее другая развязка, между шоссе Западным и Восточным, тянувшимся мимо болота бывшего гребного канала к Ростову. Забазировались искатели в крайнем подъезде на втором этаже в трехкомнатной квартире с крепкой железной дверью, окна которой выходили на три стороны дома.

Двое поднялись на дорожную насыпь, осмотрели окрестности, другие в это время обошли стоящую рядом одноподъездную шестнадцатиэтажку и соседние подъезды дóма, где была база, после чего все семеро собрались вместе и поднялись в квартиру. Их перемещения не укрылись от находившихся на базе товарищей, поэтому дверь им открыли без промедления.

— Мужики! Командир! — за дверью их встретил Серьга — рослый, на вид сухощавый, но жилистый искатель сорокá с хвостиком лет, лысый, с чубом и вислыми усами; в левом ухе его болталось массивное кольцо из чистого золота. — А мы с Вечным пару часов как прикатили. Вас заждались.

Прихожую освещала свеча в консервной банке, подвешенная под потолком к обрезку электрического провода. Окна на базе на ночь тщательно завешивали старыми одеялами в целях светомаскировки.

— Здоров, тёзка! — Молотов пожал мосластую руку Серьги́. — А Вечный где?

— Дрыхнет, — Серьга махнул рукой на дверь в комнату, где были расстелены спальные мешки искателей.

— Уже не дрыхнет! — сказал сонный голос из-за двери. — Щас… — послышались звуки возни, и уже через несколько секунд дверь отворилась, и в тесной прихожей появился невысокий, но явно крепкий мужичок средних лет с аккуратной черной бородкой, длинным крючковатым носом и чуть округлыми, как на иконах, внимательными глазами. — Шалом, мужики! — он быстро пожал руку каждому. — Серьга, ты уже сказал товарищу Молотову?.. — спросил он напарника, над которым был старшим.

— Не успел. Ты чутко спишь, Вечный, — ответил Серьга.

— Ну, тогда не будем тянуть кота за хвост. Андрей, — Вечный перевел выпуклый взгляд на Молотова, — в Комитете решили, что пора взрывать подарки и уходить.

— Давно пора, — согласился Молотов. — Мы уже достаточно знаем о Рейхе. Фашисты о нас пока не в курсе, но долго так продолжаться не может… Рано или поздно, все равно спалимся, и тогда — пиздец нам.

— Именно, — кивнул Вечный. — Тем более, что, возможно, лысые уже, — он надавил на это слово, — знают…

— Шава с Железным? — догадался Молотов.

— Так точно. Из Свободного они как выехали пятого числа, так больше туда не возвращались. Девятого мы с Серьгой ночевали на базе в Кущёвке. Там на контрольном листке есть отметка Шавы, что они с Железным останавливались в ночь с шестого на седьмое. Десятого мы были здесь, и в ночь на одиннадцатое снова там… Потом в Свободном, в Комитете нам приказали сменить маршрут… Хотя у нас с Шавой маршруты и без того разные были, только база промежуточная общая… Но мы ведь теперь люди служивые, комитетские… — Вечный усмехнулся. — Согласно приказу, мы и маршрут сменили и по дороге сюда на ночевку в Кущёвку уже не заезжали… Заночевали в Заветах Ильича… Это километров десять на юго-запад от воронки… — пояснил Вечный, поймав вопросительный взгляд одного из товарищей, имея в виду ударный кратер на месте военного аэродрома, что до Войны располагался на западной окраине станицы. Ударная волна от взрыва была такой силы, что бóльшая часть домов в Кущёвской — от аэродрома и до устья реки Ея — были превращены в кучи щебня, а те, что остались стоять за рекой, выгорели. Лишь дома вдоль федеральной трассы М-4 уцелели, но фон там долгое время стоял такой, что пережившие удар жители разбежались, и теперь станица заброшена. Даже выродки там не живут. В одном из таких домов и останавливались на ночлег искатели, сначала весь отряд, по пути в Ростов, а потом посыльные. — Так что, — подытожил Вечный, — не исключено, что ребята уже где-нибудь на подвале у лысых…

— Хуево, — тихо высказался себе под нос один из пришедших с Молотовым — искатель из Варениковки по имени Михаил, которого в отряде прозвали Миша Пельмень.

— Именно, Миша, — Вечный коротко и часто покивал, — именно!

— Вы с Андреем сегодня с грузом? — перешел к делу Молотов.

— Да еще с каким!

— Что на этот раз привезли?

— Пластит ПэВэВэ Пять А, пятьдесят кэгэ, — показал из бороды лошадиные крупные зубы Вечный Жид Ёся, — еще взрыватели, шнуры влагостойкие и другие полезные в хозяйстве мелочи.

— Что-то я не припоминаю, чтобы у нас такое добро было… — недоуменно посмотрел на довольного как конь еврея Молотов.

— Это раньше не было, а теперь есть… Михалыч таки вытащил из ноутбука точное местоположение Объекта, и Кувалда со своими ребятами бункер под Новороссийском вскрыл, к которому лысые уберменши на своем «летучем голландце» ехали, да не доехали, а там… — Вечный закатил глаза.

— Ну?

— Давай, Вечный, рассказывай уже! — заторопили его искатели. — Что там?

— Склад оружия и командный пункт с ядерной ракетой, — не дал Вечному мучить товарищей Серьга. — Там сейчас Кувалда окопался, и Дед Кондрат со своими архаровцами к нему в помощь пришел. Перекрыли все входы в тоннели, патрулируют округу, упырей всех, кто плохо спрятался, постреляли да поразогнали.

— Дела-а… — протянул Миша Пельмень.

— Ага, — кивнул Серьга.

— И что ракета эта, рабочая? — спросил один из искателей.

— Это пока наверняка неизвестно, — ответил ему Вечный. — Но ракета точно есть.

— А что за тоннели?

— Да железнодорожные, в Верхнебаканском.

— Значит так! — объявил Молотов. — Сейчас собираем манатки, забираем велосипеды и уходим отсюда. Отдохнем потом. Давайте, мужики, через пятнадцать минут выезжаем…

Искатели без суеты разошлись по квартире. Одни стали выкатывать в подъезд и спускать вниз велосипеды, другие сворачивали спальники и упаковывали харчи.

Молотов и Вечный прошли на кухню, чтобы не мешать процессу сборов.

— Что говорят в Комитете, Ёся?

— Что война точно будет, и что теперь, когда наши вскрыли бункер, шансы Содружества на победу сильно возросли. Вооружено Содружество теперь будь здоров. Но эти сверхчеловеки один хрен на Кубань полезут… Если даже те лысые не успели радировать сюда, разведка Рейха один хрен разнюхает про то, что мы их побили. Нас меньше, а земли и скота у нас много… Мы им, как какие-нибудь сербы или арабы американцам… Слыхал про таких?

— Слыхал, — Молотов кивнул и добавил: — И про Израиль тоже слыхал, который у арабов землю отжал… — он достал из нагрудного кармана камуфлированного армейского кителя папиросную машинку, бумагу и кисет с табаком и принялся мастерить папиросу.

— И Израиль тоже такой же был, — сказал Вечный. — Не зря его «пятьдесят первым штатом США» называли. По сути фашистское государство было. Надеюсь, Израилю тогда тоже прилетело… — он помолчал. — Ну так вот… мы для Рейха — потенциальная жертва. Сколько нас? Восемь хуторов по тридцать дворов. Приходи и забирай все, на что глаз упадет… Нас с тобой перебьют, ну, и сыновей еще наших, чтобы кровниками не выросли… а жен и дочерей — кого в рабство, кого куда… Мою Сару с девочками так ясно куда… — Вечный снова помолчал. — В общем, от нашего отряда Комитет ждет, что мы наебнём склады сверхчеловеков и, по возможности, «летучих голландцев», чтобы они, коли к нам на Кубань засобираются, пешочком да на лошадках двигали, а не на кораблях своих. С пехотой, да и с кавалерией нам воевать полегче будет. Тем более с арсеналом из Новороссийска… Как там кораблики их, оба на месте?

— Один остался. Второй ушел десятого числа. «Степан Бандера» который, — произнес Молотов, прикуривая папиросу от старинной зажигалки. — И назад пока не возвращался.

Вечный Жид, доставлявший в Комитет Безопасности первый и третий доклады Молотова, имел представление о том, что такое «Степан Бандера». Это был крытый железнодорожный вагон на шести колесных парах от трактора К-700, передвигавшийся под парусами на двух мачтах, с бойницами и закрепленными снаружи вдоль бортов площадками и мостками. Команда на этом «корабле», в отличие от захваченного кубанцами «Сварога», состояла не из одних лысых с молниями. Лысыми на «Бандере» были только командир и еще пара человек, остальные носили короткие стрижки и бороды, форма их отличалась от формы лысых кроем и была песочного цвета.

— У нас нигде не объявился? — пару раз затянувшись и выпустив дым, спросил Молотов.

Вечный отрицательно покачал головой:

— На двенадцатое число, когда мы вышли из Свободного, информации не было.

— Ребята проследили за этой коровой до Батайского кольца… В сторону Самарского поехала…

— По Темерницкому мосту корова выкатилась?

Молотов молча кивнул, дымя папиросой.

— Рвануть бы мост этот… — мечтательно произнес Вечный.

— Ага… — Молотов выпустил облако дыма в сторону от Вечного, но тот все равно поморщился, он был некурящим. — А заодно и Западный, и Ворошиловский, и Аксайский… Всего-то, по тонне тротила на каждый заложить… — он снова затянулся с явным удовольствием, — ну, ладно, на Западный, так и быть, полтонны хватит. А на остальные по тонне минимум.

— Эх, помечтать не даешь, Андрюха… — махнул рукой Вечный. — Кстати, а зачем тебе Западный взрывать? Он же у тебя отходной по плану…

— Мне незачем, — сказал Молотов. — Я вообще за более умное применение взрывчатых веществ… Вот, к примеру, взять и подорвать Рейхстаг…

— Ну ты Ридус Вандерлюбер! — засмеялся Вечный.

— Чего?

— А… — Вечный махнул рукой, — не бери в голову, Андрей… Замечтался ты.

— Да уж как о таком не помечтать… — улыбнулся Молотов. — Ну да ладно, помечтали и хватит… Мечтать потом будем, когда этих славяноарийских пидорастов от Содружества отвадим, — Молотов бросил окурок на пол и раздавил ногой. Это была первая папироса, выкуренная на базе за те две недели, что отряд здесь квартировался. Все курильщики, включая командира, дымить поднимались на пятый этаж, в специально отведенную под курилку квартиру. — Вот ты говоришь, не видели Бэндэру этого у нас… А если проспали, и сейчас эта банда Вольный, или Махновку, или Красный твой громит?..

— Ну, если говорить теоретически, — Вечный поскреб двумя пальцами бородку, — сверхчеловеки могли поехать не только к нам… Там развилок до чёрта. Могли в Пáвловской на Тихорецк свернуть. А там, хоть на Армавир, хоть на Ставрополь… К хуторáм нашим эта хуергá так не проедет, а в Краснодар — пожалуйста. Только хера им в том Краснодаре делать? У них Ростов под боком…

— Те, которые на трамвае, приехали же…

— Так те за ключиком от ларчика приезжали. А ключик всё, тю-тю, — Вечный театрально развел руками.

— Могут пропавших искать, — сказал Молотов.

— Могут, конечно, — согласился Вечный. — Но я бы на их месте, искал бы пешочком, а технику бы припрятал. Уверен, они так и делают. А «летучие голландцы» ихние — это транспорт для разведки. Посадили в вагон такой человек пятьдесят, отвезли до Кропоткина и там высадили. А дальше те уже группками человек по пять к нам… Ну, как мы здесь делаем. Думаешь, они отряд в три десятка рыл потеряли и не заметили?

Молотов снова достал папиросную машинку, развязал кисет, понюхал табак, но папиросу крутить не стал.

— По словам пленных выходит, что где-то должен быть еще один парусник, — задумчиво произнес Молотов. — Один у нас стои́т, один уехал, один здесь, в Ростове… Где четвертый?

— Хуй его знает, — пожал плечами Вечный.

Молотов с досадой сплюнул.

— Ладно, жидовская морда, рассказывай, на хрена пластит приперли?

ГЛАВА 15. В ТЫЛУ ВРАГА

15 июня 2077 года, бывшая Россия, Ростовская область, Ростов-на-Дону, Новый Город, район улиц Бродского, Алексеевой и Академика Сахарова, два часа пополуночи

Велосипеды оставлять за Доном не стали, — мобильность для диверсионных групп сейчас была крайне важна, да и безопасные для проезда маршруты были искателям хорошо известны. От железнодорожного моста с Зелёного острова до Темерницкого моста отряд добрался за двадцать минут. Ехали по Береговой улице. Там отряд разделился. Группа Щуки двинулась на север по проспекту Терешковой (бывшему проспекту Сиверса), а точнее под ним, а группы Молотова и Сапожника проехали под эстакадой моста, перебрались через речку Темерник по узкому железнодорожному мосту с одноколейкой, через заросшие кустарником и перегороженные ржавеющим пассажирским составом пути вышли на улицу Привокзальную, и оттуда Сапожник двинулся вниз в направлении ж/д станции Ростов-Берег и улицы Амбулаторной, а Молотов свернул на Портовую.

На Портовой чуть не нарвались на патруль валькирий, — четыре вооруженные луками и короткими мечами девы появились словно из ниоткуда. Пришлось некоторое время тихо полежать в кустах вместе с велосипедами.

— Вроде ж не должны здесь патрули ходить, командир… — тихо сказал Пельмень, когда они выбрались на дорогу.

Все маршруты патрулей в этом районе искателям были известны. На Портовой патрулей прежде действительно не видели.

— Это же бабы эти ебанутые, Миша, валькирии, — ответил ему Молотов. — Им устав патрульной службы не писан. Ходят, куда ветер в голове укажет.

— А ничего так бабёнки, — заметил Серьга, облизнувшись как кот на сметану. — Я бы покувыркался с одной такой… или даже с двумя.

— Та ну их… — махнул рукой Пельмень. — Стриженые все, как инкумбаторские…

— И ебанутые, — добавил Молотов.

— И это тоже, — согласился Пельмень.

— Ну, жопы у них таки крепкие… — тихо произнес себе под нос Вечный, но его услышали.

— А тебе, жидовской морде, славяно-арийки вообще не дадут! — подколол Вечного Серьга.

— Так я без пейсов.

— И без крайней плоти!

— Ой-вей, не пизди, шлемазл! — притворно возмутился Вечный. — Видел ты мой поц, ага! Я, да будет тебе известно, казацкая твоя морда, необрезанный! А у тебя самого пейсы под носом растут… как раз бабам между ног щекотать.

— Хорош прикалываться, мужики! — призвал подчиненных к порядку Молотов. — Щас дооретесь, проверят эти амазонки наши жопы на крепкость… Ёся, — Молотов обернулся на катившего чуть позади велосипед Вечного, — отринь греховные мысли и думай о своей Саре!

— Во-во! Послушай командира, Вечный. Он дело говорит. Твоя Сара — достойная всяких благочестивых мыслей женщина. Я её как увидел однажды, так и не могу забыть. Все думаю и думаю… исключительно благочестиво.

— Андрей!..

— Все, все, командир, молчу, — пошел на мировую Серьга.

Велосипеды спрятали на заросшем до непролазного состояния Верхне-Гниловскóм кладбище и бесшумными тенями двинулась через заросший лесом частный сектор вверх к «Новому Городу». Потом тихими кварталами, где жили в основном рабочие, не заходя на хорошо освещенные фонарями улицы состоятельных горожан, вышли в центр «Нового Города».

Пока шли, еще пару раз пересеклись с патрульными, — не с валькириями, а уже с лысыми из «Молнии», — но то были патрулируемые улицы, а искатели знали график патруля и места, где можно укрыться. Благо бóльшей частью «Новый Город» был из одно- и двухэтажных частных домов с садами, огородами и палисадами, в которых удобно прятаться. Дождались обхода, засели в палисад, пропустили, пошли дальше. К тому же, в «Новом Городе» были собаки, в основном во дворах у богачей, они погавкивали на патрульных, выдавая местонахождения тех. За две недели наблюдения кубанцы вызнали каждый дом, где имелась псина, и обходили такие домá стороной.

Без пятнадцати два они были на месте, — в двух кварталах к востоку от Рейхстага. Здесь домá были все многоэтажные, — четыре, пять этажей, несколько девятиэтажек. Освещался центр «Нового Города» хорошо. Фонари не электрические, а заправляемые какой-то горючей смесью на основе нефтепродуктов. Вечером специальные рабы, принадлежавшие не частным хозяевам, а городу, их зажигали, а утром гасили. Патрульные здесь топтались чуть ли не на каждом перекрестке, по двое. Но больше и не надо, чтобы шум поднять. Если заметят — пиши пропало.

Молотов разделил отряд на три группы. Две группы — вторая и третья — по три человека, состояли из искателей, работавших в Ростове на протяжении всего разведвыхода. Один снайпер, один автоматчик, один пулеметчик. Командиром второй тройки назначил Олега Щуку, третьей — Павла Сапожника. В первую группу, состоявшую из четырех человек, вошли: сам Молотов, Вечный, ходивший в Ростов только первые два дня, а потом мотавшийся посыльным между Батайском и Свободным, Серьга, в Ростове прежде не бывавший, и Миша Пельмень.

Комитет поставил задачу: во-первых, уничтожение складов с оружием и боеприпасами и, по возможности, уничтожение парусников; во-вторых, уничтожение продовольственных запасов Рейха; в-третьих, дестабилизация обстановки. Первый пункт взял на себя сам Молотов, второй и третий поручил тройкам Щуки и Сапожника. Что касалось заданий для троек, то у них основная часть приготовлений была выполнена еще 9-го и 10-го числа. Оставалось все перепроверить, установить радиовзрыватели, что привезли Вечный с Серьгой, и подорвать в назначенное время. А вот по первому пункту следовало работать с нуля. Взрывчатка — девяносто килограммов скального аммонала в бумажных шашках — лежала поблизости в тайнике, но минирование не проводилось. Теперь к имевшемуся аммоналу добавлялись еще пятьдесят килограммов пластита ПВВ-5А, который Молотов со товарищи разделили поровну по выходным мешкам. Охрана складов вооружения у фашистов была поставлена основательно, — не подползешь, не подкопаешься. Тут нужно было все делать разом, быстро и отходить.

Арсенал фашистов располагался на территории военного городка, где базировались все: и пехота, и «Молния», и боевые бабы из «Валькирии». Занимал военный городок целый квартал в бывшем Железнодорожном районе Ростова и располагался между улицами до Войны называвшимися в честь поэта Бродского, академика-антисоветчика Сахарова, диссидентки и антисоветчицы Людмилы Алексеевой и какой-то Дины Каминской, то ли правозащитницы, то ли хрен знает кого еще… сбежала баба от «репрессий» в США, и там на радио «Свобода» и «Голос Америки» работала и писала какие-то книжонки антисоветские, — Молотов на ее счет подробно не интересовался. «Довоенная тенденция называть улицы в честь всякой мрази…» — заметил Вечный Жид Ёся, рассматривая карту с отметками, перед тем как вместе с Шавой отправиться в Свободный с первым докладом.

С парусниками, точнее с парусником — другие два куда-то укатили — дело обстояло куда проще. Многоколесная хрень под названием «Адольф Гитлер» представляла два сцепленных меж собой, поднятых на двенадцать четырехколесных самолетных шасси пассажирских вагона. На одном из вагонов высились четыре длинные мачты, снятые с какого-то речного, или даже морского судна, а из окон второго, служившего прицепом к первому, торчали зачехленные стволы крупнокалиберных пулеметов. Хрень стояла прямо посреди улицы имени академика-антисоветчика. Улица в месте стоянки была с двух сторон перекрыта. Вокруг «Адольфа» прохаживался единственный часовой.

Разобраться с часовым и с парусником — пять минут делов. А вот лезть на территорию военного городка было делом, мягко сказать, опасным. Но и не лезть нельзя. Если фашистов не заземлить сегодня, то завтра они будут на Кубани в силах тяжких. А что из себя представляли эти «арии», кубанцы теперь хорошо знали. Арсенал нужно было уничтожить любой ценой. Поэтому Молотов пошел на это дело сам и никого идти с ним не неволил. «Мне нужны трое», — сказал он, когда они вышли с Батайской базы, — «Решайте сами, мужики, кто пойдет. Хотите — жребий тяните. Дело сами знаете какое… можно там и остаться…» Ёся вызвался первым, а вслед за ним Серьга и Пельмень изъявили желание идти в логово фашистов. Тогда Молотов разбил оставшихся на две тройки, назначил командиров и поставил им боевую задачу.

В Ростов вошли проверенным маршрутом, по железнодорожному мосту через остров Зелёный. На «конях педальных» проехали до проспекта заслуженной космонавтки, с завидным подобострастием обсуживавшей сначала власть советскую, потом антисоветскую, и там разделились. Тройка Щуки отправилась в Ленинский район (который, к слову, «арии» переименовали в «Незалежний»), где располагались свинофермы, продовольственные склады и амбары с зерном, кои следовало поджечь. (Неплохо было бы поджечь и поля с хлебом, но они начинались за северной окраиной города, — оттуда потом уходить только вплавь через Дон.) Тройка Сапожника двинулась в район Советский (его «арии» тоже переименовали, во «Власовский»), к ж/д станции Ростов-Западный, сначала по правому берегу, по улице Амбулаторной и Верхнему Железнодорожному Проезду, — маршрут, разведанный и относительно безопасный, — потом вдоль улицы имени маршала СССР Малиновского (переименовать ее в честь какой-нибудь антисоветской мрази у довоенной власти, по-видимому, духу не хватило; как эту улицу называли теперешние фашисты, разведчики с Кубани так и не узнали). Ну, а группа Молотова двинулась к этому самому военному городку — в самое сердце «Нового Славянского Рейха».

Военный городок Рейха не был специально распланированным под размещение воинских частей комплексом, изначально предполагавшим организацию на его территории полноценной военной службы, охраны и прочего, что некогда полагалось организовывать в военных городках. Это был обычный городской квартал из кирпичных пятиэтажек со школой посредине, магазинами, электро- и газоподстанциями. С одной стороны — со стороны улицы Каминской — к кварталу примыкал частный сектор, с трех других — другие такие же кварталы из красных кирпичных пятиэтажек, только без школ. Наличие школы, надо полагать, и стало главным аргументом в пользу устройства военного городка в этом, а не в соседних кварталах. При школе имелся спортгородок с футбольным полем, которое фашисты легко превратили в плац. А вот чего ни в этом, ни в соседних кварталах не было, это котельной.

Всего работающих котельных в «Новом Городе» было три. Они обеспечивали горячей водой круглый год и отапливали в зимний период Рейхстаг и другие административные здания Рейха, действующую школу, Школу Мужества, клуб офицеров Рейха, клуб сержантов Рейха, жилые многоэтажки и этот самый военный городок. Вода из котельных поступала по закрытым подземным теплотрассам, устройство которых искатели подробно изучили.

Нужный люк располагался во дворе углового дома в соседнем с военным городком квартале, прямо под фонарем. В теплотрассу спустились Молотов с Вечным. Фитиль в фонаре при этом прикрутили на время, а когда люк снова закрыли, помогавший товарищам Пельмень вернул все как было. В это время Серьга наблюдал за топтавшимися в сотне метрах на перекресте патрульными.

На то, чтобы Молотов с Вечным пробрались по теплотрассе внутрь городка и вскрыли тайник со взрывчаткой, требовалось пятнадцать минут, на проникновение за ограждение арсенала и минирование — около двадцати, и пятнадцать на возвращение, — всего пятьдесят. Через полчаса должны были начинать действовать Пельмень и Серьга, — двадцать минут на часового, минирование «Адольфа» и отход. А пока Мише Пельменю и Андрею Серьге следовало пройти дворами примерно триста метров до Сахарова, там укрыться и ждать.

Там же, военгородок НСР, двадцать минут спустя

Аммоналовые шашки были завернуты в полиэтилен и сложены под холодными в это время года трубами крупного сечения в десяти метрах от нужного колодца. Колодец удобно располагался посреди палисада рядом со зданием бывшей школы, от которого до арсенала было метров пятьдесят по прямой. Искатели изрядно попотели, поднимая девяносто кило аммонала в палисад. При этом шашки сначала освобождали от полиэтилена, — упакованы они были на совесть, чтобы не отсырели. Но справились. Через двадцать минут после того, как Молотов и Вечный спустились в теплотрассу, аммонал лежал в палисаде в четырех синтетических спортивных сумках, в которых его сюда ранее и доставили. На то, чтобы сделать дело и вернуться обратно оставалось полчаса.

— Ты как, брат, готов? — спросил Молотов Ёсю, когда они немного отдышались.

Вечный был жилист, хоть и мал ростом, но буде пришлось ему выйти на кулаках против товарища Молотова, шансов у Вечного не было бы ни единого.

— Знаешь, чего, Андрюха, — смахнув ладонью с лица пот, сказал Вечный. — Я вот думаю, а хорошо фашисты так устроились… Живут в квартирах, как до Войны, с водой горячей и холодной, с отоплением… — он осторожно, без щелчка, откинул приклад своего АКМС, который складывал на время, пока лезли через теплотрассу. — А мы в избушках, как при царе Горохе… и поля сами на бычках да на лошадках пашем… — Вечный накинул ремень автомата на шею, — и воды у нас нету в кране, и крана нету.

— Так это же известный факт, Ёся, — Молотов похлопал товарища по плечу. — Всю воду в кране ты с Сарой и ваши родственники выпили. Потому и нет ее у нас, — с этими словами он поправил на разгрузке кобуру с длинным пистолетом. — Хватаем сумки и потащили, брат!

Свой ПКМ и боекомплект к нему Молотов оставил с велосипедом, — если фашисты накроют, толку от него все равно будет мало. Вооружен командир группы и всего отряда был умело доработанным «Макаровым» с самодельным глушителем. Не ПБ, но все же. От такого оружия сейчас пользы могло быть куда больше, чем от двенадцати с половиной килограммового пулемета Калашникова.

Там же, улица Академика Сахарова, 2:28

Ефрейтор Кречет заступил на пост в 2:00. Нести службу на посту у «Адольфа Гитлера» для всякого пехотинца считалось делом почетным. Служба в пехоте — это, конечно, не служба в «Молнии», но и не работа сантехника, как у его отца. Попасть в «Молнию» можно двумя путями: первый — через Школу Мужества, в которую поступают с двенадцати лет сыновья состоятельных родителей, могущих себе позволить держать не менее двух рабов, или круглые отличники из обычной школы; второй же путь — через службу в пехоте. Но в пехоте следовало себя показать, чтобы ротный написал ходатайство полковнику. Отбор был строгим: пять человек из сотни в год — всего сорок пять бойцов из девяти сотен пехотинцев получали право на изображение молнии на правом виске. Кречет был образцовым солдатом; безукоризненно выполнял все приказы командиров и начальников, постоянно занимался самоподготовкой, бдительно нес караульную службу. Потому и охранял сейчас грозное оружие Рейха — тяжелый сухопутный крейсер «Адольф Гитлер».

Кречет бодро прохаживался по тротуару вдоль здания Штаба ВС НСР мимо парусника, широко расставленные колеса которого занимали почти всю проезжую часть улицы, от ограды со стороны перекрестка с улицей Бродского до противоположной ограды на перекрестке с Алексеевой и обратно, вдоль здания напротив, которое занимал Инженерно-технический департамент Рейха. Песочная форма его была тщательно отглажена, сам Кречет гладко выбрит, уставная кепи на лысой голове сидела строго правильно, оружие — потертый древний СКС, безупречно начищенный — в положении изготовки для стрельбы стоя. Он прошел две трети расстояния до улицы Бродского, когда через ограду сзади перемахнул крепкий широкоплечий человек в потертом камуфляже расцветки «флора», некогда распространенной в войсках несуществующей ныне страны. Лицо и руки человека были серого землистого цвета, из оружия у него был только нож с вороненым клинком. Человек бесшумно перебежал от ограды к паруснику и скрылся в тени за крайней тележкой шасси.

Дойдя до ограды, Кречет заметил вдали на площади перед Рейхстагом патруль. Это были парни из «Молнии». Остановившись на минуту, Кречет мечтательно посмотрел в их сторону. «Этой осенью я надену серую форму», — твердо сказал он себе и зашагал вдоль ограды. Поднявшись на тротуар у здания штаба, решительно добавил: «А весной пойду к отцу Любомилы и попрошу ее руки!»

Поравнявшись с передними шасси «Адольфа», выступавшими на полтора метра перед кабиной, он сошел с тротуара, обошел левую переднюю тележку и, выйдя на середину дороги, быстро присел и посмотрел под парусником. Ему показалось, будто он заметил какое-то движение. Свет от фонарей падал на растрескавшийся асфальт асимметричными полосами, чередуясь с тенями от двенадцати четырехколесных тележек, на которых стоял парусник. «Показалось», — решил Кречет, выпрямляясь.

Ефрейтор вернулся на тротуар и пошел между парусником и штабом, поглядывая на кряжисто оттопыренные от вагонных бортов тележки, каждое колесо в которых было ему по грудь. Таких тележек у «Адольфа» было по шесть на каждый вагон, — три справа и три слева, — сорок восемь колес. Над колесами вдоль бортов вагонов тянулись легкие алюминиевые мостики с перилами; на крышах такие же мостики, но с более частым креплением, в полтора раза увеличивали площадь верхней палубы — ровной площадки, выстланной легкими алюминиевыми листами. Нижние мостики и верхнюю палубу связывали алюминиевые же лестницы, по две на борт каждого вагона, нижние площадки которых были рядом с дверями, ведущими на нижнюю палубу, а верхние — над третьим по счету, если считать от двери, окном. Реи с мачт головного вагона были сняты и вместе с зачехленными парусами уложены вдоль верхней палубы. Мачты стояли просто потому, что высота их превышала длину вагона, — их снимала команда на короткое время, когда парусник требовалось протолкнуть, например, под дорожной развязкой, или мостом.

Дойдя до смычки между вагонами, он снова сошел с тротуара, прошел между тележками шасси, — расстояние от последнего шасси головного вагона до первого шасси прицепа было около пяти метров, — и осмотрел закрытый бронелистами трехметровый переходной мостик, параллельно которому от вагона к вагону тянулись толстые масляные амортизаторы. Вверху, над бронированным переходом, крыши-палубы вагонов соединялись еще одним мостиком, подвижным алюминиевым.

Смычка-переход освещалась с двух сторон двумя уличными фонарями, тени здесь не было. Кречет осмотрел сцепку, присел и посмотрел под вагонами. Никого. Развернулся, чтобы вернуться на тротуар и в этот момент человек, уже несколько минут сидевший, пригнувшись за бронелистом на мостике, встал, зажал нож зубами, чтобы освободить на время обе руки, рысью перемахнул с мостика на амортизатор, осторожно, будто медля, взял нож в правую руку и прыгнул на Кречета сзади. Левой рукой нападавший обхватил голову ефрейтора и рванул ее назад, а правой нанес точный колющий удар ножом сверху вниз чуть пониже кадыка в блуждающий нерв. Кречет умер мгновенно. Человек в потертой «флоре» не дал телу упасть и быстро оттащил его назад, за шасси второго вагона.

Уложив труп часового в тени под вагоном, человек быстрым шагом направился к ограде со стороны улицы Алексеевой, с другой стороны ограды тотчас подошел еще один, высокий, мосластый, с длинным чубом на лысой голове, вислыми усами и с золотым кольцом в левом ухе. В одной руке у него был увесистый рюкзак, в другой — АК-74 калибра 7,62 с красно-коричневыми деревянными прикладом и цевьем, и магазином из рыжего пластика — легендарное «Весло». Собственный автомат — «Ксюха», с такими же прикладом и цевьем и таким же рыжим магазином, только под патрон 5,45 — у него висел на груди, а за спиной был точно такой же рюкзак, как и тот, что он держал в руке.

— По красоте сработал, Миша, — тихо сказал подошедший, передавая автомат между прутьев ограды. — Уважаю.

Взяв оружие, Миша Пельмень прислонил его к стене здания штаба фашистов, потом принял сначала свой рюкзак, потом рюкзак товарища.

— Давай, Серьга, перескакивай и пошли минировать «Гитлера»! Я в этой твоей взрывчатке нихрена не соображаю.

— Эт ничего… — ответил ему Серьга, перебравшись через ограду. — Взрывному делу я тебя прямо щас обучу… а вот как ты лысого уконтрапупил, эт прям искусство.

Тем временем, в военном городке…

В городке было тихо. Подрагивали живыми огоньками фонари на столбах, где-то лаяли собаки. В окнах домов, служивших фашистам то ли казармами, то ли общежитиями, было темно. Насколько могли видеть искатели, свет горел только в штабе, в паре окон на первом этаже, где сидел дежурный по военгородку офицер, в здании бывшей школы, где располагались караул и резерв патруля, и на отгороженной территории группы «Валькирия» (у этих свои караул и патруль).

До железобетонного забора с колючкой, за которым стояли здания арсенала, сумки с аммоналом донесли в три приема. Сначала пришлось пару минут посидеть в кустах, пропуская патруль. Двое пехотинцев шли медленно, расслабленно и трепались о чем-то своем, не глядя по сторонам. Заметь эти олухи искателей, Молотов привалил бы обоих, те «мама» сказать бы не успели. Потом следовало убедиться, что часовой внизу, во дворике, а не на караульной вышке, что торчала над забором в углу огороженной территории арсенала.

В прошлые посещения искателями военгородка — посещения эти были всегда ночью — часовые на вышку не поднимались, а ходили кругами по арсенальному дворику, — это было видно, если на несколько минут залечь в кустах в двадцати метрах от ворот и смотреть на щель под воротами: бетонированный дворик арсенала хорошо освещался, и часовой при каждом проходе отбрасывал в сторону ворот длинную тень.

«С вышки наблюдать удобнее днем», — заключил Молотов, анализируя результаты разведнаблюдения военгородка. «Ночью на вышке делать нечего». Он сам и Олег Щука наблюдали за арсеналом две ночи подряд. Ни разу, ни один из сменявшихся каждые два часа часовых на вышку не поднимался. И, тем не менее, наличие вышки немного напрягало.

Арсенал фашистов располагался в двух одноэтажных кирпичных зданиях, не довоенных, а построенных недавно, специально под хранение оружия и боеприпасов. Здания были одинаковые, примерно десять на десять метров, с плоскими крышами, узкими забранными частой стальной решеткой окошками с трех сторон, а на четвертой имели широкие ворота. Территория вокруг зданий забетонирована и обнесена железобетонной оградой с колючей проволокой и двумя воротами напротив ворот в зданиях. Снаружи, прямо перед глухими железными воротами с калиткой, — калитка была только в одних воротах, вторые, по всей видимости, использовались нерегулярно, для погрузочно-разгрузочных работ, — горел фонарь, в свете которого останавливалась смена караула; еще этот фонарь удобно подсвечивал с двух сторон вышку. Но если часовой встанет в тени, в дальнем углу вышки и не будет шевелиться, то его можно и не заметить. Тогда — проблемы…

Лежать в кустах долго не пришлось. Не прошло и минуты, как полоску света под воротами перечеркнула тень часового.

— Порядок, — с облегчением тихо сказал Вечному Молотов.

Выждав минуту, он встал, снял с плеч рюкзак — двенадцать килограммов пластита и еще примерно семь кило всякого другого полезного и нужного сейчас мешали — и, ступая бесшумно с пятки на носок, быстро прошел к калитке. В калитке имелось решетчатое окошко, к которому при смене часовых подходил и показывал лицо разводящий, и которое при необходимости часовой вполне мог использовать в качестве бойницы. Молотов встал справа от окошка, держа пистолет перед собой двуручным хватом, и стал ждать. Территорию арсенала освещали висевшие на вбитых в стены зданий крюках фонари. Со стороны ворот фонарей было всего четыре, на углах зданий, они заливали бетонированный дворик теплым желтоватым светом. Стоя сбоку от калитки, Молотов смотрел во дворик через зарешеченное окошко и ждал.

Часовой появился через минуту, вышел из-за угла правого здания, закрыв собой крайний правый фонарь и отбросив длинную тень, побрел вдоль запертых на навесной амбарный замок ворот. Это был пехотинец в форме цвета хаки с карабином Симонова, который висел у него на плече. Вообще-то часовым во всех армиях в эпоху огнестрельного оружия полагалось в ночное время держать это самое оружие в положении для стрельбы стоя, но этот, похоже, пренебрегал требованиями устава. Еще часовым полагалось быть бдительными, но этот таковым явно не был. Лишь мимолетом скользнул он рассеянным взглядом по окошку в калитке, за которым притаился Молотов. Едва он отвел взгляд, Молотов шагнул влево, прицелился и два раза нажал на спуск. Неожиданно громко дважды лязгнул затвор «Макарова», дважды хлопнул глушитель, обе пули попали часовому в спину между лопаток. Фашист упал, громко стукнув о бетон карабином. Молотов прицелился в лежащего, выждал пять секунд, — часовой не шевелился, — после чего быстро пошел обратно, к Вечному, на ходу поставив пистолет на предохранитель и убрав его в кобуру на разгрузке.

— Вот теперь совсем порядок, — сказал он, закидывая оставленный рюкзак за спину и беря сумки с аммоналом. — Погнали, Ёся! Времени у нас в обрез.

Они зашли за угол ограды, в тень от караульной вышки, Молотов подсадил Вечного, и тот ловко обрезал кусачками колючую проволоку. Затем Вечный взобрался на стену и поочередно принял у Молотова рюкзаки и сумки, аккуратно перекинув их на другую сторону, после чего помог взобраться на стену Молотову. На все ушло минуты две.

Тело часового затащили в узкий — не больше метра — проход между зданиями. Единственный фонарь в проходе прикрутили так, чтобы светил, но неярко. Отсутствие одного из источников света в таком месте, как арсенал, могло привлечь внимание патруля, а вот на изменение яркости могли и не обратить внимания, — обычное дело для неэлектрического освещения, — да и для работы был нужен свет.

Способы подрыва арсенала обсуждались разные, от подкопа и сверления в стенах шпу́ров, до вскрытия ворот и минирования помещений складов, но от всех этих способов быстро отказались в пользу наиболее оптимального. Точной толщины стен искатели не знали, но удалось выяснить примерное расстояние от поверхности стены до оконных рам — двадцать сантиметров. Решили попросту заложить окна аммоналовыми шашками и подорвать посредством хитрой комбинации из капсюлей-детонаторов с детонирующими шнурами, заведенными в сросток с еще одним капсюлем-детонатором, оживляющим, который, в свою очередь, «оживлялся» тлеющим фитилем с запасом горения на пятнадцать минут. Но теперь, когда у отряда появились пластит и электроника, схему доработали: фитиль заменили специальным радиоприемником с электродетонатором, а аммоналовые шашки, в которые вставлялись капсюли-детонаторы — брикетами ПВВ-5А. Хорошая получилась схема.

— У нас двадцать минут… — сказал Молотов, посмотрев на наручные часы с надписью: «Командирские», красной звездой и другой надписью пониже: «Чистополь», когда они подошли к расположенным друг против друга окнам посередине зданий.

— Цигель, цигель, командир! — Вечный принялся доставать из рюкзака вощеные брикеты пластиковой взрывчатки, шнуры, отдельно упакованные капсюли-детонаторы, радиовзрыватели и заряженные батареи-аккумуляторы. — Успеем!

Молотов стал быстро закладывать один из оконных проемов шашками аммонала. Выложив ряд, развернул брикет пластита, нарезал ножом, словно сало, проложил поверх шашек и снова пошел выкладывать шашки, крепко впечатывая их, словно в густое тесто.

Вечный тем временем соорудил четыре фугаса с детонаторами из брикетов взрывчатки и влепил их в кладку Молотова. Потом открыл одну из сумок с аммоналовыми шашками и начал сноровисто закладывать ими окно напротив. Одновременный подрыв обеих закладок направит взрывные волны в прямо противоположных направлениях — то есть, внутрь зданий, создавая там избыточное давление.

Через семнадцать минут они были уже в теплотрассе, а еще через шесть подползли к слегка приоткрытой крышке люка, — это было знаком, что Пельмень с Серьгой уже вернулись с задания и сейчас наверху, встречают товарищей.

— Ну, как сходили, командир? — тихо спросил Пельмень, подавая Молотову руку.

— По плану. У вас что? — выбравшись во двор, Молотов принялся помогать Вечному.

— Гитлер готов сделать капут, — доложил искатель. — Тёзка твой его крепко заминировал.

Район ж/д станции Гниловскáя, 3:51

До Верхне-Гниловскóго кладбища Молотов с товарищами добрались за двадцать минут. Забрали велосипеды и по Бойцовскому и Рыболовецкому переулкам спустились к Верхнему Железнодорожному Проезду, по которому, повторяя маршрут тройки Сапожника, двинулись к месту сбора — четырем железнодорожным путепрово́дам через Портовую, рядом со станцией электрички Гниловскóй. Поначалу Молотов планировал по Портовой и отходить, но после едва не состоявшейся встречи с патрулем валькирий пришлось немного план откорректировать.

Видимость для ночи была наилучшая, — появившаяся за час до полуночи полная луна висела над городом-призраком, заливая холодным светом заросшие деревьями улицы. Ехали быстрее, чем когда только перебрались через Дон, — луна выше — видимость лучше. Вдоль «железки» дорога оказалась не сильно хуже, чем на Портовой. Здесь Молотову бывать не доводилось, — правый берег Дона разведывал Паша Сапожник с теми самыми ребятами, с которыми теперь отправился к концлагерю, — Молотов работал по «Новому Городу», но как командир разведотряда обстановку знал. Дорога была относительно чистая, остовы машин попадались редко, подлесок от заросших лесом дворов подступил к асфальту вплотную и местами даже пробрался на проезжую часть через крупные трещины, но пока не захватил дорогу. Пройдет еще лет двадцать или тридцать, и вот тогда здесь будет сплошной лес, а пока можно проехать, даже с ветерком.

До 2-го Поселкового переулка, которым заканчивался проезд Верхний Железнодорожный, домчали минут за пять, дальше — по улице Циолковского, еще минуты три, потом по Судостроительной поднялись на улицу Святых Страстотерпцев (бывшую Войкова) и по ней до станции Гниловскóй, на которой до Войны располагался музей Северо-Кавказской железной дороги.

Перед станцией свернули в Казачий переулок, чтобы через него выехать на Портовую, — тащиться через заставленную паровозами и тепловозами, заросшую молодыми деревьями станцию — терять время. А время поджимало.

Свернув в переулок, Молотов посмотрел на часы, светящиеся радием стрелки показывали: 3:51, — у фашистов скоро смена караула. Минирование еще не обнаружено. Серьга заминировал парусник так, что, если бы обнаружили и полезли разминировать, уже бы рванул. А вот с арсеналом — там все просто: отсоедини радиовзрыватель, отнеси подальше и можно разбирать остальное… Смена в четыре часа ровно. Оставалось девять минут.

Впереди слева за нехитрым забором сваренных крест-накрест железных труб меж столбиков из красного кирпича высилось трехэтажное здание школы, из такого же кирпича. Перед зданием — асфальтированная площадка. А на площадке — уже знакомые валькирии, то ли самоподготовкой занимались, то ли просто дурачились, то ли отношения выясняли. Две девы молотили друг друга руками и ногами, умело крутя «вертушки», ставя блоки и уворачиваясь от ударов, а другие две наблюдали за процессом. Искатели ехали молча, при необходимости обмениваясь знаками, их велосипеды были в идеальном состоянии — ничего ни у кого не скрипело, не гудело и не щелкало, девы же махали ногами усердно, пыхтя и повизгивая и, судя по всему, не слышали приближения велосипедистов. Но как только искатели оказались в поле их зрения, среагировали на удивление быстро: тотчас похватали лежавшие на асфальте луки и бросились врассыпную. Молотов так и не понял, кто из валькирий была командиром. Они просто рассредоточились, прикрываясь кирпичными столбиками ограды, и в искателей полетели стрелы с такой интенсивностью, будто дев было не четыре, а все шестнадцать.

— К бою! — громко скомандовал Молотов, соскакивая с велосипеда и отщелкивая крепления, удерживавшие вдоль велосипедной рамы пулемет.

Искатели последовали примеру командира. Сноровисто и вместе с тем бережно побросали «коней педальных» в подлесок справа от дороги, за которым просматривался сплошной металлический забор из ржавого профиля (не укрыться!). Подлесок бережно принял технику.

Пулемет и два автомата загрохотали одновременно. «Пиздец конспирации!» — выругался про себя Молотов.

Острая как бритва стрела огнем ожгла левый висок. Сантиметр бы правее и… Молотов принялся материться непрестанно и поливать лучниц короткими очередями, непрерывно перемещаясь.

В это время Серьга, ехавший замыкающим, забежал во двор школы через открытые ворота в самом начале ограды и дал из своего укорота длинную, во весь магазин, очередь вдоль забора. Потом быстро уронил на землю пустой магазин, вставил новый, дернул затвор и снова дал.

Обстрел стрелами прекратился.

— Прекратить огонь! — рявкнул Молотов, опуская на асфальт ПКМ с на треть опустевшим патронным коробом. — Андрей, Миша!

— Я! — отозвался Серьга.

— Я! — отозвался Пельмень.

— Проверить. При необходимости контроль.

— Есть!

Серьга с Пельменем пошли вдоль забора, проверять побитых воительниц.

А сам Молотов направился к лежавшему на дороге Вечному Жиду Ёсе.

Вечный был мертв. Одна стрела вошла в правый глаз и застряла в черепе, другая пронзила грудь, выйдя между лопаток, третья попала в бедро. Смерть наступила мгновенно, при попадании стрелы в голову, остальные поразили уже мертвого искателя.

— Ну вот и все, братец… — тихо произнес Молотов, обращаясь к погибшему. — Ну вот и все.

Басовито бахнул одиночным автомат Пельменя.

— Чисто, командир! — послышался его голос. — Что с Ёсей?

— Нет больше Ёси.

Молотов говорил по-прежнему тихо, но товарищи его услышали.

Он посмотрел на часы. Стрелки показывали: 3:56. «Всего пять минут», — сказал себе командир отряда искателей.

— Андрей, подойди, помоги размотать антенну! Она в Ёсином мешке.

Сам Молотов достал из своего рюкзака устройство, похожее на небольшую рацию с выдвижной антенной. До военгородка по прямой — километра четыре с половиной — достанет и с выдвижной, но до продскладов — все семь.

Серьга действовал быстро, — часы у него тоже были. Достал из рюкзака погибшего моток провода, протянул Молотову конец со штекером, развязал бечевку, которой моток был перехвачен посередине, и быстро пошел в сторону Портовой улицы. Длина дополнительной антенны была около пятнадцати метров. Вечный говорил, что сигнал на подрыв можно послать хоть с Западного моста, достанет. Подрывать собирались от назначенного места сбора. От запланированного графика они отстали, еще когда выбирались из «Нового Города». Патруль лысых из «Молнии» заставил искателей прождать в лежке лишнего. Молотов уже хотел было фашистов пострелять, но те в последний момент ушли дальше по маршруту, освободив отходящей группе дорогу. А теперь еще и эти бабы с луками…

Подсоединив к устройству дополнительную антенну, Молотов выдвинул на всякий случай основную, откинул предохранительный колпачок, перещелкнул тумблер питания, а за ним второй тумблер…

По городу-призраку загремели взрывы. Один, и за ним почти одновременно другой, — это в «Новом Городе», — а следом один, совсем негромко, на севере, где была ж/д станция Ростов-Западный, и еще четыре где-то вдали на северо-востоке, — это рвались закладки в продовольственных складах в Ленинском (который теперь «Незалежний») районе. Рвануло везде одновременно, просто звук от дальних взрывов добирался дольше.

Взрыв на севере — это здание охраны концлагеря, которое заминировали через коммуникации. Охрану на постах должны были снять ребята Паши Сапожника. В ближайшие минуты в концлагере должно начаться восстание. Оружие диверсанты оставят при мертвых охранниках; поискать оружие на месте взрыва узники сами догадаются. Взрывы на продскладах должны вызвать сильные пожары, а тушить эти пожары, благодаря действиям группы Олега Щуки, сейчас некому. Молотов не сомневался в том, что и у Сапожника, и у Щуки все получилось.

Взрывы были громкими, хотя и не такими, каким бывает настоящий гром. Через несколько секунд наступила тишина.

— Не взялся арсенал? — с сомнением спросил, ни к кому не обращаясь, Миша Пельмень. Он хмыкнул и наклонился над телом Ёси, чтобы поднять его на руки — негоже оставлять павшего товарища посреди дороги, — когда началось…

В «Новом Городе» долбануло так, что вздрогнула земля. Потом еще, и еще, и еще, и еще… Это рвались арсеналы Рейха.

Все три группы встретились не под путепрово́дами, как договаривались, а на перекрестке Портовой и Жлобинского переулка. Группы Щуки и Сапожника прибыли на место раньше времени и, услышав перестрелку, оставили велосипеды и выдвинулись к месту боя пешим порядком.

Тело Вечного зафиксировали на его же велосипеде, который взялся катить Молотов, отдав своего «коня» Серьге. Потом, когда отряд соединился, Вечного усадили на багажник, а Молотов сел за руль, закрепив свой велосипед на багажнике у Серьги. Нужно было уезжать из Ростова как можно скорее.

Тело Иосифа Кагановича, Ёси, Вечного Жида или просто Вечного похоронили в реке Дон — застегнули в спальном мешке вместе с автоматом, привязали к мешку четыре аккумулятора, взятых из стоявших на дороге машин, и сбросили на середине Западного моста. Его верного «коня педального» тоже сбросили, чуть в стороне. Постояли минуту, помолчали, потом сели на велосипеды и отправились домой, на Кубань. Отряд поставленную задачу выполнил.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ПРОДАВЕЦ

23 августа 2019 года, Украина, Киев, улица Владимирская, 33, полдень

— Что вы хотите нам предложить? — спросил русоволосый широкоплечий мужчина с неприметным лицом в костюме клерка, сидевший за столом напротив Андрея Беленко, старшего лейтенанта ФСБ РФ, предателя и перебежчика.

В кабинете с высоким потолком и единственным окном были только стол, пара стульев и сейф в углу, на котором стоял горшок с полуметровым растением с округлыми толстыми листьями. Неприметный человек, ведший допрос Беленко, — а это был именно допрос, — смотрел внимательно на допрашиваемого каждый раз, когда задавал очередной вопрос и когда Беленко ему отвечал. В паузах человек опускал глаза на экран стоявшего перед ним ноутбука и читал там то ли следующий вопрос, который ему подсказывал кто-то, кто наблюдал сейчас онлайн за ходом допроса где-нибудь в соседнем кабинете, то ли личное дело Беленко, которое, — как стало сразу ясно Беленко из характера задаваемых ему вопросов, — в СБУ имелось.

Беленко ответил прямо:

— Доступ к «Периметру».

— О какого рода доступе вы говорите? — уточнил мужчина. Казалось, ответ Беленко его нисколько не удивил.

— О прямом, физическом. Другого к «Периметру» быть не может.

— А зачем нам «Периметр»? — последовал вопрос.

Неприметный человек, казалось, получал удовольствие от допроса. Ему нравилось задавать Беленко вопросы, которые либо задевали его лично, либо ставили в глупое — как должно быть казалось человеку, или тому, кто наблюдал — положение.

— Вам может и не надо, — медленно произнес Беленко, глядя в неприметное лицо напротив, — а вашим друзьям за океаном коды запуска, которые хранятся в базе данных «Периметра», точно пригодятся.

Неприметный человек не отреагировал на наглость перебежчика.

— Что вы хотите взамен? — равнодушно спросил человек.

— Взамен кодов?

— А разве мы не о кодах говорим?

Беленко выдержал паузу, продолжая смотреть на человека в костюме клерка.

— Есть еще кое-что… небольшой бонус…

— Говорите, Андрей Владимирович. Не тяните. И помните: мы можем выдать вас России в любой момент. — Уголки губ на неприметном лице добродушно поползли вверх.

— Шестьдесят миллионов долларов, — произнес Беленко.

Неприметный человек едва заметно приподнял бровь, опустил глаза на экран ноутбука, что-то там прочел и снова посмотрел на Беленко выжидательно.

— Шестьдесят миллионов долларов США, — повторил предатель и перебежчик Андрей Беленко. — Именно столько я хочу получить за шесть термоядерных тактических боеприпасов. Мощность каждого боеприпаса — триста килотонн. По десять миллионов за каждый боеприпас. Доступ к кодам «Периметра» — мой жест доброй воли, который, я на это надеюсь, ваши друзья оценят по достоинству…

— По достоинству это…

— …Грин кард.

В кабинете на минуту повисло молчание, во время которого молчавшие внимательно изучали друг друга. Наконец неприметный человек произнес:

— Почему вы пришли сюда, а не на Сикорского четыре?

— Потому, что я прошу политического убежища в Украине, а не в США, — ответил Беленко.

— А зачем вам гражданство США?

— Два гражданства лучше одного.

— Хм… — неприметный человек посмотрел на Беленко с нескрываемой иронией. — А вы — практичный человек, Андрей Владимирович. — Он откинулся на спинку стула. — Скажите, а где сейчас боеприпасы, которые вы предлагаете у вас купить?

— В России, — спокойно ответил Беленко, — в шахте, в головной части межконтинентальной баллистической ракеты…

ГЛАВА 16. БАНДЕРА И ВЛАСОВ

15 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Усть-Лаби́нский район, станица Ладожская, район улиц Протоиерея Петра Ансимова, Белая, Зборовского и Театральная, раннее утро

В 5 часов утра рейхсмайор Велемудр поднялся на верхнюю палубу «Степана Бандеры» с кружкой чая и уселся на стоявший там специально для него металлопластиковый стул. Осторожно отхлебнул из горячей кружки, глядя на восток через Кубань, где над вековыми лесополосами и поросшими мелким кустарником полями уже поднялся солнечный диск.

Пункт временной дислокации небольшого гарнизона Вооруженных Сил Нового Славянского Рейха, представленных в этом районе Диких земель командами «Бандеры» и «Власова», расположился на южной окраине станицы Ладожской, на улице Белой (бывшая Красная), на пустыре возле выгоревших когда-то давно дома культуры и детской библиотеки. Рядом, через дорогу, были руины еще одного культурного заведения с большим залом внутри и уцелевшая церковь из красного кирпича, внутри которой обнаружился настоящий склад человеческих костей (несколько сотен черепов). Место для ПВД выбрали по причине его близости к мосту через Кубань, к которому от улицы Белой вела дорога, начинавшаяся возле церкви и под крутым уклоном спускавшаяся к пойме реки. Через этот мост две недели назад ушла к Новороссийску разведгруппа майора Родомира, прибывшая сюда на «Власове», а вчера — прибывшая на «Бандере» группа сержанта Добромысла.

Сейчас в гарнизоне было двадцать семь человек, только команды парусников — двенадцать власовцев и пятнадцать бандеровцев. Все прибывшие на парусниках разведчики — три разведгруппы численностью от десяти до пятнадцати человек — были на заданиях в так называемом «Содружестве». Командиры групп регулярно докладывали по ЗАС-связи на радиоузел «Генерала Власова» о ходе деятельности своих подразделений, передавали разведсведения, а узел уже отправлял доклады дальше в Новый Город. Маленький гарнизон в Ладожской был постоянно занят делом, никто не бездельничал. Все, от офицера до рядового, за исключением командиров кораблей, радистов и поваров, несли караульную службу и ходили в патрули. Кроме того, раз в несколько дней в «Содружество» отправлялись группы с продовольствием.

До прихода «Бандеры», гарнизон состоял из одной команды «Власова», и командовал им командир крейсера рейхсмайор Боян, но теперь, когда парусников стало два, и в гарнизоне появилось два рейхсмайора, потребовалось как-то распределить роли. И в Штабе ВС НСР распределили: назначили Бояна начальником гарнизона, а Велемудра — его заместителем.

С Бояном у Велемудра отношения были не сказать, чтобы дружеские, но и прямых конфронтаций между ними не было. Боян был моложе Велемудра на пять лет, звание рейхсмайора и третью молнию на череп он получил уже после назначения на должность командира крейсера. Велемудр считал это назначение несправедливостью по отношению к нему — заслуженному солдату Рейха, бывшему с Колояром с первых дней существования Вооруженных Сил Нового Славянского Рейха. Велемудр считал, что это он должен был стать командиром «Власова». Но полковник Колояр — а значит и сам Фюрер — решил иначе. Потом, когда начали строить «Сварог», Велемудр таил надежду, что уж этот корабль точно отдадут ему, но самый быстрый, самый маневренный и проходимый, самый надежный парусник Рейха вручили какому-то Яросвету — лейтенанту, которому перед назначением присвоили звание капитана, а Велемудр снова остался на своем товарном вагоне.

«Степан Бандера» стоял на самой улице Белой, перегородив дорогу к мосту, а «Генерал Власов» — на пустыре возле руин дома культуры. Дома вокруг имели вид ненамного лучший, чем у ДК и культурного заведения с залом. Крыши просели, окна выбиты, дворы заросли лесом. Человек покинул станицу, замерз, умер, съел сам себя, и на место человека пришла нелюдь. Когда «Власов» только прибыл в Ладожскую, разведчики прочесали станицу и перебили пару десятков дикарей, в ней обитавших. Теперь здесь не было никого. Рейхсмайор подул на чай и сделал еще глоток. Посмотрел на «Власова».

Выкрашенный с темно-зеленый цвет трехмачтовый парусник «Генерал Власов» был собран на основе пассажирского плацкартного вагона. Крейсер стоял на шести разнесенных в стороны четырехколесных самолетных шасси, поднимавших его над землей на полтора метра (двигаясь по дорогам и улицам, «Власов» обычно занимал проезжую часть почти полностью). Ощерившийся во все стороны пулеметными стволами, «Власов», бывший фактически половиной «Адольфа Гитлера», состоявшего из двух сцепленных вместе таких же вагонов, выглядел весьма внушительно. Куда внушительнее «Степана Бандеры». Впечатление усиливали торчавшие из оборудованных в окнах вагона бойниц пулеметы ПКБ, по три на сторону, и закрепленный на носу крейсера пулемет конструкции Никитина, Соколова и Волкова «Утёс» калибра 12,7 миллиметров. Велемудр отвел глаза от корабля, которым мечтал командовать и командиру которого завидовал. Посмотрел снова вдаль, на восход. Теплые солнечные лучи приятно грели лицо рейхсмайора, воздух был свеж, небо — чистое. Ни тучки. Тишина.

Внезапно на «Власове» открылась задняя дверь, и наружу выскочил ефрейтор Яроврат, связист с «Бандеры», откомандированный на радиоузел крейсера. Увидев Велемудра, боец припустил бегом к родному кораблю.

— Что случилось, боец? — спросил его рейхсмайор, когда тот подбежал.

— Там это… на Новый Город напали… — сбивчиво зачастил ефрейтор, забыв про форму доклада. — Арсенал взорван… склады, зернохранилища, фермы… «Адольф Гитлер» сгорел… в лагере унтеры взбунтовались… часть разбежалась, другие перебили охрану, захватили оружие… на западе идут бои…

— Что с Фюрером? — Велемудр вскочил со стула, отбросив кружку в сторону.

Кружка покатилась по палубе.

— Фюрер жив, господин рейхсмайор! — ефрейтор наконец взял себя в руки и встал смирно, задрав лицо на командира корабля.

— Бояну доложили?

— Господина рейхсмайора пошли будить.

— На узле связи люди есть?

— Есть, господин рейхсмайор.

— Тогда давай наших поднимай, кто в отдыхающей…

Рейхсмайор не договорил. В небе послышался свист, сначала тихий, низкий, потом свист усилился, стал выше, пронзительнее и купол церкви, до которой от «Бандеры» было около тридцати метров, взорвался. Стоявшего на крыше-палубе рейхсмайора что-то чиркнуло по шее. Рейхсмайор инстинктивно прижал к шее ладонь, из-под которой обильно толчками полилась алая в свете восходящего солнца кровь.

Ефрейтор-связист в ужасе уставился на командира, который, не отнимая руки от раны, сделал шаг вперед к окружавшим палубу перилам, как-то неловко развернулся, медленно наклонился вбок, а потом обмяк и кулем перевалился через перила, упав между колесами прямо перед ефрейтором. Где-то в мертвой станице хлопнуло, свист повторился, и через несколько секунд «Бандера» вздрогнул. Изнутри послышались крики. Снова свист… мина легла в четырех метрах от ефрейтора, и его разорвало на части. Следующая мина прилетела точно в крышу-палубу «Бандеры», за ней еще и еще и еще… Мины сыпались с неба одна за другой. Свист, рёв, взрыв, свист, рёв, взрыв… вопли боли. 5-я мина, 6-я, 7-я… Крики боли, огонь… На «Бандере» запылал пожар… 10-я… 12-я… 15-я… от 16-й мины рванул боекомплект на «Власове»… 17-я, 18-я… свист, рёв, взрыв, свист, рёв, взрыв, пронзительный вопль безногого бойца… взрыв… взрыв… крик, боль…

Обстрел длился три минуты. За три минуты по гарнизону ВС НСР был нанесен удар сорокá минами. Когда обстрел закончился, от парусников «Степан Бандера» и «Генерал Власов» остались груды металлолома. В «Бандеру» попали четыре мины, во «Власова» — восемь, остальные легли вокруг. Несколько мин угодили в рядом стоявшие дома; досталось и дому культуры с детской библиотекой, и другому культурному заведению. Из двадцати семи человек гарнизона в живых остались пятеро, из них трое были в патруле и двое на охране самого пункта временной дислокации. Эти последние (один техник по ходовой части с «Бандеры», второй фельдшер с того же парусника) уцелели лишь потому, что удачно залегли при первом взрыве и не поднимали головы до конца обстрела, молясь Роду, Перуну, Велесу и другим РОДным богам, и даже Солнцу. Патрульные (все трое с «Власова») перед обстрелом двигались по улице Белой в восточном направлении. Они подходили к перекрестку с улицей Длинной когда позади них грохнул первый взрыв. Эти тоже залегли, а когда обстрел закончился, капрал Любобрат, старший патруля, повел своих подчиненных обратно к ПВД. Встретив по пути бежавших им навстречу двоих выживших, капрал застроил трусов, допросил и приказал следовать с ним.

Тремя километрами северо-восточнее лагеря фашистов, пересечение улиц Мельничная и Широкая

Отряд искателей из хутора имени Иосифа Виссарионовича Сталина под командованием члена Комитета Безопасности Содружества Миши Медведя начал обстрел лагеря фашистов ровно в пять часов по времени Содружества (по московскому давно не жили, — негде было взять московское время; да и нахрен она нужна теперь, та Москва…). Стреляли из миномета 2Б14-1 «Поднос» калибра 82 миллиметра, которым разжились на Объекте в Верхнебаканском, с дистанции три километра, ориентируясь по куполам церкви. За двадцать минут перед тем в предрассветных сумерках уничтожили патруль из троих фашистов, устроив засаду, после чего собрали миномет, дождались, когда солнце позолотит купол церкви, прицелились по нему и снесли к чертям первой миной. А дальше уже, корректируя наводку в процессе стрельбы, отработали по стоянке фашистов. Ровно сорок мин — две трети из привезенного отрядом боезапаса. Работали расчетом из пяти человек: Медведь — наводящим, двое по очереди закидывали мины в ствол, двое — на подаче снарядов. Еще трое — два снайпера и пулеметчик — обеспечивали безопасность минометчиков.

Отстрелявшись, командир достал из кармана разгрузки радиостанцию — Р-43П-2 «Дуэт» (таких в Верхнебаканском нашлось всего десять штук) — и впервые за сутки воспользовался голосовой связью:

— Хохол Медведю.

— Хохол на связи, — тотчас отозвалась рация голосом Степана Хохла, командира отряда искателей из деревни Варениковки и по совместительству тоже комитетчика.

— Мы всё, — коротко сообщил в рацию Медведь. — Работайте, братья!

— Принял. Работаем, — ответил Хохол.

Лагерь фашистов, десять минут спустя

Отряд Хохла из двенадцати человек подошел к месту стоянки фашистских «кораблей» со стороны улицы Зборовского (бывшей Коммунаров). «Корабли» уже догорали. Все, что могло взорваться, в них уже взорвалось. Повсюду валялись разбросанные человеческие тела, похожие на тряпичные куклы, некоторые по частям, несколько тел горели. Раненых видно не было. На трофеи после Медведёвского минометного обстрела нечего и надеяться, — всё в хлам.

Хохол уже хотел вызвать по рации Медведя и сказать тому, что его отряду поработать так и не пришлось, когда из-за церковного кирпичного забора по ним открыли огонь сразу из трех автоматов. Двое из шедших рядом с Хохлом искателей упали замертво, остальные залегли и стали отстреливаться. Двое — пулеметчик и снайпер — ушли из-под обстрела в здание дома культуры и повели оттуда огонь. Сам Хохол залег на обочине дороги со стороны ДК, но место оказалось неудачное: несколько пуль ударили в асфальт в опасной близости от Хохла, еще несколько впились в лежавший между ним и стрелком на дороге труп фашиста без головы.

Прижавшись к земле, Хохол достал рацию.

— Медведь Хохлу!

— На связи, — тут же отозвался Медведь.

— Братуха, мы тут нарвались, нужна поддержка. Сможешь мину еще одну положить?

— Куда надо?

— Как в первый раз, в церковь, только метров на десять левее. Это двор церкви. Там лысые. Нас огнем давят. У меня уже два двухсотых.

— Одна минута, — ответил Медведь.

— Принял, — сказал Хохол в рацию и, отпустив тангенту, громко скомандовал своим: — Отходим! Колян!

— Я! — отозвался из ДК пулеметчик.

— Прижми козлов!

— Есть! — выкрикнул Колян и принялся усиленно поливать поверх церковной ограды.

В промежутках между очередями долбил одиночными снайпер Петруха.

Лежавшие в кювете четверо искателей на локтях, под дружественным пулеметным огнем отползли за горящий еще остов «корабля», названного фашистами в честь бывшего советского генерала, ставшего предателем. Хохол же перекатился через дорогу и укрылся за стоявшим аккурат между домом культуры и еще одним культурным заведением кирпичным сортиром. Там до него уже обосновался один из его бойцов, Дима Конь, постреливавший в сторону церковной ограды из своей «Ксюхи». Толку от такого огня было мало, но все равно, хоть какое да беспокойство вражине.

— Сейчас Миша им мину кинет… — сказал Хохол Коню. Тот в ответ только кивнул: мол слышал твой разговор по рации.

Мина прилетела даже быстрее, чем ожидал Хохол. Долбануло точно посреди двора. У Хохла аж в ушах заложило. Стрельба прекратилась, со стороны церкви послышались крики боли. Тотчас ожила рация:

— Хохол Медведю.

— Хохол на связи, — ответил Хохол.

— Попал?

— Попал. Ебани еще разок туда же.

— Сейчас сделаю.

Послышался знакомый свист и еще одна мина взорвалась за церковной оградой. На этот раз криков не было.

— Отлично! — сказал в рацию Хохол. — Пока отбой, проверяем.

— Принял, — ответил Медведь.

— Отряд, слушай мою команду! — громко объявил Хохол. — Сеня, Паша, Щуп, Арсен — справа! Илья, Даня!

— Здесь! Здесь! — послышались голоса со стороны культурного заведения. Хохол увидел высунувшихся из-за угла здания искателей и продолжил:

— Вы со мной и Конём — слева!

— Есть!

— Колян, Петруха! — громко позвал он обернувшись к дому культуры.

— Здесь! — выкрикнул засевший в ДК вместе с пулеметчиком снайпер.

— Смотрите в оба! Кто полезет наружу, хуярьте в решето!

— Есть! — последовал ответ.

— Давай за мной! — приказал Хохол Коню и, пригнувшись и выставив перед собой АК-74 с тертым деревянным прикладом и таким же цевьем, первым побежал к глухой стене культурного заведения, у которой их уже ждали Илья и Данила.

Далее четверка искателей пробежала к церковной ограде и вдоль ограды цепочкой двинулась в сторону улицы Протоиерея Петра Ансимова (бывшей когда-то Комсомольской). Пробежав до середины огороженной территории, четверо перемахнули через ограду и тотчас встретились с товарищами из второй четверки, которые уже были внутри церковного двора. Часть забора с восточной стороны оказалась разобрана, причем давным-давно; кому-то понадобился строительный материал.

Двумя группами искатели обошли церковь и перед ними предстала такая картина: тела четверых фашистов — трое лысых, в серой форме и один короткостриженый в форме песочного цвета — были буквально размазаны взрывом по кирпичной ограде. Пятый фашист, парень лет восемнадцати, не лысый и без татуировок на висках, одетый в застиранную песочку, был жив и даже не ранен. Он сидел в обоссаных штанах в дальнем углу забора, скулил и трясся, глядя на сурового вида людей в разномастном камуфляже, с автоматами и пулеметами, которые явно были причастны к тем ужасным ужасам, которые довелось пережить ему в последние полчаса.

Связавшись по рации с Медведем и сообщив тому, что всё в порядке и артподдержка больше не требуется, Хохол подошел к обоссанцу, которого на пинках пригнали Щуп с Арсеном.

— Как звать тебя, военный? — спросил обоссанца Хохол.

— Л-люб-бомир, — заикаясь произнес обоссанец.

— Любомир… — сказал задумчиво Хохол. — Это значит, миролюбивый или как-то так, да? — Искатель усмехнулся, окинув взглядом обоссанца.

Тот был мéлок, тщедушен, с жиденькой мальчишеской бородёнкой и усиками, стрижен под расческу, глаза его бегали.

— Д-да! Люб-бящий м-мир… — закивал головой фашист-обоссанец. — Я н-не стрелял в ваших! Не стрелял! Я техник… отвечал за ходовую часть корабля! Я не стрелял, господин… — он запнулся, не зная в каком звании был стоявший перед ним длинноногий плечистый моложавый мужик в старинном камуфляже с чисто выбритым суровым лицом, сжимавший в широких ладонях «Калаш» под 5,45.

К слову, старинный камуфляж, в который был одет Хохол, это — ВСР-84 «Дубок» он же «Бутан». Таких названий обоссанец Любомир, конечно же, не знал и обмундирование это видел впервые.

— У нас нет господ, — сказал Хохол, — и званий тоже нет. Я командир отряда искателей. Подчиненные обращаются ко мне по имени, или по прозвищу, или: «товарищ командир». Но ты мне не подчиненный и не товарищ, поэтому обращайся по имени-отчеству: Степан Васильевич.

— Я не стрелял, Степан Васильевич, не стрелял, честно! Не убивайте!

— Не убьем, — сказал Хохол. И, помолчав, добавил: — если будешь сотрудничать…

— Б-буду, Степан Васильевич, буду сотрудничать! — решительно пообещал фашист-обоссанец.

ГЛАВА 17. КОНТРРАЗВЕДКА

15 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Новороссийский район, 140-й километр автодороги А-146, юго-восточная окраина посёлка Верхнебаканский, раннее утро

Сержант Доброгнев и капрал Любомил скрытно вышли к назначенному командиром разведгруппы месту наблюдения затемно. Лёжку эту они уже использовали однажды, шесть дней назад, и с того времени местные так и не обнаружили место. Место было удобное. Поросший сосняком пологий склон здесь позволял подобраться почти вплотную к огибавшей в этом месте склон дороге «Екатеринодар — Новороссийск», за которой деревья уже не росли, а начиналось наклонное поле с идеально круглым озером в низине, где в прошлом была ж/д станция Тоннельная. Перед дорогой склон круто уходил вниз метра на четыре, образуя естественную террасу. До берега озера от лёжки было ровно четыреста, а до заваленных порталов Большого новороссийского тоннеля — около шестисот метров. О всех перемещениях местных и любой их активности Доброгнев с Любомилом должны были докладывать командиру группы по радиосвязи, — не голосом, а щелчками тангенты.

Наблюдение несколько осложнялось присутствием в районе отряда местных боевиков, численностью тринадцать человек, которым командовал бодрый крепкий старик лет за шестьдесят. Отряд обосновался на цемзаводе «Первомайский» и патрулировал окрестности Верхнебаканского. Причем, перемещались патрульные не на велосипедах, как принято у местных, а на своих двоих. Разведчики НСР несколько раз уже едва не сталкивались с появлявшимися из ниоткуда боевиками. Вооружены и экипированы те были не как армейское формирование, — то есть, не одинаково, — а, как выразился на их счет командир разведгруппы — майор Родомир, по-партизански: все в разномастном камуфляже, с нарезным (в большинстве автоматическим) оружием. Несмотря на «неуставной» вид, действовали они слаженно; в отряде была железная дисциплина. Военным Нового Славянского Рейха прежде не приходилось сталкиваться со столь организованными противниками. С вооруженными огнестрелом дикарями — да, с группами дикарей — да. Бойцы «Молнии» истребляли дикарей преимущественно из арбалетов, редко используя против тех автоматическое оружие, боеприпасы к которому были в дефиците. Но для боя с местными такая тактика не подойдет. Потому, едва командиру стало ясно, с кем группе придется иметь дело, тот приказал оставить арбалеты на «Власове» и выдал каждому бойцу ПБС и боекомплект патронов с уменьшенной начальной скоростью.

Еще один отряд численностью около десяти человек контролировал тоннели и обеспечивал охрану небольших групп местных гражданских специалистов, которые в основном копались где-то в тоннелях. Только последние пару дней несколько гражданских работали снаружи: делали замеры на железной дороге, начинавшейся в километре от озера, и непосредственно возле самого озера. Рядом с этими постоянно были минимум двое боевиков. Командовал этим вторым отрядом здоровенный рыжий амбал, энергично перемещавшийся по всей контролируемой местными территории, от цемзавода до южных порталов тоннелей, где местные устроили блокпост. Но эти работе разведки Рейха не мешали, в отличие от подчиненных шустрого деда.

Одновременно с Доброгневом и Любомилом сейчас за Верхнебаканским наблюдали еще две пары: с юго-запада — Хотомир и Остромысл, и с северо-запада — Золдослав с Путиславом. Пятеро разведчиков — сам майор Родомир, с ним Лютень, Рус, Путята и Есислав — отправились сегодня в Жемчужный, куда вчера в течение дня собралось около двух сотен человек местных колхозников, большей частью вооруженных мужчин. До вчерашнего дня там стояли лагерем пятнадцать человек из боевиков, которые занимались тем, что зачищали близлежащие хуторá и дачные посёлки от обитавших в них нелюдей и проводили по дороге на Екатеринодар немногочисленные обозы из Верхнебаканского с имуществом. Имущество это местные брали, по-видимому, со складов под горой, захватить которые должна была группа Яросвета. В лагере разведгруппы во Владимировке — пригороде Новороссийска — сегодня оставались двое: Ведамир и Любород.

У Доброгнева с утра было плохое предчувствие. Ночью его мучили кошмары.

Доброгневу снилось будто он снова стал мальчишкой, и они с отцом, матерью и младшей сестренкой живут в доме из красного кирпича в заброшенном хуторе близ мертвого города со странным названием Шахты. Маленького Тёму (так звали тогда Доброгнева) это название пугало; ему казалось будто город Шахты — это что-то вроде большой ямы, дно и стены которой испещрены темными норами, в которых живут те, кого отец называл «не́людями». Дом был крепким, с железной крышей, которая в дождь совсем не протекала. Снилось как однажды нелюди пришли в его дом, который Тёме казался неприступной крепостью, как забили кусками арматуры отца, как изнасиловали мать и сестренку, которая умерла во время этого насилия, как разрубили на части еще живую мать и как она умирала от потери крови и боли, растерзанная, голая, без рук и без ног, с отрезанными грудями… как нелюди развели во дворе костер и жарили на огне разрубленные и разрезанные тела. Снилось как он, Тёма, сидевший в печи, смотрел на происходившее в зале (так в семье называли самую большую комнату). Было лето и печь не топили; мать сразу, как только во двор ворвались нелюди и отец схватился с ними, велела ему залезть в печь. Сестренка была во дворе, и ее схватили сразу… Доброгневу-Тёме снились звуки и запахи. Проснувшись, он еще некоторое время ощущал эти запахи.

До лёжки они с Любомилом дошли беспрепятственно. Обошли с востока перевал Волчьи ворота с громадиной телебашни и спустились через сосняк к дороге. Когда рассвело, они уже лежали с биноклями под масксетью на расстоянии трех метров друг от друга. Каждый наблюдал за своим сектором, храня молчание.

Доброгнев был раздражен. Ему хотелось забыть сон, но чем больше он этого желал, тем ярче картины возникали в памяти. Воспоминания отвлекали его. И это сказалось на внимании: он услышал звук отодвигаемой в сторону ветки слишком поздно, за секунду до выстрела. Местный шел бесшумно. Ни Доброгнев, ни Любомил не заметили, как боевик подошел к ним сзади на расстояние пяти-семи метров. Если бы не присыпанная сосновыми иголками сухая веточка, которая слабо хрустнула, когда кравшийся нащупывающим движением носка ботинка сдвинул ее в сторону, боевик наверно подошел бы еще ближе и, может быть, даже пнул Доброгнева берцем по заднице.

Та-тах! — дважды басовито выстрелил автомат совсем рядом. «Калашников». 7,62.

— Лежать! — произнес голос за спиной. — Башкой не крутить. Руки в стороны вытяни, крестом. Два раза не повторяю.

Доброгнев подчинился.

— Алексей Геннадьевич! — громко позвал боевик кого-то, кто был по-видимому поблизости, но не слишком близко. — Один в минус, второй на мушке. Подходите вязать!

В этот момент над мертвым поселком послышались еще выстрелы. Сначала на юго-западе, потом, спустя буквально несколько секунд — на северо-западе. Стреляли сначала скупыми очередями по два-три выстрела, потом кто-то дал щедрую очередь на полмагазина. Пауза, секунд пятнадцать. Одиночный. Тишина.

— Слыхал? — снова обратился к Доброгневу стоявший сзади местный. — Это твоих дружков на ноль множат. Так что, повезло тебе. Лежи, не дергайся только, и будешь жить. У нас уже двое ваших на киче сидят. Военнопленные. Третьим будешь.

Послышались шаги. Шли двое.

— Смирный? — спросил низкий с хрипотцой голос.

Доброгнев догадался, что это подошел тот самый Алексей Геннадьевич, которого позвал пленивший Доброгнева боевик, и что Алексей Геннадьевич и есть командир отряда — бодрый старик.

— Смирный, — ответил боевик своему командиру.

— Ну, вяжите его тогда. Федя, помоги Степану! А я подстрахую… Эй, как тебя?.. — старик обратился к Доброгневу.

— Доброгнев, — ответил Доброгнев.

— А нормальное русское имя у тебя есть?

— Артём.

— Ну вот. Артём. Хорошее имя. Греческое правда, но хорошее. Руки заведи за спину, Артём, только медленно… не глупи. Мы — люди простые. Говорим один раз, потом стреляем…

Артём-Доброгнев выполнил приказ. К нему подошли двое, один слева, другой справа. Стянули масксеть, забрали автомат — АКМ с ПБСом, рацию, стянули руки за спиной пластиковыми хомутами (двумя, видимо для большей надежности) и, взяв с двух сторон под руки, рывком поставили на ноги. Развернули. Разворачиваясь, Артём-Доброгнев увидел Любомила. Любомил был мертв, — обе пули попали разведчику точно в затылок. От попаданий лысый череп с вытатуированным на правом виске знаком «Молнии» деформировался, стал каким-то неправильным. Артём-Доброгнев не стал присматриваться. Он знал, что после таких попаданий лица у Любомила не было.

— Вот так, молодец, Артём, — произнес среднего роста жилистый старик с аккуратной бородкой и усами, одетый в «цифровую флору». Если бы старик носил округлые очки и, если бы Артём-Доброгнев знал историю бывшей страны, на территории которой жил, он бы наверняка отметил поразительное сходство старика с Всесоюзным старостой Михаилом Ивановичем Калининым. Но Артём-Доброгнев учил историю по «Славяно-Арийским Ведам» в Школе Мужества и про Калинина не знал, потому и сходства не заметил. В руках у старика был АН-94 — легендарный «Абакан». В Рейхе такое оружие было только у одного человека, — у полковника Колояра. — Мы за вами давно присматривали, — сказал старик. — Но завтра здесь начнутся работы, приедут люди… так что, нечего вам, фашистам, тут шастать.

ГЛАВА 18. НАЧАЛО РАБОТ

16 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Новороссийский район, посёлок Верхнебаканский, Объект, вечер

Утром пришли рабочие бригады из Жемчужного, и начались работы в тоннеле и на уцелевшем участке правой ветки. Рельсы начали демонтировать у цемзавода, где железнодорожное полотно было в приемлемом состоянии. Этим занималась бригада из Варениковки. Бригады из Прикубанского и Красного принялись за сооружение насыпи вокруг озера-воронки, по которой будут прокладываться демонтированные первой бригадой рельсы. Бригада из Свободного приступила к разбору завала у портала снаружи, а бригады из Вольного, Октябрьского, Махновки и хутора имени Сталина все ушли внутрь тоннеля, на разбор пробки, образовавшейся в результате противостояния взрывной волны и шедшего навстречу волне поезда.

Работа в тоннеле оказалась самой сложной. Требовалось сначала поставить на рельсы и откатить метров на восемьсот — подальше от платформы лифта Объекта — четыре более-менее целых полувагона и два хоппера, которые при ударе сошли с рельсов и частично погнулись, а уже после разрезáть на куски и удалять железный тромб из нескольких смятых в лепешку вагонов. Товарищи из хутора Вольного, приступившие к расчистке завала снаружи, за день разобрали только третью его часть и за пробку возьмутся не раньше 19-го числа. В тоннеле, чтобы добраться до пробки, потребуется примерно столько же времени. За день четыре бригады (две по четырнадцать и две по пятнадцать человек) подняли домкратами, поставили на рельсы и откатили на километр по тоннелю три вагона, а вот на следующие три потребуется два дня минимум, поскольку, чем ближе к пробке, тем больше компрессионных повреждений имели вагоны. Последний хоппер был почти невредим, а вот тот, что перед ним был уже слегка помят; третий с хвоста поезда полувагон был смят уже не слегка, а вот четвертый, пятый и шестой уже нельзя было просто поставить на рельсы и покатить. Тележки ближних к тромбу трех полувагонов оторвались от рам и уехали вперед. Так передняя тележка второго от тромба полувагона оказалась под первым, примерно посередине, а передняя тележка третьего — на месте задней второго. В общем, на каждый последующий день колхозников ждала работа более тяжелая, нежели в предыдущий.

Работали от рассвета и до заката, с часовым перерывом на обед и десятиминутными перекурами с чаем в конце каждого часа. Такой график работы был установлен и действовал со вчерашнего дня, который был полностью посвящен обустройству трудовой армии Содружества в посёлке Жемчужном.

Сейчас, когда в Верхнебаканском шла ударная работа, в которой были заняты почти все мужчины трудовой армии, в Жемчужном кипела другая работа — приехавшие с бригадами от каждого колхоза женщины обеспечивали трудовой армии тыл. В Жемчужном работали кухня, баня, медпункт, конюшня, готовились склады. Большинство женщин трудовой армии работали сейчас в Жемчужном; часть трудилась в самом Верхнебаканском, нося мужчинам воду, готовя чай, оказывая медицинскую помощь при легких производственных травмах (без них не обошлось).

Трудовая армия Содружества насчитывала сто шестьдесят восемь человек рабочих (сто двадцать четыре мужика и сорок четыре бабы). Охраняли эту армию тридцать человек искателей.

Главного командира над всей этой маленькой армией не было. Командиром был Комитет Безопасности, члены которого занимали в трудовой армии разные руководящие должности и действовали согласованно. Комендантом Объекта — всего того, что было спрятано под землей: складов, бункеров, пусковых шахт, связывавших их тоннелей и вспомогательных сооружений — стал Иван Кувалда, командир вскрывшего Объект отряда, а его помощником и заместителем — Лёха Длинный, бывший в отряде вторым после командира. Начальствование над внешней охраной Объекта взял на себя Дед Кондрат, представлявший в Комитете Безопасности хутор Красный. Должности коменданта и начальника охраны лагеря в Жемчужном Комитет возложил на плечи Вагона, искателя из Махновки, недолго пробывшего рядовым в отряде Кувалды, и Дрона, искателя и писателя из Прикубанского.

Начальственные должности и командирские звания не ставили членов Комитета в привилегированное положение перед рядовыми искателями или рабочими из бригад, а скорее даже наоборот — Кувалда, Длинный, Дед Кондрат, Вагон и Дрон были везде крайними и отвечали перед всем Содружеством за довольствие и безопасность каждого работника и каждой работницы, что трудились сейчас в Верхнебаканском и Жемчужном.

К вечеру первого дня работ демонтировали шестьсот метров железнодорожного полотна. Попросту развинтили (где смогли, а где не смогли — там срезали) болты и разобрали рельсошпальную решетку: рельсы — отдельно, шпалы — отдельно. Поднять и переместить двадцатипятитонный кусок железной дороги целиком, как это делалось при ее укладке, без специальной техники было задачей непосильной, да и просто ненужной. Для прокладки ветки вокруг озера-воронки не потребуется такого количества тяжелых железобетонных шпал, какое требовалось прежде, когда по рельсам ходили настоящие поезда. Достаточно будет третьей части шпал, — как раз у примерно такого их количества после демонтажа рельсов остались целыми крепежные болты. Негодным для прокладки рельсов шпалам применение тоже нашлось: рабочие из Красного их забрали для укрепления насыпи.

Ветку от тоннеля до переезда, откуда грузы дальше можно будет отправлять и по железной, и по обычной асфальтированной дорогам, несмотря на местами большой уклон, решили тянуть вдоль юго-восточного берега озера-воронки, отступив от воды на десять метров. Если прокладывать путь по северо-западному берегу, более пологому и ровному, ветка получится на сотню метров длиннее, что увеличит время строительства, а сейчас каждый день на счету.

Там, где пройдет ветка, раньше была улица с названием Железнодорожные Дома. Сейчас никаких домов в том месте не было, не было даже фундаментов. Только поросшее сочной муравой поле, от берега озера и до тянувшейся в трех сотнях метрах выше по гладкому склону автодороги А-146. По другую сторону озера, там, где сейчас лежало поле, раньше были улицы Почтовая, Привокзальная, Шкуро́ (бывшая Свердлóва) и другие второстепенные. Часть улицы Улагáя (бывшей Ленина), от цемзавода и до перекрестка со Шкуро, тоже была стерта с карты поселка, — там сейчас был край поля, за которым начиналась полоса руин. К слову, улицу Улагая заинтересовавшиеся личностью этого самого Улагая колхозники быстро переименовали в улицу Уебана и так же стали называть переезд, по довоенной карте находившийся в самом начале этой улицы: «переезд на Уебана».

Негодные шпалы выложили вдоль берега пологой дугой, укрепив вбитыми в скалу железнодорожными костылями, которые без больших усилий добыли на ведущей к цемзаводу ветке с деревянными шпалами. Шпалы там были гнилые и трухлявые, костыли из них извлекались легко. Поначалу у проектировавших строительство ветки товарищей возникла мысль использовать и рельсы с этой ветки, но от мысли этой быстро отказались по той причине, что рельсы там были короткие двенадцати с половиной метровые и имели против двадцатипятиметровых, что на главной магистрали, ровно в два раза больше стыковых скреплений. А это: и дополнительное время на демонтаж, и потом монтаж пути, и неудобство укладки более короткого рельса на совсем непрямой ветке. Да и разбор магистральной рельсошпальной решетки с практически вечными железобетонными шпалами давал нужное количество более удобных для монтирования двадцатипятиметровых рельсов.

Бригады закончили работу в семь вечера. К этому времени лошади, пасшиеся весь день на горных полянах близ поселка, были приведены к месту сбора возле переезда на Уебана-Улагая и запряжены в повозки. До лагеря в Жемчужном двенадцать километров пути по заставленной ржавыми машинами трассе (которые, к слову, еще предстояло убрать с дороги), — лучше преодолеть этот путь посветлу. Вряд ли, конечно, найдутся настолько отмороженные выродки, что осмелятся напасть на вооруженный до зубов обоз, охраняемый искателями, но не стóит пренебрегать безопасностью товарищей. Ровно в 19:15 обоз из двадцати повозок в сопровождении частью велосипедизированного, частью конного отряда искателей выдвинулся из Верхнебаканского. Но работа на Объекте на этом не закончилась…

ИНТЕРЛЮДИЯ. СЫН

16 августа 2019 года, Россия, Кубанская область, Екатеринодар, улица Николая II, 22, вечер

Полковник Ракетных войск стратегического назначения Владимир Степанович Беленко уже без малого двадцать лет проживал в трехкомнатной квартире на первом этаже дома №22 по улице Николая 2-го в городе Екатеринодаре. Улица раньше называлась иначе, как и город, но номер дома остался прежним. Как, впрочем, и номер квартиры. Из двадцати лет последние двенадцать Владимир Степанович жил один.

Двадцать лет назад он, будучи в то время еще капитаном, вселился в эту квартиру вместе с женой Ларой и их шестилетним сыном Андрюшей. Квартира — три меблированные просторные комнаты и небольшой кабинет-бункер в подвале дома, в который вела потайная механическая лестница — была подарком отца Владимира Степановича, генерала ФСБ. Отец пошел тогда на повышение и переехал с новой женой, бывшей всего на пару лет старше Владимира Степановича, в Москву. Широкий жест отца навсегда определил отношение молодой мачехи к пасынку и его семье, и в дальнейшем чета Беленко младшего существовала уже автономно, исключительно на средства Владимира Степановича.

Первое время они с Ларой были счастливы, но потом их брачные узы дали трещину. Владимир Степанович проводил много времени в командировках по необъятным лесным просторам России, где были разбросаны гарнизоны ракетчиков, а Лара сидела дома в Краснодаре (так тогда назывался Екатеринодар). Бóльшую часть времени Лара была предоставлена самой себе, поскольку сын был то в школе, то на дополнительных занятиях, то в спортивной секции. И Лара загуляла.

Некоторое время Владимир Степанович ни о чем не догадывался. Просто в отношениях с женой появился едва заметный холодок. Лара была чувственная, темпераментная женщина, — это в ней с самого начала привлекало Владимира Степановича. И она это знала, и потому первое время пыталась играть. Но актриса из Лары была никудышная. Андрею исполнилось двенадцать, когда Владимир Степанович с Ларой стали спать в разных комнатах.

А еще Лара стала пить. Сначала понемногу, потом — больше.

Тяжела жизнь обеспеченной домохозяйки в трехкомнатной квартире с пылесосом, стиральной машиной и полностью автоматизированной кухней. А ведь еще и единственным ребенком нужно когда-то заниматься. Воспитывать его после учителей и репетиторов. Ну, когда он под вечер из бассейна домой возвращается… А в Интернете ухоженную миловидную женщину чуть старше тридцати ждут подписчики, число которых увеличивается с каждой новой залитой фотографией. Особенно если на фото она в дорогом нижнем белье, или вовсе без. А для самых преданных поклонников, готовых платить (в деньгах Лара не нуждалась, но зачем связываться с нищебродами?) у «Лары MILF» была качественная веб-камера и множество особых игрушек, какие детям не показывают.

Сын поначалу ничего не понимал, — мал он был тогда, да и Лара в то время никого в дом не приводила. Во всяком случае, когда мальчик был дома. Но когда стал постарше, начал догадываться. Мальчику было тяжело переживать редкие, но очень уж бурные семейные ссоры, которые случались всегда, как только отец возвращался из очередной командировки. С матерью он проводил много больше времени, чем с отцом, и потому рос маменькиным сынком. Лет до тринадцати понимания того, что его мать — блядь, у Андрея не было. А когда понимание пришло, он все равно принял сторону матери, и во всём происходившем винил только отца.

Дело шло к разводу. И они бы непременно развелись, даже несмотря на сына, но внезапная болезнь Лары сделала развод ненужным. Лара сгорела за десять месяцев. Рак. Печени и прямой кишки. Ничего с болезнью сделать было уже нельзя — слишком поздно выявили.

Те месяцы стали для Владимира Степановича особенно тяжелыми. Почти все время он находился в Краснодаре с сыном, который к тому времени стал его тихо ненавидеть.

Несмотря на болезнь, Лара до последних дней пила — точнее сказать, бухала — и открыто блядовала, изощряясь вступать в связь единовременно с несколькими любовниками и даже с любовницами. При этом «товарный вид» Лара стремительно теряла. Интернет-онанисты от нее массово отписывались. Удержать аудиторию не помогали даже вываливаемые Ларой в Сеть видеозаписи разнузданных пьяных оргий с ее участием. За два месяца до смерти, Лара завершила карьеру «актрисы» и просто пьянствовала на «вписке» у знакомой лесбиянки — идейной феминистки и «бодипозитивщицы» — жирной, покрытой татуировками и пирсингом сине-зелено-розововолосой бабищи с мохнатыми как у дикой свиньи ногами, ненавидевшей весь мужской пол. С бабищей той Лара познакомилась чуть раньше, и быстро оказалась под ее влиянием. И тогда к ее, ставшими к тому времени уже обычными, выходкам добавился дикий перманентный бред про «патриархат» и «угнетение». Оказалось, что Лару, не работавшую за пятнадцать лет замужества ни дня, Владимир Степанович — офицер-ракетчик, верный муж и отец — нещадно «эксплуатировал», «угнетал» и «абьюзил». Даже четырнадцатилетнему Андрею бывало от такого бреда не по себе. Ведь по словам мамы получалось, что он тоже «угнетатель».

Из лесбиянского притона Лару увезла «скорая». Спустя двое суток она скончалась в краевой (Кубанская область была тогда Краснодарским краем) клинической больнице №1.

Смерть матери стала тяжелым ударом для мальчика. А для Владимира Степановича — нет. Для него Лара «умерла» раньше. То, во что она постепенно превратилась, — развращенная, вечно пьяная или под «веществами», стремительно покрывавшаяся татуировками, вульгарная баба, — не было его Ларой. Это было чудовище, моральный урод, позор семьи. Он принял ее смерть как неизбежное, даже с некоторым облегчением, которого не скрывал. За это сын возненавидел его еще больше.

Они остались вдвоем. Он и сын. Бабок у Андрея не было, — Лара была круглой сиротой, — имелся один только дед-ФСБшник со стороны Владимира Степановича, который активного участия в воспитании внука не принимал. Все попытки установить с сыном связь натыкались на глухую стену тупой подростковой неприязни и нежелания находить общий язык с отцом. Итогом такого одностороннего диалога стала отправка Андрея в кадетскую школу-интернат.

В интернате Андрей проучился два года, и в шестнадцать, не без помощи деда, поступил в Академию Федеральной службы безопасности Российской Федерации на факультет спецтехники и безопасности компьютерных систем.

В двадцать один лейтенант Андрей Владимирович Беленко окончил академию с отличием и поступил на службу.

Не без участия деда-генерала, отношения Владимира Степановича с Андреем стали понемногу выправляться, когда тот учился в академии. Но по-настоящему близкими отец и сын так и не стали.

Теплым августовским вечером 2019-го Владимир Степанович был дома. Один.

Последние полгода в квартире регулярно появлялась женщина, — именно появлялась, не жила. Съезжаться они не спешили, хотя всё к тому шло. Просто нужно было немного времени. Владимир Степанович — вдовец и считай бездетный, и она — тоже, но у нее трое детей. Старшему — девятнадцать, младшей — одиннадцать. Тут требовались осторожность и такт. Владимир Степанович уже познакомился с детьми Надежды — так звали его женщину — и отношения с ними складывались положительно. Так что, до времени, когда все они смогли бы зажить одной большой семьей, оставалось недолго. Но время это так никогда и не наступило.

Через неделю все они — и Владимир Степанович, и Надежда, и ее дети — сгорят в испепеляющем пламени ракетно-ядерных ударов. Но это будет только через неделю, а 16-го августа, в пятницу вечером Владимир Степанович Беленко, полковник РВСН ждал приезда своего сына Андрея, старшего лейтенанта ФСБ.

Андрей позвонил Владимиру Степановичу утром, сказал, что вечером прилетает в Екатеринодар по службе, и пробудет дня три или четыре. Спросил, сможет ли остановиться в эти дни у него. Владимир Степанович, конечно же, согласился принять сына, нечасто бывавшего в его доме. То, что сын решил пойти к нему, а не в оплачиваемую службой гостиницу, Владимир Степанович счел хорошим знаком. Лара давно мертва, а из родных у парня были только он да дед, который неизвестно сколько еще протянет. Пора бы Андрею отбросить глупые детские обиды. Он ведь и сам уже не мальчик — должен понимать отца, как мужчина мужчину.

Стрелочные часы на стене в кухне показывали без пяти минут семь. Владимир Степанович только что поставил на огонь сковороду с мясом. Кастрюля с очищенной картошкой уже стояла на плите рядом, но газ под ней Владимир Степанович пока не зажигал, — успеется. Он ждал Андрея ближе к восьми. Самолет прилетал в 19:10. Если Андрей с багажом, то его получение займет некоторое время — минут десять или пятнадцать. От аэропорта имени Екатерины 2-й (так с весны того года назывался аэропорт Па́шковский) до улицы Николая 2-го ехать на такси пятнадцать минут, если без пробок. Но пробок быть не должно, ибо пятница. Но в такси надо еще сесть… В общем, на всё про всё — полчаса, или минут сорок. Крупные куски говядины к тому времени прожарятся, картошка сварится, салат нарежется. Владимир Степанович был непритязателен в пище: мясо, картофель, нарезанные крупными кусками помидоры и огурцы, лук, укроп… все это полить душистым подсолнечным маслом, достать из морозильника запотевшую бутылку водки — что еще нужно для приличного ужина? Устрицы с ананасами? Устриц пусть утонченные интеллигенты и прочие пидорасы едят, а Владимир Степанович — простой русский мужик, ему устриц не надо, и ананасам он всегда предпочитал кубанские груши и яблоки.

Когда стрелка на циферблате сдвинулась на одно деление, зазвонил лежавший на столе телефон. Владимир Степанович взглянул на экран: звонили из Ростова-на-Дону, из Штаба округа.

Он вытер жирные руки о кухонное полотенце и взял мобильник.

— Полковник Беленко. Здравия желаю, товарищ генерал! … Да. … Так точно. … Есть.

Собеседник отключился.

Владимир Степанович смачно и зло выругался. Встреча с сыном откладывалась. Командование отправляло его с внеплановой проверкой по ряду объектов, названия которых запрещалось называть в телефонных разговорах. Телефон Владимира Степановича был особый, защищенный от прослушивания, работал на специально выделенных частотах, как с использованием сотовых сетей, так и напрямую через спутник, обеспечивая устойчивую связь хоть в горах, хоть в тайге, хоть на северном полюсе. Но даже по столь защищенной линии — фактически ЗАС-связи — о некоторых вещах дозволялось говорить только кодовыми фразами. Отданный генералом приказ: явиться срочно в местный, Екатеринодарский штаб, и предстать там пред ясны очи внезапно приехавшего из округа начальника, был по сути рутинным, — обычное дело: поезжай, полковник, доложись высокому начальству, — но истинная суть сказанного была иная. На самом деле, никакой начальник из Ростова полковника Беленко в штабе не ждал, и вообще начальников с указанной генералом фамилией в Округе не было. Ему следовало незамедлительно явиться в штаб, в секретную часть, там получить список инспектируемых объектов и необходимые документы, затем зайти в строевую и финансовую части, после чего отбыть по предписанному маршруту.

Выключив газ под сковородой, Владимир Степанович накрыл ее крышкой, вымыл руки над раковиной и пошел одеваться.

Через полчаса джип полковника Беленко въехал на парковку перед штабом.

Заглушив двигатель, Владимир Степанович выбрал в адресной книге телефона контакт сына и послал вызов. Андрей ответил после второго гудка:

— Да, отец, — послышался из мобильника голос сына. Сухой, почти официальный тон. Впрочем, доброжелательный, как у какого-нибудь банковского клерка, для которого ты — ходячий процент к премии. Со дня смерти Лары Андрей никогда не называл его «папой», всегда исключительно так, «отец». — Я уже еду.

— Сын, у тебя ключи от квартиры с собой? — спросил Владимир Степанович.

— С собой. А что, ты не дома?

— Нет. Срочно вызвали. То, что ключ у тебя с собой — это хорошо. А-то пришлось бы тебе к штабу сначала подъехать.

— Надолго? — спросил его Андрей.

— Надолго, — ответил Владимир Степанович. — Вряд ли в этот раз с тобой увидимся.

— Вот как… — сожаление в голосе Андрея было почти искренним.

— Служба. Сам понимаешь…

— Да. Понимаю.

— Ты базируйся на сколько надо. Если бабу приведешь — без проблем, только чтобы без эксцессов. И еще… я там мясо начал жарить, да вот вызвали…

— Понял. Разберусь. Спасибо!

— Ну, давай, сын… Если что, звони.

— Давай, отец… — Андрей отключился первым.

Положив телефон в карман, Владимир Степанович взял лежавший на переднем пассажирском сиденье портфель, вышел из машины и направился к штабу.

Уже через час Владимир Степанович, в сопровождении двоих крепких ребят из БОР (батальон охраны и разведки), выехал из Екатеринодара в западном направлении.

Первый объект в списке Владимира Степановича находился в русской республике Крым. Там он пробудет недолго, поскольку, ввиду соседства этого региона с откровенно фашистской Украиной, служба на объекте была поставлена образцово. Затем будут авиабазы в Приморско-Ахтарске и Кущёвской. Потом — объекты на Ставрополье, в предгорьях Кавказа и в Южной Осетии. Дагестан, Чечня, Калмыкия… Объекта под Новороссийском, за который вот уже семнадцать лет отвечал Владимир Степанович, в списке не было.

Объект, якобы «законсервированный» еще во времена СССР, о существовании которого даже в Генштабе знали единицы, был полностью автоматизирован и в любой момент готов принять на длительное пребывание высоких государственных и военных чиновников с семьями и охраной. Увы, короткая война, что произойдет через неделю, смешает планы высоких чинов, которые большей частью сгорят в своих московских кабинетах, элитных квартирах и подмосковных особняках (а кто не сгорит, того позже убьют радиация и благодарные граждане). Никто из тех, кому полагалось в черный день заселиться в комфортабельные убежища под Новороссийском, до объекта так и не доберется. Да и сам Владимир Степанович — «смотритель» объекта, как он в шутку сам себя называл — объект свой больше не увидит. Он погибнет, сгорит в термоядерной вспышке, когда прибудет на совсем другой объект, последний в его списке. А последним человеком, который окажется на объекте под Новороссийском, станет его сын Андрей — будущий предатель-перебежчик, убийца и идейный фашист.

ГЛАВА 19. РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПРОШЛОМ И ПЛАНЫ НА БУДУЩЕЕ

16 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Новороссийский район, посёлок Верхнебаканский, Объект, вечер

В освещенной электрическим светом комнате с встроенными в стены кнопочными панелями, циферблатами и сигнальными лампочками находились двое. Старик в ветхом джинсовом костюме, толстых очках с завязанными в хвост длинными волосами и аккуратной шкиперской бородкой — Борис Михайлович Синицын, которого в Свободном люди постарше звали «хакером», а молодежь — по имени-отчеству, и пятнадцатилетняя белобрысая девчонка в темно-зеленом комбинезоне из плотной ткани и брезентовой куртке, невысокая, крепкая, круглолицая, с красивыми большими глазами — Женька, внучка Михалыча. Часть панелей на стенах были вскрыты; во внутренности панелей тянулись провода, подключенные к каким-то явно самодельным устройствам, а те в свою очередь были связаны через USB-разветвители с двумя старенькими ноутбуками, стоявшими на столе посреди комнаты. Старик с девчонкой сидели за столом, друг против друга и что-то сосредоточенно высматривали на экранах ноутбуков, периодически то нажимая на клавиши, то прокручивая колесико мыши. Комната эта находилась глубоко под горой. Триста восемьдесят метров скальной породы отделяли потолок комнаты от поросшей хвойным лесом вершины горы, под которой располагался комплекс некогда секретных сооружений, называемый теперь просто: Объект. Комната была резервным командным пунктом автоматизированной системы управления ядерными силами России — страны, что перестала существовать пятьдесят восемь лет назад, превратившись в Пустошь.

— Есть успехи, Борис Михалыч? — войдя в помещение, обратился с порога Иван Кувалда к старику.

Михалыч не ответил, и Кувалда не стал повторять вопроса, а просто уселся на свободный стул, стоявший в углу комнаты перед широким и длинным во всю стену пультом, вытянул гудевшие от многочасовой беготни по Объекту ноги и аккуратно почесал зудевшее под кителем плечо. Минуту спустя старик сказал:

— Есть кое-какие, Ваня… Есть успехи.

— Что, полетит? — сплетя могучие руки на груди, шутливо спросил старика искатель.

— Ракета-то?

— Ну.

— Нет, — покачал седой головой Михалыч, — не полетит. Об этом и речи быть не может… Мы ведь не хотим, чтобы эта дура грохнулась нам самим на голову… или улетела куда-нибудь не туда?

— Куда — не туда?

Старик пожал щуплыми плечами:

— Да хоть к тем же пендосам…

— Не. К пендосам не надо, — добродушно улыбнулся в бороду Кувалда. — Если сегодня в Америках какие пендосы и живут, это уже не те пендосы, что шестьдесят лет назад были.

— Вот-вот, — подтвердил Михалыч. — Сделать так, чтобы дура эта полетела точно в Ростов я не смогу. Да и, если честно, не хотелось бы мне этого, Ваня…

Кувалда на пацифистское признание хакера Михалыча лишь хмыкнул, почесал в бороде и посмотрел на хакерскую внучку.

— А ты что думаешь, Женя? — вдруг спросил он девчонку. — Запустила бы ракету по фашистам, если бы могла?

Женька, сидевшая тихо и с серьезным видом выполнявшая какую-то понятную только ей и ее деду компьютерную работу, вдруг вздрогнула, быстро взглянула на рыжего бородатого детину.

— Да ты не стесняйся, дочка, — добро улыбнулся ей Кувалда. — Мне правда интересно мнение молодежи.

Девчонка посмотрела на деда, — дед коротко кивнул, — после чего снова, уже смелее посмотрела своими большими серыми глазами на «главного искателя», как Кувалду все чаще звали за глаза, ответила:

— Нет. Нельзя так. Что мы, звери какие? Фашисты небось для того самого и искали бункер этот… чтобы потом ракетами из него стрелять по тем, кто им отпор даст… по таким, как мы — вольным людям, не выродкам! — Последние слова она произнесла громче, с отчетливым укором в голосе. Замолчала.

— Что ж, — снова улыбнулся Кувалда, глядя на девчонку. — Позиция твоя, девонька, правильная и неправильная одновременно.

— Это как? — Женя посмотрела на искателя недоверчиво.

Кувалда хмыкнул, снова почесал заживающую рану на плече, подобрал ноги и потянулся рукой к нагрудному карману, где у него был кисет с табаком, коснулся клапана, но доставать кисет не стал. Даже сидевший здесь практически безвылазно пятый день Михалыч ходил дымить на лестничную площадку в вентиляционную шахту рядом с неработающим лифтом. Убрав руку от кармана и положив могучие ладони на широко расставленные колени, искатель заговорил:

— Вот смотри. Война была в каком году?

— В девятнадцатом…

— Верно. В девятнадцатом, — качнул короткостриженой рыжей головой искатель. Голова у него была крупная, подстать остальному телу, высокому, широкому и сложенному, как казалось окружающим, из одних мускул. — А оружие, которым весь наш мир разнесли в труху, ядерное оружие появилось за семьдесят лет до того… за семьдесят четыре года, если точнее… В сорок пятом году прошлого века, у пендосов. И пендосы его сразу же применили. Вам ведь про это в школе рассказывали?

— Да, — ответила Женька. — И дедушка тоже рассказывал.

— Так вот… Сделали, значит, пендосы три бомбы тогда. Одну взорвали на полигоне… испытали, как она взрывается… а другие две скинули на японцев… Месяца не прошло после испытания. Шандарахнули сначала один город, посмотрели, как оно на людях сработало?.. а через три дня ударили по другому… уже зная, какие будут последствия… — Кувалда опять почесал раненое плечо. — Почему, как думаешь, пендосы это сделали?

— Чтобы победить в войне с Японией?

— В войне они итак побеждали, — покачал головой искатель. — Это был сигнал всему миру, и в особенности Советскому Союзу, который весной того же года одержал победу над фашистской Германией… сигнал, что Америка теперь в мире главная, что у Америки есть оружие, способное уничтожать целые города. И вот, принялись тогда пендосы взрывать по всему миру свои бомбы… Одну, другую, третью… Пять или шесть штук взорвали, пока в СССР создавали свою атомную бомбу. А как Союз рванул свою… на полигоне, а не как американские вурдалаки… сначала атомную, а потом водородную, так пендосы и попритихли. До самого девятнадцатого года не осмеливались ядерное оружие применять… Но к девятнадцатому году СССР уже не было, тридцать лет как не было, а была Россия, в которой фашистам памятники ставили… Другим фашистам, не Гитлеру с Муссолини, а Солженицыну, Ильину, Колчаку… — Кувалда помолчал, задумавшись. Михалыч, смотревший в это время на экран своего ноутбука, коротко взглянул на искателя и вернулся к экрану. Женька с вниманием ждала продолжения. — В Новороссийске есть памятник… — продолжил наконец Кувалда. — Называется «Исход»… стоит на набережной… чуть-чуть оплавился с одного боку, но несильно, и табличка есть… Значит, поставили этот памятник за пять лет перед Войной в честь бело-фашистов и буржуёв, которые драпали из Новороссийска на английских кораблях в двадцатом году прошлого века. У беглецов тех руки по локоть в крови были. Истребляли они простой народ нещадно за то, что народ этот у них землю и заводы в семнадцатом году забрал и отдавать не желал. Не хотел народ назад под ярмо, под кнут, под барина и буржуя… А когда народ собрался в Красную Армию и навалял бывшим господам, господа побежали как крысы от пожара… И вот тем крысам новая российская власть и поставила памятник. Тут в посёлке, — Кувалда кивнул куда-то в потолок, — даже несколько улиц переименовали в честь некоторых особо отличившихся в гражданскую деятелей, что улепётывали тогда из Советской России… И таких памятников по всем странам, что появились после уничтожения Советского Союза, понаставили много. Памятников всякой мрази. И города переименовали, и улицы… Ленинград стал Санкт-Петербургом, Свердловск — Екатеринбургом, Краснодар — Екатеринодаром, Кропоткин — Романовым… Так вот, пришли в России перед Войной к власти те же фашисты. Назывались они либералами, демократами, православными монархистами, патриотами и всяко разно, но по сути своей, по делам были самыми настоящими фашистами. Оружие, что досталось им от СССР, позволяло некоторое время выё… — Кувалда осекся, глянув на внимательно слушавшую его девчонку, — …в общем, важничать. Но важничанье это было важничаньем зарвавшегося холуя перед вчерашним хозяином, которого хозяин ни за что не станет признавать за равного. Это ведь они СССР и уничтожили, а потом, в девяностые годы да в нулевые бегали шавками перед пендосскими да перед европейскими буржуя́ми, деньги и золото в иностранные банки вывозили, домá за границей покупали… а к народу относились как те сволочи, которым памятник в Новороссийске — как к быдлу и грязи. Но время шло, вчерашние холуи захотели стать настоящими господами и стали борзеть, стали бряцать оружием как раньше бряцали одни пендосы. И добряцались…

— Но ведь СССР тоже бомбы взрывал… значит, оружием бряцал… — произнесла девчонка, глянув на деда.

— СССР, — сказал Кувалда, — бряцал не как империалист, а как независимое от мирового капитала государство… Союз, конечно, вел с капиталистическими странами торговлю, но от них не зависел. А вот от него многие зависели. СССР проводил ядерные испытания, запускал в космос ракеты, помогал тем странам, которые просили о помощи, мог отстоять собственные территории… как, например, в Чехословакии в шестьдесят восьмом году, когда там гниль завелась… Но, даже если бы СССР оказался в полной блокаде, он бы смог существовать самостоятельно с теми ресурсами, что у него были. Империалисты это понимали и потому считались с СССР. Потому что боялись. Боялись не нападения Союза, а его отпора, если сами на него нападут… СССР держал с пендосами паритет. Знаешь такое слово? — (Девчонка кивнула.) — Вот. И нам, Содружеству, нужен сейчас такой паритет.

— Но ведь у фашистов нет ракет с ядерными боеголовками… — возразила Женька. — Да и вообще ракет нет… наверно…

— Про есть или нет ракеты мы точно не знаем. Но числом вооруженных людей, армией Рейх превосходит Содружество настолько, что способен без всяких ракет сделать с нами то же, что пендосы сделали с Хиросимой и Нагасаки.

Искатель помолчал, достал кисет с табаком, понюхал его и убрал обратно. Продолжил:

— Ты права, Женечка, в том, что не желаешь становиться агрессором. Это хорошо… На некоторых старых, еще советской постройки зданиях заводов, на элеваторах и сегодня можно увидеть надпись… лозунг: «Миру — мир!», — Кувалда невесело усмехнулся. — Это верный и справедливый лозунг коммунистов. Желать войны — неправильно. К миру нужно стремиться. Но война войне — рознь. Война может быть не только хищническая, но и освободительная, справедливая… Если отрицать войну вообще, любую, как отрицали ее когда-то пацифисты, можно оказаться пособником хищников. Ленин во время Первой Мировой Войны называл пацифистские проповеди одурачиванием рабочего класса. И правильно называл! Так оно и есть. Добро должно быть с кулаками. Суровым быть должно добро. Чтоб шерсть летела в стороны клоками со всякой сволочи, что лезет на добро! Вот так-то, девонька! — Кувалда прихлопнул себя пятерней по колену. — Это не я, это поэт один советский так сказал.

Женька ничего не сказала, но задумалась.

— Я тебя понимаю, Ваня, — произнес старик Михалыч, молча слушавший до этого разговор Кувалды с внучкой. — Всё понимаю. Содружеству нужна эта ракета…

— Борис Михалыч, дорогой, да пойми ты, я же не вурдалак кровожадный…

— Обожди! — поднял сухую ладонь вверх старик. — Обожди, не спеши! Я, Ваня, тоже не пацифист какой занюханный… Я своими глазами Войну видел. И что после было… Ты ведь в тридцать втором родился, так? — (Кувалда коротко кивнул) — А я в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом… В девяностые рос. Всё говно своими глазами видел… Когда в девятнадцатом Пушной Зверь пришел, мне тридцатник уже стукнул… — Старик хмыкнул и усмехнулся. — Был я, Ваня, тогда айтишником… компьютерные программы для банков, полиции, для ФСБ писал… начальником отдела был… Семьей к тому времени уже обзавелся, квартиру взял в ипотеку… То была другая семья… С Надеждой, — Михалыч ласково посмотрел на внучку, — Жениной бабкой, я встретился уже потом, после Войны… — он помолчал, едва заметно улыбнулся каким-то своим мыслям и продолжил: — Так вот… другая семья значит была у меня… Сынишке пять лет, жена на седьмом месяце… собака… хаски, два кота… Ирина, так жену звали, животных любила… — Он опять замолчал. Достал из кармана платок, снял очки, протер толстые стекла, после чего протер узкую переносицу и уголки глаз.

— Дедушка… — начала было Женя, но Михалыч ее прервал:

— Всё хорошо, Женюша. Я в порядке. — Он водрузил очки на место, взял со стола стоявшую рядом с ноутбуком эмалированную кружку с холодным чаем, отхлебнул, поморщился, долил в кружку из стоявшего там же термоса, отхлебнул снова. — Так-то лучше!.. — бодро произнес старик, возвращая кружку на прежнее место. — В общем, все они сгорели тогда, в августе. Все. — Он посмотрел в глаза Кувалде. — Хреново мне было, Ваня. Жить по первой не хотелось… Но я взял себя в руки и жил. Пережил ночь, зиму… и весь последующий Фоллаут, хе-хе… Я всякого дерьма, Ваня, повидал. И наше Содружество колхозов считаю великим благом. На ближайшие пару сотен лет только так и жить человечеству — общинами, колхозами, честным трудом. А эти… которые в Ростове, эти хуже выродков. И дети их будут такие же выродки, фашисты. Раньше мы знали два вида нечисти — собственно выродков да упырей — совсем отбитых выродков из выродков, а теперь появились выродки похуже — долбоверы эти зигующие… Им отпор нужно дать. Такие только силу понимают. И расшаркиваться перед ними нечего! Я сказал, что не хотел бы пулять по ним ядрён-батонами… Это да, действительно не хотел бы. И сейчас объясню почему… Понимаешь, Ваня, если пожечь их всех разом, это не убережет мир от появления новых таких Рейхов, где-нибудь в другом месте… Фашизм бороть надо идеологически!

— О чем ты говоришь, Михалыч? — Кувалда внимательно посмотрел в лицо старику.

— Я о том, Ваня, что когда народ, что собрался в этом Новом Рейхе начнет расходиться из Ростова и устраиваться на земле по нашему примеру, и объединяться в содружества, вот тогда это и будет настоящая победа над фашистской заразой! Для этого нужна сильная пропаганда. — Старик глянул с лукавым прищуром сначала на Кувалду, потом на внучку. Внучке заговорщицки подмигнул. — Оружие, конечно, тоже нужно. Это — бесспорно. Но без пропаганды все будет впустую. У фашистов есть пропаганда. Ею они и засерают мозги народу. Нужна контрпропаганда! И нужна демонстрация силы! Но не как у пендосов в Хиросиме…

— А как?

— А вот послушай! Ракета, которая здесь в шахте стоит, имеет шесть боевых частей по триста килотонн каждая… это примерно как двадцать «Малышей» вместе взятых…

— Ты это про Хиросиму?

— Ага, про нее… Ракета эта твердотопливная, длительного хранения. Так что, может и полететь. Но, как я уже сказал, хрен знает, как ее направить куда нам надо… Да и не надо нам этого. Сколько тех фашистов? Тыщ десять? Двадцать? Да хоть сто двадцать! Тыща восемьсот килотонн — это до-хре-на, Ваня. Это очень много! Если всё это в Ростове взорвать, там лунная поверхность получится… плюс фон… Так?

— Так, — согласился Кувалда. — Фонить будет Ростов.

— Вот! — воздел тощий палец вверх Михалыч. — Давно бабы мутантов рожать перестали?..

Вопрос был риторический, и Кувалда лишь понимающе покачал головой.

— Ты продолжай, Борис Михалыч, продолжай. Ты ведь предложить что-то хочешь, я вижу.

Старик кивнул и, крякнув, поднялся из-за стола, достал из кармана трубку.

— Верно. Хочу. Пойдем на лестницу, подымим! Женюша, ты, если тебе интересно нас послушать, можешь с нами пойти.

— Нет, деда, я тут посижу, — сказала внучка.

— Ну и правильно. Нечего дым нюхать… — сказал Михалыч, набивая табаком трубку.

Кувалда тоже встал со стула, достал кисет, бумагу и в несколько приемов сноровисто соорудил самокрутку, после чего они с Михалычем вместе вышли из командного пункта.

К вентиляционной шахте, куда ходил дымить Михалыч, вел прямой двадцатиметровый коридор, по обе стороны которого были двери, за которыми находились комнаты для размещения офицеров и личного состава, а также служебные помещения: кухня, столовая, склады, оружейная, электрощитовая… Выход в шахту располагался в конце коридора, напротив КП. В коридоре рядом с выходом находился лифт, шахта которого была проложена параллельно вентиляционной шахте, а в самой вентиляционной шахте за дверью имелся небольшая металлическая площадка с перилами, в которую на небольшом участке превращалась винтовая лестница, спускавшаяся от верха шахты до самого её низа. На площадке для удобства старика поставили кожаное кресло, в котором он с комфортом дымил раз в полчаса. Было в бункере и еще одно помещение, располагавшееся уровнем ниже. Оно занимало площадь, равную половине помещений верхнего уровня. Большой прямоугольный зал с рядами металлических шкафов, внутри которых находились компьютеры систем «Казбек» и «Периметр».

Выйдя на площадку перед дверью, Михалыч не стал садиться в кресло. Закурив от поднесенной Кувалдой зажигалки, он оперся о перила, мельком глянув вниз, — до дна шахты, в которой была смонтирована винтовая лестница, было метров тридцать. Там были рельсы, нырявшие в нору в стене шахты, и стояли дрезины. Слабый ветерок снизу тянул креозотом.

— Итак, у нас сейчас есть шесть ядерных зарядов, — произнес старик, взглянув на искателя из-под седых кустистых бровей, которые причудливо искривлялись в стеклах очков. — Шесть! — Старик показал на пальцах. — Летать их я не заставлю. Да и думать о такой глупости я не хочу… А вот превратить каждый заряд в бомбу, которую можно будет отнести куда надо и потом подорвать дистанционно или от часового механизма, это я, пожалуй, смогу…

— Гм… — Выпустив через нос две струи дыма, Кувалда поскреб в бороде. — Перед нами открываются интересные перспективы…

— То-то же! — деловито сказал старик, пыхтя трубкой. — Я тут нашел интересный файл… в котором содержатся инструкции, понятные, если не дебилу, то уж точно далекому от ракетостроения человеку… всякому технически грамотному офицеру или даже солдату… В файле том понятным языком сказано, как демонтировать головную часть ракеты, как ее разобрать, как отделить боевые части от несущих двигателей и как превратить эти боевые части в тактические заряды, которые можно будет переносить в рюкзаке.

— Борис Михалыч! — воскликнул Кувалда. — Ты чего сразу не сказал?!

— Интересно было послушать, как ты внучку наставляешь, — усмехнулся старик. — Оно девке на пользу. Ты, Ваня, человек авторитетный, и неглупый, хоть и университетов не заканчивал. Это я тебе как дипломированный технарь говорю! — Михалыч выбил прогоревшую трубку о перила и начинил ее новой порцией табака. Ему явно хотелось поговорить, и Кувалда не стал лишать старика такого удовольствия. Все-таки, он тут целый день с одной внучкой сидит. Кувалда сам строго наказал подчиненным: не тревожить старого хакера без необходимости. — Раньше, до Войны, — продолжил Михалыч, раскурив трубку по новой, — много было придурков разных, которые и универы позаканчивали, и дипломы имели, и научные звания даже… Всякие там маркетологи, дизайнеры, психологи, культурологи, социологи, философы… В головах у людей, Ваня, было насрано капитально. Одни на успехе ебанулись и всерьез думали, что достаточно им начать думать позитивно и представлять себя успешными и богатыми, и они сразу из мелких клерков превратятся в крутых бизнесменов, переедут жить в пентхаусы и особняки в охраняемых загородных поселках, обзаведутся дорогими машинами и длинноногими бабами… И всё от тайного знания, которому их бизнес-тренер научит! Выйди, значит, Вася Пупкин, из «зоны комфорта», «начни мыслить, как миллионер», «визуализируй»… то есть представляй, как к тебе денежки в карман текут рекой, как лохи тебе эти денежки несут, а успешные буржуины на лавках подвигаются, приглашают тебя в свой закрытый буржуинский клуб…

— Ха-ха! — прогремел на всю шахту Кувалда. — Прямо как в старой пословице: дурень думкой богатеет!

— Во-во! — покивал старик. — Другие, значит, по так называемому «искусству» специалисты были… Нарисует какой-нибудь криворукий бездарь неведомую хуйню в стиле трехлетнего ребенка, или вообще… в жопу себе краски клизмой наебенит и потом на холст высрется…

— А что, такие правда были?.. — не удержался и перебил старика Кувалда. Про такое ему ни читать, ни слышать прежде не приходилось.

— Были, Ваня, были! — подтвердил старый хакер. — И вот, значит, искусствоведы те дипломированные эту дрисню называли «авангардом» и «высоким искусством»!.. Шедевры одного такого творца — негра-наркомана по фамилии Баския продавали за миллионы долларов! А там буквально мазня пятилетнего дебила! Но искусствоведы, которые, к слову, через одного сами наркоманами были, и все поголовно — пидорастами да ковырялками, трубили на весь мир какой этот Баския гений и великий творец! — Михалыч часто запыхтел, раскуривая начавшую затухать трубку, потом пару раз крепко затянулся, пустил густые облачка дыма. — Бывал я, Ваня, в Москве, в парке хм… искусств «Музеон», — уже спокойнее произнес старик. — Так там половина скульптур — это свезенные туда антисоветской властью памятники Ленину да Марксу… нормальные, красивые памятники, в которых люди на людей похожи… а другая половина — как раз вот такие художества… как у того негра-наркомана… уродства, слепленные рукожопыми творцами… Кривые рожи, уёбищные горбатые существа непонятного пола, звери всякие несуразные…

— И что, людям такое дерьмо нравилось?

— Что ты! Нет, конечно! — Махнул рукой старик. — Но в последние годы всё больше люди свое мнение о таком искусстве держали при себе. Чтобы их в «бескультурное быдло» не записали… Читал сказку про голого короля?.. — (Кувалда кивнул.) — Во-от! Но когда надо было с гарантией насрать людям в голову, памятники делались вполне художественные, как тот же «Исход» в Новороссийске, про который ты Женьке рассказывал… Я ведь эту пакость тоже видал, еще до Войны… и после видал…

Попыхтев трубкой, Михалыч перешел к следующим специалистам:

— Или взять социологов с философами… Знаешь, кто перед Войной были кандидатами да докторами наук по социологии и философии?

Кувалда, принявшийся к тому времени сворачивать новую самокрутку, пожал могучими плечами.

— Феминистки и пидорки́ всякие! Звания научные эти уёбища делали на темах «гендера», «патриархата», «интерсекциональности» и прочей подобной муре… Так называемые философы просто пересказывали западных философов-дегенератов, вроде Маркузе, Делёза, шизофреника Альтюссера, интеллектуального ничтожества Бодрийяра, или небинарной пиздоковырялки Батлер… Высрет жирное уёбище с волосатыми как у мужика ногами, татуировками и пирсингом диссертацию с названием навроде «Гендерные стереотипы в традиционном обществе» и уже, блядь, доктор наук! «Уважайте меня!»

Старик с досадой сплюнул в сторону.

— Да уж… — Кувалда затушил о стену самокрутку и закинул в стоявшую у стены железную банку. — Про гендеры-хуендеры эти я читал немного… Там что-то вроде… ну вот захотелось мужику бабой стать, надел он юбку, морду накрасил и сказал: «я теперь не Толя, а Таня»…

— В общем-то да, так оно и было, — кивнул старик. — У меня где-то флешка есть… на ней книжка записана, «Марксизм и феминизм» называется, автор Юрий… — старик задумался. — А!.. фамилию забыл… Да и ладно. В общем, в книжке той глава есть про доктора извращенца, который гендер этот ввел в так сказать научное употребление… Поставил, значит, доктор тот эксперимент. Взял двухлетнего мальчика, которому при обрезании врач хозяйство повредил. Отрезал ему там все подчистую… полностью покастрировал и сказал родителям воспитывать пацаненка как девку… Дескать, неважно, что у человека между ног, главное, как его воспитать… Ну и рос, значит, тот мальчонка в платьях, на девчачье имя откликался. А доктор с ним процедуры проводил: заставлял с братом-близнецом в «папу с мамой» играть, порнуху им при этом показывал…

Кувалда слушал Михалыча и хмурился, увесистые кулаки его сжимались, а глаза наливались подступавшей изнутри яростью. Но не перебивал.

— …в общем, — продолжал старик, — прославился тот доктор за счет пацанёнка. Понаписал статей, снискал признание среди ученых. Концепцию этого самого гендера-хуендера, как ты хорошо сказал, подхватили феминистки и принялись тащить во всякие социологические исследования. А когда пацанёнок подрос, поехала у него крыша. Родители ему рассказали тогда, кто он… Парень добился, чтобы его считали тем, кем он и был по своей природе… Пришили ему, значит, доктора искусственный хер… Потом он женился на бабе с детьми. Пожил какое-то время с ней. А потом лишился работы, запил, баба от него ушла, и парень снес себе голову из дробовика… В общем, капитализм-счастье-заебись… Такая вот, Ваня, история.

— Это не доктор, — произнес искатель, разжав побелевшие кулаки, — это выродок настоящий. Такую тварь только к стенке ставить!..

— Верно говоришь, Ваня. Выродки, они задолго до Войны появились. И чем ближе к Войне, тем больше их становилось… Только в двадцатом веке это были сначала черносотенцы — по сути протофашисты, следом за ними уже фашисты настоящие, потом появляются леваки… не коммунисты, а именно леваки! — подчеркнул старик. — Дальше фашня и левачьё сплелись и стали появляться с одной стороны неофашисты, неоконсерваторы, либералы с либертарианцами, а с другой — евролевачьё всякое: фрейдомарксисты, неомарксисты, постмарксисты… и прочие якобы марксисты, у которых с марксизмом общее только слово «Маркс» в названии… Феминистки первой, второй, третьей волны, зоошиза, эко-активисты, ЛГБТ… это было такое политическое движение открытой пидорасни с гендерами-хуендерами… — Старик усмехнулся. Выражение Кувалды ему явно понравилось. — Всех вместе этих левацких чертей кто-то однажды назвал «борцами за социальную справедливость», SJW, если коротко по-английски… И название прижилось! — Старик зло улыбнулся. — Борцы, блядь… Вот только за настоящую социальную справедливость — за уничтожение капитализма как социального строя, за интересы простого рабочего человека, который всё больше и больше впахивал, чтобы выплатить банку кредит, чтобы прокормить семью, чтобы не оказаться на улице, эти борцы нихуя не боролись! Кому нужен простой работяга, если он не ебётся в жопу?..

Михалыч посмотрел на прогоревшую трубку в своей руке, снова вытряхнул пепел, достал кисет с табаком и снова набил. Прикурил.

— Стóит ли, Ваня, винить простого работягу за то, что он в итоге слушал больше правых, которые хоть и были всегда прислугой буржуя, зато говорили просто и понятно, давали простые ответы на сложные вопросы?.. Когда левый — тот, кто, казалось бы, должен быть на стороне этого работяги, шагает вместе с пидорасом и феминисткой, да и сам выглядит так же? Да и какому нормальному человеку, имеющему семью и растящему детей, захочется встать рядом с таким выродком?..

— Нет, — ответил Кувалда. — Конечно, не стóит.

Искатель тоже скрутил самокрутку, тоже третью, и задымил.

— С такими коммунистами, Борис Михалыч, какие были перед Войной, — выпустив облако дыма, сказал Кувалда, — и фашистов не надо… Я думаю, если бы левачьё довоенное попало к нам в сегодняшний день, оно бы с выродками поладило.

— Ещё как поладило бы, Ваня! — ответил старик. — Ещё как поладило!

В молчании они докурили, и Михалыч развернулся к открытой гермодвери:

— Пойдем, что ли, Ваня, пока Женька там по деду не заскучала.

Они двинулись обратно к КП.

— Так чтó насчет ядерных зарядов? — вернул разговор в деловое русло Кувалда, когда они вошли в командный пункт.

Женька, внимательно изучавшая на экране какой-то программный код, бросила на деда и Кувалду короткий рассеянный взгляд и вернулась к своему занятию.

— Будут тебе ядерные заряды, — ответил Михалыч. — Завтра начнем разбирать ракету…

— А она не того… не рванет?.. — с сомнением посмотрел на старого хакера искатель.

— Не-ет, что ты! — Махнул рукой старик, усаживаясь на стул возле своего ноутбука. — За это можешь не беспокоиться! Нужно человек пять крепких мозговитых ребят, лебёдка и кое-какой инструмент.

— Организуем. А как скоро дело сделаешь?

— Думаю, дней за пять, — ответил старик. Помолчал, потом произнес: — Это, Ваня, еще не всё, что я хотел тебе сообщить…

— Что еще? Не тяни, Борис Михалыч, рассказывай!

— Ты как думаешь, почему ракета эта никуда не улетела, а в шахте осталась?

— Откуда мне знать? Неисправность может какая?

— Не-ет, Ваня. Не неисправность!.. Вернее, неисправность, но такая, какую только руками сделать можно.

— Это как?

— В системе ее отключили. «Казбек» ракету попросту не видел, потому и не отправил по назначению… Её даже «Периметр» запустить не смог. Потому, что «Периметр» ее тоже не видел…

— Михалыч, давай понятно.

— Ваня, — вздохнув, произнес старик. — Объясняю на пальцах… Мы находимся в резервном командном пункте двух систем, «Казбека» и «Периметра». «Казбек» — это система, которой командовал человек: Президент, министр обороны и уполномоченные лица из РВСН. А «Периметр» — это система, которая работала самостоятельно…

— Подожди, Михалыч, — остановил его Кувалда. — Про «Периметр» этот я в курсе, что он автоматический. Объясни, как так выходит, что у автоматической системы есть командный пункт?

Старик улыбнулся почти снисходительно.

— «Командами», Ваня, называются любые указания, которые делает человек компьютеру посредством интерфейса… вот ты мышь сдвинул… — Михалыч ткнул пальцем в компьютерную мышь, та сдвинулась по столу на сантиметр и черный экран ноутбука включился, бросив на Михалыча холодный голубоватый свет, — …и это уже команда. То, что помещение, в котором мы находимся, называется «командным пунктом», не означает, что придя сюда, человек мог приказать «Периметру» нанести ядерный удар по противнику. «Казбеку» мог, при наличии ключей, — он кивнул на пульт у стены, по краям которого имелись соответствующие разъемы в количестве двух штук, — а «Периметру» — нет. «Периметру» человек мог только дать команду «усилить бдительность» или прямо сообщить о нападении. И «Периметр» в таком случае запустил бы дополнительную проверку по имевшимся в его распоряжении каналам. Грубо говоря, «Периметр» не поверил бы человеку на слово, и уж тем более не побежал бы вприпрыжку выполнять его хотелки. Ну, что, теперь понятно?

— Понятно.

— Теперь дальше… У этого компункта в подчинении четыре шахты. Перед Войной в трех стояли межконтинентальные ракеты с разделяющимися боевыми частями, нацеленные лететь к пендосам. Они подчинялись «Казбеку». В четвертой была командная ракета «Периметра». Эта должна была лететь над территорией России и передавать по радио команду на старт всем стратегическим ядерным силам страны: шахтным, мобильным, авиации и флоту… Разумеется, таких ракет у «Периметра» было больше одной… Я думаю, штук десять, не меньше… У «Казбека» не было доступа к командной ракете, а у «Периметра» к боевым ракетам доступ был, но не прямой, как к командной, а через «Казбека»… И, кстати, насчет «Казбека»… Судя по записям в системе, команда от президентского «ядерного чемоданчика» «Казбеку» не поступала… А это значит, что не Россия нанесла первый удар… — Михалыч минуту помолчал, давая Кувалде осмыслить услышанное. Ведь до этого дня никто в Содружестве точно не знал, кто начал Войну. — Так вот, — продолжил старый хакер, — когда «Периметр» понял, что на страну совершено нападение, и что Кремль и Генштаб не отвечают агрессору… и не отвечают вообще… я думаю, их на тот момент просто не существовало… проверив радиоэфир, линии связи, сейсмодатчики и радиационный фон в разных местах, запросив спутники на орбите и еще кучу каналов, по которым «Периметр» получал информацию об обстановке… и убедившись в том, что всё, трындец, «Периметр» запустил свои командные ракеты… Конкретно этому сегменту «Казбека» «Периметр» отдал команду напрямую, не через радиосигнал, и местный «Казбек» команду выполнил — запустил все бывшие у него в наличии ракеты… аж две штуки! А третья шахта числилась у «Казбека» пустой…

Кувалда внимательно слушал Михалыча, глядя перед собой, и когда тот закончил говорить, некоторое время молча обдумывал услышанное, понюхав пару раз кисет с табаком. Наконец он посмотрел на старика и произнес:

— Фашисты знали про ракету. Тот, кто сделал так, чтобы ракета осталась в шахте и ее при этом как бы и не было, либо оставил какие-то записи, и записи эти попали к фашистам, либо сам сейчас в Ростове. Они ехали сюда не ради имущества… в Ростове своих складов хватает… им нужны были особые боеприпасы.

ГЛАВА 20. НАМ НУЖНА ПРОПАГАНДА!

17 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Крымский район, посёлок Жемчужный, первая половина дня

В Жемчужном кипела работа. Мертвый, оставленный человеком поселок ожил. Обосновавшаяся здесь трудовая армия Содружества заняла бóльшую часть домов в поселке. Часть домов уже переоборудовали под склады; во дворах пилили деревья, косили траву, расчищали улицы. Работали в основном бабы, — большинство мужиков с утра, после завтрака в общей столовой, под которую приспособили самый большой дом по улице с незатейливым названием Центральная, отбыли на конных повозках в Верхнебаканский. Из рабочих в Жемчужном осталось шестеро крепких мужиков, взявших на себя самую тяжелую работу, и тридцать баб.

Отвечавшие за охрану тружеников и тружениц искатели — сводный отряд со всего Содружества — несли дежурство на устроенных на въездах в поселок блокпостах и размещенных на окраинах наблюдательных пунктах, патрулировали улицы.

После событий 15-го числа, когда отряд Деда Кондрата перебил в Верхнебаканском и Владимировке группу разведки Рейха, охрана Жемчужного бдела с удвоенной силой.

Из показаний допроса единственного пленного фашиста, взятого возле Объекта, следовало, что пятерым из его группы, во главе с целым майором, удалось уцелеть. В день, когда лысых наблюдателей накрыли, их майор с четырьмя бойцами выдвинулся сюда, в Жемчужный. Однако, здесь фашистов выловить не удалось. В своем лагере во Владимировке фашисты также не появлялись, — Пустошь большая, мест, где можно укрыться, много. Эти пятеро и сейчас наверняка были где-то здесь поблизости. Так что, бдительность в ведомстве Дрона была маниакальная.

Сам Дрон ни минуты не сидел на месте. Известный и прежде своим пристрастием к порядку и дисциплине прикубанский командир в последние два дня стал еще суровее. Как заводной, он постоянно перемещался по Жемчужному и его окрестностям то один, то с патрулем, проверяя блокпосты и НП, осматривая подступы к поселку, заглядывая под каждый куст на предмет наличия засевшего там врага. «Здоровая бдительность и тяжелая паранойя — суть синонимы», — часто повторял в эти дни Дрон слова из популярной в библиотеке Прикубанского довоенной книги, автор которой, по досадной причине отсутствия у книги обложки, прикубанским читателям оставался неизвестен.

Дрон был на западном блокпосту, когда с дороги послышался топот конских копыт. По звуку, лошадей было больше двух. Вскоре из-за поворота, до которого от блокпоста было полкилометра, показались трое всадников. Дрон взял у искателя, которого все звали Синицей, полевой бинокль и посмотрел на всадников. Это были Кувалда, Витёк и Стас. Он узнал их сразу, без бинокля, но все равно осмотрел всадников, для порядка (а вдруг кто-то из товарищей ранен? или — хуже того — кто-то выдает себя за искателей, переодевшись в их одежду?) В общем, посмотрел Дрон в бинокль, убедился, что скачут действительно свои, и к месту в очередной раз процитировал слова безымянного автора о бдительности и паранойе.

Блокпост представлял собой П-образную баррикаду из тракторных покрышек и мешков с песком и стоял прямо на дороге, напротив сгоревшей когда-то заправки, от которой мало что осталось. Обочины дороги основательно заросли кустами тёрна, но не мешали обзору; спрятаться в колючих зарослях можно было только сидя или лёжа, если не шевелиться и сидеть в одном месте. Дежурившие на блокпосту: Синица — коренастый широкоплечий парень с ёжиком светло-русых волос из хутора имени Сталина и уже знакомый читателю Железный бдели здесь с раннего утра и до обеда. Потом они пойдут в патруль, вместе с сидящими сейчас на наблюдательных постах Котом и Негром.

— Андрей! А я как раз к тебе… — перешел сразу к делу Кувалда, спешившись и поздоровавшись за руку с каждым искателем. Приехавшие с ним Витёк и Стас тоже спешились и поздоровались.

— Если по охране и обороне, то сразу говорю: людей не дам, Ваня, — предупредил Дрон. — У меня тут народу как в Прикубанском, а под ружьем двадцать человек всего…

— Нет, — качнул головой Кувалда. — Я не за людьми. — Он передал вожжи Витьку и, достав из кармана на кителе кисет и бумагу, стал сворачивать самокрутку.

— А чем тогда я еще могу тебе помочь? Комендант здесь Вагон…

— Только ты, Андрей, и можешь помочь. — Кувалда прикурил, затянулся и выдул облако крепкого табачного дыма. — И не мне, а всем нам, Содружеству.

— Это каким же образом? — Дрон переглянулся с Железным и Синицей, которые с интересом слушали разговор отцов-командиров.

— Ты же у нас писатель? — риторически спросил Кувалда и сам ответил: — Писатель. Вот и послужи Содружеству своим писательским пером! — Сказав это, Кувалда снова затянулся из самокрутки и серьезно посмотрел на Дрона. — Нам нужна пропаганда.

ГЛАВА 21. ПОСТАПОКАЛИПТИЧЕСКИЙ КЛОНДАЙК

22 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Новороссийский район, посёлок Верхнебаканский, Объект, вечер

В этот день наконец закончили расчищать тоннель и соединили тоннельные рельсы с проложенной вокруг озера-воронки веткой, строить которую закончили еще вчера. Тысяча семьсот тридцать метров от переезда на Улагáя до тоннельного портала, плюс шестьдесят метров внутри самого тоннеля. Погоняли по новой ветке и до самого Жемчужного все пять трофейных дрезин. Результат: отлично! Уже завтра можно будет начинать вывозить склады.

Работы предстояло много. Хранившееся на складах Объекта имущество, принадлежавшее по праву всему Содружеству, как и всё, что находилось на земле Содружества, предстояло поднимать в тоннель из расположенной под ним погрузочно-разгрузочной камеры лебедками и вручную. Для этого над опущенной вниз лифтовой платформой установили лебедочный козловой кран, который по частям вывезли из найденного на окраине поселка автосервиса, а бригада плотников соорудила добротную деревянную лестницу.

Предварительно рассортированное в погрузочно-разгрузочной камере имущество в тоннеле будет грузиться на тележки-дрезины и отправляться частью до перевалочного пункта на переезде Улагáя, частью — прямиком в Жемчужный. То, что полегче — вещёвка и сохранившееся продовольствие (в основном бобовые, рис, мёд, кофе и чай, и, конечно же, соль) от переезда дальше поедет на конных повозках по дороге, а разное «железо» — оружие, боеприпасы, тяжелый инструмент и оборудование — удобнее, да и быстрее доставлять по «железке».

Дрезин было всего пять. Все с фашистского парусного трамвая. Каждая дрезина способна была везти тонну груза, или даже больше. На каждой имелся хитрый редуктор, позволявший двоим взрослым мужикам приводить дрезину с грузом в движение посредством ручного мускульного привода типа «качели». Редукторы фашистские умельцы сделали отличные, — главное было тронуть дрезину с места, а дальше она шла по рельсам почти без усилий.

Планировалось с утра пораньше начинать гонять все пять дрезин челноками от лифта до переезда и обратно (для этого на ветке в двух местах были сделаны разъезды со стрелками), пока на перевалочном пункте не накопится достаточно груза, чтобы загрузить два десятка конных повозок, а после собирать поезд из четырех дрезин и отправлять его с охраной в Жемчужный, оставляя одну дрезину мотаться дальше челноком между тоннелем и переездом. Таких поездов в день можно будет отправлять четыре или пять. А может и шесть. Завтра будет видно. А до завтра — никаких работ!

Тут следует сделать небольшое отступление и сказать пару слов о лифте и о самом комплексе именуемом Объектом.

Лифт находился в тоннеле рядом с точкой входа в комплекс. Устройство представляло собой конструкцию, подобную той, что использовалась с 1960-го по 1965-й год на станции метро «Днепр» в советском городе Киеве. Станция располагалась на эстакаде на берегу Днепра и была в то время конечной. Под эстакадой станции был подъемник с поворотным кругом, на платформу которого по короткой ветке от стоявшего рядом здания депо подавался вагон, после чего платформа поворачивалась и поднималась вверх. Оказавшийся на станции вагон отгоняли в тоннель, и платформа опускалась вниз за следующим вагоном… Так, по одному вагону на станцию поднимались и спускались в депо для обслуживания и ремонта поездá метро в первые пять лет существования Киевского метрополитена, не имевшего тогда связи с железной дорогой. От киевского метролифта лифт в Большом Новороссийском тоннеле отличался тем, что не имел поворотного круга. Замаскированная платформа с закрепленной на ней рельсошпальной решеткой просто опускалась вниз на специальных подъемниках вместе со стоящим на ней вагоном. Внизу вагон цеплял предназначенный для этого компактный маневровый локомотив, работавший от аккумуляторов, и оттаскивал в погрузочно-разгрузочную камеру, а пустая платформа возвращалась на прежнее место. Для отправки пустого, или наоборот, загруженного вагона, процесс повторялся в обратном порядке, лифтовая платформа поднимала вагон в тоннель, где его прицепляли к составу, либо отгоняли на станцию.

Так было раньше, до Войны. Теперь же, когда обеспечивавший электроэнергией весь комплекс реактор давно заглох и поступавшего от установленных в русле реки глубоко под горой турбин электричества хватало лишь на дежурное освещение и работу компьютеров «Периметра», использовать лифт не представлялось возможным. Платформу опустили вручную, но о том, чтобы поднимать с ее помощью грузы в тоннель, не могло быть и речи. Поэтому и пришлось строить лестницу и устанавливать кран.

Две недели назад, когда искатели проникли на Объект и спустились на уровень ниже точки входа, они обнаружили там еще один тоннель, такой же, как наверху, только с тупиком и ямой, — длиной двадцать пять и шириной четыре метра, — в которую опускалась платформа сверху. За ямой дальше начинались рельсы, а на рельсах стоял вагон, который искатели приняли поначалу за рефрижератор. Там, где был край вагона, тоннель резко менял очертания, расширяясь вправо, начинался широкий перрон, на котором одиноко стоял навсегда замерший электрокар. Дальше за вагоном на рельсах стоял маневровый локомотив, такой же мертвый, как и электрокар, а еще дальше рельсы заканчивались тупиком, упираясь в глухую стену, точно такую же, какая была позади, в месте, где искатели вошли в этот странный тоннель.

При осмотре вагона сразу выяснилось, что это никакой не рефрижератор. Вагон был грузовой и с рефрижераторами имел только внешнее сходство. К большой радости искателей вагон оказался битком набит оружием и боеприпасами. Чего в том вагоне только не было! Автоматы Калашникова, Кокшарова и Никонова, пулеметы «Печенег» и «Барсук», гранатометы АГС-40, а также патроны, гранаты, мины, бронежилеты и каски… — всё было в том вагоне.

От перрона начинались два широких коридора. Один коридор был прямой и тянулся в глубь скалы на две сотни метров; он вел к складам, и первым был оружейный, ассортимент которого порадовал Кувалду сотоварищи. В складе том было всё то же, что и в вагоне, только в два раза больше, плюс пять штук АГС-17 и миномёты 2Б14-1 «Поднос» калибра 82 миллиметра в количестве четырех штук, а также дикое количество боеприпасов к ним. Дальше были склады: продовольственный, вещевой, склад медикаментов и медицинского оборудования и склад с инструментами и разным полезным имуществом, вроде палаток и печек буржуек. Другой коридор плавно уводил в сторону и вниз, спускаясь спиралью на уровень ниже, где начинался ангар, широкий и длинный, с высоким округлым сводом, в котором стояли четыре БТР-80, шесть «Уралов» (два с кунгами, два кузовные с дугами под тент и два наливняка), два «Уазика» и трактор К-700 с отвалом. Здесь же был и склад ГСМ, — прямо в скале, под бетонным полом ангара, если верить документации, уже шестьдесят четыре года хранилось тридцать тонн дизельного топлива. В общем, радости искателей в тот день не было предела. «Ну всё! Пиздец фашистам!» — воскликнул тогда Коля Че, нежно, как бабу, обнимая миномёт. Этими простыми матерными словами Че выразил общее настроение товарищей. Всем было ясно: теперь Содружество голыми руками не возьмешь. Более того! Содружество и само теперь может ударить по Рейху, и ударить так, что зубы повылетают. И это они тогда еще не знали про ракету!

В тот же день искатели обнаружили бункер «класса люкс» с множеством просторных помещений, бассейном и сауной для каких-то довоенных «хозяев жизни» (то ли для Президента, то ли для шишек из Минобороны), бункер для обслуги «хозяев жизни», бункер для охраны этих самых «хозяев» и бункер РВСН, тоже с жилыми помещениями и необходимыми удобствами.

Спустившись по винтовой лестнице на дно вертикальной вентиляционной шахты, глубина которой была под две сотни метров, отряд оказался на станции узкоколейной железной дороги, где на выглядевших игрушечными рельсах стояли четыре четырехместные «игрушечные» дрезины, на которых сиденья располагались одно за другим, с прицепами для небольших грузов и инструментов. Воздух внизу был тяжелый, спертый и пах креозотом, но дышать было можно. Рельсы уходили в идеально круглую дыру в стене диаметром полтора метра. Вместе с рельсами в дыру уходило множество кабелей, спускавшихся вниз по шахтному стволу из расположенного двадцатью метрами выше командного пункта. Кабели были уложены вдоль стен и потолка этого тоннеля-норы, делая его еще ýже. Перемещаться по тоннелю можно было только сидя на дрезине, потому как на карачках далеко не уйдешь, а тоннель был длинный. Восемь километров.

Через каждые два километра часть кабелей уходила в ответвление от главного тоннеля, куда сворачивали и рельсы. Начинался заметный уклон вверх. Необычно узкая колея в этих местах имела стрелки, для перевода которых не требовалось слезать с дрезины, а достаточно было остановиться за пять метров до ответвления и передвинуть специальный рычаг справа от колеи. Ответвления оканчивались через сто пятьдесят-двести метров (по-разному) просторными камерами со стоявшими вдоль стен стальными шкафами с каким-то оборудованием, к которому были подключены кабели.

Еще в каждой такой камере была гермодверь. Поначалу открыть гермодвери в первых трех камерах — на втором, четвертом и шестом километрах — не вышло. А вот четвертую гермодверь удалось открыть сразу. Дверь вела в пусковую шахту, внутри которой стояла межконтинентальная баллистическая ракета.

Все три пусковые шахты, гермодвери в которые открыть не получилось, искатели нашли на следующий день. Сверху. Это были широкие — около двадцати метров в диаметре — ямы-воронки, глубиной метров пять-семь, на склонах которых лежали откинутые массивные защитные крышки шахт, рассчитанные выдерживать прямое попадание ядерного фугаса; в нижней части воронок начинались двадцатипятиметровые колодцы диаметром в пять метров, на дне которых было разбросано множество костей, в основном животных, но были и человеческие. В одну из шахт спустился Лёха Длинный и быстро обнаружил причину блокировки: гермодверь была частично оплавленной.

В целях улучшения вентиляции, которая в этой части Объекта отсутствовала почти полностью (похоже, часть замаскированных где-то наверху воздухозаборников оказалась засорена), все три гермодвери открыли при помощи ломов, домкратов и всем известной матери, а наверху у воронок выставили посты. После вскрытия шахт, дышать внизу, от станции узкоколейки до третьей шахты, стало легко и можно было даже покурить. А вот возле четвертой дышалось по-прежнему с трудом. Вентиляционное окошко в тамбуре перед шахтой тянуло воздух из тоннеля очень слабо, еле-еле. Так что, чтобы покурить, старику Михалычу приходилось кататься на дрезине с двумя другими курильщиками из числа помощников до камеры третьей шахты. Там, надымившись вдоволь, молодые курильщики снимали дрезину с рельсов, разворачивали и снова ставили на рельсы, после чего все ехали обратно.

К тому времени всем было ясно, как запускались ракеты из соседних шахт: поверх защитной крышки шахты был насыпан примерно пятиметровый слой грунта, который удалялся перед самым запуском ракеты путем подрыва заложенных на крышке фугасов, после чего крышка открывалась, и ракета стартовала. На вопрос Кувалды: «можно ли взорвать грунт и открыть шахту сверху?» Михалыч только покачал головой, а Женька объяснила: «дядя Ваня, мы не знаем точно, как на это отреагирует ракета…» Поэтому решили не искать добра от добра: есть к ракете доступ — и хорошо.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ВОР

18 августа 2019 года, Россия, Кубанская область, Новороссийский район, посёлок Верхнебаканский, Большой Новороссийский тоннель, Объект, раннее утро

Беленко точно знал, зачем он здесь, и как попасть на объект. Знал, что на объекте никого нет, что объект полностью автоматизирован. Знал, как обойти защиту объекта. У него была ключ-карта, которую он взял из сейфа в бункере в подвале под квартирой отца, были пароли, были нужные инструменты и спецсредства. Из хранившегося в бункере под квартирой отцовского ноутбука, — ноут был особый, какой невозможно подключить ни к Интернету, ни к локальной сети; Беленко потребовалось пять часов, чтобы его взломать, — он знал план объекта, или, точнее сказать, планы объектов, поскольку объектов здесь было несколько. Но нужен был ему только один объект — тот, что находился глубоко под землей, где в прямоугольном зале в рядах стальных шкафов мерно гудели компьютеры систем «Казбек» и «Периметр». Беленко нужно было туда, к ним, к этим машинам, способным уничтожить этот мир. До прочих казарм, складов и комфортабельных крысиных нор Беленко не было дела.

В левый тоннель, внутри которого находился вход на объект, Андрей Беленко вошел в 1:47, прикрывшись от поста охраны идущим по правому пути в Новороссийск товарняком. ФСБ-шному технарю-компьютерщику Беленко не составило труда узнать расписание поездов, их состав, длину и предписываемую скорость движения в тоннеле, затем сложить два плюс два, с помощью спецоборудования подключиться к сети охраны и во время прохода товарняка показать на мониторах охранного видеонаблюдения вклейку с записью точно такого же состава из архива. Через десять секунд после того как тянувший товарняк электровоз исчез в портале правого тоннеля, картинка с направленной на портал левого тоннеля видеокамеры подменилась архивной записью. Запись длилась ровно минуту, после чего реальное изображение восстановилось и наблюдатели могли видеть как хвост поезда приближается к порталу тоннеля и исчезает в нем. Той минуты, в течение которой изображение с камеры подменялось архивной записью, Беленко было более чем достаточно для того, чтобы войти в тоннель. Все установленные в тоннеле видеокамеры и датчики движения к тому моменту были выключены, на пульт охраны выводились зацикленные изображения пустого тоннеля. Камеры включатся позже, за десять минут до прохода по тоннелю поезда из Новороссийска.

Пройдя по тоннелю 680 метров, Беленко дошел до нужной аркообразной белой ниши, вместо бетонной стены, в глубине которой была выкрашенная в белый цвет металлическая плита. Со стороны сразу и не скажешь, что не бетон.

Слева и справа от ниши на стене тоннеля были два короба с накидными защелками типа «лягушка», в каких обычно помещались рубильники, тумблеры, клеммы и всякое мелкое оборудование. Тянувшиеся вдоль стены тоннеля кабели, коих было не меньше двадцати, в этом месте изгибались дугой над нишевой аркой. При этом один из кабелей спускался к правому коробу, проходил через него и возвращался обратно вверх, левый же короб видимо никак не был связан ни с какими линиями.

Не задерживаясь, Беленко подошел к левому коробу, крепко ухватил его двумя руками, поднапрягся и движением вверх снял короб с крюков, на которых тот держался. За коробом в стену была вмурована стальная пластина с черным прямоугольным углублением. Три угла в углублении были острыми, под девяносто градусов, а четвертый угол был плавно скруглен, описывая половину радиуса рублевой монеты.

Достав из внутреннего кармана легкой свободной ветровки, под которой не было заметно наплечную кобуру с табельным «Грачом», черный прямоугольник в металлической рамке, один из углов которого был скруглен точно под углубление в пластине на стене, Беленко вложил его в это углубление. Ключ-карта примагнитилась к пластине и стена едва ощутимо задрожала. На мгновение Беленко показалось, что приближается поезд, но взгляд его тотчас уловил движение в глубине ниши. Стальная плита плавно уходила вглубь и вправо, открывая залитое желтым электрическим светом помещение небольшого шлюзового тамбура.

Войдя в тамбур, Беленко быстро осмотрел расположенное там устройство из двух цепных лебедок с противовесами, отпиравшее и запиравшее гермодверь, ознакомился с висевшей на стене рядом инструкцией, после чего вернулся в тоннель и отлепил от пластины ключ-карту. В тамбуре защелкал таймер. Беленко убрал ключ-карту в карман ветровки, вернул короб на прежнее место и прошел в тамбур. Постоял минуту, подождал пока таймер закончил отсчет.

С последним щелчком механизм запирания пришел в движение: находившийся под потолком тамбура противовес весом не меньше полутонны получил дополнительный грузик и стал опускаться вниз по закрепленным на стене направляющим швеллерам; при этом другой такой же противовес, находившийся в нижней точке, стал подниматься вверх. Стальная плита, державшаяся с одной стороны на двух мощных петлях, способных, пожалуй, выдержать какую угодно нагрузку, вплоть до подрыва внутри тоннеля ядерного фугаса, с другой опиравшаяся небольшим широким колесом на вбетонированный в пол по радиусу открывания рельс, сдвинулась с места и стала закрываться. Когда противовесы замерли в верхней и нижней точках, гермодверь оказалась плотно прижата к проему, а многочисленные толстые ригели задвинуты во все четыре стороны. Только теперь можно было открывать вторую, ведущую из шлюзового тамбура в следующее помещение гермодверь, отпиравшуюся обычным штурвальным механизмом задраивания…

…Разобравшись с системой охраны комплекса, Беленко спустился в блок, в котором находился резервный командный пункт, на лифте. Лифт шел непривычно долго, примерно две минуты. 180 метров вниз — полтора метра в секунду — куда быстрее, чем нарезать круги пешком по винтовой лестнице. Потом он удалит из системных отчетов информацию об использовании лифта, зачистит записи с камер видеонаблюдения, снова включит датчики движения и автоматические турели в коридорах.

Впрочем, по лестнице пройтись ему все равно пришлось. С уровня на уровень. Лифт доставил его в блок, в котором располагался непосредственно командный пункт, а также жилые и хозяйственные помещения. Аппаратный зал был уровнем ниже, и в него лифт спускался только при наличии у пассажира специального ключа. Можно, конечно, было заставить лифт доставить его туда и без ключа, но Беленко не стал тратить время на ерунду.

Выйдя из лифта, он прошел к двери, за которой была вентиляционная шахта, провернул штурвальное колесо и потянул дверь на себя. Из шахты потянуло креозотом.

Выйдя на металлическую площадку, Беленко глянул вниз. В тридцати метрах внизу, на дне шахты, были видны два коротких обрубка «игрушечных» рельсов, соединявшиеся стрелкой в один путь, который уходил в нору в стене. На рельсах стояли узкие и длинные, похожие на бобслейные болиды дрезины. Потроша отцовский ноутбук, Беленко вскользь прочитал, что дрезины эти — специальная разработка одного давно несуществующего советского НИИ. В движение такие дрезины приводились либо электромоторами, работающими от аккумуляторов, либо вручную, одним из четырех пассажиров, или двумя, или всеми одновременно.

Спустившись на один виток вниз по лестнице, Беленко оказался на такой же прямой площадке, как и та, что была выше, перед такой же герметичной дверью. Дверь была заперта, но от нее у Беленко был ключ, который он тоже взял из сейфа в отцовском бункере…

…Спустя два часа Беленко вышел из аппаратной. Лицо его выражало глубокое удовлетворение, какое мог бы испытывать рядовой шахматист, обыгравший мирового чемпиона, или удачливый охотник, сумевший хитростью изловить живого льва, или даже целый львиный прайд. Он поднялся на уровень выше, к ожидавшему его лифту. Затем поднялся наверх, прошел в центр управления охраной и обороной комплекса, в серверную, где пробыл недолго. После чего покинул комплекс через одну из вентиляционных шахт, запустив отложенный процесс перезагрузки системы охраны нужной шахты.

Здесь Беленко пришлось вспомнить навыки диверсанта, которые ему — технарю и компьютерщику — по службе применять обычно не приходилось. Но Беленко не манкировал спецподготовкой и потому, добравшись до шахты и дождавшись начала перезагрузки системы, уложился в пятьдесят секунд, в течение которых установленные в вентшахте датчики движения и автоматические турели были обесточены…

…Наверху, когда Беленко выбрался из зарешеченного бетонного тубуса в лесу за окраиной Верхнебаканского, начинались предрассветные сумерки.

В планах обороны комплекса эта вентшахта значилась как аварийный выход. Предполагалось её использование спецподразделениями охраны тех особых лиц, или морд, для которых был сооружен бункер повышенной комфортности, в который Беленко даже не заглядывал. Решетка здесь открывалась изнутри, вручную или удаленно из центра управления охраной.

Беленко взглянул на наручные часы: стрелки показывали 5:21.

Захлопнув за собой решетку, Беленко спрыгнул с тубуса и пошел к поселку, на одной из спящих улиц которого была припаркована арендованная им вчера в Екатеринодаре машина.

Похищенную, вернее, позаимствованную у отца ключ-карту Беленко вернет на прежнее место, сделав предварительно копию. Придется денек повозиться, но задача вполне решаемая, — Беленко еще вчера просканировал эту штуку и убедился в этом. Нужна была лишь высокотехнологичная производственная база. И у Беленко таковая имелась. Знакомый умелец, кое-чем обязанный Беленко, работал в екатеринодарском НИИ. За щедрое вознаграждение он изготовит для Беленко точную копию карты. Копию эту Беленко возьмет с собой, когда отправится на Украину, и передаст ее человеку с неприметным лицом, который вскоре исчезнет в охватившем Украину хаосе. Но все это будет позже. А пока…

Небо на востоке стремительно светлело. Довольный собой Беленко улыбнулся выглянувшему на горизонте солнцу. У него получилось. Он украл межконтинентальную баллистическую ракету.

ГЛАВА 22. ИЗДЕЛИЯ

22 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Новороссийский район, посёлок Верхнебаканский, Объект, вечер

В половине пятого Кувалда собрал возле левого портала Большого Новороссийского тоннеля бригадиров и начальников и объявил конец рабочего дня на пять часов. К шести на Объекте остались только охрана — отряд Кувалды, выросший в численности до восемнадцати человек, — Борис Михалыч с внучкой Женькой и пятью помощниками и четыре бабы, трудившиеся на кухне подземного убежища для довоенных шишек, ставшего временным домом для всех вышеназванных, а также для охранявшего поселок отряда Деда Кондрата, в котором на этот момент насчитывалось пятнадцать искателей вместе с командиром. Всего на довольствии у стряпух сейчас стояло сорок человек, не считая их самих.

На посещение шахты, в которой уже шесть дней как трудились Михалыч с внучкой и помощниками, у Кувалды днем времени попросту не было. Восемь километров на ручной дрезине по узкоколейке в одну сторону — далековато, если учитывать, что комендант Объекта постоянно был кому-то нужен. Приходилось даже привлекать Длинного — ставшего теперь заместителем Кувалды по охране, на плечи которого фактически легло командование отрядом. Когда присутствие коменданта требовалось одновременно в двух и более местах, Кувалда вызывал Длинного по рации и отправлял разбираться вместо себя. При такой загруженности административной работой о том, чтобы отправиться по норе за восемь километров не могло быть и речи. Если только это не что-то срочное. Да и не стоило лишний раз отвлекать старого хакера. Поэтому Кувалда взял за правило ездить на шахту один раз вечером.

Обычно Кувалда ездил вдвоем с Витьком. Пару раз к ним присоединялись Длинный и Вагон, и один раз Дрон, приезжавший посмотреть на ракету и поговорить с Михалычем перед тем, как взяться за написание прокламации. Ранение еще до конца не зажило, и Кувалде нужен был кто-то, кто работал бы рычагом на дрезине. Он не хотел для этого дела никого припрягать (хотя каждый из его подчиненных счел бы за честь отвезти раненого командира), а Витёк — он считай родственник, пасынок, сын жены от первого мужа. Да и была еще причина…

Виктору нравилась внучка Михалыча.

Витёк — парень хоть куда, молодой удачливый искатель, а после столкновения с фашистами под Краснодаром еще и герой. Без дураков герой. Отличился Витя в бою знатно. В разгар боя забрался в кабину фашистского парусного трамвая, на подходе собственноручно завалив, как потом выяснилось, штурмана парусника — матерого вояку по имени Ведагор, в кабине завалил еще одного, сержанта, после чего закидал гранатами сидевших внутри в защищенных броней огневых точках фашистов. Десять человек — в решето! В мясо! В трамвае кровищи было ведра три. Как на бойне. Сейчас, когда слава о подвиге Витькá распространилась по Содружеству, на него было обращено внимание множества девок в хуторах и поселках. И не только девок… Были в Содружестве и вдовы, и просто одинокие бабёнки, к каким незазорно заглянуть вечером на огонёк одинокому искателю. Но ни девки отборные, ни бабы сочные и ласковые не интересовали Витю, а только одна эта Женька — крепкотелая, фигуристая, с большими карими глазищами и бюстом таким, что парням загляденье, а девкам — зависть. Женьке Витёк тоже явно нравился, хоть она и старалась этого внешне не показывать. Но и парня не отталкивала, не сторонилась. Смущалась только заметно. Девка ведь молодая — пятнадцать лет всего. Впрочем, времена теперь такие, что пятнадцать-шестнадцать лет — самый возраст для замужества. Бывало, и в четырнадцать замуж девок отдавали. И ничего, жили с мужьями, детей рожали, хозяйство вели. Почёт им и уважение, таким девкам.

В общем, ездил Кувалда каждый вечер до шахты с Витьком на «игрушечной» дрезине. Там интересовался у Михалыча успехами, смотрел, что да как, а потом ехали они все вместе назад на трех дрезинах. Причем последние три дня Женька садилась на дрезину к Кувалде и Витьку, на первое сиденье, Витёк — за ней, позади — Кувалда, и летели они с ветерком по тоннелю, как на аттракционе, на каких и до Войны не всякому кататься приходилось, с визгом и хохотом, налегая вдвоем на рычаги дрезины, все восемь километров.

К четвертой шахте наполненный светом мощного светодиодного фонаря тоннель вел по плавной дуге, не сворачивая резко, как к первым трем. Тоннель стал заметно шире и просторнее, если так можно сказать о норе сечением в полтора метра, по той причине, что кабелей стало в четыре раза меньше. Теперь кабели тянулись только слева, а справа и над головой была гладкая каменная труба. Гудели колеса дрезины, постукивая на стыках рельсов, бежали навстречу черные деревянные шпалы, вырезанные полукругом, под сечение тоннеля, пропахший креозотом застоявшийся воздух приятно овевал лица искателей.

Конец тоннеля стал виден метров за сорок. Рельсы выныривали в залитую светом камеру перед шахтой и обрывались. Слева и справа от рельсов в камере, прямо на бетонном полу, стояли две дрезины без прицепов, уже развернутые в обратную сторону. В камере было людно: прямо посреди камеры на полу, в окружении разных приборов, деталей электроники, светящихся мониторов и всевозможных инструментов стояли частично разобранные остроносые метровые конусы боевых блоков ракеты, с которыми деловито возились помощники Михалыча. Блоки стояли там уже третий день. Михалыч сидел чуть в стороне на стуле с большой железной кружкой и что-то говорил помощникам. Лупы очков его заметно бликовали. Женька сидела с ноутбуком в кресле одной из дрезин, той, которая справа, и морщась посматривала в тоннель. Витёк выключил фонарь и сбавил скорость.

Когда до конца тоннеля оставалось двадцать метров, дрезина шла уже со скоростью пешехода, а в камеру вкатилась и того медленнее. Скрипнув тормозами, дрезина замерла на месте, точно между двумя другими. Витёк, сидевший впереди, оказался рядом с Женькой, сидевшей на заднем сиденье снятой с рельсов дрезины.

— Привет, Женя! — сказал парень, улыбнувшись.

— Привет, Витя! — с улыбкой ответила ему девушка и, посмотрев на сидевшего в кресле за спиной у Витькá Кувалду, произнесла немного смущенно: — Здравствуйте, дядь Вань!

— Здравствуй-здравствуй, Женюша! — пробасил Кувалда, вставая с дрезины.

Витёк тоже поднялся. Они перездоровались за руку с Михалычем и его помощниками, после чего помощники ввернулись каждый к своему делу, а Витёк вернулся к дрезине и уселся на прежнее место, рядом с девушкой. Кувалда осторожно прошелся по камере, стараясь ни на что не наступить и ничего не задеть.

— Ну, как успехи, Борис Михалыч? — спросил Кувалда старого хакера.

— Вон они, наши успехи… — Старик кивнул в угол камеры, где на полу лежали две металлические сферы размером с приличный арбуз.

— Это… они? — Кувалда шагнул к сферам, рассматривая их.

— Они-они, — ответил ему Михалыч. — Они самые. Три сотни килотонн каждое изделие. Завтра другие четыре достанем.

— Они это… не того? Не фонят в смысле?

— Не-ет! — Махнул рукой старик. — Всё в пределах нормы. Вон счетчик на шкафу висит… — Он кивнул в сторону металлического шкафа, к которому тянулся один из кабелей из тоннеля. На дверце шкафа висел на ремне счётчик Гейгера.

Подойдя к сферам, Кувалда стал их рассматривать.

— Можешь пощупать, — усмехнулся подошедший сзади Михалыч. — Не боись, не взорвется.

Кувалда наклонился, взял одну из сфер могучими руками, напрягся и поднял, выпрямившись и держа сферу перед собой.

— Килограмм двадцать пять будет… — сказал искатель.

— Двадцать семь с половиной, — сказал старик. — Посмотри, там разъемы под штекеры, видишь?

Кувалда повертел в руках сферу и быстро обнаружил два керамических «гнезда». Судя по отверстиям, коих в каждом «гнезде» было по шесть штук, контакты на подключаемых к ним штекерах были толщиной с приличные гвозди.

— Вижу.

— Это разъемы питания. Они дублируют один другой, — объяснил Михалыч. — Для взрыва достаточно подключить один из разъемов к аккумулятору… можно даже к автомобильному, и изделие взорвется.

— Хм… — Искатель осторожно опустил изделие на прежнее место. — А дистанционно как взрывать? По радио?

— Можно, конечно, и по радио… — Михалыч почесал в своей шкиперской бороде, которая придавала ему некоторое сходство с одним американским президентом, поправил массивные очки и осторожно продолжил: — Но я бы предпочел не связываться с радиовзрывателями… Ну иво нахрен, Ваня…

— Ну, Молотов вон фашистов неделю назад с помощью как раз таких повзрывал… — заметил Кувалда.

— Так он за пару километров повзрывал, — возразил Михалыч. — А тут хорошо бы километров за двадцать быть, или даже за сорок. И чтобы ветер не к тебе, а от тебя дул…

— И как подрывать?

— Часовым механизмом, конечно! — ответил старик. — Таймер, простой и надежный, как автомат Калашникова, хоть я, хоть вон, Женька сделает… — он кивнул на внучку, показывавшую что-то Витькý в ноутбуке и тихо объяснявшую.

Кувалда посмотрел на молодежь, хмыкнул в бороду, переглянулся с Михалычем. Старик подмигнул ему, крякнул и позвал девчонку:

— Женька! Ты чем там Виктору голову морочишь?

— Я Вите фотографии птиц показываю, дедушка.

— А… Птицы… — старик помрачнел. — Ну, показывай-показывай… Где их теперь увидишь, настоящих птиц… Одни куры в курятниках…

После многомесячной ядерной зимы птицы исчезли. Вымерзли. Никто в Содружестве птиц не видел. Только старики, такие как хакер Михалыч или однорукий Джон Сильвер Сергей Сергеич помнили их.

— …Так, о чем я… — продолжил Михалыч. — Эти два изделия можно забирать уже сейчас. А взрыватели с таймерами я завтра подготовлю. И другие четыре шарика завтра тоже готовы будут, к вечеру.

— Борис Михалыч, а раньше никак нельзя взрыватель этот подготовить? — спросил Кувалда. — К утру, а?

— Ну… — старик поскреб в бороде.

— Я всё сделаю, дядь Вань, — встряла в разговор Женька. — Даже быстрее! Часа два-три мне надо. А ты, дедушка, отдохни лучше, — обратилась она уже к Михалычу. — Я сделаю.

— Что, надоело птичек смотреть, решила делом заняться? — шутливо пожурил внучку Михалыч. — Ну, что же, давай, поработай! Гриша, Кирилл… — Он обернулся к сосредоточенно возившимся с боеголовками помощникам — крепким парням. Один был курносый, веснушчатый, лет семнадцати на вид, другой рыжий, с короткой вьющейся бородкой, на пару лет постарше первого. Оба парня тотчас отвлеклись от работы, вопрошающе посмотрели на Михалыча. — Оставайтесь с Женькой, поможете…

— Я останусь, — не предложил, а уведомил всех присутствовавших продолжавший все это время сидеть рядом с девушкой Витёк. — И помогу Жене где надо, и охраню… — он похлопал по цевью уложенного слева от сиденья в специально предусмотренном держателе новенького, только пристрелянного АЕК — автомата Кокшарова. — И назад целой и невредимой доставлю, — добавил он, вставая.

Встав, Витёк протянул руку Женьке. Та отложила ноутбук на сиденье дрезины, где только что сидел Витёк, и подала парню изящную и вместе с тем не по-девичьи крепкую ладонь. Витёк, хоть с виду и был худощав, легким движением руки потянул к себе девушку, и та встала перед ним. Ростом Женька была Витьку чуть ниже плеча.

Девушка коротко улыбнулась, взглянув на парня, и сказала деду:

— Да, пусть Витя со мной остается.

— Ну… — Михалыч делано засомневался. — А справится ли с помощью-то? — Он как бы недоверчиво окинул взглядом Витькá.

Витёк вид имел боевой и бравый. «Цифровой» камуфляж серо-зеленых тонов, плотно подогнанная разгрузка с новенькими калашовскими магазинами под патрон «семерку», от которых питался его 973-й АЕК, на поясе — трофейный короткий меч в ножнах и матерчатая камуфлированная кобура с пистолетом Ярыгина — тем самым «Грачом», который фашист Яросвет взял из сейфа в Краснодаре. Пистолет этот старшие товарищи — отчим, Дед Кондрат, Лёха Длинный и Андрей Молотов — порешили передать Витькý в качестве награды и поощрения за его боевой подвиг, и теперь парень с гордостью носил этот вороненый пистолет. Заслужил.

— Справлюсь, Борис Михалыч, — серьезно сказал Витёк. — Я сообразительный.

— Ну, тогда оставайся, — согласился старик. — Только смотри… внучку мне береги, и без глупостей…

Витёк в ответ только кивнул: мол понял, а Женька зарумянилась.

— Тогда давайте собираться! — объявил Кувалда. — Витя, Женя, — он посмотрел на продолжавших стоять рядом парня и девушку, — и вы тоже. Поужинаете, час воздухом поды́шите наверху, и сюда. Надо дело сделать. Утром из Жемчужного выходит группа на Ростов. Одно это самое изделие, как говорит Борис Михалыч, группа заберет с собой… А вы двое завтра до обеда свободны. Ты ведь не будешь против, Борис Михалыч? — Кувалда обратился к старику. — Обойдешься до обеда без внучки?

— Обойдусь, — махнул сухой рукой Михалыч, после чего сказал внучке: — Слышала? — (Та кивнула.) — Завтра у тебя выходной. И чтобы носу здесь не показывала! Дышать воздухом и греться на солнышке!

— Хорошо, дедушка, — улыбнулась Женька.

— А ты, — старик нарочито строго посмотрел сквозь толстые стекла очков на Витькá и указал на него сухим тонким пальцем, — будешь Женю охранять. Иван, — обратился он к Кувалде, — ты ведь не будешь против? Обойдешься без Виктора денёк?

— Только до вечера, — улыбнулся оценивший «ответку» Михалыча Кувалда. — Вечером он у меня за паровоз и машиниста трудится.

На сборы ушло минут десять. Дрезину, на которой приехали Кувалда с Витьком, протащили вперед, развернули и вернули на рельсы. После чего Женька села вперед, за ней — Витёк, потом Кувалда и последним, четвертым, уселся в этот раз Михалыч. Витёк с Женькой ухватились за рычаги, и дрезина понеслась под уклон по норе-тоннелю, набирая скорость. Вслед за ними, с интервалом в две-три минуты, покатили помощники Михалыча.

ГЛАВА 23. АРМАВИР

27 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Армавир, середина дня

Передовой дозор отряда искателей объехал авиабазу — точнее, место, где была авиабаза до удара — с востока, против часовой стрелки, сначала через заросшие лесом руины поселка с романтичным названием Заветный, потом через чащобу городского кладбища. За пятьдесят восемь лет, минувшие с момента удара 475-килотонной боевой частью межконтинентальной ракеты Trident-2 D5 место удара превратилась, как и большинство таких мест, в поросшее травой и мелким чахлым кустарником округлое поле с неизменным озером-воронкой посредине. Здесь поле получилось не совсем круглым. С северо-западной его стороны возвышались руины нескольких уцелевших зданий — микрорайон ВИМ. Опасного для здоровья радиационного фона там давно не было, но без нужды лучше по таким местам не гулять. Хотя бы потому, что на лишенном каких-либо укрытий трехкилометровом в поперечнике пятаке с полукилометровым озером в центре можно стать легкой мишенью для снайпера. Да и стая волков или диких собак в таком месте для небольшой группы даже вооруженных людей может представлять серьезную опасность. В тех же руинах ВИМа затаится стая, подождет, пока люди поближе подойдут, потом окружит, прижмёт к озеру… Звери нынче хитрые пошли и лютые. Лучше шайку упырей встретить, чем на стаю волков или псин нарваться. Поэтому двигались скрытно, заросшими улицами, или вот даже кладбищами, избегая выезжать на открытые места.

Ехали на удалении в два километра от основной группы. В дозоре были Длинный, Че, Армян и Железный. Первых троих Кувалда отпустил из отряда скрепя сердце. Железного Дрон тоже не хотел отпускать, поскольку тот за восемь дней своего пребывания в Жемчужном стал его фактическим замом. Но важность задачи, поставленной Комитетом Безопасности Содружества перед формируемым отрядом требовала, чтобы отряд состоял из самых надежных и опытных товарищей.

Из двадцати пяти человек в отряде было пять комитетчиков: Молотов — командир отряда, Цезарь, Хохол, Медведь и Длинный — командиры групп охранения. Рядовые бойцы — тоже все бывалые и матёрые: Миша Пельмень, Стас, Хмурый, Серьга, Щука, Сапожник… Самым молодым в отряде был Пашка Негр, потому что снайпер-виртуоз и, несмотря на возраст, искатель с опытом. Витькá Кувалда на выход не отпустил, хотя тот и рвался. Без Длинного и Хмурого на коменданта Объекта — который ко всему был еще и раненый — легла теперь двойная нагрузка, и часть её он решил переложить на плечи молодого героя (Женьке на радость). Впрочем, если бы не ранение, Кувалда был бы сейчас здесь, а Объект спихнул бы хоть на того же Вагона. Вагон бы справился. А в Жемчужный комендантствовать назначили бы кого-нибудь еще хозяйственного.

Ехать решили аж через Ставрополье, поскольку ломиться в Ростов напрямик после того шухера, что устроили молотовцы в логове фашистов, было бы чистым безумием и попыткой самоубиться. Из Жемчужного отряд выдвинулся 23-го в полдень. Ехали через Верхнебаканский — Новороссийск — Туапсе — Шаумянский перевал — Апшеронск — Майкоп — Лабинск… Двигались осторожно, с головным, боковыми и тыловым охранением. Дозоры — по четыре человека. Ядро отряда — девять человек. Связь между группами держали посредством пяти радиостанций Р-43П-2 «Дуэт». Дальнюю связь — со Свободным и с Объектом — отряду обеспечивал новенький, как и всё вооружение и обмундирование отряда, Северок-КМ.

Прямая связь с Содружеством пока была, но уже завтра связываться придется через промежуточную станцию. Благо, Северкóв на складе под Новороссийском нашлось аж пять штук. Вчера отряд установил связь с группой товарищей из Вольного, ставшей в районе Усть-Лаби́нска. Дальше эта группа должна будет выйти к Кропоткину, а потом — к Белой Глине. Вторая группа связи, из хутора имени Сталина, прямо сейчас двигалась к Приморско-Ахтарску. Так что, связь с Содружеством отряд не потеряет.

За кладбищем начинался район Мясокомбинат. Искатели выехали к перекрестку улиц Маяковского и Вячеслава Рассохина. Там, напротив почерневшей с одной стороны небольшой церквушки без купола, они остановили своих «коней педальных», спешились и, взяв на изготовку новенькие, недавно пристрелянные автоматы Кокшарова, рассредоточились, осматривая перекресток, а Длинный извлек из кармана разгрузки рацию и вышел на связь с Молотовым:

— Длинный Молоту.

— На связи, — тотчас ответила рация голосом Молотова. — Что у тебя, Длинный?

— У меня тихо. Дошел до зиккурата.

— Принял, Длинный, — ответил Молотов, после чего вызвал по очереди на связь Хохла и Медведя, шедших с боковыми дозорами. Группа Хохла была сейчас в километре восточнее, на улице Урупской; Медведь со сталинцами — в четырех километрах к западу, по другую сторону пятака с воронкой. Оба доложили, что у них порядок. Последним Молотов запросил доклад Цезаря — командира арьергардной группы. Цезарь доложил, что тылы в безопасности.

— Длинный, продолжай движение, — приказал тогда Молотов. — Я иду следом.

— Принял. Продолжаю движение, — ответил в рацию Длинный.

— Всем продолжить движение. Связь на следующей точке.

— Хохол принял. — Медведь принял. — Цезарь принял, — последовали доклады.

— Мужики, по коням! — объявил Длинный.

Искатели вернулись к велосипедам, и группа двинулась дальше по улице Маяковского.

Следующую остановку авангард сделал через два километра, когда улица имени поэта революции («и как не переименовали!» — подумал про себя Длинный) закончилась, упершись в улицу Железнодорожную. Длинный, как положено, доложил обстановку командиру отряда, затем они подождали группу Хохла, который перешел разделявшую в этом месте город надвое железную дорогу, чтобы двигаться дальше на правом фланге авангарда по улице Мира. Авангард же вернулся на квартал назад и свернул на северо-восток по улице Осипа Мандельштама (бывшей Энгельса), поскольку ехать по Железнодорожной, обильной некогда магазинами и оптовыми складами, было рискованно. В таких местах часто обитали упыри (не угроза, конечно, но будет лучше, если отряд пройдет через этот мертвый город без лишнего шума). Ядро отряда находилось в это время в районе кладбищенской церкви, названной в радиообмене «зиккуратом», группа Медведя — где-то в самом конце Николаевского проспекта (бывшей улицы Кирова). По плану Медведь сотоварищи должны были соединиться с группой Длинного на пересечении Николаевского и Мандельштама и там вместе дождаться ядро и арьергард. Но обстоятельства изменились, и план пришлось корректировать на ходу.

На пересечении Мандельштама с улицей Жертв красного террора (бывшей Урицкого) дорога проходила под эстакадой путепрово́да, поднимавшего проезжую часть улицы так называемых «жертв» (надо полагать, кулаков, уголовников, врагов Советской Власти и самого Гитлера — он ведь тоже «жертвой» в итоге оказался) над соседним кварталом, улицей Железнодорожной, самой железной дорогой и расположенными дальше улицами Мира и Солженицына (бывшей когда-то Фрунзе). Там группу обстреляли.

Огонь открыли сначала с эстакады, одновременно из четырех ружей, — пули застучали по выщербленному асфальту, но ни в кого из искателей не попали, — затем к стрелкáм присоединился автоматчик, давший длинную очередь из окна стоявшего справа у самой эстакады трехэтажного кирпичного дома.

Несколько пуль прошили грудь Армяна, ехавшего впереди справа, — он умер сразу, еще до того, как упал с велосипеда, — остальные ушли в белый свет, как в копеечку. Лишь одна пуля угодила в руку ехавшего рядом с Армяном Че.

Не обращая внимания на боль, искатель налег на педали, и его «педальный конь» резво занес его в разросшийся кустами палисад слева от дороги, за которым виднелись просевшие крыши частного сектора. Длинный, ехавший чуть позади Че, рванул следом в тот же палисад, а Железный, ехавший замыкающим, резко развернул велосипед и, под грохот второго залпа выстрелов с эстакады, с треском проломился сквозь кусты, росшие под вековыми деревьями на противоположной стороне улицы, уходя из-под огня стрелков.

За деревьями стоял двухэтажный дом с балконами на втором этаже, в окнах которого было чернó от бушевавшего там когда-то давно пожара. Тротуар перед домом был завален кусками фасадной штукатурки и засыпан прошлогодними листьями вековых вязов, что росли между тротуаром и проезжей частью. Соскочив с велосипеда, Железный сиганул в первое попавшееся окно и исчез в черном от копоти помещении.

— Ты как, Чебурашка? — спросил Длинный Че, оттаскивая товарища в глубь зарослей.

До автоматчика было метров тридцать. Длинный даже рассмотрел сквозь кусты место, где тот сидел — второй этаж, правое окно в торце здания. Но их с Че ублюдок не видел. Немного пострелял вслепую по кустам и перестал. «Патронов мало. Экономит», — отметил Длинный.

— Рука… блядь… — прошипел Че. — Кость кажется целая, но хлещет… Накинь жгут, Лёха.

— Потерпи чуток, брат Чебурашка, потерпи… — Длинный подналег, покрепче ухватившись за здоровую левую руку товарища, которой тот обнял его за шею.

Затащив Че в распахнутую калитку первого попавшегося двора, Длинный усадил его у железных ворот. Достал из разгрузки жгут, аптечку и ППИ-1. Закатал выше локтя рукав, осмотрел рану: пуля прошила мягкие ткани предплечья, прорвав какие-то мелкие сосуды, из которых теперь и кровило, но кости были целы, и артерия не задета.

— Все в порядке, Коля! Не ссы! Это тебя «пятерка» поцарапала… жить будешь.

Длинный быстро обработал рану чистым медицинским спиртом (на медицинском складе Объекта его нашлось много), вскрыл перевязочный пакет и перевязал товарища.

— Ответь Молоту, Лёха, — сказал тогда Че, морщась от боли.

Только сейчас Длинный сообразил, что уже с полминуты из рации раздается голос командира:

— Длинный Молоту… Длинный, ответь Молоту… Длинный, упырь тебя задери!

— На связи, — ответил Длинный.

— Доложи обстановку.

— Попал под огонь противника. Предположительно, выродки. Не лысые. Перекресток Менделя и Оби́женок.

— Потери?

— Ара — двухсотый. Че — трехсотый, средней тяжести.

— Я Хохол. Вижу пидорасов на мосту, — вклинился в разговор командир правого охранения. — Иду убивать чертей.

— Давай, — ответил ему Молотов. — Только береги людей. Если что, просто прижми и жди нас.

— Командир Медведю.

— Слушаю, Медведь.

— Я на подходе. Иду дворами по Менделю. До контакта пятьсот метров. Если черти побегут, я их положу. Хохол, слышал?

— Хохол слышал.

— Смотри, уйдут за эстакаду в мою сторону, по мне не стреляй, и сам не высовывайся. Как понял?

— Понял тебя, Медведь.

— Молот Цезарю.

— Говори, Цезарь.

— Я на Обиженке, в районе Майкопской.

— Цезарь, блядь, не болтай лишнего! — одернул командира тыловой группы Молотов.

— Командир, поебать. Уже шумим… Короче, если побегут на меня, не суйтесь под мой огонь. Мужики, все слышали?

— Хохол принял. — Медведь принял, — ответили группники.

— Длинный принял, — сказал в рацию Длинный.

— Длинному закрепиться и не высовываться, — приказал Молотов. — По возможности поддерживать огнем Медведя и Хохла. По запросу обозначить себя.

— Принял, — ответил Длинный. Он подхватил с земли лежавший рядом АЕК-973 и выглянул из-за кирпичного столба, на котором с одной стороны висела проржавевшая ворóтина, а с другой — такая же ржавая калитка. — Пойдем в дом! — сказал он, обернувшись к Че. — Там нас труднее достать будет.

В этот момент со стороны железной дороги послышались частые короткие автоматные очереди. Это Хохол с ребятами взялся за эстакадных стрелков. А через пару секунд где-то в помещении глухо взорвалась первая граната…

Там же, минутой ранее

Пройдя через выгоревшую квартиру на первом этаже в прошлом жилого дома, Железный вышел через подъезд в тенистый от разросшихся крон деревьев внутренний двор, образуемый стоявшими квадратом домами. Двор зарос так, что неба видно не было, и среди дня во дворе стояли вечерние сумерки.

Двигаясь по бетонной отмостке вдоль дома, Железный дошел до угла. Осмотрелся и быстро обнаружил местоположение автоматчика: угловая квартира на втором этаже красного кирпичного дома, что стоял вдоль улицы памяти «жертв» Советской Власти.

«Вот вы где, выродки ебучие…» — произнес Железный беззвучно, одними губами, заметив шевеление в смотревшем на двор окне квартиры.

Расстояние было метров пятнадцать. Окно без стекла — тем, кто внутри, все хорошо слышно. Если выродок с «Калашом» выглянет в окно, то всё, пиши пропало… положит Железного на таком расстоянии. Но Железный уже решил, что будет делать.

Аккуратно он поставил у стены дома свой новенький АЕК — такой же, как и у всех в отряде, 973-й, сделанный под патрон 7,62 мм — и достал из кармашков разгрузки две РГО. Указательными пальцами выдернул сначала одно кольцо, потом другое… В этот момент за домом началась стрельба. Стреляли знакомые автоматы, четко, короткими — по два-три патрона — очередями. «Хохли́на, друг дорогой!» — обрадовался Железный. — «Вовремя ты подошел!» Он улыбнулся и, пригнувшись, побежал прямо на угол дома напротив.

В окне кто-то дернулся, что-то крикнул, звякнули карабины на ремне автомата. Но Железный словно ничего не слышал. Подбежав к углу здания на расстояние примерно четырех метров, он одну за другой закинул обе гранаты в крайнее от угла окно второго этажа. Пока перекладывал вторую РГО из левой руки в освободившуюся правую, первая граната уже взорвалась — сработал ударно-дистанционный запал. Хлопнуло несильно. Крики боли заглушил второй хлопок. После второй гранаты крики сменились стонами.

Железный не стал возвращаться за автоматом. Достав из кобуры ПММ, новенький, как вчера с завода, он быстрым шагом направился в подъезд дома. На эстакаде за домом продолжали постреливать, но уже реже.

Внимательно осматриваясь на предмет наличия в подъезде растяжек и прочих подлянок, Железный поднялся в квартиру, заставленную пыльной ветхой мебелью. Пройдя прямиком в самую большую комнату, служившую прежним жильцам гостиной, он обнаружил там двоих лежавших на полу и скуливших выродков.

Один, рядом с которым валялся видавший виды «Калаш», похоже, был вожаком всей шайки. Здоровенный — центнера полтора весу, мордатый, полностью лысый, без бороды и даже без бровей. Первое, что пришло на ум Железному при виде этого выродка, было слово «слизень». Выродок был похож на человекоподобного слизня, опухшего, отёчного, белёсого, мерзкого. Выродку досталось изрядно осколков, — на покрытом толстой коркой слежавшейся пыли сером ковре контрастно выделялось расплывавшееся алое кровавое пятно, — но помирать выродок пока явно не собирался. Такого подлечить и еще бегать будет. Железный отпихнул ногой «Калаш» в сторону и пнул слизня-переростка по морде носком ботинка. Выродок прикрылся загребущими как совковые лопаты ладонями, по которым сразу стало видно, что он — выродок во всех смыслах этого слова: мутант. На правой руке урода было четыре мясистых широко расставленных пальца (явно от рождения, без характерных при потере конечностей культей), на левой — пять, но кисть зеркальная, с растущим назад большим пальцем, указательным на месте мизинца и мизинцем на месте указательного. Другой же выродок… или другая… или другое… В общем, другое существо привело Железного в замешательство.

Железному уже приходилось видеть выродков-педерастов (у выродков это — обычное дело; но выглядят те обычно как мужики, только по-педерастически). Совсем недавно он видел даже выродка-трансвестита, правда мертвого. То же, что корчилось сейчас на полу у окна, было совершенно непонятно что такое. Из-под задравшегося по пояс грубого брезентового платья виднелись огромная жопа с поистине лошадиным очком, здоровенная как у коровы или той же лошади манда и хер с яйцами. Сисек у существа была полная пазуха, плечи широкие как у мужика, морда ни мужская, ни женская, а как у ребенка-дебила и грива густых иссиня-черных волос. Существо уже перестало сучить ногами, оно не скулило, а только редко моргало большими выпуклыми глазами и вздрагивало. Рядом с существом на полу лежал окровавленный обрез двустволки.

— Да-а… — тихо произнес Железный, переводя взгляд со здоровилы на существо неопределенного пола и обратно. — Вот во что человек порой превращается, если его вовремя в ведре не утопить…

Его передернуло.

Снаружи стрельба к тому моменту прекратилась. Были слышны знакомые голоса.

— Эй! — громко крикнул он, не подходя к окнам. — Это Саня Железный! Меня слышит кто?!

— Слышим тебя, Железный! Чего там у тебя? — послышался с улицы голос Серьги́.

Железный прошел через комнату к окну, выглянул на дорогу. Прямо впереди посреди дороги лежал Армен Микоян, которого друзья звали просто Армяном, и тот никогда на них за это не обижался. Лежал убитый этим самым лысым, как слизень, уродом. Рядом с телом стоял, опустив голову, Серьга. Вид у Серьги́ был мрачный: чуб и усы как будто выпрямились и свисали вниз паклями, и даже золотая серьга в ухе, казалось, не желала блестеть на полуденном июньском солнце. Взглянув быстро на Железного, Серьга отвел глаза. Железный резко обернулся, навел на стонущего выродка пистолет, выбрал спуск, но не выстрелил. Этого надо еще допросить. Посмотрев снова в окно, направо, Железный заметил на эстакаде Хохла и Пельменя.

— Степан! — окликнул он Хохла. Тот обернулся:

— Чего?

— Тут у меня, кажется, главный всей этой пиздобратии… Пока живой, но может и подохнуть. Допросить бы…

— Ну так и допроси. Чего стесняешься? — послышался голос Длинного, который только что появился из густых зарослей через дорогу вместе с Че, правая рука которого была перевязана. Че был бледный и держался на ногах только благодаря Длинному, на которого опирался здоровой рукой.

— Да я не стесняюсь, командир, — сказал Железный. — Я субординацию блюду. Вас вон целых два комитетчика тут, а я — простой солдат…

— Саня, — произнес на это серьезно Длинный, — мы здесь все солдаты. Солдаты Содружества. Если завтра меня, как Армена… — он быстро посмотрел на тело товарища, — ты вместо меня в Комитете будешь. Так что, давай, не разглагольствуй, а начинай допрос. А мы со Степаном подойдем.

ГЛАВА 24. РАЗГОВОР У КОСТРА

27 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Новокубанский район, посёлок Прикубанский (фактический пригород Армавира, расположен на правом берегу реки Кубань), вечер

Была половина десятого вечера. Молотов сидел с товарищами у костерка на заднем дворе добротного кирпичного дома на окраине Прикубанского, в котором отряд остановился на ночевку. Эта часть двора была когда-то выложена тротуарной плиткой, и потому не заросла деревьями, как сад, что начинался в пяти метрах от дома. За прошедшие после Войны годы плитку покрыл слой пыли и перегнившей листвы, на котором проросла мурава и даже несколько деревьев, но площадка оставалась относительно свободной. К площадке примыкала крытая жестяной крышей кирпичная беседка с мангалом, которую искатели приспособили под полевую кухню, а вокруг беседки стоял сад — сплошная чащоба из груш, яблонь и слив, оплетенная одичалым виноградом и местами ежевикой.

Ответственным за караул на эту ночь Молотов назначил Цезаря. Составили список дежурств, определили фишки на крышах соседних домов, назначили ответственных по лагерю, кашеваров — в общем, всё как обычно по распорядку. Только вечер этот отличался от трех предыдущих, когда искатели купались то в море, то в речках, травили у костра байки и анекдоты, тихо пели песни. В этот вечер не было шуток и песен.

Армена похоронили в Армавире, возле алтаря армянской церкви, что стоит недалеко от единственного моста через Кубань. Относительно способа погребения мнения разделились. Часть товарищей сочли лучшим вывезти тело в лес и похоронить там; другие предлагали предать тело водам Кубани. И первые и вторые опасались, что местные выродки раскопают и съедят труп. Однако Армен был религиозным (не какой-то конкретной христианской конфессии — таковых нет уже полста лет; просто имел при себе карманную Библию и иногда ее читал, никому при этом не «проповедуя»), потому в итоге и порешили, что он бы одобрил быть погребенным на церковной земле. Да и церковь армянская. А от трупоедов могилу заминировали.

За Че теперь приглядывал Айболит — пятидесятидвухлетний искатель из Вольного, которого на родном хуторе все, кроме искателей, звали исключительно Леонардом Арнольдовичем. В сводном молотовском отряде Айболит был постоянным членом — рядовым бойцом и по совместительству штатным доктором. После осмотра и перевязки, Айболит сказал, что ранение «хорошее», и что рука Че восстановится. Но это будет месяца через полтора-два, а пока Че — не боец. Хорошо хоть ехать сам сможет, — если налегке, порулит одной левой.

В группу к Длинному, вместо выбывших по смерти и ранению, Молотов назначил махновца Серьгу и сталинца Женькá по прозвищу Таракан. Сейчас эти двое сидели рядом. Серьга задумчиво курил трубку, а Таракан прихлебывал горячий травяной чай из эмалированной кружки.

Из-за угла дома появился Айболит. Рукава его кителя были закатаны повыше локтей, руки стерильно чистые, о чем свидетельствовал исходивший от него запах спирта и какой-то медицинской химии. Вид Айболит имел заметно уставший, но ни разу не мрачный, что Молотов сразу подметил и чему порадовался. Айболит молча прошел мимо сидевших вокруг костра на табуретах и каких-то ящиках искателей к беседке, обдав их усилившимся аптечным духом. Там взял с небольшого дубового стола свободную кружку, плеснул в нее чаю из заварника, долил кипятку из стоявшего на углях в мангале большого на полведра чайника, после чего прошел к костру и уселся на свободное место на лавке напротив Молотова. Поставил кружку на землю перед собой, достал кисет с табаком и бумагу.

Молотов достал из карманов папиросную машинку и красную упаковку папиросной бумаги «Zig-Zag»:

— Держи, товарищ Айболит! — Он передал все это через сидевших справа искателей.

— Благодарствую, командир! — сказал Айболит.

Вложив в устройство желтоватый листок, Айболит насыпал сверху табак и принялся производить самокрутку.

— Как там Чебурашка? — спросил Молотов.

— Спит, — ответил Айболит, закончив изготавливать самокрутку, но пока не прикуривая. — Принял сто граммов самогону, покурил анаши и уснул. — Сказав это, доктор осторожно отпил чаю из горячей кружки.

По настоянию Айболита, Че положили на веранде дома, отдельно от всех, чтобы его лишний раз не беспокоили. Свой спальник доктор кинул там же, рядом, а товарищам наказал обходить веранду стороной и вообще не шуметь поблизости.

— А он точно педали крутить завтра сможет? — спросил Айболита Длинный.

Айболит пожал плечами:

— Если потихоньку, то сможет. Но лучше бы ему полежать пару дней…

— Нельзя, — отрезал Молотов. — Никак нельзя.

— Если что, ко мне за спину пусть садится, — сказал Стас, сидевший рядом с Длинным.

— А давайте Чебурашку ко мне на тележку посадим! — предложил Пельмень. — Пускай бомбу обнимает.

Велосипеды пятерых искателей из основной группы имели фаркопы и тащили велоприцепы с провизией и боеприпасами. Пельменю выпал жребий тащить прицеп с термоядерным фугасом и сопутствующим оборудованием (аккумулятором, радиовзрывателем, таймером и проводами) — килограммов под пятьдесят весу, при этом места груз занимал не так чтобы много. Субтильный Чебурашка вполне мог уместиться.

— А что? Мишка дело говорит! — заметил Серьга.

— Хм… Да, дело, — поддержал его Хохол.

Куривший молча самокрутку Цезарь посмотрел на Молотова и одобрительно покивал.

— Что скажешь, доктор? — спросил тогда Молотов у Айболита.

— А почему бы и нет? — ответил тот.

— Я только аккумулятор на багажник перекину, чтобы сцепление с дорогой было лучше, — сказал Пельмень, — и нормально будет. А ты, доктор, будешь рядом ехать и присматривать за Чебурашкой, чтобы не потерялся.

Они немного помолчали. Кто-то налил себе еще чаю, кто-то скрутил очередную самокрутку. Железный, предпочитавший трубку, набил свою ядреным табаком, раскурил, выпустил несколько облачков белесого дыма и задал Айболиту вопрос, который не оставлял его всю вторую половину дня и вечер:

— Слушай, доктор, ты же знаешь медицинскую науку, анатомию, умеешь покойника разобрать и определить отчего тот помер… Вот скажи, что это такое было там… в той квартире?

— Ну, Александр… — Айболит задумчиво погладил аккуратную бородку эспаньолку, делавшую его похожим на довоенного профессора. — Можно сказать, ты увидел сегодня живое воплощение мечт извращенцев всех времен и народов… — С этими словами Айболит наклонился к костру и вытащив из него тлевшую с одного конца палку, прикурил самокрутку, после чего вернул палку обратно в костер. — Это был андрогин, — сказал Айболит, выпуская дым, — двуполое существо. Урод, сочетающий в себе мужское и женское начала. В древности у некоторых народов были мифы о подобных существах… Например, древнегреческий миф о сыне Гермеса и Афродиты — Гермафродите. Правда, греки представляли Гермафродита этаким прекрасным существом, вроде бабы, только с членом… Ну, у древних греков много заднеприводных было… Любили древнегреческие мужики пёхать безбородых мальчиков, пока те не возмужали… И вот кому-то, видать, пришла в голову идея приделать такому мальчику еще и пизду, и девичьи сиськи… — Айболит задумчиво затянулся из самокрутки, выпустил большое дымное облако и продолжил: — Нашлись, значится, у древних гомогреков умелые скульпторы, которые эту будоражившую умы современников идею растиражировали: понаваяли статуй красивых баб, которым приделали пипирки, как у тех самых мальчиков… ма-аленькие такие… — Айболит показал на пальцах — какие.

Сидевшие вокруг костра искатели слушали Айболита с интересом. Все видели труп подорванного гранатой существа в армавирской квартире в доме на пересечении улицы неизвестных «жертв» коммунизма с улицей «жертвы» известной. Из допроса слизнеподобного здоровилы-автоматчика, оказавшегося главарем шайки местных выродков, который весьма плохо изъяснялся по-русски, выяснилось, что существо звали Кóнчем. Конч был… или была, кем-то вроде жены слизня, которого, к слову, звали Вовой, что, впрочем, не мешало Кóнчу пользовать баб шайки. И, судя по тому, что в шайке народилось несколько таких же, как Кóнч, маленьких уродцев, елда у Кóнча работала исправно.

— Некоторые из тех скульптур, — продолжал Айболит, — и сами мифы, конечно, дошли до просвещенных европейцев эпохи Возрождения, среди которых любителей побаловаться под хвост тоже хватало… одни святые отцы Церкви чего стоили… — Айболит усмехнулся. — И принялись европейские творцы активно возрождать древнегреческую мифологию…

— Подожди, Айболит, — поднял ладонь Молотов. — Ты, кажется, увлекся историей. Давай ближе к телу. Как так вышло, что этот… хм… Кóнч получился?

— Да просто он получился, — ответил доктор, кинув окурок в костер. — Ошибка природы. Природа постоянно ошибается, родятся уроды. Это, конечно, неприятно, но нормально. Просто нормальные люди от уродов всегда избавлялись. И от уродов физических… ну, зачем нужно оставлять жить, скажем, двухголового младенца?.. и от уродов моральных — от убийц, людоедов, педофилов, пидорасов… Это только последние лет пятьдесят перед Войной уродов не трогали и даже выдавали уродство за вариант нормы. Даже подводили под это якобы научные обоснования… Пример: так называемая «гендерная теория», или «квир-теория»… И потом на основании политически ангажированной псевдонауки лепили новую мораль… Впрочем, я отвлекся… — Айболит полез в карман за табаком, но Молотов протянул ему только что скрученную папиросу. Айболит папиросу взял и прикурил от протянутой сидевшим слева Длинным зажигалки. — Благодарю, товарищи. Так вот, про андрогинов… Уродство это — гермафродитизм, так оно научно называется — известно человечеству с давних времен. И родившиеся изредка двуполые уроды вовсе не были столь прекрасны, как воображали себе заднеприводные творцы… Как там у Пушкина… «Родила царица в ночь, не то сына, не то дочь. Не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку…» То есть, хуйню неведомую родила. — Доктор поднял вверх указательный палец. — Но довоенным извращенцам нравилось мечтать о Гермафродите, который есть плод больного воображения. Отсюда и предвоенная мода на трансвеститов, коих массово производили хирургическим способом, и дебильные японские мультфильмы для дегенератов… В чем разница между каменным Гермафродитом и живым трансвеститом, который похож на бабу, но бабой не является? В том лишь, что первого производит один скульптор, а второго — несколько хирургов и фармацевтов. И тот, и другой внешне привлекательны потому лишь, что имеют сходство с женщиной. Но природа такого не производит. Природа уже произвела мужчину и женщину. И тот, и другая по-своему хороши и красивы… хотя и не всегда… Но природа такова, она не терпит сочетания несочетаемого. Иван Ефремов писал, что красота — это наивысшая степень целесообразности. Потому нам, мужикам и нравятся бабы, что они для нас целесообразны. А бабам нравятся мужики, по той же причине. По словам материалиста Ефремова, красота — это объективная реальность, она не создается в мыслях и чувствах человека… Она есть. Она правильна. Она соответствует природному назначению, цели, целесообразна. Выродки же всегда думали, что мир крутится вокруг них, вокруг их хотелок. Некоторые образованные выродки доходили до того, что считали будто мир непознаваем и существует только в их воображении… Вообразит такой дегенерат, что двуполое существо — это верх совершенства, или, что пораженное ожирением тело — столь же красиво, как и тело здоровое и гармонично сложенное, то есть наиболее соответствующее принципу целесообразности, или, что неважно, кем ты родился — мужчиной или женщиной, главное, кем ты себя считаешь, или, что война — это мир, а свобода — это рабство… и ладно бы он действительно обитал в своем виртуальном сне и воображал себе мир вокруг, но он в обществе находился и на общество оказывал влияние, отравлял общество своими идеями, своей пропагандой. И не всегда общество могло от такого выродка защититься. Не всегда… — Айболит осекся. Молча докурил папиросу, отправил гильзу в костер, после чего закончил, обратившись к Железному: — То существо, Александр, андрогин, или гермафродит — это то же, что и любой другой мутант-выродок, двухголовый ли, трехрукий ли. Он отвратителен тебе, и мне, и всем нам, нормальным людям не потому, что другой, как сказали бы довоенные толерасты-общечеловеки, обвинив всех нас в ксенофобии, а потому, что нецелесообразен, не нужен, вреден. — Сказав это, Айболит хлопнул себя ладонями по коленям и встал с лавки. — Пойду, гляну как там Николай, да буду спать.

— Я тоже пойду, — сказал, вставая, Серьга, — придавлю массу.

— И я на боковую… — широко зевнув, сообщил товарищам Пельмень.

— Давайте, мужики, отбой, — объявил тогда Молотов. — Все, кроме командиров групп.

Сидевшие у костра искатели засобирались и вскоре разошлись — кто в дом, кто в летнюю кухню. Остались Молотов с комитетчиками. Прежде чем отойти ко сну, им следовало наметить маршрут движения отряда на завтра, условиться относительно радиообмена и согласовать другие, более мелкие детали.

Назавтра отряду предстояло преодолеть примерно сто двадцать километров — среднее дневное расстояние. Они встанут в селе Медвежье (бывшее Красногвардейское) или в его районе и простоят там весь следующий день, — это будет запланированный выходной. Отряд пока держал намеченный темп. За четыре дня они проехали четыреста семьдесят километров. На то, чтобы преодолеть еще шестьсот тридцать километров дорог, оставалась ровно неделя. Потом — два дня на тщательную разведку города-призрака, минирование и — начиная с 5-го июля — ожидание приказа из Свободного.

ЭПИЛОГ. ДОБРО С КУЛАКАМИ

8 июля 2077 года, бывшая Россия, Ростовская область, Ростов-на-Дону, Железнодорожный район, промзона на левом берегу Дона, 1-я Луговая улица, утро

Стая из двадцати восьми диких собак пришла сюда прошлой зимой. Место было опасным из-за близкого соседства людей, живущих за большой рекой, но здесь была пища — множество вкусных крыс, на которых можно было охотиться. Было здесь несколько разрозненных мелких свор из пяти-семи псов и сук, которых пришлые частью истребили, частью ассимилировали. Только стая диких кошек, обитавшая на недосягаемых для собак крышах и верхотурах, осталась неподконтрольна и уходить никуда не собиралась. Вожак собачьей стаи, крупный рыжий с подпалинами кобель, помесь кавказской овчарки с волком, обладал весьма незаурядными для собаки лидерскими и организаторскими качествами. Убив лично троих вожаков мелких собачьих свор и присоединив оставшихся собак к своей стае, определив место наглым котам, — для последних теперь это были исключительно крыши и чердаки, — он сумел установить и наладить дипломатические отношения с главным потенциальным противником, способным убивать громом на расстоянии — с человеком.

Трудно сказать, каким способом ему поначалу удавалось удерживать стаю от нападений на периодически появлявшихся здесь двуногих, но факт остается фактом: по отношению к людям стая вела себя сдержанно, совершенно не выказывая агрессии. При появлении на дороге людей, обычно пеших, но иногда и конных, собаки отбегали в сторону на почтительное расстояние и, не прячась, смирно ждали, пока люди уйдут. Так продолжалось некоторое время, а потом вожак набрался смелости и, когда люди появились вдали в очередной раз, взял в зубы добытую им крупную крысу, вышел на дорогу и положил на растрескавшийся асфальт, после чего отошел назад, остановившись на полпути между дорогой и разлегшейся в сотне метров от дороги на небольшой поляне стаи. Люди не стали брать крысу, однако, оценили жест вожака явно благосклонно, одарив его коркой душистого хлеба. С тех пор вожак всякий раз, когда люди появлялись на дороге, выносил к ним крыс, а люди кидали ему хлеб и иногда даже сало. Крыс вожак после не забирал, а отдавал стае, предпочитая человеческие лакомства.

Стая прижилась на новом месте и стала считать двух с половиной километровый участок дороги от небольшого озера с западной стороны до трех больших мостов на востоке — одного железнодорожного и двух асфальтированных — своей территорией. С северной стороны естественной границей собачьих владений была большая река, а с южной — разделенные вала́ми правильной прямоугольной формы пруды. Территория немаленькая. Раньше здесь действовало множество человеческих производств, о принципах работы и назначении которых умный и проницательный вожак представления не имел. Многочисленные корпуса́ заводов и фабрик, склады, пакгаузы, речные причалы, транспортёры, нории, трубы и прочие элементы индустрии вожак воспринимал как естественную среду, как лес или степь, как охотничьи угодья, которые следовало охранять от сторонних посягательств.

Когда стая закрепилась на новой территории, встала твердо на лапы, появилось первое естественное пополнение: ощенилась одна из сук, принеся стае аж восемь крепких здоровых щенков. Это событие вскоре обернулось неожиданной пользой для стаи. Через месяц, когда щенки подросли, превратившись в довольно симпатичных игривых карапузов, люди взяли троих, самых крепких и сообразительных. Сука не хотела отдавать детенышей, но вожак зарычал на нее, и та покорилась воле вожака. Вожак будто знал: люди щенков не обидят. И действительно. Совсем недавно люди пришли с одним из тех щенков, уже подросшим. Мать узнала его. Теперь вожак и несколько его приближенных провожали людей от озера до мостов, а когда с людьми были щенки, позволял и суке идти рядом. При этом остальные собаки следовали за вожаком поодаль, не забегая ни справа, ни слева, дабы люди не сочли такое поведение стаи за попытку окружения.

Этим утром вожак стаи впервые не узнал приближающихся людей. Он даже не сразу учуял их запахи. Люди были ему незнакомы, и передвигались они не пешком и не на лошадях, а ехали в двух басовито ревущих и испускавших странный едкий дым железных повозках с множеством колес. Люди сидели внутри этих повозок. Только головы двоих людей выглядывали сверху повозок. Но вожак чуял, что в повозках были и другие люди, — вожак имел острый нюх и был способен почуять запах врага или добычи даже тогда, когда другие собаки его не замечали. Люди в ревущих повозках пахли иначе, нежели те, что приходили из-за большой реки. Вожак никак не мог определиться с тем, как ему относиться к этим незнакомым людям: друзья они, или враги?

Проехав мимо озера, железные повозки остановились, гудящие рычание стало тише. В боках повозок открылись дверцы и наружу стали выбираться люди с оружием (вожак знал, что такое оружие — приходилось видеть оружие в действии). Люди его явно заметили, так как некоторые посмотрели в его сторону, но звать не стали, и враждебности не выказали. Тогда пёс решился.

Рядом, на территории за трехэтажным зданием из красного кирпича, к которому сбоку было пристроено здание поменьше (проходная), вожак не далее как этим утром спрятал упитанную крысу-матку. Сбегав за крысиной тушкой, пёс направился с этой самой тушкой в зубах к людям.

А в это время возле бронетранспортеров уже шла слаженная, отточенная многими тренировками работа: четверо искателей выставляли на обочине пару минометов 2Б14-1 «Поднос», а четверо других доставали из нутра машин ящики с боеприпасами, скручивали со снарядов предохранительные колпачки. Процесс развертывания контролировал Дрон, командовавший обоими минометными расчетами, а заодно и «вторым» БТР-80. «Первой» бронемашиной и всей спецгруппой Комитета Безопасности Содружества, состоявшей из четырех бронетранспортеров, командовал сам Кувалда, по причине крайней важности уже начавшейся спецоперации, передавший на время дела и обязанности по Объекту под Новороссийском Вагону и, несмотря на не зажившее ранение отправившийся в Ростов лично. Другие два БТРа контролировали сейчас Западный и Темерницкий мосты. Командиры машин только что доложили Кувалде о том, что фашисты их заметили, но высовываться под 14,5-миллиметровые стволы КПВТ пока не решаются.

«Еще бы они сунулись…» — хмыкнул про себя Кувалда, но Дрона поторопил.

— Минуту, — сказал Дрон. — Тут особо целить не надо.

В этот момент Витёк, за время марша из Новороссийска в Ростов неплохо освоившийся в новой для себя специальности механика-водителя БТР, окликнул Кувалду, вставшего на бронетранспортере во весь свой могучий двухметровый рост и принявшегося рассматривать Ростов в полевой бинокль:

— Командир, глянь на того пса…

После боя под Краснодаром и последующей затем облавы на фашистских недобитков в самóй бывшей столице Кубани, парень называл отчима исключительно «командиром», подчеркивая таким образом, что он в отряде — рядовой боец, вполне состоявшийся и заслуженный искатель, а не блатной пасынок «главного искателя в Содружестве».

— На которого пса? — Кувалда опустил бинокль и посмотрел на Витькá. Тот сидел на броне, опустив ноги в водительский люк.

— Да во-он по дороге к нам чешет… — Витёк кивнул на дорогу, вдоль которой стояло несколько ржавых фур и легковушек.

Кувалда посмотрел. До труси́вшего по дороге в их сторону пса было метров около ста пятидесяти. Кувалда заметил, что пёс что-то держал в зубах, но что и́менно — непонятно. Тогда он посмотрел на пса в бинокль и усмехнулся:

— Ты гля, крысу тащит!

— И точно, крысу, — присвистнув, сказал Дрон, который, заинтересовавшись услышанным, на секунду отвлекся от минометов и тоже посмотрел в бинокль.

— Подстрелить, псину, командир? — спросил сидевший на броне за башней БТРа искатель с «Винторезом», которого за привычку крутить самокрутки типа «козья ножка» все звали Козерогом.

— Зачем? Не надо. Посмотрим, чего этот пёс задумал. Застрелить всегда успеешь. Вон… — Кувалда указал рукой дальше и в сторону от бежавшего по дороге пса, — целая стая бобиков. И все сидят, не рыпаются. А этот прям парламентёр, ёпт.

— Готово, отцы-командиры! — послышался голос бойца-минометчика, чье орудие стояло ближе к командирскому БТРу.

— У нас тоже, — тут же сказал другой минометчик. Второй миномет стоял в пяти метрах от «первого», напротив «второго» бронетранспортера.

Дрон молча подошел сначала к одному миномету, затем ко второму — проверил прицелы.

— Приготовились! — скомандовал Дрон.

При этой команде бойцы обоих расчетов заняли каждый свое место: наводчики — у минометов слева, припав на одно колено, приготовились направлять мины в «Новый Город» за рекой; заряжающие — справа от минометов, вставили мины в стволы и замерли в ожидании команды, готовые убрать руки и позволить снарядам скользнуть вниз по стволам, чтобы там, внизу, наткнуться капсюлями вышибных патронов на бойки ударников и устремиться вверх, прочь из тесных стволов, в небо, через Дон; подающие, они же снарядные — позади у открытых ящиков, замерли с очередными минами в руках, с уже скрученными предохранительными колпачками.

Тем временем, пёс с крысой в зубах остановился в сотне метров от искателей.

— Погоди, Андрей, — сказал Кувалда Дрону. — Пять секунд. — Он кивнул в сторону пса, когда командир минометчиков обернулся к нему и посмотрел вопросительно.

Дрон, а с ним и все присутствующие проследили за взглядом Кувалды. В этот момент пёс опустил крысу аккурат посередине дороги, выпрямился, величаво подняв на людей тяжелую голову с волчьими ушами и продемонстрировав широкую грудь и мощные лапы. Коротко гавкнув, пёс развернулся и пошел прочь.

— Ишь ты! — усмехнулся Кувалда. — Никак угощение нам принес!

— Прямо цирк с конями, — прокомментировал сцену Кот, мехвод «второго» бронетранспортера.

Посмотрев на Дрона, Кувалда ему коротко кивнул, после чего Дрон скомандовал:

— Агитационными, веером, интервал — десять секунд, огонь!

Оба миномета одновременно хлопнули, отправив за реку первые мины. Звук был негромкий, какой-то даже несерьезный для орудий со стволами калибра 82 миллиметра. Услышав этот звук, пёс едва заметно ускорился, но не дал стрекача, как поступила бы любая шавка. Через несколько секунд снаряды взорвались над городом за рекой. При этом собачья стая на несколько секунд пришла в движение, однако, быстро успокоилась, видя реакцию вожака. Тот, едва хлопнул второй залп, остановился, развернулся и стал с интересом наблюдать за людьми. А потом вообще уселся, демонстрируя всем своим видом, что пальба из минометов — это для него так… дело привычное. От крысиной тушки пёс удалился метров на тридцать.

— Ну ты смотри! — воскликнул внимательно наблюдавший за собакой Кот. — Витёк, ты видел? — окликнул он товарища.

Бронетранспортеры стояли один впереди другого, заняв всю проезжую часть, — командирский, «первый», на котором мехводом был Витёк — справа и впереди, а «второй», Дроновский, управляемый Котом — слева, в нескольких метрах позади «первого». Башни с КПВТ и ПКТ смотрели в противоположные стороны; стрелки все это время находились в башнях.

— Видел, видел! — прокричал сквозь хлопки минометов в ответ Коту Витёк. — Толковый пёсель. Такого бы приручить и на выходы с ним вместе ходить! Может, это у него мутация такая с головой, что умный как чёрт?

— Я вот тоже так подумал! — ответил Кот. — Ты, я слышал, фантастику читать любитель…

— Есть немного. Ты вроде тоже…

— Ага. У нас в Прикубанском народ все больше читающий.

— Ну, с такими-то командирами… — усмехнулся Витёк, выразительно кивнув на Дрона.

А над Ростовом взрывались все новые и новые мины.

Мин было всего двадцать штук — каждый миномет сделал по десять выстрелов. Все с маркировкой А-832 А — агитационные. Внутри каждой мины, вместо тротила, была начинка из ста семидесяти пяти листовок, автором текста которых был Андрей Доронин — писатель из хутора Прикубанского, в своей искательской ипостаси известный как Дрон. Три с половиной тысячи листовок разлетелись этим утром бумажным салютом над «Новым Городом» — переименованной фашистами частью Железнодорожного района некогда российского города Ростов-на-Дону. Все дистанционные трубки в минах сработали, подорвав мины на заданной высоте. Ни одна мина не пропала зря.

Обстрел длился полторы минуты. Можно было отстреляться и быстрее, но требовалось накрыть по возможности бóльшую площадь, а для этого после каждого выстрела следовала дополнительная наводка орудий.

Когда минометчики отстрелялись и стали оперативно разбирать и грузить «Подносы» в десантные отделения бронетранспортеров, пёс все еще сидел посреди дороги в ста тридцати метрах от БТРов и продолжал внимательно следить за действиями искателей.

— У этого собакевича железные яйца, — сказал Витькý сидевший в башне за пулеметами Камрад. — Впервые вижу такого отчаянного.

— Да уж. Я тоже. Собака — моё почтение.

— Отходим! — громко объявил Кувалда, спускаясь в командирский люк, когда погрузка закончилась.

— Есть, — ответил Витёк.

Подождав, пока командир устроится на своем законном месте, Витёк поддал газу, выжал сцепление и включил передачу.

Взревев двигателями, БТР тронулся с места в два приема, кроша колесами асфальт, развернулся посреди дороги и поехал вслед за БТРом Дрона.

— Я «первый», — сказал в рацию Кувалда. — Отстрелялся, отхожу со «вторым» по плану. «Пятому» обеспечить прикрытие. «Шестой», снимайся.

— «Пятый» принял. — «Шестой» принял, отхожу, — послышалось в эфире.

Конечно же, никаких «пятого» и «шестого» бронетранспортеров в группе не было, а были «третий», которым командовал Синица из хутора имени Сталина, и «четвертый», которым командовал Керосин — искатель из деревни Варениковской. Это Дрон придумал таким способом ввести фашистов в заблуждение относительно численности кубанцев, буде те сумеют прослушать канал. «Пусть лучше думают, что БТРов у нас шесть, а не четыре», — сказал Дрон, когда они только планировали операцию и, проследив на лице одного из присутствовавших товарищей развитие своей мысли, добавил: «Можно, конечно, назваться вообще „шестнадцатым“, „тридцатым“, „сорок седьмым“, но, думаю, фашисты не поверят, что нас целая армия…»

Когда БТР доехал до места, где дорога резко сворачивала вправо через железнодорожный переезд, Кувалда оглянулся назад и разглядел пса, до которого было уже с полкилометра. Поднес к глазам бинокль, присмотрелся. Кобель был крепкий. По морде, помесь кавказца не то с овчаркой, не то с лайкой. Темно-рыжий с черной мордой и лапами, уши торчком, смотрит серьезно, осмысленно. «Волчара», — усмехнулся Кувалда. «Точно волчара». Пёс, словно почувствовал взгляд человека, встал и как-то грустно посмотрел Кувалде прямо в глаза. Затем, не дожидаясь, когда ревущие дизелями бронемашины исчезнут в начинавшемся за поворотом леске, развернулся и потруси́л к ожидавшей его стае.

Часом позже, Ростов-на-Дону, Новый Город, Рейхстаг, кабинет Фюрера

— Как это следует понимать, полковник?! — Фюрер отложил листовку на стол и поднял глаза на стоявшего перед столом Колояра.

— Это ультиматум, — ответил полковник. — Из текста листовки следует, что южане намерены устроить демонстрацию: подорвать одну из шести попавших к ним в руки боеголовок вблизи Ростова.

— И мы никак не можем этому помешать?

— Нет, мой Фюрер, не можем.

— Что ж… — Фюрер встал из-за стола и прошел к широкому, в две трети стены слева, окну. Посмотрел сквозь стекло на площадь. — Надо полагать, на юге мы полностью утратили инициативу. — Он обернулся и недобро глянул на полковника. — А ведь это ваши подчиненные облажались, полковник. Ваша хваленая «Молния»…

— Мой Фюрер, но…

— Я еще не закончил, полковник. — Фюрер поднял вверх указательный палец. — Помолчите. И послушайте. — Глаза Фюрера блеснули сталью. Невысокий, субтильный, с тонкими запястьями и узкими ладонями, с непропорционально крупной головой и простоватым лицом, в другом месте и при других обстоятельствах он был бы смешон в своем гневе. Но уже очень давно ни у кого, кому приходилось видеть этого человека в гневе, не возникало желания посмеяться над ним, даже мысленно. На лбу и затылке Колояра выступила холодная испарина. — Это ведь вáши, полковник, подчиненные проиграли коммунистам по всем фронтам и допустили проникновение диверсантов в Новый Город, — продолжил Фюрер, пристально глядя на застывшего глыбой Колояра. — Андрей Владимирович, — Фюрер на мгновение перевел взгляд на сидевшего за столом для совещаний волхва, — предоставил нам информацию, которая, судя по намерениям коммунистов, оказалась верна. Краснопузые жиды сумели разговорить вáших подчиненных и захватить Объект, сумели разобраться с ракетой… — Фюрер до дрожи сжал маленькие кулаки. — Ракетой, которую Андрей Владимирович фактически передал Рейху. И которую вы́, — он поднял руку и, разжав кулак, ткнул в направлении Колояра тощим указательным пальцем, — упустили, позволили забрать этим… этим…

Фюрер замолчал и, заложив руки за спину, принялся расхаживать по кабинету, попирая начищенными до блеска высокими армейскими ботинками упругий бордовый ковер, приглушавший звук его шагов.

— Что вы намерены делать, полковник? — спросил наконец Фюрер, остановившись напротив стола, за которым в молчании сидел волхв.

— Выполнять ваши указания, мой Фюрер, — ответил Колояр и, сделав шаг вперед, при этом отбросив квадратную тень на волхва, добавил: — Если прикажете, я лично отправлюсь на юг.

— Оставьте это солдафонство, Фёдор Николаевич, — спокойно сказал Фюрер. — Вы нужны Рейху здесь. Какие меры приняты?

— Пехотный батальон подполковника Белотура поднят по тревоге и в данный момент выдвигается к Батайску, на подступах к мостам на левом берегу Дона расставлены расчеты тяжелых пулеметов, кавалерия «Молнии» уже за Доном, контролирует дороги. Запад и северо-запад Ростова в ближайший час-полтора возьмет под контроль подполковник Огнеслав, район воронки и Аксай — майор Добран. Порядок в Новом Городе — центр — «Молния», окраины — «Валькирия». Объявлен комендантский час.

— И что наша пехота с кавалерией смогут противопоставить бронетранспортерам коммунистов, если те вернутся? — задал вопрос Фюрер. — Кстати, — Фюрер поднял ладонь и остановил собравшегося было отвечать Колояра, — сколько у них бронетранспортеров?

— Из радиоперехвата следует, что шесть, но мы видели только четыре, — ответил Колояр. — Что касается бронетехники противника… Это БТР-80 — машина, броня которой способна защитить от легкого стрелкового оружия, но не от крупнокалиберного пулемета типа НСВ «Утёс», или РПГ… Западный, Темерницкий и Восточный мосты прикрывают сейчас крупнокалиберные «Утёсы», также в каждом расчете имеются противотанковые гранатометы. Десять гранатометов получил Белотур. Семь РПГ выдали кавалерии. Кроме того, снайперы конных разъездов получили бронебойные патроны, способные пробивать броню БТР и подобных им машин.

— Ну, что же, Фёдор Николаевич… — Фюрер посмотрел в глаза военачальнику. — Будем надеяться, что ваши люди более не подведут вас и коммунисты не проникнут в Новый Город снова… и снова не обстреляют нас своей пропагандой… А также, что им не удалось ужé проникнуть к нам повторно и заложить одну из тех мин где-нибудь в подвале, или на чердаке, или в коммуникациях…

— Мой Фюрер, после июньского нападения, все мосты через Дон под строгим наблюдением. Проникновение исключено. Мы учимся на ошибках…

— А как же сегодняшний обстрел этими… — Фюрер зло глянул на лежавшую на столе листовку, — бумажками? Коммунисты подошли к Новому Городу на расстояние минометного обстрела! И им никто не воспрепятствовал!

— Мой Фюрер, — учтиво, но твердо произнес Колояр. — Произошедшее — исключительно моя вина. Но стоит учесть то обстоятельство, что южане не подошли, а подъехали к Ростову. Дозоры их обнаружили, но ничего не смогли противопоставить их вооружению… Возникла патовая ситуация: наши тяжелые пулеметы на правом берегу Дона против их тяжелых пулеметов на БТРах на левом берегу. Ни они, ни мы не могли пересечь мосты, а бронемашины минометчиков не попадали в секторá обстрела наших пулеметов.

Когда Колояр закончил говорить, Фюрер несколько секунд молчал, потом коротко покивал то ли услышанному, то ли собственным мыслям, и сказал:

— Вы можете идти, полковник. Докладывайте мне обо всем лично или по прямой линии.

— Мой Фюрер! — Колояр взметнул правую руку в древнеславянском жесте «от сердца к солнцу» и, не удостоив вниманием волхва, чинно вышел из кабинета.

Проводив полковника взглядом, Фюрер постоял минуту, рассматривая стоявший у глухой стены книжный шкаф, потом, заложив руки за спину, прошелся по кабинету к окну. Посмотрел на площадь.

— Андрей Владимирович, — сказал Фюрер, не оборачиваясь к хранившему молчание все время разговора с Колояром старцу, — что вы думаете обо всём этом?.. — Он развернулся и указал рукой на лежавшую на столе листовку. Однако, имел он в виду вовсе не клочок бумаги с посланием кубанских коммунистов, а все произошедшее за последние полтора месяца: потерю Объекта, потерю всех кораблей, позорное поражение на своей территории, бунт рабов, недовольство населения и последнюю «пощечину» — агитобстрел Нового Города.

Волхв понял вопрос.

— Я думаю, Владимир Анатольевич, — Волхв поднял на Фюрера выцветшие от старости глаза; взгляд его, как всегда, был внимательный, цепкий и по-юношески живой, — соседство с коммунистами рано или поздно приведет к конфликту, в котором Рейх падёт. Они вскрыли объект. Об этом свидетельствует не сколько угроза, напечатанная в листовке, сколько сам факт наличия у них работоспособной довоенной техники. Не обнаружить ракету они попросту не могли. В системе есть файл с инструкциями, как разобрать блоки наведения и превратить их в фугасы. А это означает, что у них в руках шесть бомб, одну из которых они намерены подорвать сегодня… — Волхв заметил на лице Фюрера, как ему показалось, обеспокоенность и добавил: — На безопасном для нас расстоянии… В противном случае, они бы не обстреливали город листовками… Но бомб у них всего шесть. А после демонстрации обретенной силы, которая, если верить листовке, состоится сегодня в полдень, останется пять… Не думаю, что они станут устраивать фейерверки снова. Пятую бомбу они подорвут здесь, в Новом Городе, как только почувствуют угрозу со стороны Рейха. И причиной к этому может послужить вовсе не военный конфликт…

— Что же тогда? — спросил волхва Фюрер.

— Экономическое благополучие Рейха, — ответил волхв. — Говоря их марксистским языком, уровень развития производства Рейха превосходит их уровень развития производства… У нас есть заводы, есть специалисты, есть опыт производства адекватной времени сложной техники — сухопутных парусников… К слову сказать, машины, которые они захватили на складах Объекта, требуют техобслуживания и заправки топливом, а хранилища топлива не безразмерны… Наконец, использование рабского труда. Оно эффективнее труда сельской общины. Тысяча сбежавших из лагеря рабов в результате диверсии коммунистов — это, конечно, удар по благосостоянию Рейха, но удар не смертельный. Дикие земли полны дикарей. Наловим новых… Рейх неизбежно будет становиться сильнее и крепче, и рано или поздно коммунисты решат его уничтожить.

— И что бы вы посоветовали в сложившейся ситуации? — задал следующий вопрос Фюрер. Он стоял у окна, заложив руки за спину и спокойно глядя на сидевшего за столом старца в белой расшитой свастиками рубахе. — Говорите, Белогор.

— Нужно уходить, — сказал волхв. — Уходить как можно скорее.

Фюрер никак не отреагировал. Лицо его оставалось непроницаемым. И волхв продолжил:

— Поверьте, Владимир Анатольевич, это единственный верный выход из создавшегося положения… Если вы опасаетесь, что отступление подорвет ваш авторитет в Рейхе, то это не так… В досадной цепи поражений, что понесла армия Рейха, нет лично вашей вины…

— И кто же виноват, Андрей Владимирович? — спросил Фюрер. — Кого мне назначить ответственным за понесенные потери и убытки?

— Полковника Колояра. Все те потери, что понес Рейх в последнее время — следствие его бездарного командования. У вас есть, кем его заменить. В Армии Рейха три подполковника…

— Значит, просто взять и заменить Колояра, — задумчиво произнес Фюрер, оборвав волхва, — и дело готово? Обвинить его, поставить к стенке… а на его место назначить Белотура, или Огнеслава, или Святогора, а потом собраться в табор и отправиться… куда? — резко спросил Фюрер, сбросив с лица маску непроницаемости.

Волхв открыл было рот, чтобы что-то ответить, но Фюрер не дал ему сказать ни слова.

— Вы предлагаете нам бежать, — тихо произнес Фюрер. — И куда? На восток, в степь? На запад, через Донбасс, где мы гарантированно потеряем половину людей? На север, к Москве, откуда мы пришли двадцать лет назад в этот мертвый город?

Волхв хотел было снова заговорить, но Фюрер остановил его знаком руки и продолжил:

— Двадцать два года назад община из трехсот пятидесяти человек, ведающих, что есть благо и чтущих родных богов, вышла из-под Владимира, оставив священные рощи и могилы родичей. Мы вынуждены были уйти. Мы бежали от поклонявшихся жиду распятому, потеряв перед отступлением половину истинно русских людей. Мы были тогда слабы. Из оружия у нас были только мечи и луки, а у христиан — автоматы и пулеметы. Схимники нападали на нас снова и снова, убивали мужчин, уводили женщин и детей в плен и силой крестили… Вы видели когда-нибудь схимника, Белогор? — Фюрер подошел от окна к дубовому столу и, опершись на стол руками, наклонился, посмотрел на сидевшего за соседним столом волхва. Их разделяло расстояние около трех метров. — Это не те седые монахи, каких раньше рисовали на иконах. Это — крепкие тренированные бойцы в кевларовых рясах, которых не берут мечи и стрелы, сеющие ужас и смерть… Мы бежали от них. Два года длился наш путь через Дикие земли… Мы теряли людей. Нас убивали дикари и болезни. В пятьдесят седьмом мы пришли в Ростов. Нас было две сотни закаленных в странствиях мужчин и женщин. Ростов был пуст. Были в нем, конечно, дикари, людоеды… вокруг Ростова было несколько общин чурок — всяких армян и подобной не́руси… Но большой силы не было. И мы, Новый Славянский Рейх, стали такой силой. Мы перебили людоедов, обратили в рабство чурок, обратили в родную веру дикарей-славян, а не желавших обращаться перебили, забрав их детей, которых воспитали в родной вере… Мы населили часть мертвого города, восстановили инфраструктуру, наладили быт… Мы отыскали в Диких землях стариков, помнивших прежний мир — учителей, врачей, инженеров, специалистов, создали им достойные условия жизни… Открыли школу, наладили производство, собрали армию… За двадцать лет Рейх стал силой на юге бывшей России. И вот вы, пришелец из Украины, бежавший туда сам еще до Войны, предлагаете нам бежать от жидокоммунистов, как когда-то мы уже бежали от жидохристиан? — Взгляд Фюрера стал суровым. — Нет, Андрей Владимирович, волхв Белогор. Нет. Это плохой совет.

Фюрер выпрямился и, обойдя стол, сел в кресло. Не глядя на волхва, открыл лежавшую на столе папку и стал читать. Волхв молчал. Через минуту Фюрер сказал, не поднимая глаз от папки:

— С Колояром я знаком с юных лет. Вместе мы сражались со схимниками, вместе прошли через Дикие земли… Мы делили с ним пищу и кров, несли тяготы и лишения… Не раз Фёдор спасал мою жизнь… — Фюрер помолчал. — Вы можете идти, Андрей Владимирович, — сказал он через минуту. — Если вы понадобитесь, вас пригласят.

Волхв встал и молча вышел из кабинета.

Когда дверь за ним закрылась, Фюрер отложил папку в сторону и взял со стола пахшую тротилом листовку.

На желтоватом листе бумаги был напечатан следующий текст:

Жители Ростова-на-Дону! Свободные и рабы! Вольные работники! Служащие! Офицеры и солдаты ВС НСР! Мужчины и женщины! Люди!

Это обращение жителей Кубанского Содружества.

Чтобы доставить вам этот листок, мы, свободные труженики Кубани, вынуждены отправить к вам наших воинов, задействовать артиллерию. Это — необходимость.

Наши воины уже были у вас, в Новом Городе. Малым числом — их было всего 10 человек — они сумели нанести урон вашей армии. Уничтожить её арсенал, склады, сухопутный крейсер «Адольф Гитлер». Но они не причинили вреда мирным жителям. Также наши воины сумели освободить узников концентрационного лагеря на ж/д станции Ростов-Западный.

Фюрер и командование Рейха наверняка представили вам наши действия как акт агрессии. Это так. Но сообщил ли вам Фюрер о том, что эта агрессия стала ответом на агрессию Рейха?

В мае месяце текущего года парусник Рейха «Сварог» вторгся на Кубанскую землю, а 24-го мая под Краснодаром (Екатеринодаром) состоялся бой с Вооруженными Силами Кубанского Содружества, в результате которого вторгшиеся на Кубань агрессоры были уничтожены, а парусник захвачен. Позже Рейх отправил в наши земли два других парусника — «Генерал Власов» и «Степан Бандера» — со шпионами и диверсантами. Вооруженные Силы Кубанского Содружества их уничтожили. Это произошло в один день, 15-го июня. Таким образом, были уничтожены три парусника Рейха. И только один из них находился на тот момент в Ростове. А два других были на нашей земле — в станице Ладожской Усть-Лаби́нского района Краснодарского края (Кубанской области).

Рейх вторгся на Кубанскую землю и получил отпор. Знали ли вы об этом? Сказал ли вам об этом Фюрер?

Вторжение Рейха на Кубань — на землю Содружества — вынудило Содружество защищаться. Как видите, нам это по силам. И нам по силам большее.

Сегодня в полдень, вы сможете в этом убедиться, посмотрев на северо-восток. Берегите глаза!

Знайте! То, чему вы все скоро станете свидетелями, может произойти снова и в любом месте. Если вторжения Рейха на Кубань не прекратятся, это произойдет с вашим домом, с Ростовом-на-Дону. Считайте это предупреждением.

Мы, граждане Кубанского Содружества — мирные люди. Мы добываем свой хлеб своими руками. У нас нет рабов. Мы не гоним от себя инородцев, если те честно трудятся. Но мы не терпим паразитов, каков бы ни был цвет их глаз, волос или форма носа. У нас нет богатых и бедных. И если община богата, богат каждый общинник. Если община бедна (по причине неурожая или приключившегося несчастья), другие общины ей помогают. Если кто-то болен, или стар, или осиротел, община его не бросает без попечения, а бездельников у нас нет. Так мы живем. И так призываем жить и вас. Если захотите, приходите на Кубань с миром, берите пустой хутор и живите. А мы, чем сможем, поможем. Но если вздумаете принести с собой идеологию Рейха, имя которой — фашизм, то лучше вам сразу пойти в другую сторону. Мы, граждане Кубанского Содружества — мирные люди, но за свою землю и за свои идеалы постоять всегда сможем.

Граница нашей земли — граница Кубанской и Ростовской областей, что на старых картах. Не переходите ее, если не намерены жить, как мы живем.

Это была правда. Мир вашему дому!

КОМИТЕТ БЕЗОПАСНОСТИ СОДРУЖЕСТВА КУБАНСКИХ ОБЩИН

Ростовская область, Новочеркасск, Площадь Ермака, полдень

Новочеркасск был нетипичным городом-призраком. В большинстве городов-призраков, даже подвергшихся в свое время атомным бомбардировкам, люди жили. Число горожан обычно было невелико, и горожане эти в большинстве были из тех, кого в кубанском Содружестве называли «упырями» и «выродками», а в ростовском Рейхе — «дикарями». Но встречались и нормальные, хорошие люди. Такие обычно жили небольшими общинами, способными защититься от тех, кто людьми являлись в смысле больше биологическом — по своей принадлежности к виду Homo sapiens, а не в морально-нравственном. В Новочеркасске не было людей никаких. Все жители Новочеркасска давно ушли из города, а кто не ушел, тот переселился в Ростов, в концентрационный лагерь в районе железнодорожной станции Ростов-Западный. Не добровольно, конечно же, а будучи отловлен специальными отрядами НСР. После некоторые из концлагеря перебрались в «Новый Город» в качестве прислуги, а кто-то и в качестве гражданина, но большинство сгинуло на изнуряющих работах в течение первых пяти-семи лет рабства — таков средний срок эксплуатации «недочеловека» в Новом Славянском Рейхе.

Недолго — всего четыре дня — единственными жителями Новочеркасска были искатели с Кубани. Диверсионно-разведывательный отряд Содружества, доставивший в Новочеркасск 300-килотонный фугас. Придя в город 4-го июля и передав в Свободный шифрованный радиосигнал, они получили ответ и стали ждать указаний Комитета, попутно доразведывая город и окрестности. 7-го поступил приказ: подготовить подрыв на 12:00 следующего дня. Место к тому моменту уже выбрали, — минировать решили колокольню Вознесенского собора — и фугас установили быстро, менее чем за час. Уложили двадцатисемикилограммовую сферу в специально принесенный на колокольню деревянный ящик, подперли аккумулятором, к которому подключили таймер, выставили на таймере время, затем вставили в оба имевшихся на сфере разъема специальные штекеры с проводами от таймера, накрыли ящик крышкой. Уходя, точно заложенными зарядами пластита обрушили ведущую на колокольню лестницу и завалили вход. В четыре часа пополудни отряд покинул Новочеркасск в направлении станицы Заплавской и, проехав до темноты шестьдесят километров, через станицу Багаевскую, хуторá Белянин, Безымянный-8 (бывший Краснодонский) и Усьман, на ночь встал в небольшом посёлке Междупольном, заброшенном, как показалось искателям, еще до Войны. К полудню 8-го числа отряд преодолел по мертвым дорогам Ростовской области еще порядка сорока километров и в 12:00, когда на колокольне Вознесенского собора вспыхнуло маленькое солнце, был на южной окраине города-призрака Зернограда. До эпицентра взрыва по прямой было ровно шестьдесят шесть километров.

В доли секунды собор исчез, а на месте собора возникла огненная полусфера, которая стала стремительно расти и в следующий миг поглотила площадь с её памятниками — Ермаку, завоевателю Сибири, казаку-генералу Бакланову, герою Кавказской войны и поздний предвоенный новодел в честь воображаемого воздвигшими его черносотенцами так называемого «примирения и согласия» между красноармейцами и белобандитами, — затем настал черед близстоящих домов. Радиус полусферы, внутри которой сгорело, испарилось, разлетелось прахом все — дома, деревья, улицы с дорожным покрытием и стоявшими на них остовами машин — достиг восьмисот метров. Дальше начиналась полоса сильных разрушений и пожаров, охватившая весь Центральный район города, на севере, востоке и юге доходившая до устьев рек Тузло́в и Аксай, а на востоке — Троицкой площади и начала Баклановского проспекта. Оказавшиеся у границы огненной сферы здания — в основном кирпичные, в два-три, реже в пять этажей — разлетелись словно были сделаны из трухи и держались до этого каким-то необъяснимым, чудесным образом. Домá, что стояли дальше, лишились крыш и верхних этажей, превратившись в развалины, занялись огнем. В считанные секунды Новочеркасск запылал, а над местом, где только что возвышался Вознесенский собор, — некогда кафедральный и даже патриарший, пусть и без куполов, кои снесло волной от воздушного взрыва над Хотункóм в 2019-м, — стало стремительно расти черное грибовидное облако.

Ростов-на-Дону, Новый Город, подвал Рейхстага, вечер

Для Андрея Владимировича Беленко — волхва Белогора, священника Рода Единого, ведающего Явь, Правь и Навь, уважаемого в Рейхе старца и советника самого Фюрера, в прошлом старшего лейтенанта Федеральной службы безопасности ныне несуществующего государства Российской Федерации, предателя и перебежчика, мародера и кровавого убийцы (в Новом Славянском Рейхе Андрей Владимирович не приносил человеческих жертв, поскольку в обрядах этой родноверческой общины человеческие жертвоприношения не были приняты, и о жреческой практике Андрея Владимировича никто в Рейхе не знал) — для Андрея Владимировича Беленко стало неожиданностью то, что, вместо кабинета Фюрера, куда его пригласили, и куда он намеревался беспрепятственно пройти как обычно, его, предварительно обыскав и разоружив, с порога препроводили в подвал Рейхстага.

В подвале Беленко провели по длинному, освещенному тусклым электрическим светом коридору в прямоугольную комнату, стены и пол которой были выложены керамической плиткой. До Войны здесь были душевые, от которых теперь остались только трубы с заглушками и единственный металлизированный шланг с лейкой возле зарешеченного слива в полу. Над сливом под потолком тускло светился забранный металлической решеткой плафон из толстого мутного стекла. Единственный исправный. Два других плафона были без решеток, стекол и ламп, — одни железные чаши с цоколями.

Двое крепких сержантов с вытатуированными молниями на гладко выбритых черепах, что под руки привели вяло упиравшегося Беленко в подвал, с порога втолкнули его в бывшую душевую и заперли за ним железную дверь.

Примерно через полчаса за дверью послышались шаги. Скрипнул засов, и дверь открылась. За дверью стоял полковник Колояр в сопровождении уже знакомых Беленко сержантов.

— Фёдор Николаевич! Как это понимать?! — с возмущением воскликнул Беленко.

— Вы нам больше не нужны, Андрей Владимирович, — сказал Колояр, достал из кобуры девятимиллиметровый Люгер «Парабеллум» и выстрелил Беленко точно в голову.

Content

Юрий Симоненко
Год 2077-й

ОТ АВТОРА

ПРОЛОГ. ПЕРЕБЕЖЧИК

ГЛАВА 1. ЖИЗНЕННОЕ ПРОСТРАНСТВО

ГЛАВА 2. СВАРОГ

ГЛАВА 3. УГРОЗА С СЕВЕРА

ИНТЕРЛЮДИЯ. ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ ДНЕЙ СПУСТЯ

ГЛАВА 4. СТОЛКНОВЕНИЕ

ГЛАВА 5. ПО СЛЕДУ

ГЛАВА 6. ОБЪЕКТ

ИНТЕРЛЮДИЯ. МАРОДЁР

ГЛАВА 7. ВЫРОДКИ

ГЛАВА 8. ОДИН В ПОЛЕ ВОИН

ГЛАВА 9. СТЕПАН БАНДЕРА

ИНТЕРЛЮДИЯ. ЖРЕЦ

ГЛАВА 10. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЖЕЛЕЗНОГО

ГЛАВА 11. ДОЖДЬ

ГЛАВА 12. АММОНАЛ

ИНТЕРЛЮДИЯ. СТАРЕЦ

ГЛАВА 13. ТРУДОВАЯ АРМИЯ

ГЛАВА 14. ГЛУБОКАЯ РАЗВЕДКА

ГЛАВА 15. В ТЫЛУ ВРАГА

ИНТЕРЛЮДИЯ. ПРОДАВЕЦ

ГЛАВА 16. БАНДЕРА И ВЛАСОВ

ГЛАВА 17. КОНТРРАЗВЕДКА

ГЛАВА 18. НАЧАЛО РАБОТ

ИНТЕРЛЮДИЯ. СЫН

ГЛАВА 19. РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПРОШЛОМ И ПЛАНЫ НА БУДУЩЕЕ

ГЛАВА 20. НАМ НУЖНА ПРОПАГАНДА!

ГЛАВА 21. ПОСТАПОКАЛИПТИЧЕСКИЙ КЛОНДАЙК

ИНТЕРЛЮДИЯ. ВОР

ГЛАВА 22. ИЗДЕЛИЯ

ГЛАВА 23. АРМАВИР

ГЛАВА 24. РАЗГОВОР У КОСТРА

ЭПИЛОГ. ДОБРО С КУЛАКАМИ