Октябрь в Приморье

ФЕВРАЛЬСКИЕ ДНИ ВО ВЛАДИВОСТОКЕ

Над предместьями Владивостока навис неясный гул. Он все ближе и яснее. Наконец ворвался в город мощным революционным гимном:

Не нужны нам златые кумиры,

Ненавистен нам царский чертог!

Рдеют знамена.

Со всех сторон вливаются массы людей на главную Светланскую улицу, потоком двигаясь к Народному дому.

Дом не вмещает людей — тысячи пролетариев словно волны прибоя у его подъездов. Идет первое заседание Совета рабочих и солдатских депутатов. Тысячи жадных глаз устремлены к трибуне, откуда летят огненные слова. И кажется, что у этой неподвижно устремленной массы единый мозг и единое бьется сердце в такт с тем, что говорится с трибуны.

— Товарищи! Рабочий класс, армия и многомиллионное измученное крестьянство могучим штормом разнесли многовековую твердыню — самодержавие. Упали с народа цепи векового рабства. Из класса рабов, работников подневольного труда, мы становимся хозяевами, творцами новой, свободной жизни. Революция железной метлой смела самодержавие...

— Товарищи! Революция требует несокрушимой воли, требует неутомимых действий! Вы сегодня создали рабоче-солдатскую власть. Никакая другая власть не в состоянии будет покончить с войной; никакая другая власть не даст вам свободной жизни; не даст вам свободного труда; никакая другая власть не обеспечит вам и вашим детям хлеба и знаний. Только эта, наша рабоче-солдатская и крестьянская власть может все это нам дать. Партия большевиков призывает вас признавать только эту нашу Советскую власть и никакой другой.

— И никакой другой!.. — несется по залу.

Один за другим металлисты, грузчики, матросы, солдаты выходят на трибуну. Буйный Павел Захаров, поджарый Кужелев, медлительный слесарь Меркулов, солдат Кузьма, огромный и детски наивный Егор Беспалов, инвалид Кожух и важный Кузьмич идут на трибуну и говорят, и говорят. Суровы морщинистые лица, горят глаза, тяжеловесны жесты.

— Мы не хотим неволи! Не хотим возврата к прошлому! Мы теперь здесь утверждаем нашу рабочую, нашу пролетарскую власть! Мы утверждаем наш Совет рабочих и солдатских депутатов!

А за стенами Народного дома с балконов передают все, что говорится с трибуны. Еще сильнее, еще горячее здесь становятся бросаемые в людскую массу слова. Могучим торжествующим криком, взрывая темноту звездной ночи, отвечает многотысячная толпа людей на эти зажигающие слова.

Владивостокский Совет принимает революционный братский привет Петроградскому Совету.

«Владивостокский Совет рабочих и солдатских депутатов через десять тысяч верст протягивает руку с братским приветом дорогим товарищам, Петроградскому Совету рабочих и солдатских депутатов. Разъединенные пространством, вместе с вами в борьбе за лучшее будущее».

Людская масса за стенами отзывается эхом, поддерживая привет Петрограду.

Совет формулирует первые задачи:

— вся военная власть крепости и области переходит в руки Совета рабочих и солдатских депутатов;

— во все военные части гарнизона назначаются политические комиссары Совета;

— всех врагов революции и народа — жандармов, полицию и реакционных офицеров и генералов — арестовать;

— для охраны порядка образовать революционную милицию;

— для осуществления этих задач и для управления избрать Исполнительный Комитет Совета.

Председателем Исполнительного Комитета единогласно избирается солдат — Алютин Алексей Поликарпович.

Президиум Совета с балкона Народного дома извещает терпеливо ожидающих пролетариев и солдат о решениях Совета, о выборах в Исполнительный Комитет. Многотысячная масса отвечает бурей одобрительных возгласов и аплодисментов.

Заседание Совета рабочих и солдатских депутатов окончилось. Огромная толпа шумным потоком спускается от Народного дома к широкой Светланской улице. И в темноте ночи, над спящим городом, над молчаливыми сопками, над притихшим океаном впервые в полную силу загремели грозные слова Интернационала. И слышится в этом суровом гимне последний решающий вызов, который вот эта, движущаяся железным потоком масса бросала старому миру:

Это будет последний и решительный бой...

В эту ночь плохо спали рабочие предместья. Огненные слова как молния сверкали в сознании. Воодушевление не покидало, сердце не переставало усиленно и радостно биться.

Плохо спали и в богатых особняках...

В городской думе шумно. Весь цвет буржуазной демократии собрался здесь. Революционные фразы вольно порхают по огромному залу: уже не нужно оглядываться и подбирать слова. Интеллигенция несет на алтарь русской революции свои силы и чувства.

— Граждане! Нет уже цепей, революция их разбила. Но мы не должны забывать, что на нас лежит святая обязанность вести русский народ по открывающимся путям новой жизни...

Мы свободны, с гордостью включаемся в семыо свободных европейских народов. Теперь пусть не сомневаются наши союзники — мы будем воевать, и воевать до конца!

— Ура! Да здравствует Временное правительство! Да здравствует князь Львов!

В граде рукоплесканий тонули речи ораторов. Шумное «ура» то и дело вспыхивало в зале.

Кончились речи. Принимается резолюция о поддержке Временного правительства. Председатель торжественно объявляет о передаче всей власти Комитету общественной безопасности.

Идет первое заседание Исполнительного Комитета Владивостокского Совета. И уже наметились трещины.

Меньшевики и эсеры — «цвет владивостокской интеллигенции». Они — культурная сила города. Они чувствуют свое превосходство. Меньшевики говорят много; эсеры говорят меньше и полны собственного достоинства. Ведь они сейчас во главе революции; разве армия и крестьянство не с ними? Разве не эсер Керенский держит вожжи революции в руках? Поэтому эсеры снисходительно относятся к меньшевикам и презрительно к большевикам: стоит ли считаться с этой ничтожной кучкой. Председательствует старый подпольный революционер социал-демократ. Рабочие помнят его пламенные речи на ночных массовках, любят его, и их доверие к нему безгранично. Но уже нет самодержавия и нет жандармов; борьба вынесена из глубокого подполья на широкие просторы, и подобрела душа старого революционера и болезненно отзывается на острые столкновения. Он — председатель и не хочет своим авторитетом насиловать ничьих убеждений.

Обсуждается проведение в жизнь решений Владивостокского Совета. Говорит меньшевик Новицкий. Высокий, смуглое в складках лицо. Речь дышит спокойствием и уверенностью.

. — Мы не против Совета, иначе бы мы не были здесь. Но мы против того, чтобы Совет брал на себя политическую власть. Советы не органы политической власти, а органы защиты революции... Власть принадлежит Временному правительству и его политическим органам на местах — комитетам общественной безопасности.

Выступает слесарь Меркулов:

— Новицкий не сказал нам, от имени кого он говорит. Я за него скажу. Он говорит от имени тех, кто правит в Комитете общественной безопасности: от имени желтоуховых, циммерманов, сенкевичей. Но нам с ними не по пути.

— Кому это вам?

— А вот нам — рабочим, большевикам. Мы за продолжение революционной борьбы и поэтому за безоговорочное исполнение решений Совета.

— У Совета слишком узка общественная база, — возражали эсеры, — и поэтому он не может претендовать на политическую власть. Мы поддерживаем Новицкого и настаиваем, чтобы вся власть была передана Комитету общественной безопасности.

Матросы нервничали. Солдаты недовольно ворчали. Их тревожил разброд в Исполнительном Комитете. Им было непонятно, почему его члены считают решения Совета незаконными.

— Разве нас послали в Исполнительный Комитет для того, чтобы мы спорили, законно или незаконно решение Совета, — сурово басит инвалид Кожух. — Нас выбрали для того, чтобы мы проводили в жизнь решения Совета. Мы никакого Комитета общественной безопасности не знаем. Мы — члены Совета, и будем выполнять его решения.

Долго и нудно защищали свои позиции меньшевики и эсеры. Разными уловками и компромиссами пытались они сколотить свое большинство в Исполнительном Комитете. Но встречали упорное сопротивление солдат и рабочих.

Получился неожиданный казус. Обладая в Совете большинством, эсеры и меньшевики оказались в меньшинстве в Исполнительном Комитете. Солдаты, которых эсеры считали своими, не пошли за эсерами, а беспартийные рабочие помнили наказ своих избирателей — наша власть только Совет.

Было ясно, что ни Совет, ни Исполнительный Комитет не уступят власти буржуазному Комитету общественной безопасности. Так пункт о власти стал политическим водоразделом с первых же шагов Февральской революции.

Соотношение сил в Исполнительном Комитете установилось. Для его большинства решения Совета не подлежат никаким изменениям.

Назначили военных комиссаров в военное управление и в полки. Начальником милиции назначили морского офицера Калинина, которому поручили с помощью матросов и солдат арестовать командующего войсками, начальника охраны и начальника тюрьмы, разоружить и арестовать полицию и жандармов.

На этом закончилось первое заседание Исполнительного Комитета Владивостокского Совета.

Дума блестит огнями. Идет заседание Комитета общественной безопасности. Там нет страстных речей, нет неистовых споров. Члены Комитета полны торжественности. Ведь им доверено решать вопросы революции, распутывать ее сложные узлы. Первый день революции прошел спокойно: она еще не вышла из берегов. Было похоже, что и дальше так будет: жизнь будет изменяться незаметно, спокойно, без потрясений.

Но председатель сегодня что-то тревожен. Быстро кончает повестку дня. А когда члены Комитета поднимаются с мест, председатель их останавливает. Он просит заслушать срочную информацию. Все опять садятся.

— Господа! Я должен сообщить вам о неожиданном разнобое, который получился между нами и Исполнительным Комитетом Совета. Как вам известно, на нас возложена вся полнота политической власти в городе и области. Но к нашему прискорбию Совет игнорировал постановление авторитетных организаций и взял в свои руки политическую и военную власть.

Члены Комитета заволновались.

— Что же это такое? Как же это? Нас назначили властью и вдруг другая власть?

Масла подлил меньшевик Соловьев.

— Я подтверждаю информацию председателя и считаю долгом ее дополнить. Исполнительный Комитет уже вынес ряд практических решений: назначил в войска комиссаров, назначил начальником милиции морского офицера и приказал ему арестовать командующего и других правительственных лиц. Как видите, Совет действует более решительно, помешать им теперь уже невозможно.

Члены Комитета сидели подавленные. Их потрясло то обстоятельство, что Совет решил арестовать командующего войсками. Значит, этот Совет — сила.

— Этак он может и нас арестовать, — проговорил кто-то испуганно. Но Соловьев поспешил всех успокоить.

— Этого Совет делать не будет. А что касается власти, мы могли бы, пожалуй, найти какой-нибудь компромисс. Например, можно попытаться ввести в наш Комитет членов Совета, этим мы могли бы заставить Совет считаться с нами.

— Да, да, правильно, — зашумели члены Комитета, — надо добиться соглашения... пусть войдут в Комитет, можно без споров.

Страстно искало выхода обывательское сердце большинства членов Комитета. Меньшевики старались успокоить своих буржуазных коллег и очень солидно сформулировали свои предложения Исполнительному Комитету.

Все единогласно их приняли и, облегченно вздохнув, поднялись, чтобы разойтись по домам, как вдруг за дверью послышался шум и топот.

Все оглянулись на дверь. В зал заседаний влетел запыхавшийся полицмейстер, а за ним так же спешно вошел городской голова.

— В чем дело, господа? — спросил председатель.

— Вот он пусть доложит, — кивнул городской голова на полицмейстера, а сам, вытирая вспотевшую лысину, уселся в кресло.

— Разрешите доложить! — Полицмейстер почтительно вытянулся перед собранием.

— Пожалуйста, доложите.

— Полчаса назад, — начал полицмейстер, — ко мне в кабинет вошли морской офицер и двое неизвестных мне штатских. Офицер заявил, что он уполномочен Исполнительным Комитетом принять у меня дела управления полицией. Я ему ответил, что не имею права передавать дела без приказа свыше. Тогда по его знаку вошли три матроса. Офицер приказал им отобрать у меня оружие и обыскать меня. Мои протесты остались без внимания. Офицер объявил, что я арестован. Потом он сел за мой стол и стал передавать по телефону какие-то распоряжения. Я попросил разрешения повидаться с городским головой. Посоветовавшись с штатским, он разрешил мне в сопровождении двух матросов поехать к городскому голове, а оттуда мы с господином головой приехали сюда.

— А мне сообщили, — добавил городской голова, — что по всем участкам города идет разоружение полиции, которая, как вы знаете, подчинена городской думе. Кто разоружает, по чьему приказу, я добиться не мог.

Но из слов полицмейстера теперь все ясно. Приехали вот к вам. Укажите, что делать?

В это время секретарь Комитета передал председателю какую-то бумажку.

Председатель, прочитав бумажку, изменился в лице.

— Еще новость, господа, матросы арестовали командующего войсками и увезли неизвестно куда.

Члены Комитета сидели огорошенные. Кто-то тяжело вздохнул.

— О господи, да что же это такое?

Открылась дверь. В нее просунулась голова матроса.

— Эй, вы там, не задерживайся! Ехать надо!

Все повернулись к двери. Полицмейстер ожидающе посмотрел на председателя Комитета.

— Что прикажете мне делать?

— Что делать? Исполняйте свои обязанности.

— Да я же под арестом!

— Я ничего не могу для вас сделать, — развел руками председатель.

Полицмейстер пристально посмотрел на председателя, молча поклонился и вышел.

Члены Комитета сидели не двигаясь и молча переглядывались. Председатель нервно постукивал карандашом по столу.

— Надо, господа, решить, что нам делать... — удрученно проговорил председатель.

— Да-да, — вскочил с кресла городской голова. — Это же самоуправство! Без предупреждения!.. Завтра дума должна заявить самый резкий протест.

— Да-да, вы правы. Так это оставлять нельзя: надо опротестовать. Мы завтра потребуем объяснения у Совета. Я думаю, возражений не будет?

— Согласны! Согласны! — дружно зашумели члены Комитета.

— Завтра постараемся все уладить. Я полагаю, господа, на сегодня довольно. Заседание комитета предлагаю закончить.

Все облегченно вздохнули и шумно поднялись из-за стола.

Совет между тем продолжал свою деятельность. Военные комиссары, получив краткую инструкцию от Исполнительного Комитета, разошлись по частям и управлениям гарнизонов осуществлять военную власть Совета рабочих и солдатских депутатов.

Комиссар — солдат Воронин боком протиснул свою массивную фигуру в дверь кабинета начальника артиллерийского управления. Вынул из-за обшлага постановление Совета и предъявил генералу, заявив, что он назначен комиссаром в артиллерийское управление и вся политическая власть в управлении должна быть передана ему.

Генерал с изумлением разглядывал этого, как ему казалось, сумасшедшего солдата.

«Пьян он, что ли?» — подумал генерал. Но пристальный взгляд комиссара был насторожен и трезв.

— От Совета? От какого Совета?

— От Совета рабочих и солдатских депутатов, — твердо отчеканил комиссар.

Генерал все еще не мог уяснить, что это за власть. Он слышал, что солдаты и рабочие создали какую-то организацию, но что она является властью и вмешивается в военные дела, и даже ему может что-то приказывать — это было для него неожиданностью.

Генерал стал читать решение Совета. Да, действительно, постановлено поставить в войсках комиссаров. Он пожал плечами и спросил:

— Что же вы будете делать здесь?

— Буду проводить в жизнь решения Совета.

— Решения Совета? А мои решения?

— И ваши решения, если они не будут противоречить интересам революции.

— А если они будут противоречить? — Генерал презрительно усмехнулся.

— Буду такие решения задерживать.

— Как, мои решения задерживать?! — Генерал вскочил с кресла. — Вы с ума сошли!

— Да, гражданин генерал, буду задерживать и требую, чтобы с этого часа ни один приказ не издавался без моей визы.

Его твердый и уверенный тон удивил генерала.

«Откуда у солдата такая уверенность. Что они — в самом деле власть, что ли?»

— Так, так, гражданин комиссар, садитесь, пожалуйста, — процедил он сквозь зубы и еще раз внимательно прочел решение Совета.

— Да... Новая власть, значит. А вы какой части? — Генерал заметно овладел собой.

— Я рядовой автомобильной роты, — ответил комиссар.

— Рядовой, а уже генералами командуете! — попытался сострить генерал, но вместо улыбки лицо исказила злая гримаса.

— Гражданин генерал, будьте добры распорядиться заготовить приказ о моем вступлении в исполнение обязанностей.

Генерал строго посмотрел на комиссара.

— Этот приказ тоже без вашей подписи не издавать?

— Да, — резко ответил комиссар. — Сегодня же я приступаю к исполнению своих обязанностей. — Комиссар слегка поклонился генералу и, повернувшись, вразвалку вышел из кабинета.

Генерал со смешанным чувством негодования и растерянности смотрел вслед уходящему солдату.

Февраль в деревне

Владивостокский Совет пользовался авторитетом далеко за пределами города... Имея опыт работы с крестьянами в Иркутской губернии, я на одном из заседаний Комитета партии поставил перед Советом вопрос о посылке делегатов для ознакомления с хозяйственным и политическим состоянием деревни.

Исполнительный Комитет Совета принял наше предложение. Мы направили часть партийных работников в деревню.

Мне пришлось поехать в село Алексеево.

В Алексеево я приехал на четвертый день пути. Еще по дороге я убедился, что жизнь крестьян мало в чем изменилась. Правда, сходы крестьян происходили чаще и свободнее, чем раньше, но этим все и ограничивалось.

Февральская революция выразилась здесь в свержении старой местной власти. Крестьяне с большим рвением ловили стражников, полицейских, урядников, вязали им руки и отвозили в уезд. Сменяли старшин, старост, кое-кого держали в «холодной».

Что касается Временного правительства и Советов, то для крестьян они почти не существовали.

Жизнь продолжала идти прежним своим порядком. Как будто и свобода, а повернуться некуда, по-старому тесно. Подати, недоимки, дорожные и другие повинности, давившие на крестьян тяжелым грузом, оставались их уделом и теперь. Все жизненно важные для крестьян вопросы оставались неразрешенными. Ни на один из них не могла или не хотела ответить новая власть. Беднота нетерпеливо нажимала: что же, когда же? Ждать становилось все труднее.

— Погодим, — отвечали выборные, — что скажут из уезда.

Тем и заканчивалось.

Наконец из уезда пришла бумага: «Организовать волостные земельные комитеты». Всколыхнулись мужики:

— Земля!

— Эх, как бы не прозевать!

Мне вначале не все было ясно. Только вплотную соприкоснувшись с жизнью крестьян, я уяснил сущность земельных отношений, сложившихся в Приморье между переселенцами-новоселами и старожилам и стодесятинниками. Стодесятинники теснили новоселов, превращали их в полубатраков, эксплуатировали с чисто колониальной жестокостью. Иногда переселенцы не выдерживали и уезжали обратно в свои безземельные губернии.

Переселенцы в большинстве своем были неграмотны, невежественны и темны. Жили исключительно одним желанием: укрепиться на земле. Внешние явления жизни медленно доходили до их сознания, но, дойдя, крепко зацеплялись там.

Вот почему так всколыхнулись крестьяне, услышав об организации земельных комитетов. «Решат-таки земельный вопрос по справедливости», — думали они.

В бумаге, что пришла из уезда, в самом конце была приписка: «Предписывается впредь до решения Учредительного собрания не нарушать существующих земельных отношений».

Приписка была непонятна: «Раз ставят земельные комитеты, значит землю делить. А ждать нам не к чему», — говорили крестьяне.

Выбрали комитеты. Посадили туда грамотных «обстоятельных» мужиков. Но до дележа земли дело не дошло. Встревожившиеся было кулаки-стодесятинники успокоились.

Беднота начала жать на земельные комитеты:

— Что же вы, члены земельные, когда землю делить будем?

— Землю трогать не велено, ждать приказано Учредительного собрания.

Приезжали уполномоченные. Крестьяне впервые услышали длинную политическую речь. Слушали терпеливо, со вниманием, но понимали плохо. Главного — о земле, о недоимках, об окончании воины — не услыхали. Уполномоченный говорил о достижениях революции, о Временном правительстве, о войне до победы.

— А как насчет земли, насчет недоимок? — спрашивали крестьяне.

— Недоимки платить надо, — твердо отвечал уполномоченный, — а землей распорядится хозяин земли русской. — Учредительное собрание.

— Опять, значит, «хозяин».

Стодесятинник, церковный староста Макей, увещевал мужиков:

— Терпеть надо, ждать. Теперь мы все — равноправные граждане, мирно должны жить, соблюдать, порядок. И насчет земли тоже надо порядок, как уполномоченный нам сказал. По закону надо, без закона нельзя...

Уехал уполномоченный, вопросы все остались неразрешенными. Жизнь не изменилась.

Уже четвертый месяц, как произошла Февральская революция. По-старому было тихо и неподвижно в деревне. Правда, чувствовалась какая-то тревога, настороженность, и чем дальше, тем заметнее становилось новое.

Стали прибывать с фронта солдаты. Никто не знал, пришли ли они в отпуск или дезертировали. Спрашивать их опасались, а сами они об этом не говорили. Солдаты всё острее и настойчивее поднимали вопросы, связанные с землей, с сельской и волостной властью. Макей стал крепче запирать свои ворота, часто просыпался по ночам. Тревожились и другие старожилы.

В волостном комитете села Алексеевки я застал председателя волостного комитета, разговаривающего с солдатом. Лицо председателя было одутловатое, глаза прятались за припухшими веками. Он долго рассматривал мой мандат и наконец глубоко вздохнул:

— От Совета, значит, из города?

— Да, от Владивостокского Совета. Приехал ознакомиться, как вы здесь живете.

— Ознакомиться? Что же, можно. Партейный, небось?

— Да, от большевиков я. Где бы мне остановиться?

Солдат поднялся со стула, расправил под поясом измятую гимнастерку.

— Товарищ, пойдемте ко мне. Мы с женой только двое. У нас и отдохнете.

Председатель тревожно взглянул на солдата, потом сказал:

— Ну что же, веди, Кирюха, к себе.

Кирюха был в стоптанных сапогах, полинялой гимнастерке и побывавшей в переделках грязно-серой солдатской шапке. С почерневшим лицом, истощенный, с живыми озабоченными глазами, он на фоне медлительной деревенской жизни выглядел как человек из другого мира.

Изба Кирюхи делилась на две половины. В передней комнате, куда мы вошли, стояла деревянная широкая кровать с горой подушек, покрытая белым покрывалом. В переднем углу — большой стол, вдоль стен широкие скамьи. В углу висело несколько икон.

Нас встретила женщина, приветливо поздоровалась со мной.

— Это товарищ из Владивостока, приехал от Совета, — сообщил Кирюха жене, — попотчуй гостя.

— Угощу чем богата, гость, наверно, не взыщет?

— Свой человек, взыскивать не будет. А вы располагайтесь попросту, как дома. Я потому поторопился вас пригласить, что боялся: Тетеря — председатель-то наш, захватит вас к себе и начнет обхаживать — за кулаков ведь он.

— Зря, — ответил я, — надо было бы послушать, о чем они стали бы говорить со мной.

— Ничего, еще услышите.

Хозяйка накрыла на стол. Ломти пышного пшеничного хлеба, творог, молоко, на тарелке сотовый мед.

— Угощайтесь. Да не взыщите на нашем простом угощении...

— Э-э, матушка, если бы наш муженек на фронте так угощался, он куда бы лучше выглядел, — ответил я смеясь.

— И то правда, — подтвердил Кирюха.

— Одинокой-то и при хлебе голодно. А его ужо поправлю.

— Скоро опять в окопы, не успеешь...

Женщина пригорюнилась и ушла в кухню.

— Грустит. Разбередил я ей душу. Думала, насовсем я... А как узнала...

Известие о моем приезде быстро разнеслось по селу.

Пришло несколько женщин. Они поздоровались, пошептались с женой Кирюхи и ушли. Пришел Тетеря, пожаловался на тяжелые времена, на беспокойство мужиков:

— Чего-то шумят, чего-то требуют, сами не знают...

Договорились с ним сегодня же вечером созвать сход. Десятские бегали по домам, стучали в окна и оповещали о сходе: «Комиссар советский доклад будет делать».

Сход был многолюдный. Председательствовал Тетеря:

— Граждане крестьяне, вот от Владивостокского Совета уполномоченный приехал, с жизней нашей ознакомиться желает. Даю ему слово.

— Я сначала вам расскажу, товарищи, о том, что делается по всей России, — начал я, — а потом вы расскажете, как вы живете.

Стало тихо.

Я подробно рассказал о ходе революции, о роли в этой революции рабочего класса, крестьян, солдат, большевиков и других партий, о Временном правительстве, о борьбе с ним партии большевиков.

— Вы здесь у себя тоже не должны ждать, пока к вам кто-то приедет и за вас все решит и все сделает. Во время революции так не бывает. Никто, кроме вас самих, вашу жизнь не наладит. Вы сами должны и власть свою наладить, да так, чтобы она была подлинно вашей, чтобы она понимала ваши основные нужды и сама их удовлетворяла, не ожидая, когда кто-то приедет к вам из уезда...

Мужики загудели...

— А нам все говорят — погодь: жди Учредительного собрания. А тут, выходит, самим решать надо на сходках, значит! Всем обществом!

Солдаты в потрепанных гимнастерках стали сбиваться у стола и, незаметно оттесняя передние ряды, овладели трибуной.

— Мы годами сидим в окопах, день и ночь бьемся с врагом, защищаем нашу землю... А на земле-то нашей по-старому и даже хуже стало: домишки поразвалились, скот за подати сведен со двора... жены наши, детишки отощалые в лохмотьях ходят, все равно что нищие... А богатеи, смотрите какие, шеи от жира лопаются... И выходит, что не за жен, не за детей наших кровь мы проливаем, а вот за толстосумов этих...

Кирюха притянул к себе внимание всего схода. Все знают, что он пришел в отпуск на время и опять уедет на фронт. Поэтому во всем сходе чувствовалось к нему подчеркнутое уважение.

— В пороховом дыму, в газах, в окопах мы проводим дни и ночи, месяцы и годы, мы не снимаем сапог, не снимаем шинелей, спим в них на промозглой сырой земле. Мы там на фронте годами ничего не слыхали, кроме оружейного гула и грохота. Миллионами трупов усеяна земля! А за что? За то, чтобы вернуться к разоренным, разрушенным нашим нищенским хозяйствам. Нет! У всех нас теперь одна думка: закончить эту проклятую войну и с винтовками вернуться домой... Видно, без наших штыков и революция до деревни не дойдет. Революция — та же война, и для нее штыки нужны, что этими штыками завоюешь — то и твое. Жены, дети наши воевать еще не могут, поэтому у вас все здесь по-старому. Мироеды на общественных землях сидят, кулаки властью верховодят. Кто у вас здесь голова? Макей Макеич! А Тетеря у него на помочах. Все вы как были до революции у них в кабале, так и сейчас остались...

— Правильно, Кирюха, по-старому мантулим на мироедов! — кричали крестьяне.

— Надо забрать власть, — продолжал Кирюха — По-настоящему, по-революционному надо дела решать. По-новому надо поворачивать, время не ждет. Товарищ Никифоров нам правильно сказал — за нас никто революции делать не будет. Ждать нечего. Макей Макеичей надо от власти отшибать!

— Правильное слово, Кирюха! Отшибать надо мироедов! — кричали из толпы.

Вытирая вспотевшее лицо, Кирюха отошел от стола.

Раздвинув толпу, к столу протиснулся старик. Погладив рукой седую бороду, он обратился к сходу.

— Кирюха, герой наш фронтовой, правду сказал: сидим мы тут и трясем бородами. Комитет выбрали, власть нашу общественную поставили, а она, власть-то наша, четвертый месяц сиднем сидит, ни дела от нее, ни заботы, а это и на руку нашим мироедам; их руку и тянет комитет-то наш. Подати, недоимки по-прежнему с нас тянут.

Вот Андрей Малыга с зятем за всю войну ни копейки податей не платили, квитки, говорят, потеряли. Они интендантству сено доставляют, а мы и поныне на них свои хребты ломаем. А комитет наш что, самогон вместях с ним дуют. Мироедский это комитет. Новый надо поставить.

— Так их, Порфирыч, шатай, чтоб рассыпались! — весело шумел сход.

На крыльце появилась женщина. Сход радостно заволновался.

— Дарюха! Ай молодчага! Крутани комитетчиков!

— Ну, ладно галдеть-то, дело хочу сказать.

— Говори, говори, Дарья!

— Я думаю, мужики, что работа нашего комитета потому на кулаков шла, что усы у комитетчиков в самогоне. Мы промашку тогда сделали, что мокроусых в комитет посадили, теперь промашку надо исправить и выгнать их из комитета.

— Так! Так их!

— Я думаю, — продолжала Дарья, — что в комитет надо выбрать тех, у кого мозоли на хребтах от мироедских хлебов, да кто на самогон не падкий. Кирюха-то правильно говорит, что комитет наш на поводу у мироедов, первый на поводу у них председатель наш Пахом Тетеря. Он и спит пьяный на комитетском столе...

— А рази ты меня поила!

— Молчи, Тетеря, настоящая ты тетеря, поили тебя мироеды, а ты своей широкой спиной прикрывал их. Много ты с них податей-то собрал? Молчи уж, хвороба толстозадая!

— Ух ты, как она его...

— Я думаю, что больше говорить нечего, комитет надо новый избирать.

— Правильно! Дарюха все высказала. Новый комитет надо! Председатель растерянно мялся. Мужики шумели и понукали Тетерю:

— Ну, Тетеря, шевелись, давай новый комитет выбирать!

— Да я что, хоть сейчас... Сами выбирали...

— Давай, давай!

— Ну, называйте, кого в комитет...

— Дарью, Дарью! — дружно зашумели голоса, — ее председателем.

— Ну, батюшки, чего же вы меня-то толкаете. Мужиков не хватает, что-ли?

— Иди, иди, Дарья, лучше мужиков-то вытянешь!

— Ну ладно уж... — Дарья подошла к председателю: — Ну-ка пусти, насиделся...

Тетеря, недовольно косясь на Дарью, отодвинулся к краю стола. Дарья заняла его место:

— Ну, мужики, давайте кого еще?

— Кирюху, фронтовика!

— Стой, товарищи, не дело. Я в отпуску, через неделю обратно в окопы. Выбирайте других.

— Кузнеца давайте, Кудлатого! Работящий мужик, за мироедами не потянет.

— Есть Кудлатого. Кого еще?

— Порфирыча!

— Отца Василия!

— Не надо, пусть покойников отпевает!

— Бассаргина Митроху!

— Фадея Малыгу!

— Куда мироеда тянешь! Не надо Малыгу!

— Прокопьева, инвалида!

Комитет выбрали из десяти человек. Ни поп, ни кулак Малыга в комитет не попали. Дарью избрали председателем.

Я с радостным изумлением смотрел, как эта энергичная крестьянка деловито, не горячась, наводила порядок на сходе и провела перевыборы комитета.

Сход расходился медленно. Кулак Малыга язвил:

— Баба целое общество оседлала. Революционная-то власть, выходит, бабья.

— A-а, двуутробный, не нравится тебе бабья власть... Погоди, жирка-то она с тебя поспустит. Это не Тетеря, самогончиком не угостишь, — насмехался над Малыгой инвалид.

Целую ночь мы у Кирюхи беседовали с новым комитетом. Намечали, как развернуть работу, с чего начать.

Дарья и тут показала себя хорошо. Она предложила отобрать у кулаков землю переселенческого фонда, которую они успели прибрать к рукам за время войны, и наделить ею малоземельных. Кирюха предложил собрать с кулаков подати за все годы, а также отменить право попов собирать ругу(?). Вся программа работ была оформлена постановлением. Только перед самым утром все разошлись по домам, уставшие, с воспаленными глазами.

Я расспросил Кирюху о Дарье. Солдатка, вдова с тремя ребятишками, мужа убили в первые же дни войны, окончила сельскую школу, любит книжки читать. Все время воюет с кулаками: иногда ей удавалось проваливать на сходах кулацкие предложения. Кулаки ее ненавидят, боятся ее острого языка. Крестьяне уважают.

Кирюха привез с фронта настроение, которое уже созрело и оформилось у значительной массы солдат, сидевших годами в окопах.

Большевистская пропаганда с трудом добиралась до окопов, но там она попадала на благодатную почву. Требование мира, требование передачи крестьянам земли находили горячий отклик среди солдат. Кирюха был из тех солдат, которые, усвоив большевистское мировоззрение, отдавались ему полностью, без сомнений и колебаний.

В других деревнях, куда я ездил, та же картина. Солдаты-фронтовики везде играли ведущую роль. Кулакам удавалось кое-где пройти в комитеты, но их положение становилось все более шатким. Деревня явно делилась на два непримиримых лагеря: многоземельных и малоземельных. Колеблющийся середняк — между ними. В некоторых богатых селах кулаки, умело используя экономическое давление на бедноту и середняка, сидели у власти более крепко. Но даже там чувствовалось влияние вернувшихся с фронта.

Накануне Октября

Революция шла вперед. Большинство Советов Сибири и Дальнего Востока заняло революционные позиции. Их авторитет с каждым днем повышался. Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет находился под влиянием эсеров и меньшевиков. Революционные Советы, ставшие в оппозицию к Временному правительству, не подчинялись и ВЦИКу. Отсутствие централизованного руководства особенно чувствовали сибирские и дальневосточные Советы. По инициативе Красноярского и Владивостокского Советов решено было созвать съезд Советов Сибири и Дальнего Востока.

От Владивостокского Совета на съезд были делегированы три большевика и два левых эсера. Я был поставлен во главе делегации.

Съезд собрался 15 октября 1917 года в Иркутске. А там к тому времени сложилась весьма напряженная политическая обстановка. Незадолго до съезда солдаты Иркутского гарнизона арестовали командующего Иркутским военным округом — эсера Краковецкого за попытки арестовать большевистски настроенных солдат. Краковецкий был освобожден с условием, что не будет применять никаких репрессий. Однако он не сдержал своего обещания: на следующий же день издал приказ, запрещавший допускать агитаторов в казармы без разрешения начальника гарнизона, а большевистски настроенных солдат арестовал и заключил в тюрьму.

Мы сговорились с красноярской делегацией и потребовали от председателя Комитета общественных организаций Иркутска эсера Тимофеева освобождения арестованных солдат. Тимофеев пытался оправдать арест тем, что эти солдаты замешаны, в уголовных преступлениях. Мы потребовали доказательств. Тимофеев кому-то позвонил и, убедившись, по-видимому, в том, что не имеет возможности подтвердить обвинение, тут же написал приказ об освобождении солдат. С одним из чиновников Комитета мы пошли в тюрьму и освободили солдат. Я, Баградт и Яковлев направились с освобожденными солдатами в казармы, где провели митинг. На этом митинге мы узнали, что послужило причиной ареста освобожденных нами солдат: Краковецкий через своих офицеров и юнкеров пытался изъять у большевистски настроенных солдат винтовки, а те не дали.

Благодаря решительному вмешательству делегаций съезда в дело арестованных солдат авторитет съезда и большевистских делегатов сразу поднялся. Представители всех армейских частей находились на съезде, посещали наши общежития, где мы вели с ними беседы и давали указания, как организоваться.

Артиллеристы после бесед с нами запретили доступ в свои казармы эсеровским и меньшевистским агитаторам.

Однажды мы с Яковлевым пошли к артиллеристам. Офицер — начальник караула — заявил, что он в казармы нас не пропустит. Мы показали наши мандаты, но и это не помогло. В это время из казармы вышла группа вооруженных солдат, они арестовали офицера, а нас повели в казармы.

Пока проходил съезд, мы втроем — Баградт, Яковлев (оба из красноярской делегации) и я — обошли все казармы, выступая на солдатских митингах.

На съезде было представлено 69 Советов Сибири и Дальнего Востока. Присутствовало 184 делегата. Из них большевиков 64, левых эсеров 35, социал-демократов интернационалистов 10, меньшевиков-оборонцев 11, правых эсеров 50, анархистов 2, бундовцев 1, беспартийных крестьян 11. Левые эсеры шли с большевиками. Фракцию левых эсеров возглавлял молодой офицер Сергей Лазо. Фракцию большевиков — Баградт.

На совещании левых фракций выдвинут основным докладчиком и председателем съезда председатель красноярской делегации Яковлев. В президиум съезда наметили трех большевиков и двух левых эсеров, оставив по одному месту для эсеров и меньшевиков.

На этом же совещании разработали порядок руководства фракциями и избрали объединенный президиум во главе со мной.

Левых фракций было три: большевики, левые эсеры и крестьянская фракция. Девятнадцать крестьян от левых эсеров перешли в крестьянскую фракцию, туда же перешло несколько солдат из нашей большевистской фракции; этим была обеспечена политическая устойчивость крестьянской фракции.

15 октября в 9 часов вечера особняк купца Второва гудел как улей. Зал был битком набит рабочими и солдатами. Огромная толпа стояла на улице. Я походил, немного послушал:

— Большевики обязательно верх возьмут...

— Это почему же?

— Потому — против войны они... Эсерам будет трудно бороться... Им войну надо защищать.

— А ты, может, тоже против войны?

— Я восемь ран имею...

— Ну и что же?

— А то, что, выходит, не за себя воевал...

— А за кого же?

— А вот за него, за Второва, за купца.

— И теперь против войны?

— Понимай как хочешь...

— Тише! Слушай, началось уже, оратор говорит!

Съезд открыл меньшевик Патлых. Он быстро закончил свою речь и предложил приступить к выборам председателя съезда.

Левые выдвинули Яковлева, правые — Тимофеева. Яковлев получил 112 голосов. Зал загремел аплодисментами. Яковлев занял место председателя. В президиум вошли еще 2 большевика и 2 левых эсера. Правые эсеры и меньшевики отказались войти в президиум. После выборов сделали перерыв.

Роскошные апартаменты миллионера Второва заполнили новые хозяева: в кепках, в солдатских шинелях, в крестьянских армяках. Крестьяне с удивлением и любопытством засматривались на художественную роспись кабинетов, приемных и залов, на невиданное их убранство.

— Так вот почему горб-то у меня на спине вырос, — с сибирской хитрецой сказал один крестьянин, почесывая затылок, — а я-то все на судьбу жаловался...

Мужики осторожно щупали шелка обоев и тяжелых драпри, гладили своими шершавыми руками золоченую мебель.

— Как жили-то, а? Как жили-то? — качая головой тихо повторил старый благообразный крестьянин.

Съезд проходил под свежим впечатлением калединского и корниловского мятежей. Яковлев в своем докладе особо обратил на них внимание съезда. Мастерством своей речи он буквально покорил съезд. В самых ярких местах доклада делегаты так шумно и даже бурно поддерживали оратора, что ему приходилось умолкать, пережидая, пока успокоятся. Некоторые крестьяне рукавами армяков вытирали глаза.

В 4 часа утра с содокладом выступил член ЦК эсеров Тимофеев. Вся его речь была построена на защите так называемого «народовластия», и сохранении буржуазно-демократического режима. Говоря о войне, он всячески старался доказать, что она ведется не только в интересах капиталистов. Вопросы о Советах и о земле он затрагивал вскользь. Он пытался запугать съезд тем, что большевики ведут к гражданской войне, а следовательно и к гибели революции.

После Тимофеева выступил Баградт. Он умело вскрыл то, что Тимофеев всячески старался оставить в тени: изложил неоспоримые факты политического предательства защитников «народоправства», их сговора с буржуазией против Советов.

— Ложь! — кричали правые, соскакивая с мест. — Ложь!

— Правильно! — гремел переполненный зал.

Выступления большевиков и других ораторов левого крыла съезд встречал шумным одобрением, правых встречал молчанием. Это было по-сибирски. Если беседа сибиряку не нравится — он угрюмо молчит.

К голосованию резолюций приступили в 5 часов утра.

Большинством голосов была принята большевистская резолюция. Эсеры и меньшевики потерпели поражение и покинули съезд.

В принятой съездом резолюции говорилось, что Всероссийский съезд Советов должен немедленно взять в свои руки власть в центре; в согласии с ним действуют местные Советы. В борьбе за переход власти Советы Сибири окажут съезду всемерную поддержку.

Победа большевиков на первом Сибирском съезде звучным эхом отдалась в рабочих и солдатских массах Сибири и Дальнего Востока, которые приветствовали и поддерживали решения съезда. Особенно сильное впечатление произвели решения съезда на Иркутский гарнизон. Солдаты требовали от съезда большевистских докладчиков. Эсеры и меньшевики бросили все свои силы на то, чтобы ослабить впечатление от победы большевиков. Тимофеев приказал Краковецкому не допускать делегатов съезда в казармы. Краковецкий пытался это сделать, но солдаты поставили у казарм свои караулы. Солдаты с величайшим вниманием слушали доклады наших делегатов. Делегаты, члены крестьянской фракции, с юмором рассказывали, как они голосами побили на съезде эсеров и меньшевиков.

— Они это нам резолюцию на Керенского: «Мол, «власть демократическая», а им в ответ — «Керенский-то ваш поддужным ходит у империалистов! Кто за Советскую власть?» Ну мы тут как один — рраз! Все руки-то и подняли. Эсерам да меньшевикам будто кто репье под хвост сунул, как дернули из залу, только их и видели...

Дружным хохотом встречали солдаты эти рассказы. «И то, Советская власть им что репье колючее, не любят они ее», — смеялись солдаты.

Пехота, артиллерийские части полностью присоединились к решениям съезда. Не пустили нас к себе юнкерское училище, школы прапорщиков и казачьи сотни.

На четвертый день, 19 сентября, съезд закончил свою работу, избрав общесибирский Исполнительный Комитет Советов — «Центросибирь».

Делегаты разъехались.

«Центросибирь» разместилась в доме генерал-губернатора. Там же помещался буржуазный Комитет общественных организаций. Он занимал главные апартаменты дворца, а «Центросибирь» расположилась наверху — над буржуазным Комитетом. Так два медведя оказались в одной берлоге.

Заседания «Центросибири» происходили в присутствия представителя местной власти — от Комитета общественных организаций. Из-за этой оплошности буржуазный Комитет был осведомлен о всех решениях «Центросибири».

На первом же заседании решено было взять под свой контроль телеграф. Выполнение этой задачи было возложено на меня. Я предложил занять телеграф с помощью вооруженных солдат, но со мной не согласились я предложили действовать мирными средствами. Вручили мне решение «Центросибири» и соответствующий мандат. Я пошел выполнять возложенную на меня задачу.

На телеграфе меня встретили вооруженные юнкера.

— Вам кого? — спросил меня безусый юнкер.

— Мне надо начальника телеграфу.

Юнкер меня пропустил, и я прошел к начальнику.

— Здравствуйте. Вы будете начальник телеграфа?

— Да, я. Чем могу служить?

Я молча подал ему решение «Центросибири». Начальник внимательно его прочитал и вопросительно посмотрел на меня.

— Мне поручено выполнить это решение, — сказал я, протягивая ему свой мандат.

— Я, право, не знаю... Никаких распоряжений от округа я не получал... Разрешите, я справлюсь.

Пожалуйста, — ответил я.

Начальник куда-то ушел и через несколько минут вернулся с юнкерами.

— Я извиняюсь, — обратился ко мне начальник, — я получил приказание отказаться от подчинения вам.

— А мне приказано выпроводить вас отсюда, — заявил мне один из юнкеров и, показывая на дверь рукой, предложил мне выйти из кабинета.

— Вас я не знаю, — ответил я юнкеру, — вам, гражданин начальник, предлагаю выполнить решение революционной власти...

Я не договорил. Юнкера подхватили меня под руки, вывели из кабинета, свели с лестницы и выпихнули за дверь на улицу. Я поглядел на окна телеграфа, сунул руки в карманы и пошел в «Центросибирь» докладывать о своих «мирных» завоеваниях.

Выслушав мое сообщение, «Центросибирь» решила пока от широких планов по завоеванию учреждений отказаться. Было решено заняться завоеванием местных Советов рабочих и солдат, существовавших отдельно друг от друга, слить их в один Совет рабочих и солдатских депутатов. В обоих Советах главенствовали эсеры и меньшевики: в рабочем Совете — меньшевики во главе с Патлыхом, а в солдатском — эсеры во главе с Краковецкий.

В это время я получил от Нейбута телеграмму, он требовал моего немедленного возвращения во Владивосток. На следующий день я уехал.

Первый съезд Советов Сибири и Дальнего Востока имел серьезное значение. Он, во-первых, подготовил почву для перехода власти к Советам, во-вторых, создал единый руководящий орган Советов — «Центросибирь». Советы Сибири и Дальнего Востока получили единое руководство и установили единство политических и революционных действий.

После Сибирского съезда Советов эсеры и меньшевики спешно начали формировать свой общесибирский орган, который вскоре и появился под названием Сибирская дума.

Дыхание революции

С кузнецом Федором Кузьмичом мы вместе работали во Временных мастерских. Как-то после окончания рабочего дня мы поднялись на перевал. Перед нами открылась величественная и в то же время мрачная картина. Высокие сопки не зеленели изумрудно, а были темны и суровы, на их вершинах вихрились клубы белого тумана. Вода в бухте Золотой Рог помутнела и была свинцово неподвижна. С моря надвигалась темная туча.

— Э-э-э, ведь это тайфун движется... — тревожно проговорил Кузьмич. — Пошли быстрее ко мне... До дому тебе уже не успеть.

Мы бегом спустились с перевала и едва успели добежать до квартиры Кузьмича, как со всей силой рванул тайфун.

В воздухе заметались вихри снега и дождя. Стекла окон вздрагивали, двери скрипели под натиском бури, через минуту в комнатах стало темно как ночью, окна залепило толстым слоем снега. Железная крыша дома звенела и стонала, все вокруг наполнилось непрерывным гулам. Казалось, в мире разорвались какие-то связи и все завертелось в хаосе.

Наконец тайфун пошел на убыль. Порывы его стали реже и слабее, и вскоре совсем затихли. Я попрощался со стариками и вышел во двор. По небу неслись обрывки туч, луна, как бы вырвавшись из плена, радостно освещала землю.

На следующий день я проснулся довольно поздно. И когда вышел на улицу, то никаких признаков тайфуна уже не увидел. Солнце сильно пригревало и уничтожило все следы бури. По-прежнему шумел город, звенели трамваи.

Вечером шло заседание Совета в Народном доме. Обсуждался приказ Керенского, требовавшего ликвидировать власть Советов, установленных во время корниловского мятежа. Меньшевик Агарев и эсер Выхристов требовали подчиниться приказу Керенского. Но их влияние в Совете не было прежним: теперь уже преобладало влияние большевиков. Да и в среде правых партий началось разложение. Рядовые меньшевики и эсеры тянулись за революционным большинством Совета.

Кузьмич прямо заявлял им с трибуны:

— Теперь мы власти из рук не выпустим! Нет. Дудки. Мы шли за вами, верили, что вы за наши интересы печетесь... А вы куда тянули нас? В петлю тянули. Буржуазию напередки выдвигали, а нас в оглобли... Нет, теперь-то дело не пройдет... Мы сами с усами. Вы хотите, нас в Керенского упереть. Нет. Теперь наша дорога мимо Керенского. Власть нашу, нашего Совета мы не отдадим. Прочь керенскую корягу с дороги!

Что делалось после этой замечательной речи!.. Рабочие схватили Кузьмича и стали качать. Простыми словами, но очень ясно и с большой силой он выразил устремления рабочих. Отхлестав правых социалистов, он дал программу: «Вперед! Мимо Керенского!»

— Сам ты бородатая коряга! — кричал Кузьмичу Выхристов. — Забили тебе мозги. На мельницу врага воду льешь!

— А ты крови нашей хочешь! Мало пролито! Марш сам не фронт! Иди, воюй!

— Правильно, Кузьмич! Гони их, болтунов, буржуазных, на фронт. Ты теперь власть! — задорно шумел зал.

Совет подавляющим большинством постановил: отклонить требование Керенского и оставить власть в руках Совета.

После этого бурного заседания правым социалистам с каждым днем становилось труднее держаться в Совете. Их понемногу оттесняли. Вожди их становились злее и податливее на сговоры с контрреволюцией. Федор Кузьмич говорил мне:

— Так вот, сынок, какие дела-то... Двинулся народишко; теперь его не остановишь.

Мы с ним поднялись на излюбленную нашу скалу, сели. Свернув солидных размеров козью ножку, он подал мне свою банку.

— Кури... Вы вот все торопите нас — и напрасно... Когда нашему брату много говорят да еще с разных сторон, в голове-то и путается... Пока тут разберешься, что к чему, а время идет... Вам, партийным, легко... У вас одна мысль, которую вы уже проверили и в которую твердо верите... Думаете, что и рабочий должен сразу в нее поверить... А нам, милок, десятки их, мыслей-то в голову толкают и за каждую мысль клянутся, что она самая верная, что рабочий ее должен принять...

— А вот приняли же нашу, большевистскую мысль...

Кузьмич косо посмотрел на меня, усмехнулся:

— А с каких пор вы начали нам вашу-то мысль вталкивать? Припомни-ка.

— Ну, скажем, с начала революции...

— То-то и оно, что с начала революции... А мы вот разобрались в ней только теперь вот... Так ты думаешь, что мы вам, большевикам, поверили? Нет, милок. Мы поверили на слово только в одном, когда вы нам говорили: «Изучайте факты». Этому мы поверили и стали изучать. И увидели, что факты подтверждают только ваши мысли и ничьи другие... Вот тогда мы и пошли за вами...

Кузьмич замолчал. Я чувствовал, что он будет продолжать, и не нарушал молчания.

— Эсеры и меньшевики, особенно эсеры, считают нас стадом баранов... А я думаю, что рабочие куда умнее их... И учил нас кто? Ленин! Мы вот теперь твердо шагаем и знаем, куда шагаем. Ты как-то сказал мне, что мы исторический класс, что нет другого класса, который бы мог взять эту тяжесть на свои плечи. И это оказалось очень верно. Мы считали, что мы просто народ и рабочими нас зовут только потому, что мы на фабриках да на заводах работаем. А выходит — так, да не так. История нас выдвинула наперед всего народа и сказала: веди! Вот и это фактами подтвердилось. И солдаты и крестьянство — все они за нами тянутся, на нас глядят. Куда мы, туда и они. Ты помнишь наши разговоры с дружками моими? Какая была разноголосица? А ведь все свои! С самого начала революции каждый день ваши большевистские слова слышали — а разноголосица продолжала оставаться. И теперь послушай-ка их... А вас, большевиков, мы почитаем именно за то, что вы дали нам верную мысль и терпеливо ее поддерживали, пока факты ее подтвердили. Вот как оно, сынок, совершилось. Нам ясен стал, как на тарелочке, пройденный нами путь и ясна стала цель. Вот почему я так уверенно сегодня выступал в Совете. Рабочий теперь двинулся и стал требовательнее и нетерпеливее. И вам, большевикам, теперь поворачиваться побыстрее надо. К вам будут его требования.

— Ты прав, что нам теперь поворачиваться надо... Нам теперь это легче. Только история-то, Кузьмич, не все еще сказала. Потребуется от рабочих выдержка, да еще железная. Ведь нам придется снимать класс буржуазии с господства. А ты знаешь, что это значит?

— Снять класс? Я думаю, его разгромить надо, раздавить, чтобы и духу его не осталось. А ты — снять.

— Нет, Кузьмич. Не только разгромить и подавить его надо, но главное — надо снять его с господства и стать на его место, взять в свои руки все капиталистическое хозяйство, управлять им и на ходу перестраивать его на социалистический лад. Вот что значит снять с господства класс капиталистов. Это значит, надо стать самому господствующим классом, взять на себя ответственность за жизнь народа, за судьбу государства.

Кузьмич глядел на меня, что называется, во все глаза. И когда я кончил говорить, он тяжело вздохнул.

— Опять, значит, нажимай. Опять подставляй плечи. И кровь и пот с меня. Опять рабочий класс. Опять, значит, я.

— Да, Кузьмич, опять ты, опять рабочий класс, и никто больше. Ты делаешь историю, а не история тебя.

— История... история... Лучше я не делал бы ее, а она за меня делала... Наговорил ты опять мне такое... что спина мокрая стала. Как будто я уже несу на ней весь этот груз... Но почему же все это должен делать только я? А миллионы крестьян? Что же они — любоваться будут, как я буду потеть под этим грузом?

— Ну зачем так... Они пойдут за тобой, куда ты их поведешь.

— Это значит еще груз...

— И это — груз... Пойми, что бы сделала наша партия, если бы не было рабочего класса, — ничего... И рабочий класс в нашей стране, без крестьянства — малая сила... Если крестьянство не пойдет за рабочим классом, оно пойдет за буржуазией... Тогда не мы, а буржуазия нас подавит.

— Вот куда оно метит. Значит, мужика надо брать на потяг и тянуть его за собой. Ну и натолкал ты мне опять забот в голову. Думал, перевалили гору, вышли на простор. И оказывается нет... Еще будет хребет, повыше.

Оба мы с Кузьмичом Почувствовали, что действительно подходим к новому перевалу, хотя пока еще в разговоре. Оба замолчали. Цигарка Кузьмича чуть светилась в темноте. И так покойно, покойно сверкали звезды. А на востоке чуть занималась заря.

Вся власть Советам!!!

Известие о низложении Временного правительства и о переходе власти в руки Советов было получено во Владивостоке 26 октября. Ночью был созван пленум Краевого Комитета большевиков.

Нейбут сделал краткий доклад о событиях в Петрограде и указал, что низложение Временного правительства и захват власти Советами означает начало новой эры — эры социалистической революции — и что наша задача — немедленно информировать рабочие и солдатские массы и поднять их на поддержку Петрограда.

Несмотря на позднее время, все члены Краевого Комитета большевиков разъехались по частям гарнизона. В городе находились 1-й, 2-й, 3-й, 4-й крепостные полки, ополченские дружины и матросские отряды.

Солдаты не спали. Когда мы пришли, они ждали нас с винтовками в руках. Они с напряженным вниманием слушали сообщение докладчиков о событиях в Петрограде и о переходе власти к Советам. Все полки приняли решение: «Мы, солдаты Владивостокского гарнизона, шлем горячий привет петроградскому революционному пролетариату; если будет нужна поддержка, то полки по первому вызову выступят с оружием в руках»[1].

В ополченской дружине с докладом выступил Кушнарев. К концу доклада в казарму, запыхавшись, вбежали меньшевик Агарев и эсер Выхристов.

—... Товарищи, держите винтовки в руках крепче, а то, не ровен час, они могут оказаться у врагов, — предостерегающе закончил свой доклад Кушнарев.

— Не бойся. С винтовками спим! — ответили солдаты.

После Кушнарева слово взял Выхристов. Он заявил, что выступление в Петрограде — новая авантюра большевиков, что из нее ничего не выйдет.

— Подумайте, — говорил он, — против кого большевики призывают вас выступать — против правительства революционной демократии.

— Довольно! Подумали уже! — кричали солдаты.

— Товарищи, дайте говорить... послушайте!

— Наслушались! Довольно! Послушайте теперь нас! — пропищал тоненьким голоском бородатый ополченец, пробираясь к столу. — Нас послушайте теперь!

Выхристов с досадой махнул рукой и, сходя с трибуны, выругался:

— Вот черти, как дерево, никакими словами не пробьешь.

— Не пробьешь, право слово, не пробьешь! — радостно подтвердили ополченцы. — Мы теперь не те, мы другие.

Бородатый, неуверенно балансируя руками, взгромоздился на стол и молча смотрел на солдат. Он, как видно, оробел, снял шапку, силился что-то сказать, но ничего не выходило.

— Забыл, мать-те богородица, а?

Казарма огласилась дружным хохотом.

— Натужься, Егор, натужься... непременно выйдет, — подбадривали солдаты.

— Домой бы теперь, а, — начал ополченец, — хозяйство-то что, на одних бабах лежит, а что она, баба-то, может? Мужиков-то в деревне на десять баб один, да и то калека, разве гоже так?

— Правильно, Егор, негоже!

— Негоже и есть, я и говорю. Войну надо порешить. За Советскую власть надо подаваться, за большевиков, ни за кого больше!

— Правильно! Ни за кого больше! — дружно поддержали Егора солдаты.

Один за другим выступали ополченцы, призывая к поддержке восставшего Петрограда.

Митинг кончился, но солдаты еще долго не расходились. Они разбились на группы, оживленно беседовали и спорили. Эсеры и меньшевики незаметно исчезли.

Мы с Кушнаревым вышли из казармы, когда утренняя заря окрасила вершины сопок и с шумом просыпалась портовая жизнь. Гудели заводские гудки. Мы пошли во Временные мастерские. Там уже шел митинг. Молодые большевики — Гуляев, Шуликов, Стродт, Захаров уже информировали рабочих, но рабочие потребовали, чтобы обо всем более подробно рассказал Кушнарев.

Слушали Кушнарева сосредоточенно и, когда он кончил, озабоченно спрашивали: как велики силы контрреволюции, помогают ли солдаты, где Ленин, кто руководит восстанием?

Рабочие подходили к резолюции по-хозяйски, старались установить для себя полную ясность во всех ее конкретных проявлениях.

Трудно было отвечать на все эти вопросы, так как мы сами не имели еще точных данных о том, как развертываются великие события в Петрограде. Приходилось, однако, отвечать.

Кушнарев уверенно говорил:

— Силы контрреволюции в столице весьма крупные, но вооруженные рабочие дружно поддерживаются матросами и солдатами. Восстанием руководит Центральный Комитет большевиков во главе с Лениным.

На вопрос, как держатся солдаты Владивостока, Кушнарев ответил, что Комитет большевиков в течение ночи провел во всех частях митинги, и что все полки высказались за поддержку петроградского пролетариата и за передачу власти Советам.

Рабочие приняли резолюцию и приветствие I съезду Советов и петроградскому пролетариату. После митинга записывались в отряды Красной гвардии.

Рабочие порта и всех других предприятий Владивостока также вынесли резолюцию о поддержке петроградского пролетариата и об организации вооруженных отрядов.

Вечером улицы города шумели летучими митингами. Массы рабочих, матросов, солдат, интеллигенции, обывателей заполняли улицы, двигались от одного митинга к другому.

На митингах и просто в толпе вспыхивали горячие споры. Спорили со злобой, с непримиримой ненавистью к противникам. Нейтральных не было. Малоразговорчивый грузчик говорил с натугой:

— Салазки теперь вашим временным министрам загибают... Удрал Керенский-то ваш: в юбке!

— Как бы вам не загнули, — огрызается юркий интеллигент.

— Пороху у вас не хватит, — весело отвечал матрос. — Набьем обручи, не пикнете!

Владивостокский Совет и «Красное знамя» получили в этот день массу резолюций от воинских частей, от рабочих организаций, от служащих, от чиновников. На клочках бумаги были записаны желания и воля сотен и тысяч людей. Резолюции рабочих и солдат заканчивались лозунгом: «Вся власть Советам!»

Резолюции чиновников и части служащих говорили другое:

«Мы никогда не признаем законной властью лиц, поднявших руку на Временное правительство накануне прихода хозяина земли русской — Учредительного собрания»[2].

Но таких было мало. Рабочие Временных мастерских, рабочие всех заводов и фабрик Владивостока, горняки Сучана требовали в своих резолюциях перехода власти к Советам и вооружения рабочих.

В исторические октябрьские дни во Владивостокском объединенном Исполнительном Комитете шла ожесточенная борьба.

— Совет берет власть, — коротко заявили большевики.

— Вам терять нечего! — кричали эсеры. — Вы разжигаете низменные инстинкты темных невежественных масс! Гражданской войной хотите сорвать Учредительное собрание!

— Мы знаем, сроки вашего торжества коротки, — вторил эсерам меньшевик Агарев, — вы погибнете под тяжестью собственных авантюр, но вы одни будете виновны, там, — указал Агарев в сторону океана, — там некто третий решает судьбу нашей революции! Помните об этом!

— Эсеры и меньшевики были и остались дурачками, — отвечал спокойно Ковальчук. — Эсеры не могут понять разницу между взрывом брошенной бомбы и гражданской войной... «Невежественные», с вашей точки зрения, трудовые массы собираются сбрасывать со счетов жизни не Учредительное собрание, а класс капиталистов, которым вы продали свой подлый язык! Вы еще вчера прикрывались рабочим классом, как знаменем, а сегодня сводите его на степень «темных сил»! «Некто третий» — это тот, на кого вы, меньшевики, и ваши хозяева возлагаете надежды. Этот «некто третий» нетерпеливо ждал вашего предательского сигнала, и вы сегодня этот сигнал ему подали.

— Это язык гражданской войны! Вы сжигаете за собой корабли!

— Да, сжигаем! — подал реплику Суханов. — Мы, большевики, открыли новую страницу истории. Мы требуем от Исполкома взятия всей полноты власти.

— Пока мы здесь в большинстве, этому не бывать! Мы будем бороться, пока штыки ваших красногвардейцев не принудят нас уйти.

— Штыков не потребуется, уйдете сами! — бросил эсерам Суханов.

В результате ожесточенной борьбы Исполнительный Комитет принял резолюцию, одобряющую действия петроградского пролетариата и высказывающуюся за создание центральной власти, опирающейся на Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов на Дальнем Востоке.

27 ноября большевики провели вооруженную демонстрацию во Владивостоке под лозунгом поддержки Совета Народных Комиссаров и взятия всей полноты власти Владивостокским Советом.

28 ноября на пленуме Исполнительного Комитета меньшевики и эсеры выступили с предложением не обсуждать вопроса о признании Совета Народных Комиссаров, а принимать декреты Совета Народных Комиссаров и проводить их в жизнь постольку, поскольку они будут признаны целесообразными. Исполнительный Комитет с этим не согласился и объявил себя «представителем центральной Советской власти и высшим органом города, проводящим в жизнь волю Советского правительства, регулирующим и контролирующим все правительственные учреждения города»[3].

Эсеры и меньшевики потерпели полное поражение.

29 ноября состоялся пленум Совета. У Народного дома, где заседал Совет, собрались тысячи рабочих и солдат, ожидая решений Совета.

Нейбут, выступивший докладчиком, заявил:

— Мы считались с обстановкой, которая создавалась здесь, на Дальнем Востоке. Мы до сих пор стремились подойти к созданию Советской власти, избегая острых осложнений. Однако меньшевики и эсеры использовали эту сложную обстановку как орудие борьбы против пролетарской революции и против пролетарской власти! Они протягивают руку к международному империализму и угрожают нам его наступлением! Мы с этим сегодня кончаем. Совет должен объявить себя единственной властью в городе и в области! Совет должен избрать такой Исполнительный Комитет, который бы мог выполнить функции пролетарской власти и непоколебимо выполнять все решения и приказы Совета Народных Комиссаров.

Совет утвердил решение Исполнительного Комитета и перешел к выборам нового Исполнительного Комитета.

В Исполнительный Комитет были избраны: 24 большевика, 5 левых эсеров, 6 правых эсеров, 3 меньшевика и 2 беспартийных. Совет поручил Исполнительному Комитету организовать Военно-революционный комитет.

Революционное настроение масс было настолько решительным, что даже Краевой Комитет Советов, находившийся под влиянием меньшевиков-интернационалистов, заколебался. Он выступил с воззванием к Советам и к населению Дальнего Востока, в котором указывал, что «Краевой Комитет считает необходимым обратиться к Советам с предложением оказать поддержку всем мероприятиям власти, направленной к управлению революцией...»[4]

Эсеры и меньшевики Хабаровска вместе с комиссаром Временного правительства Русановым выпустили контрреволюционное воззвание, направленное против власти Советов. Это воззвание вызвало огромное возмущение трудящихся. Солдаты Хабаровского гарнизона приняли революцию, в которой требовали немедленной передачи всей власти Хабаровскому Совету и упразднения должности комиссара Временного правительства.

Хабаровский гарнизон совместно с рабочими арсенала и затона устроили под руководством большевиков вооруженную демонстрацию, требуя от Хабаровского Совета признания Совета Народных Комиссаров как единственно законной революционной власти. Под давлением этих выступлений Хабаровский Совет вынужден был принять решение о признании власти Совета Народных Комиссаров и назначении новых выборов в Совет.

В Благовещенске, при поддержке эсеров и меньшевиков, власть захватил атаман Амурского казачьего войска Гамов.

Гарнизонное собрание Благовещенска высказалось за немедленную передачу власти Совету, но Благовещенский Совет, находившийся под влиянием эсеров и меньшевиков, отказался взять власть в свои руки.

* * *

3 декабря 1917 года улицы Владивостока кишели народом. Шли выборы в Учредительное собрание. Листовки разных цветов и разных партий как мотыльки летали над улицами. Буржуазия, меньшевики и эсеры соединили свои усилия, чтобы не допустить победы большевиков на выборах во Владивостоке. На каждом перекрестке шли митинги.

Весь Владивосток жил в эти часы шумной и оживленной жизнью. Поздно вечером бюллетень известил, что список № 5 — большевистский — получил во Владивостоке 49 процентов всех голосов. Из Харбина пришло известие, что большевики получили 45 процентов, В Никольске-Уссурийском — 40 процентов. В Хабаровске большевики получили 45,4 процента, в Благовещенске — 18,9, в Николаевске-на-Амуре — 18,7 процента. В общем по всем городам наш список получил 36 процентов, 22 214 голосов из 61 705 участвовавших в голосовании.

Всего по краю участвовало в голосовании 212 000 человек, большевики получили свыше 50 000 голосов и должны были получить два места, но противники объединили свои хвосты(?) и провели шесть кандидатов. От нас в Учредительное собрание прошел только Нейбут.

Председателем Совета и Исполнительного Комитета был избран Константин Суханов. На меня были возложены обязанности заместителя председателя Совета по иностранным делам, а также организация Рабочего контроля. С отъездом Нейбута в столицу В. Г. Антонов остался его заместителем в Краевом Комитете.

25 декабря в Хабаровске должен был состояться третий Дальневосточний съезд Советов.

Комиссар Временного правительства Русанов и военный комиссар Ходаров решили, опираясь на благовещенскую реакцию, устроить переворот и не допускать созыва третьего съезда Совета Дальнего Востока. Они созвали на 24 декабря съезд представителей земств и городов края, а также представителей казачьих кругов. Когда этот съезд собрался, Русанов сложил перед ним свои полномочия комиссара Временного правительства и опубликовал обращение к населению Дальнего Востока, в котором заявил, что он передаст свои полномочия съезду земств и городских дум и предлагает всем правительственным учреждениям сноситься с председателем съезда земств и городов Дальнего Востока. Сам съезд принял решение: «Принять на себя всю полноту власти в крае и организовать временное бюро из шести лиц»[5].

Приехавшие в Хабаровск на съезд Советов делегаты, узнав о контрреволюционных действиях комиссара Временного правительства, не дожидаясь открытия съезда, выделили из своей среды «семерку», поручили ей выполнить функции краевой власти и ликвидировать образовавшуюся земскую власть. «Семерка» с помощью хабаровских солдат арестовала Русанова и председателя съезда Тимофеева. Земское бюро, напуганное таким поворотом дела, сбежало о Благовещенок. Контрреволюционная земская власть была уничтожена в корне в самом ее зародыше.

В этот же вечер открылся третий съезд Советов. На съезде присутствовало 84 делегата, из них 39 большевиков, 27 левых эсеров, 9 меньшевиков и 2 беспартийных.

Съезд выслушал доклад председателя Краевого Комитета второго дальневосточного съезда Советов — меньшевика-интернационалиста Бакулина и осудил политику Комитета в отношении Советской власти. Правое крыло Краевого Комитета, как выяснилось, втайне помогало организации контрреволюционного съезда земцев и подготавливало вместе с ними контрреволюционный переворот.

По предложению Владивостокской делегации съезд объявил о введении Советской власти на всем Дальнем Востоке. Через несколько дней, 2 января, съезд закончил свою работу.

Последним пунктом, где еще держалась эсеро-меньшевистская контрреволюция, где Советам не удалось взять власть в свои руки в течение всего января, был Благовещенск.

1 февраля Благовещенский Совет объявил себя полномочной властью в городе и в области. Атаман Гамов с частью своих сторонников сбежал на китайскую сторону Амура, где начал формировать свои силы для контрнаступления.

1 февраля Благовещенским Советом была раскрыта контрреволюционная организация «Союз борьбы с анархией», было арестовано 22 офицера, обнаружены склады винтовок, револьверов и патронов. Все оружие было передано армии.

За арестованных офицеров пытался заступиться японский консул, пославший петицию местным властям с требованием об освобождении задержанных, но ему было указано на неуместность его вмешательства. Тем дело и кончилось.

Октябрьская революция победила по всему Дальнему Востоку.

Октябрь в деревне

Октябрь в деревню принесли фронтовики. Они возвращались в деревню поодиночке, а иногда по двое-трое. Обросшие густыми бородами, в почерневших от окопной земли, истрепанных, опаленных шинелях, в шапках-треухах, грязных и пропитанных потом, в башмаках, часто стянутых проволокою, голодные и истощенные.

Но несли с собой винтовки, аккуратно завернутые в тряпки или в газетную бумагу. Солдатские сумки тяжело оттягивали плечи — вместо хлеба они были набиты патронами. У некоторых на поясе висели гранаты.

Солдаты шли с разных фронтов, они были подозрительны и недоверчивы даже друг к другу. Они знали, что армия не только разложилась и рассыпалась по домам, но и разделилась на враждебные друг другу группы.

Часто бывшие друзья из одного и того же села встречались смертельными врагами.

Вот почему, вернувшись домой, в деревню, они пристально вглядывались друг в друга. Прощупывали, осваивались, собирались вместе, длинными осенними ночами подолгу беседовали о насущном. Солдаты вели себя тихо, но они очень внимательно присматривались к жизни деревни. Казалось, они нисколько не удивлены, что жизнь деревни не изменилась, что здесь по-прежнему все застойно, неподвижно.

Но так только казалось.

В середняцких семьях молодые солдаты не ладили с отцами, братьями. Жизнь отцов казалась им бессмысленной, непонятной стала мужицкая жадность. Часто они совсем уходили из семьи в город.

Однажды село Зеньковку слух облетел: из города комиссар советский приехал.

— Начальство послушаем, — сдержанно говорил Микола Маер, — нам хлеба не просить.

Микола Маер — крепкий мужик-середняк, имеет достаток и в хлебе не нуждается.

— Кто с достатком, тому не тужить, а вот нам думать надо, — осторожно возразил фронтовик Стогов.

Комиссар сидел у председателя волостного земства Потугина и настойчиво его пытал:

— Какие газеты к вам попадают?

— Раньше все земские присылали, ничего, народ спокойно относился...

— А теперь?

— Теперь вот новое... Солдаты с фронта новых газет привезли. С тех пор сладу нет. Декреты там насчет земли, голота и баламутится, бедность свою высказывает.

— Требуют они что?

— Кто их знает. Говорят, земля должна быть поровну, а толком никто не знает, голова кругом.

— А ну, созови мне эту голоту, я поговорю с ними.

— Опокою нет: даешь, говорят, землю и всё.

— Собирай, разберемся.

Солдаты узнали, что комиссар приехал. Послали к нему ходока Петра Стогова.

— Узнай, кто он, и скажи, фронтовики, мол, поговорить хотят.

— Ладно...

Стогов постучал в окно председателю.

— Кто там? — спросил Потугин.

— Отопри, Михайло Софроныч, к комиссару дело есть.

— Да спит он ужо...

— Ничего, пускай! — крикнул комиссар из горницы.

— Стогов, ты что ли? Ну, проходи. Поздно ходишь, — ворчал недовольно председатель. — Дня вам не хватает.

— Здравствуй. Комиссар из города? Дело есть.

— Да, комиссар. Ты выдь-ка, хозяин, мы поговорим тут. Ну, сказывай, какое дело?

— Ты вот скажи, зачем ты приехал-то сюда?

— А тебя кто послал ко мне?

Стогов нерешительно ответил:

— От солдат я, от фронтовиков. Поговорить послали.

— Ну что же, давай поговорим. Приехал посмотреть, как вы Советскую власть устанавливаете.

Стогов сразу просиял.

— Вот правильно, значит, комиссар! А мы-то ждем, ждем, нет никого.

— Чего же ждали?

— Мало нас. Мироеды крепко сидят. Собраться бы нам да поговорить.

— А я Потугину дал распоряжение, чтобы он завтра всю бедноту собрал. Вот вы постарайтесь, чтобы все были.

— Все будут! — Радостно уверил Стогов. — Соберем!

Когда наутро «комиссар пришел в волостное земство, народ там уже собрался.

Потугин стал за столом и снял шапку.

— Граждане, открываю собрание; комиссар насчет бедноты скажет.

— А тут небедноты много, — крикнули из толпы.

— Оставить только бедняков, остальных удалить, — резко приказал комиссар Потугину.

Потугин неуверенно махнул шапкой:

— А ну, граждане, которые не из бедноты, прошу удалиться.

Богатеи и середняки потянулись к выходу.

— Ишь, строгай... и послушать нельзя, — недовольно ворчал Микола Маер.

— Все, что ли, вышли? — спросил комиссар.

— Все! — дружно зашумело собрание, — мы их всех знаем, только Потугин остался.

— А ну, товарищ Потугин, оставь-ка нас, я сам попредседательствую.

— Как же так? — развел руками Потугин. — Я же ведь председатель.

— Ничего, иди, иди. Управимся без тебя! — зашумело собрание.

— Катись, катись, Софроныч!

Софроныч, что-то бурча себе под нос, вышел.

— Вот это ловко вытряхнули мироедов.

— Нет, товарищи, — начал комиссар, — еще не вытряхнули, а вот сейчас поговорим, как их вытряхнуть. Давай-ка выберем председателя.

— Стогова давай, Стогова! — зашумели все дружно.

— Ну давай, товарищ Стогов, занимай место. Теперь я вам расскажу, зачем я приехал. Дел у нас с вами впереди много.

Долго говорил комиссар о войне, о борьбе большевиков за Советы, против войны, об Октябрьской революции, о тяжелом мире и о задачах, какие теперь стоят перед Советской властью и перед всем трудовым народом.

— Война теперь кончена, хотя это и куплено тяжелой ценой... Во всех городах Советская власть стоит крепко, отбирает у капиталистов их прибыли, а кое-где отбирает фабрики и заводы. Во многих волостях, в уездах нашей области беднота поборола кулаков и построила Советы. Теперь очередь за вами. Тянуть дальше нельзя, кулаков надо смять и построить Советскую власть. Вы должны это дело поднять!

— Товарищи, будем говорить? — спросил комиссар, закончив доклад.

— Чего говорить, делать надо, — зашумели ему в ответ.

— Ну что ж, делать, так делать, — проговорил комиссар. — Расскажи нам, товарищ Стогов, какие у вас силы здесь?

— Какие у нас силы — беднота вот вся здесь, семей восемьдесят будет. Всего у нас в селе 500 семей, кулаков из них будет семей шестьдесят, остальные все зажиточные — середняки. Вот и считай, середняков, стало быть, сколько, ребята, будет?

— Триста с лишним будет, — крикнул кто-то.

— Вот середняков триста с лишним, они и давят на сходках.

— Середняки все с кулаками, что ли?

— Нет, как будто не все. Микола Маер вот хороший мужик, мироедов на сходках костит. Не любят они его. Есть хороший народ. Не один Маер с богатеями нашими не в ладах.

— Давайте составим список середняков, которых к нам можно перетянуть, тогда будет видно, что делать.

Список составляли долго, много спорили, даже ссорились.

Получилось сто тридцать человек, которых можно привлечь к бедноте.

— А сколько нейтральных будет? — спросил комиссар.

Опять потели над списком, набрали около полутораста человек.

— Эти редко на сходках бывают, — сообщил Стогов, — а остальные тянутся за кулаками.

— Сколько же за кулаков будет?

— Подсчитать надо... За кулаками пойдут человек девяносто.

— Если нейтральные не придут, наших будет больше. Надо собрать по списку наших середняков вечером. Договоримся с ними.

Середняки по списку собрались аккуратно. Но беседа с ними тянулась медленно. Молча и внимательно выслушали доклад; осторожно задавали вопросы, но сами отвечали неохотно. Выявилась из них головка, которая держала себя откровеннее.

— А как насчет декрета, землю делить будут али нет?

— Будут, — ответил комиссар.

Мужики встрепенулись, но молчали. Микола Маер спросил:

— А где землю-то взять?

— У кулаков, у попов возьмем, у переселенческого фонда, — ответил опять комиссар.

Мужики по-прежнему молчали; кое-кто согласно кивнул головой.

— А у середняков, может, тоже отрезать будете?

— Нет, у середняков не будем отрезать.

— А насчет скота?

— И скота у середняков отбирать не будем.

Послышались облегченные вздохи.

— Надо из Знаменки мужиков пригласить, пусть завтра на Совете нашем нам расскажут, как они Советскую власть строят, — предложил Стогов.

— Правильно, — шумно поддержали Стогова мужики. — Надо, чтобы Петруха Еремин приехал, председатель ихний. Дельный мужик. Из Еловки тоже пригласить.

Решили пригласить из трех соседних волостей, где уже имелась Советская власть.

— Товарищи, еще один вопрос, — обратился к мужикам комиссар, — надо завтра на выборы Совета мобилизовать всех ваших женщин.

Мужики зашумели.

— Куда их от ребят-то, от скотины!

— Нет, товарищи, не сделайте ошибки. Кулаки как узнают, что завтра Совет выбирать будем, мобилизуют всех своих баб и выберут нам свой кулацкий Совет с помощью баб. Советская власть всем права дала.

— Ведь правда! — тряхнул головой Маер, — придется баб на выборы гнать, а то ведь беда!

— Ну что же, баба тоже человек, пусть и она выбирает, — раздались снисходительные голоса.

На следующий день народу к волости собралось до тысячи человек, как и предсказывал комиссар. Кулаки пришли семьями. В помещение не входили, расположились перед крыльцом волости.

Собрание открыл Потугин.

— Граждане, надо выбрать председателя собрания. Называйте!

— Потугина! Стогова!

— Двоих, значит. Кто за Потугина?

Кулаки дружно подняли руки, за ними подняла часть середняков и женщин. Подсчитали.

Двести семьдесят.

— За Стогова!

Стогов получил четыреста пятьдесят голосов. Остальные воздержались.

— Наша берет, — шепнул Стогов на ухо комиссару.

Стогов занял место председателя. Протокол писал волостной писарь Сычук.

Комиссар сделал доклад о текущем моменте и задачах Советской власти.

— Везде уже Советская власть введена, только в богатых селах еще живут земские управы. Пора и нам выбрать Совет.

Кулаки понимали, что Совет будет и у них, и давно к этому готовились. Они надеялись, что и в Совете они будут руководить. Поэтому особо и не возражали.

— Мы что же, мы не против Советской власти. Трудились на пользу земства, потрудимся и на пользу Советской власти, — примирительно выступали кулаки. Они также выставили свой список, даже предложили объединить списки и голосовать единогласно, но беднота запротестовала.

— Неча объединять, опять на шею сядете. Голосуйтесь отдельно.

— Можем и отдельно, не возражаем.

Жены бедняков потребовали, чтобы им дали три места в Совете.

— На выборы позвали, а места в Совете не даете, голосовать не будем.

— Ать ты, засуетился Маер, — не предусмотрели; может, на другой раз, бабы, а?

— Неча на другой раз, давай теперь, а то с собрания уйдем.

— Дать надо женщинам место в Совете, — поддержал комиссар.

— Да ведь список-то полон, лишек, пожалуй, будет?

— Ничего, — подтвердил комиссар, — включить надо женщин.

— Называйте, бабы, кого? — предложил председатель.

— Настю Новоселову, вдову солдата Егора.

— Есть. Еще?

— Екатерину Егоровну — учительшу!

— Есть. Еще кого?

— Пелагею Маерину!

— Как Пелагею! Постойте! — заволновался Маер. — Коров-то я што ли буду доить?

— Подоишь! Пиши Пелагею, — настаивали дружно бабы.

— Тьфу, оголтелые...

— Ничего, товарищ Маер, хорошая, значит, у тебя баба, раз в Совет выдвигают.

— Да я что же, вот с хозяйством забота...

Включили в список и Пелагею.

Кулаки подсмеивались:

— Ишь бабы в ход пошли, на помощь Советской власти вербуют.

— Приступим, граждане, к голосованию.

— Кто за первый список, что от бедноты с середняками, поднимите руки.

Поднялся лес рук.

— Микола, считай, сколько будет.

Микола залез на скамью и начал считать — четыреста восемьдесят.

— Теперь кто за второй список!

— Тоже мне считать? — спросил Маер.

— Мы сами посчитаем, — заявил Потугин и тоже залез на скамью рядом с Маером.

— Считайте оба, правильнее будет.

— Триста двадцать, — объявил Маер.

— Стой! Прошибка, — заявил Потугин, — пересчитать надо. Вы, бабы, не опускайте рук-то!

Пересчитали снова. Маер молчал, ждал, сколько скажет Потугин.

— Ну, сколько там? — спросил председатель.

— Не хватает што-то, — неуверенно ответил Потугин, — не все пришли, должно... Подождать бы голосовать-то?

— Говори, сколько? — потребовал председатель.

— Триста шестьдесят у меня.

— Чудишь, Потугин, триста двадцать, — уличил его Маер.

— Значит, принят список бедноты, — объявил Стогов.

— За Советскую власть — уррра! — зашумели фронтовики.

— Урра! — зашумело дружно собрание.

Кулаки растерянно поползли по домам.

— Вот те голота!.. Оседлают теперь. Держись, подстригут под гребешок!

— Эх, коноводы, тоже, — упрекали кулаки своих вождей, — проспали.

— Проспали и есть, мать-те в пятку-то, подстригут, подстригут теперь, — волновался Потугин. — Поберечься теперь надо.

В эту ночь кулаки не спали, скот и сундуки с ценным имуществом увозили в таежные заимки.

Первое заседание Зеньковского Совета происходило при многолюдном собрании зеньковцев. В президиуме сидели Стогов, Маер, Бахилов-кузнец, комиссар, Настя Новоселова и учительница.

Комиссар рассказал, какие практические задачи стоят перед Советом и с чего надо начинать.

После комиссара выступил с докладом председатель Знаменского Совета Петруха Еремин.

— Поздравляю вас, дорогие граждане, с Советской властью, которую вы сегодня учредили. А теперь хочу вам рассказать, как мы у себя Советскую власть установили и как она у нас действует. Вернулось поначалу нас с фронта пять человек, ну, думаем, власть надо Советскою установить, а в волости, как и у вас, земская управа сидела. Дорофей Клягин, что всю бедноту в руках держал, председателем был. Сунулись мы к нему, так, мол, и так, Дорофей Ефимович, пора Советскую власть устанавливать, а он нам отвечает: «Чем наша земская народная власть плоха? Али анархию нам в общество ввести хотите? Обойдемся без Советской власти». — «Не хошь волей — неволей введем», — ответили мы ему. «Попробуйте, говорит, я не препятствую».

Ну, думаем, подымем народ. Назначили митинг в воскресенье после обедни. Ждем. Пришло человек десять, а больше и нет никого. Что за притча, почему народ не идет? А Николай Свинягин, кузнец наш, и говорит: «Не соберутся, потому что председатель строго приказал на митинг не ходить. Боятся его».

Ну, думаем, переборем. В эту же ночь двух наших фронтовиков так избили, что еле домой доползли. Вечером в окно кирпичом чуть голову мне не разбили. Туго нам стало, без винтовок на улицу выходить перестали. Группа молодежи, ребята наши, борьбу с самогоном объявили. Забрались к самогонщику Каулю, аппарат разбили. Кауль — жалобу председателю волостной земской управы. Вызвали ребят в волость. Испугались, разбежались ребята, а Ванюшка вдовы Пермяковой пошел. Накричал председатель, на мальчишку, собрались в волости все его собутыльники. Самогонщик тут же начал бить мальца за то, что аппарат самогонный испортили. Избили мальца, потом привязали аппарат Ванюшке на спину и повели по деревне. Мать прибежала к нам в слезах: убьют Ванюшку, помогите. Ну, думаю, все равно. Скликал товарищей, схватили винтовки, выстроились против толпы, навели на них ружья: «Ослобоняй Ваньку, а то залпами крыть будем». Отрезвели, рассыпались как горох. Избитого Ванюшку на руках домой принесли.

Вот какой, товарищи, порядок у нас был. Решили написать письмо во Владивосток, в Совет. Описали наше положение и просили прислать человека на помощь нам Советскую власть установить. Приехал товарищ Морозов, вот что у вас теперь в президиуме сидит. Скрутили мы наших кулаков с его помощью, установили Советскую власть. Дыху теперь кулакам не даем.

Взялись мы перво-наперво за наибольших кулаков наших, стодесятинников. Составили из фронтовиков земельный комитет, который и начал их трясти. Перво-наперво у Дорофея Клягина 500 десятин отобрали, 28 лошадей. Оставили ему 25 десятин да 3 лошади. У других по 80 десятин отрезали, по две лошади оставили, землей бедноту наделили, земельный фонд составили. Лошадей дали солдаткам, вдовам.

Озверели на нас кулаки. Николая Барыкина — председателя земельного комитета из берданы вечером в окно застрелили. Дознались — кулаки Прокудин да Чуснин. Помяли их малость да в город в тюрьму отвезли. Вчерась опять двух членов комитета из берданок ранили, в больнице лежат теперь.

— Пымали кого?

— Нет, сразу не поймали, дознаемся... Мельницу у Кокина, у кулака, конфисковали, так он у казначея нашего Михаилы Рябого амбар сжег. Ригу еще хотел поджечь, да поймали, не успел. Рассвирепел. Всех, говорит, попалю!

Озлились наши, давай, говорят, сами накажем, а то в город их не навозишься. Попало нам за это дело, чуть под суд не угодили. Самосуд, говорят, это. Строго наказали не делать такого.

Попов попотрошили малость. Пришел к нам староста церковный с жалобой на попа. Суммы, говорит, церковные у меня на руках, а поп требует, чтобы я ему их сдал. Зачем, спрашиваю, деньги, батя? Треухову, говорит, прапорщик инвалидный у нас есть, отдать надо, на белую гвардию. Что это, думаю, за белая гвардия, жулики, может, там какие, пришел вот у вас спросить, как быть? А сколько, спрашиваю, денег-то? Почитай, две тысячи скопилось.

Ну и помирились. Деньги забрали в пользу Советской власти, а попа и прапорщика в город увезли, в тюрьму сдали.

Вот, товарищи, мой вам доклад, как мы боролись и строили Советскую власть. Скрутили мы кулаков — кусаются. Винтовки из рук не выпускаем. Видите: я к вам с винтовкой приехал. Такое, товарищи, положение, настороже быть надо, — закончил докладчик, — желаю вашему Совету успеха и дружной работы.

Выслушали доклады председателей молча и с вниманием. От этих эпически спокойно изложенных докладов становилось не по себе.

— Ну и жисть, — проговорил со вздохом старик Марзулка, — ведь какие люди — звери, а не люди.

— Как не быть им зверями, шутка ли, богатства лишиться, проговорил старик Лелин.

— А ты их, дедко, жалеешь? — ухмыльнулся фронтовик Телегин.

— Всех человеков жалко, бога теряют.

— Ишь ты, жалостливый какой, мало тебя Самохватовы трясли? — перебила Настя Новоселова. — Да что это разговорами занялись, дела-то решать надо.

В волостной комитет Совета избрали: Стогова, Миколу Маера, Настю Новоселову, Пелагею Маершу, кузнеца Кралыгу, фронтовика Телегина и середняка Ярыгина Семена.

В земельный комитет избрали фронтовика Жагулина, инвалида Кулигу, Пронина Якова, самохватовского работника и учительницу Екатерину Егоровну.

— Ну вот, товарищи, — обратился Стогов к Совету, — власть исполнительная теперь выбрана. Теперь мы должны власть нашу укрепить, подрезать под корень наших мироедов. А что нам докладчики, соседи наши, рассказали, принять надо во внимание. Первое заседание Совета нашего считаю закрытым.

Расходились с Совета крестьяне взволнованные.

— А учительша наша какая, в земельный комитет пошла, не боится.

— Да-да, умная женщина, что говорить..

— Прогонит теперь Самохватов Якова-то.

— А что мне, — ответил Яков, — век на него, черта, молоть, что ли? Сам теперь уйду, землю буду у общества просить, с Настей жениться сговорились.

— Ах ты, мать-те в пятку, видел ты их, а? — ввязался опять Маер. — Это как же? Земельный комитет на Советской власти женится? Говорили, не надо баб выбирать.

— Ты, Маер, не шеперься и насчет женщин полегче. Вместях работать-то будем, — серьезно заметил Маеру Стогов.

— То-то и есть, что вместях... — пробурчал про себя Маер.

Кулаки зажили беспокойной жизнью. Советская власть пока еще их не тревожила, но они знали о всех ее приготовлениях. Самохватов всем растерянно жаловался:

— Ведь подумать только, Яшка-то? Ведь был скотина бессловесная, что, бывало, на него не навалишь, слова не скажет — везет; сам, бывало, я диву давался, как он терпит. Возьми вот, в земельные члены поступил. Разговаривать научился!

— Сдерет теперь он с нас шкуру. Вот теперь ты, Егор, терпеть будешь, — иронизировал над Самохватовым Потугин.

Самохватов только отдувался.

— Поговорить с нашими теперь надо, чтобы шибко не пугались, поры чтоб ждали.

— Да мы что, как ты, так и мы! Ты ведь наш голова.

— Ладно, подбодряй там, а я ужо покумекаю.

Две недели не тревожили кулаков, они даже привыкать к Советской власти стали. Вдруг неожиданно, ночью, их позвали в Совет. Земельный комитет составил без всякого шума учетную опись земли всех кулаков. Точно определил, у кото сколько отрезать, сколько у кого рабочего скота, инвентаря. Кулаки явились встревоженные. Явились в Совет и все фронтовики, у каждого была винтовка.

— Это что же, на войну собрались, служивые? — выдавливая улыбку, опросил Потугин.

— Кто знает, — загадочно отвечали фронтовики.

— Вот, граждане, — начал Стогов — позвали мы вас, чтобы объявить вам решение земельного комитета и Совета о том, что у стодесятинников и кто побогаче отобрать часть земли; оставить им сколько полагается для личного труда. А также об отобрании части живого и мертвого инвентаря.

— Катарина Егоровна, зачитайте, сколько у кого отобрать.

Учительница взяла длинный список и начала читать:

— У Самохватова Егора Евстафьевича 733 десятины; оставить ему на две души 20 десятин. Отобрать 13 рабочих лошадей, оставить ему двух да одного жеребенка.

— Которого? — задыхаясь, спросил Самохватов.

— От Буренухи, — ответил Яков.

— А от Машки и Игрюнихи забрали? — заревел он на Якова. — Это ты, ты, голоштанник проклятый? Паскуда ты!

— Гражданин Самохватов, не оскорблять Советской власти! — резко оборвал его Стогов. — Говори, да не заговаривайся.

Самохватов обмяк и замолчал.

— Мертвого инвентаря 18 телег, 8 плугов, конную молотилку, все сеялки, грабли и одну веялку... — продолжала учительница.

— У Елагина Трофима 200 десятин земли, оставить на семь душ 35 десятин. Взять рабочего окота семь лошадей...

— У Потугина 180 десятин, оставить на четыре души.

Так были перечислены все шестьдесят кулаков. Кулацкие фронтовики сидели хмурые и ни слова не говорили, не поддерживали, когда те пытались протестовать.

— Ну, теперь, граждане, — обратился к кулакам Стогов, — подпишитесь, что вы согласны с решением Советской власти и никаких препятствий к проведению в жизнь этого решения иметь не будете.

Стогов положил приготовленную подписку на стол.

— Это как же, чтобы собственный разор, да самим же и подписать? Не подпишем, — решительно заявил Потугин.

— Не желаешь? А вы, Иван и Николай Потугины, подпишете?

— Как брат, так и мы — ответили фронтовики Потугины.

— А ну, товарищи, отведите их в холодную, и пусть там приготовят четыре пары лошадей.

Три фронтовика подошли к Потугиным.

— А ну, кругом, марш!

Старик Потугин, дрожал и, растерянно оглядываясь, спрашивал:

— Как же это, граждане... под вооруженной силой?

— Идем.

Подталкивая арестованных фронтовики вывели их из Совета.

— Самохватов, подпишись.

— Я... Да как же это, да силой-то рази можно? — Самохватов взял дрожащей рукой перо и, брызгая чернилами, подписал.

Остальные тоже подходили к столу и подписывали. Когда подписали все, Стогов объявил кулакам:

— С завтрашнего дня начнется обмер земли, а скот и инвентарь свозить в Совет. А теперь идите по домам.

Кулаки расходились по домам молчаливые, подавленные. Несмотря на сговор и подготовку, они оказались застигнутыми врасплох.

Арестованный волостным Советом коновод Потугин был освобожден и вернулся в Зеньковку. Вскоре после его приезда сгорела школа, а вместе с ней сгорели учительница и старик-сторож. Видимо, они были предварительно, связаны. Заместитель председателя волостного Совета Маер, крестьянин-середняк, испугался — «попалят все хозяйство», отказался быть заместителем и вышел из состава комитета. Жена его Пелагея осталась в комитете. Маер стал ее бить, она ушла от него совсем. А через два дня нашли ее на огороде мертвой. Голова ее была загнута назад и привязана ее же волосами к ногам, а шея перетянута шпагатом.

Сначала думали, что это сделал сам Маер, но Яков, бывший батрак, докопался, что это сделано фронтовиками-кулаками Дорониным и Самохватовым.

Характерно, что первые удары кулаки направили на женщин. Объясняется это тем, что женщины взяли в свои руки борьбу с самогоном и у ряда кулаков обнаружили винокурни.

Через неделю после этих событий исчез Яков, бывший батрак Самохватова. Следов Якова не нашли. Дело принимало серьезный оборот.

Решили кулацких вожаков арестовать. Арестовали Потугина, Самохватова, прапорщика Дудана, сына кулака. Ночью кулаки, вооруженные винтовками, напали на Совет, разоружили, а потом убили дежуривших там фронтовиков Зубина, Якимова и Славина, освободили арестованных, подожгли волость, хотели убить Стогова, но он не растерялся и открыл по кулакам стрельбу, убил одного из братьев Потугиных и кулака Гришина. На стрельбу прибежали с винтовками остальные фронтовики. Были убиты еще два кулака. Остальные с освобожденным Потугиным и Самохватовым ушли в тайгу. Были сведения, что восемнадцать кулаков, вооруженные винтовками, скрылись на дальней таежной заимке Потугиных. При мне из фронтовиков организовался отряд в сорок человек и пошел на их ликвидацию.

Все яростнее становились нападки врага, все ожесточеннее шла борьба между двумя лагерями, между старым и новым. Людей, не втянутых в нее, становилось все меньше. Деревня начинала активно бороться за Советскую власть.

Рабочий контроль

Владивостокский Совет взял власть в свои руки. Исполнительный Комитет перешел к большевикам. Председателем Исполнительного Комитета был избран большевик Константин Суханов, заместителями я и Ефим Ковальчук. Большевики от критики, от пламенных дискуссий перешли к практической работе — к строительству новой жизни, к строительству социализма.

Звать рабочих и солдат на пролетарскую революцию, разъяснять рабочим и солдатам, что такое социалистическая революция, было сложно и трудно, но нам, большевикам, привычно, и мы справлялись с этим делом неплохо. Но строить социализм, повернуть капиталистическое хозяйство на социалистические рельсы, дело было совсем другое: революция, как гигантская мешалка, перемешала все экономические и политические отношения.

Ленин требовал от коммунистов и от рабочих осуществления немедленного рабочего контроля на заводах и фабриках, установления контроля над банками, создания хлебных запасов, контроля над продовольственными запасами, чтобы при переходе власти к рабочему классу заводы и фабрики, городская промышленная и торговая жизнь не только не остановились, а развивались, чтобы рабочие не остались без работы, чтобы население обеспечить питанием. Все это мы должны были наладить. А опыта у нас не было, социализм никто еще на земле не строил.

Постановлением Краевого Комитета партии и Владивостокского Совета в декабре 1917 года на меня была возложена организация рабочего контроля над производством и распределением. В Совете для контроля отвели особую комнату. Сижу я в этой комнате и думаю: «С чего же начать? Дошагал ты, Петро, до социализма, шагай теперь в социализм».

Долго думал я, с чего начать. Организовать ли рабочий контроль снизу, или начинать его с Совета? Охватить им все существующие предприятия или вводить его постепенно? И как вводить? Множество вопросов возникло в моей голове, и все они требовали ответа.

Коммунистов, знающих экономику, организацию промышленности, у нас почти не было. Экономисты, инженеры, финансисты и даже многие мастера находились в стане капиталистов, были против нас. Специалистов-коммунистов можно было пересчитать по пальцам: бухгалтер Громаздский, главный бухгалтер Григорьев, банковские работники небольшого масштаба Тимофеев и Степанов-Бродский. Вот и все наши специалисты. Решил посоветоваться с Григорьевым.

— Работка нам предстоит большая, — говорю ему.

— Что ж, я рад, от работы не отказываюсь. Ревизия, что ли?

— Нет, немного сложнее. Социализм надо начинать строить.

Полагая, что я шучу, Григорьев, улыбаясь, ответил:

— Не приходилось, товарищ Никифоров, мне этим заниматься.

— Теперь нам придется этим заниматься, и очень крепко.

— Вы всерьез?

— Рабочий контроль на предприятиях учреждаем, вы ведь хорошо знакомы с контролем во Временных мастерских и на Сучанских копях?

— Знаком. Сами знаете, сколько времени я с ним вожусь... Учитываю.

— Вот потому-то прежде всего вас и пригласили. Завтра по этому вопросу соберется небольшое совещание. Прошу вас подобрать имеющиеся материалы, которые можно было бы положить в основу плана нашей работы.

— Материала имеется много: положения, планы производства, отчеты. Попытаюсь набросать и план хотя бы в общих чертах.

На следующее утро собрались Ефим Ковальчук — председатель Центрального Бюро профессиональных союзов, старый коммунист, Григорий Раев, Петр Кушнарев, Суханов, Степанов-Бродский, Громаздский, Тимофеев, бухгалтер Григорьев. Я доложил им о поставленной перед нами задаче и высказал свои соображения, с чего бы следовало начать нам работу. Григорьев подробно рассказал о рабочем контроле, созданном во Временных мастерских и на Сучанских копях. Долго спорили, какими путями идти, и наконец решили положить в основу опыт Сучана и Временных мастерских. Кушнареву, мне и нашим специалистам поручили разработать проект плана, а с Сучана пригласили Аллилуева с работниками аппарата.

Двое суток сидели мы над составлением плана рабочего контроля. Огромные трудности при этом возникали в связи с нашей неосведомленностью и почти полной неграмотностью в хозяйственных и экономических вопросах.

Первым делом мы решили охватить рабочим контролем только семь главных предприятий: Сучанские копи, Временные мастерские, Дальневосточный судоремонтный завод, порт, пароходство, мельничный комбинат и кожевенный завод Зильгальва. На этих предприятиях комиссии рабочего контроля должны были входить в курс управления производством и как можно глубже проникать в их экономику. Для общего руководства было решено создать Центральный Совет рабочего контроля из председателей рабочих комитетов и председателей комиссий рабочего контроля.

Когда мы закончили работу и покинули кабинет, до невозможности прокуренный, все с облегчением вздохнули.

— Какая это будет интересная работа, — мечтательно проговорил Григорьев. — Только, знаете, надо будет многое ломать... С директорами предприятий придется нам повозиться. Аппараты у них: инженеры, бухгалтеры, мастера... Ох и трудно будет ладить с ними... Крепко они связаны между собой.

Днем со всеми своими планами я пришел в Совет. Суханов меня встретил словами:

— Вот, получай. Приказ тебе от Совнаркома. — Он подал мне телеграмму.

«Совет Народных Комиссаров предлагает всем Советам Р. С. и Кр. депутатов озаботиться скорейшей посылкой своих комиссаров во все местные конторы и отделения Госбанка. Посланные комиссары имеют контрольные права. Им предлагается неукоснительно следить за деятельностью контор и отделений и беспрекословно исполнять распоряжения главного комиссара Государственного банка, сообщая ему о всех неправильностях и затруднениях комиссаров. Предписывается особенно внимательно следить за правильностью распределения имеющихся в кассах местных учреждений Государственного банка денежных знаков и не давать управляющим требовать подкреплений с большим запасом».

— Ну, как? — спросил Суханов.

— Это, знаете, новая задача... Придется все переделывать сначала.

Опять собрались. Два дня просидели над разработкой положения, наметили кандидатов в комиссары в банк, в казначейство, в сберкассы. Главным комиссаром в банк решили назначить Степанова-Бродского. Все это внесли на рассмотрение Исполнительного Комитета. Исполком утвердил их без изменений и отпустил на организацию Совета рабочего контроля 300 рублей. Это был первый бюджет нашего нового учреждения.

Созвали первое заседание Совета рабочего контроля. Еще раз мы просмотрели разработанное и утвержденное Исполнительным Комитетом положение. Представители предприятий внесли практические дополнения, положение было окончательно отредактировано и легло в основу деятельности Совета рабочего контроля.

Комиссии рабочего контроля приступили к работе. Началось осуществление диктатуры рабочего класса на практике.

Степанов-Бродский с мандатом Владивостокского Совета явился в Госбанк и издал приказ о вступлении в исполнение своих обязанностей. Охрана банка была усилена Красной гвардией.

Под влиянием меньшевиков и эсеров чиновники банка заявили протест против появления комиссара и потребовали его отзыва, угрожая в противном случае забастовкой.

Я обратился в Центральное Бюро профсоюзов с просьбой созвать собрание банковских служащих. На собрании я сделал подробный доклад о целях и задачах рабочего контроля, резко критически охарактеризовал позицию высших служащих банка. Низшие служащие выступали за рабочий контроль, средние колебались.

После обсуждения было принято решение, в котором говорилось, что «в случае попытки контрреволюционного чиновничества провести в жизнь политическую забастовку во всех правительственных учреждениях Владивостока, в забастовке участия не принимать. Назначение Советом комиссара в банк признать необходимым и нужным».

Благодаря энергичным мерам, принятым нами, поддержке низших и средних служащих банка забастовка была предотвращена. Атака контрреволюции была отбита. Комиссар приступил к работе.

Управляющие предприятиями, как и следовало ожидать, категорически отказались признавать комиссии рабочего контроля и не допустили их ни к договорам, ни к другим делам.

Что делать?

— Я вам говорил, что с директорами нам придется столкнуться, — напомнил мне бухгалтер Григорьев, — упрутся они. Только не надо волноваться, выждать надо. Когда они придут в банк с ассигновками, мы их тут и прижмем. Без санкций рабочего контроля ни копейки не дадим.

Эта мысль показалась гениальной. Мы воспрянули духом.

Звонок телефона. Голос Степанова-Бродского.

— Вкладчики осаждают. Требуют выдачи вкладов. Собралось человек триста. Как быть?

— Прекрати выдачу.

— Угрожают разнести.

— Посылай их ко мне. Без моего разрешения ни одного рубля не давай.

Через несколько минут приемная Совета наполнилась шумом. Разношерстная толпа волновалась, ругалась и жужжала, как встревоженный улей.

В кабинет набилось человек тридцать — сытых, полных злобы и страха, с горящими глазами, в распахнутых шубах и пальто, со сдвинутыми на затылок шляпами и котелками.

— По какому праву нам не выдают наших вкладов?.. Кто вы такие, чтобы захватывать наши кровные деньги?

— Снимите шляпы, — приказал я строго.

Головы мигом обнажились, но шум не прекратился.

— Что там шляпы? Деньги наши гибнут. Понимаете... наши деньги. Комиссар не отдает мои деньги! — наступал на меня какой-то толстяк.

— А вы не волнуйтесь, — попробовал я успокоить расходившегося вкладчика.

— Как нам не волноваться, — зашумели все. — Уберите вашего комиссара! Зачем нам ваш комиссар. Над нашими деньгами мы хозяева!

— Вот что, граждане. Я сегодня разберусь, почему вам комиссар деньги не выдает. А завтра к 10 часам приходите сюда.

— Что нам завтра! Мы хотим получить деньги сегодня!

— Если вы будете только шуметь, мы не разрешим вопросов ни сегодня, ни завтра.

Вкладчики, ругаясь и жестикулируя, вышли в приемную. Опять звонит Степанов-Бродский. Спрашивает, как решен вопрос с выдачей вкладов. Отвечаю ему:

— Никак еще не решен. Выпроводил всех. Будем решать вопрос вечером.

Мы остались с Григорьевым одни; бухгалтер угрюмо молчал.

Я сел в кресло и тоже молчал.

— Этак нас, Петр Михайлович, надолго не хватит, — заговорил Григорьев. — Вкладчики нас с потрохами проглотят... Надо какую-то норму им установить. Да и раньше так бывало: банки не раз сокращали норму выдачи по вкладам.

Опять обрадовал. Как ни просты были мысли бухгалтера, но они почему-то не рождались в моей председательской голове. Откуда я мог знать, что так и раньше было, что это практический повседневный закон экономики.

— С индивидуальными вкладчиками мы наладим. Сократим выдачу, пошумят и уйдут, — продолжал разъяснять Григорьев. Хуже с казенными предприятиями; все их ведомости и отчеты — темная вода, а пахнет сотнями тысяч. Тут уж нам придется ухо держать востро. С бухгалтерами придут, а это народ тертый...

Маленький, сухонький Григорьев, своими черными усами и черными глазами похожий на цыгана, говорил все это спокойно, точно на счетах считал.

Вечером устроили совещание с комиссаром банка. Установили выдавать вкладчикам от трехсот до тысячи рублей в месяц, в зависимости от суммы вклада. Комиссару предложили не оплачивать ассигновки государственных предприятий без визы комиссий рабочего контроля.

Перед уходом я дал распоряжение начальнику караула завтра поставить у дверей моего кабинета красногвардейца.

Когда на следующее утро я пришел в Совет, приемная кишела спекулянтами. У двери моей комнаты стоял бородатый Кузьмич. Опираясь на винтовку, он держал шумную ватагу на почтительном расстоянии от двери. Смеющимися глазами смотрел, как набросились на меня все эти мелкие акулы, шумя и размахивая руками.

— Сегодня у молота дежурит мой дружок, Егор, — сказал Кузьмич. — А я пришел посмотреть, как Советская власть тут орудует. Вот вижу, что наше дело охранять надо, эта банда штыка требует.

— Обойдемся без штыка, Кузьмич...

В течение двух часов разговаривал я с вкладчиками. Я каждому объяснял, что они будут получать от трехсот до тысячи рублей в месяц. Мелким домовладельцам терпеливо объяснял, почему мы вынуждены сократить выдачу вкладов, и обещал им в случае нужды помочь. Эти уходили успокоенные. От частных предприятий пришли управляющие, владельцы, бухгалтеры с толстыми папками документов и ведомостей. С этими разговоры были сложнее.

Разбирая требования стекольного завода Пьянкова на 74 000 рублей, наш бухгалтер потребовал справку, сколько завод брал из банка в предыдущие шесть месяцев. Пьянковский бухгалтер вынужден был сознаться, что в течение шести месяцев они взяли из банка 18 000 рублей.

— Почему же теперь вы требуете выдачи такой большой суммы?

— Распоряжение владельца завода, — ответил бухгалтер.

— На какие надобности?

— Расчеты с поставщиками.

— Но раньше вы не получали таких сумм?

— Не было надобности.

— Выдача предъявленной суммы не может быть разрешена.

Через два дня к нам явился сам Пьянков с делегацией рабочих.

— Вот я вместе с делегацией от рабочих завода. Вы отказались выдать деньги с моего текущего счета, мне рабочим платить нечем.

Я попросил рабочих на минутку выйти из кабинета. Наш бухгалтер заявил Пьянкову, что он может по-прежнему спокойно кредитоваться в частных банках, не затрагивая своего текущего счета в Госбанке. Пьянков горячился, угрожал остановить производство. Я решительно заявил ему, что денег от нас он не получит. Пьянков ушел. Попросил я в кабинет рабочих.

— Зачем вы пришли с хозяином?

— Товарищ Никифоров, он нам заработной платы не платит. Говорит, что Советская власть задерживает в банке его деньги. Вот мы и пришли.

— Значит, вы пришли защищать вашего хозяина от Советской власти? Кто у вас председатель комитета?

— Председатель я, — заявил рабочий средних лет.

— Вы член партии?

— Да. В этом году записался в партию. Рабочие все на заводе за Советскую власть. Но хозяин говорит, что вы не выдаете ему денег, а поэтому он задержал зарплату и предложил поехать с ним сюда.

— Ему столько денег для зарплаты не надо. Он никогда столько денег не брал.

Я усадил рабочих и терпеливо разъяснил им задачи рабочего контроля, а бухгалтер ознакомил их со всеми махинациями капиталистов, старающихся подорвать финансовое положение Советской власти.

— Где взять хозяину деньги, пусть у него об этом голова болит. Ваше дело требовать.

— А если он не будет платить?

— Берите завод в свои руки.

— А как же это сделать-то?

— А как сделали сучанцы на своих копях, слыхали?

— А как же, слыхали.

— Ну вот съездите и поучитесь у них.

— Ты не сердись на нас, товарищ Никифоров, мы это по неопытности за хозяином пришли. Теперь мы иначе будем с ним разговаривать. Только вы помогите нам, если чего сами не сможем.

— Поможем, — ответил я им, прощаясь.

Пришли возмущенные директор и главный бухгалтер судоремонтного завода: комиссар банка отказался оплатить ассигновки.

— Покажите ваши ассигновки, — попросил бухгалтер. — Ну, конечно, на ассигновках нет виз комиссии рабочего контроля. Без такой визы вам их не оплатят.

— При чем тут рабочий контроль? Мы ведь государственное учреждение, и у нас имеется государственный контролер.

— Знаете что, — сказал я директору, — вы получили решение Совета рабочего контроля, выполняйте его. Иначе мы выполним это без вас. Идите.

Директор посмотрел на меня, помял в руках свою шляпу и нерешительно двинулся к выходу. За ним вышел и его бухгалтер.

— Не привык директор к этому, — улыбаясь, проговорил Григорьев. — С ним раньше не говорили таким тоном.

— Привыкнет.

Так мы постепенно внедрили рабочий контроль на всех предприятиях государственного значения.

Мы не ощущали, ясно не сознавали всего исторического величия совершаемого. В нашем сознании отражалось только непосредственное, будничное, что мы делали: наступали на банки, на заводы, на копи, возились с организацией управления предприятиями, с финансированием, с заработной платой. Нас контратаковали, старались сорвать наше наступление, окружали враждебностью, саботажем, угрозами, пытались использовать нашу неопытность.

Нам было трудно, но мы побеждали.

Комиссии рабочего контроля на предприятиях государственного значения развернули свою работу и за пределами Владивостока. На целом ряде частных каменноугольных копей, на Тетюхинском комбинате, на винокуренном заводе. Необходимо было срочно создавать инспекторский аппарат. На этом настаивал и Григорьев.

Я вошел в Исполнительный Комитет с представлением, чтобы мне разрешили создать инспекторский аппарат и дали на это денег. Исполком предложил мне самому изыскать нужные суммы.

— Теперь ты хозяин всей экономики в области и сам изыскивай средства для своей работы, а из банка тебе мы денег не дадим, — заявили мне исполкомщики.

Подумали мы и решили ввести специальный налог на контролируемые предприятия: по одному рублю, в месяц за каждого рабочего и служащего, занятого на предприятии. Суммы должны были удерживаться банком при оплате ассигновок.

Получив средства, мы приступили к развертыванию аппарата Совета рабочего контроля, который бы мог уже взять на себя составление общего баланса подконтрольных предприятий. Для подготовки инспекторов были созданы специальные курсы.

Как мы ни оберегали наш банк, какие рогатки мы ни ставили для вкладчиков, наши денежные ресурсы все же угрожающе таяли. Нужно было что-то придумать.

Главными получателями денег из банка являлись бюджетные предприятия, и мы в целях экономии решили перевести их на хозяйственный расчет, сократив на первое время их бюджетную часть на 50 процентов. Это облегчало наше финансовое положение, но предприятия начали страховать себя и задерживать деньги в своих заводских кассах. Комиссии рабочего контроля часто вскрывали эту уловку предприятий. Мы нажима на них делать не стали, но объявили им, что по бюджету они будут получать не более 50 процентов, а на остальные 50 процентов им будет открыт кредит, который должен быть обеспечен ежемесячно восстанавливаемым текущим счетом. Это помогло. Деньги стали поступать в банк ка текущие счета предприятий. Положение начало выправляться.

Вместе с государственными предприятиями под контроль попала группа частных предприятий. От распространения рабочего контроля на все частные предприятия мы воздержались, решив в первую очередь взять под контроль частные банки.

Частные банки были связаны кредитными операциями с государственным банком, и мы, через комиссара Государственного банка, смогли легко проникнуть в их операции, не открывая им наших намерений. За это время мы успели подготовить группу банковских комиссаров и в середине февраля 1918 года смогли осуществить контроль над частными банками. В ночь на 18 февраля мы заняли частные банки Красной гвардией, а утром поставили туда наших комиссаров.

Это была подлинная атака на частнокапиталистическую цитадель. Мы взяли под контроль капиталистическое сердце — частные банки. Не удивительно, что установление контроля над частными банками взбудоражило весь капиталистический мир Дальнего Востока,

— Этот каторжник добирается до наших карманов! — деликатно комментировали капиталисты наши действия.

Никто из советских деятелей во Владивостоке не чувствовал так буржуазную злобу, как мы в рабочем контроле.

Рабочий контроль медленно, но неуклонно вгрызался в самые чувствительные места капиталистической системы и сжимал ее железными клещами пролетарской диктатуры.

Капиталисты видели, что надвигается их гибель, а сил отвести ее у них не было. Самые умные, самые матерые из них терялись. Они видели перед собой почти неграмотного в этой практике человека; видели таких же неграмотных людей в контрольных комиссиях, которые не всегда умело, но настойчиво наступали на них — вмешивались в управление производством, отстраняя управляющих и владельцев. Проклятия сыпались на нас со всех сторон. Капиталисты грозились повесить нас со всеми комиссиями рабочего контроля на столбах трамвайной линии, но осуществить угрозу они не могли.

После первых ударов с нашей стороны буржуазия растерялась, но скоро пришла в себя и ринулась в бой. Это была своеобразная гражданская война. Сначала пришли ко мне делегации высших служащих банков, требовавших отзыва комиссаров из банков. Были тут и мирные просьбы и воинственные угрозы. Затем пришли делегации от торговцев и промышленников. Не добившись успеха в переговорах, они решили дать бой.

Биржевой комитет Владивостока собрал директоров банков и других кредитных учреждений и предложил им приостановить работу. Было решено организовать стачку банковских служащих и бастовать до тех пор, пока из банков не будут отозваны комиссары.

Присутствующие на совещании представители японских банков заявили, что они поддержат стачку и окажут бастующим финансовую помощь. Договорились, что каждый банк внесет соответствующую сумму для создания стачечного фонда. Стачечный фонд был определен в 600 тысяч рублей золотом, что обеспечивало шестимесячную забастовку.

Неожиданно против этой затеи выступил директор Русско-азиатского банка.

— Я от участия в этом деле категорически отказываюсь, — заявил он. — Для меня ясно, что японцы с радостью поддержат нашу стачку. Сейчас они с дальневосточного рынка сбить нас не могут, потому что мы еще достаточно сильны. А вот если мы на шесть месяцев прекратим наши операции, они станут полными хозяевами всей торговли в крае. Ясно, что они будут поддерживать нашу стачку и дадут на нее денег. Нет, я от такой комбинации отказываюсь.

Это заявление представителя крупнейшего банка вызвало полное замешательство среди остальных банкиров. Они поняли, что японцы хотят их обмануть и решили от стачки отказаться.

Разногласия среди хищников пошли нам на пользу. Комиссары в частных банках остались. Банкиры уже более мирно выясняли со мной их дальнейшие перспективы. Я заявил, что затруднять их операции мы не будем, что будем запрещать лишь те операции, которые нарушают интересы государства. Находившееся в банках золото в слитках и в монете я предложил сдать в Государственный банк в качестве обеспечения кредита в Госбанке.

Зная мотивы, побудившие банкиров отказаться от забастовки, мы предложили им усилить борьбу против проникновения японцев на наш рынок и обещали им в этом наше содействие. Банкиры сразу оживились.

Ограничить бы валютные операции японцев и запретить скупку сырья у населения.

Я обещал. Наша беседа приняла спокойный и деловой характер. Я спросил банкиров, получают ли они подкрепления от своих центральных банков. Ответили, что нет. До войны они иногда подкреплялись из центров, но последнее время им приходится обходиться местными средствами.

— Теперь вот, в связи с вашими мерами, затруднения еще увеличатся: клиентура насторожилась и старается вытянуть из банка свои вклады, — сказал один из банкиров. — Если вы не намерены нанести нам какие-либо неожиданные удары, мы дело выправим, договоримся с вкладчиками...

Я постарался их успокоить и заявил, что мы на их фонды покушаться не будем. Разошлись мирно. На первом этапе мы победили.

Большую заботу вызвала охрана грузов во Владивостокском порту. Ответственность за охрану грузов лежала на так называемой «таможенной артели», главная контора которой находилась в Москве и была упразднена Советской властью. Во Владивостоке же «артель» продолжала существовать. Ее обязанностью было охранять ценные грузы и вести по ним операции. Опасаясь, что с грузовыми операциями не все благополучно, я предложил служащим порта и грузчикам создать комиссию рабочего контроля и взять операции с грузами под свое наблюдение. Совет рабочего контроля назначил в артель комиссара.

Все сведения и документы о грузах находились в руках артели, и никто, кроме нее, разобраться в грузах не имел возможности. Наши переговоры с артелью о том, чтобы она продолжала свои работы на прежних условиях, но под нашим контролем, ни к чему не привели. Военно-промышленный комитет, биржевой комитет и союзная миссия по контролю над иностранными грузами военного значения поддерживали артель.

Мы решили сломить упорство артели и приняли суровые меры. Руководителей артели арестовали. Остальным членам артели было предложено под угрозой конфискации их залогов и имущества приступить к работе в качестве служащих и ввести в курс всех дел комиссара и комиссию рабочего контроля. Вопрос был разрешен.

Но тут вмешались консулы. Мы получили от них угрожающую ноту, в которой говорилось: «Над действиями таможенных артелей, отвечающих за сохранность всех иностранных грузов, установлен столь недопустимый контроль, что артели, по их собственному заявлению, совершенно лишены возможности в дальнейшем выполнять свои обязательства за порученные им грузы.

Консулы протестуют против подобного вмешательства и заявляют, что они признают себя свободными в будущем, в зависимости от обстоятельств, принять те меры, которые они найдут необходимыми»[6].

На ноту мы не ответили и продолжали распространять рабочий контроль. Организовали контроль над упправлением порта, куда был поставлен комиссар и образована комиссия рабочего контроля. Но начальник порта и часть высших служащих скрыли кассу и главные книги порта. Тогда мы арестовали начальника порта и его помощников. Они струсили и согласились подчиниться нашему контролю. Помощников мы освободили, а управляющего оставили в тюрьме.

На частных предприятиях рабочие сами организовали комиссии рабочего контроля. Им оказывали жестокое сопротивление хозяева.

Владелец спичечной фабрики Меркулов отказался подчиниться рабочему контролю и передал фабрику в аренду японцам. Совет признал сделку незаконной. Фабрика была национализирована. Были также национализированы и подчинены Сучанским копям все частные каменноугольные копи.

Шла неуклонная «экспроприация экспроприаторов». Орудия производства переходили в руки пролетариата. Это было величайшее историческое событие даже при нашем небольшом масштабе.

Совет рабочего контроля поставил в Исполкоме вопрос о введении рабочего контроля над крупной торговлей. Этот вопрос вызвал споры в Исполнительном Комитете. Меньшевики и эсеры уже не издевались над нами, а с озлоблением требовали не допускать контроля в торговле. Но Исполком Совета все же решил установить контроль над крупной торговлей.

Купцы не думали, что мы его введем. Они были убеждены, что мы, из опасения оставить население без хлеба и товаров, не решимся на это. А, кроме того, «большевикам не до нас: им той каши хватит, которую они заварили с заводами и банками». Тем неожиданнее оказалось для них появление наших комиссаров в магазинах, конторах и на торговых базах. Управляющие и доверенные фирм растерялись. Комиссары, придя в торговые предприятия, потребовали ознакомить их с текущими балансами. Управляющие не знали, как им быть, и сочли наиболее целесообразным сбежать. Некоторые успели захватить ключи от несгораемых шкафов. Бухгалтеры не решались бросить службу и оставались на местах. Бегство управляющих не смутило комиссаров. Совет рабочего контроля уже накопил опыт, и комиссары пошли в торговлю с определенным планом. Мы решили никакого учета товаров не производить, ограничиться учетом торговых оборотов, не допускать спекулятивного повышения цен на товары и сокрытия товаров на складах. Комиссары должны были быть в курсе всех заказов и сделок с заграничными фирмами, но в самый порядок операций не вмешиваться.

Биржевой комитет и торговая палата на своем собрании решили оказать нам энергичное сопротивление. На следующий день, 2 марта, мне, как председателю Совета рабочего контроля, был предъявлен ультиматум. Биржевики потребовали отмены рабочего контроля, заявив, что они не признают власти Совета Народных Комиссаров и его права издавать законы, потребовали отмены всех налогов, введенных советскими органами, и освобождения арестованных представителей таможенной артели. В случае неисполнения их требований или в случае применения насилия над кем-либо из их представителей они грозились закрыть все торгово-промышленные предприятия.

Угроза буржуазии была серьезной и вполне реальной. Могли перестать торговать даже уличные разносчики, так как мелкая торговля полностью зависела от крупной и невольно должна была следовать за ней, хотя на мелкую торговлю рабочий контроль и не распространялся.

И биржевой комитет действительно объявил о закрытии всех торговых предприятий. Надо было принимать решительные меры, чтобы сорвать затею биржевиков.

Председатель Совета Суханов поставил этот вопрос на обсуждение Исполкома. Предварительно провели совещание со средними и низшими служащими трех основных торговых фирм города. На этом совещании большинство, главным образом низшие служащие, высказались за поддержку наших мероприятий.

Утром 5 марта состоялось заседание Исполнительного Комитета с представителями Совета рабочего контроля и торговых служащих.

Я коротко изложил причины введения рабочего контроля в торговле, подчеркнул стремление торговцев к спекулятивному повышению цен на товары, а также изложил задачи и план работы комиссий рабочего контроля в торговых заведениях.

После долгих прений Исполнительный Комитет большинством голосов принял мое предложение:

«Осуществлять проведение рабочего контроля, не останавливаясь ни перед какими препятствиями, и применять против неподчиняющихся рабочему контролю все практические меры, вплоть до ареста»[7].

Ночью за подписями Суханова и моей было вынесено постановление об аресте биржевиков, и в эту ночь были арестованы председатель биржевого комитета Циммерман, старшины биржевого комитета А. Свидерский, Э. Сенкевич, А. Рабинович.

Арест биржевиков как кипятком ошпарил все антисоветские силы. На защиту арестованных поднялись земство, городская управа, все буржуазные и мелкобуржуазные партии, требуя освобождения своих хозяев, а заодно и немедленного упразднения рабочего контроля.

Введение контроля в торговле и арест биржевиков получили широкий отклик. Рабочие решительно заявили, что они не отступят ни на шаг от контроля над капиталистами и не допустят его срыва.

Два смертельные врага стояли друг против друга. Со всей остротой стал вопрос: «Кто кого?». Напряжение с обеих сторон было настолько велико, что граничило с гражданской войной.

Все эти события внесли некоторый разлад в среду большевиков. При обсуждении вопроса об аресте биржевиков в Исполнительный Комитет поступило три резолюции:

Первая — моя: «Признавая арест членов биржевого комитета правильным, Исполком постановляет: содержать арестованных под стражей».

Вторая резолюция — левых эсеров и части большевиков: «Признавая возможным во время революции арест политических противников, Исполнительный Комитет признает данный арест нецелесообразным и постановляет арестованных из-под стражи освободить».

Третья — меньшевиков и эсеров: «Признавая этот арест незаконным и нецелесообразным, исполком постановляет немедленно освободить арестованных из-под стражи».

Моя резолюция собрала 13 голосов, вторая — 10, третья — 9.

Ввиду того что ни одна резолюция не собрала большинства, переголосовали. Меньшевики и эсеры снял и свою резолюцию и отдали свои голоса за вторую. Моя резолюция получила 15 голосов, а вторая 17 голосов[8].

Поражение, понесенное нами в Исполнительном Комитете, ставило под угрозу всю политику рабочего контроля. Придя домой с этого заседания, я стал искать выхода и решил пойти на открытый конфликт с большинством Исполнительного Комитета, перенести вопрос на пленум Совета. Я написал следующее заявление:

«В настоящий момент напряжение классовой борьбы в России достигло высшей точки. Рабочий класс делает последние усилия, чтобы отстоять завоевания Октябрьской революции... За сопротивление контролю и за призывы не подчиняться постановлению Советской власти был арестован президиум местного биржевого комитета... Считая, что большинство Исполнительного Комитета уклонялось от позиции, занятой партией и всем пролетариатом России, мы не считаем для себя возможным оставаться в Исполнительном Комитете и слагаем с себя полномочия»[9].

Заявление это я той же ночью направил председателю Совета Суханову. Он тут же мне позвонил, что присоединяется к моему заявлению, и оно было опубликовано за нашими двумя подписями.

Экстренный пленум Владивостокского Совета отменил постановление Исполнительного Комитета и указал:

«Арест четырех контрреволюционеров из состава биржевого комитета признать правильным, как акт, диктуемый нынешним состоянием революции, а постановление большинства объединенного Исполнительного Комитета об их освобождении признать недействительным и неправильным, против чего выразить этому большинству протест и порицание.

Действия Суханова и Никифорова признать правильным и в интересах революции просить их немедленно же возвратиться в ряды объединенного Исполнительного Комитета и Военно-революционного штаба и впредь продолжать свою деятельность в том же духе»[10].

Решение укрепило наши позиции. Борьба закончилась победой рабочего контроля в торговле. Крупные торговцы не решались дальше сопротивляться и вынуждены были подчиниться.

Видя, что обстановка с каждым днем обостряется,. и опасаясь наделать политических ошибок, мы послали председателю Совнаркома Ленину подробный доклад об обстановке на Дальнем Востоке и о наших действиях. Доклад был подписан председателем Совета Сухановым и мной. Мы просили сообщить, правильно ли мы осуществляем советскую политику на Дальнем Востоке. Очень скоро мы получили ответ:

«Ваши действия по контролю над производством, национализация банков и надзор над таможней совершенно правильны и вполне согласны с линией поведения и политикой центрального советского правительства.

Протесты консулов, очевидно, преследуют цель вмешательства в наши внутренние дела и подготовляют хищнический набег империалистических правительств заодно с русскими предателями, работающими в целях удушения русской революции со стороны Дальнего Востока.

На все протесты иностранных консулов по поводу установленного вами рабочего контроля, национализации банков и надзора за таможней рекомендуем отвечать в категорической форме, не вызывающей никаких сомнений, что все эти вопросы имеют общегосударственный характер и не могут быть пересматриваемы или изменяемы местными властями, которые в данном случае исполняют лишь указание центральных органов.

Эти вопросы выходят совершенно из компетенции второстепенных консульских агентов иностранных правительств, поэтому все представления по сказанному вопросу могут делаться — если вообще иностранные правительства решают порвать все нормы международного права и начнут вмешательства в какие-либо внутренние русские дела — не консулами, а правительствами держав через их официальных дипломатических представителей центральному правительству Советской республики в Москве.

От всяких дальнейших переговоров с консулами по этим вопросам решительно уклонитесь, но держите нас в курсе о всяком выступлении консулов. Можете огласить и широко распространить в печати текст настоящих инструкций»[11].

Владивостокский Совет, заслушав этот ответ, постановил: «Продолжать советизацию Дальневосточного края».

Поражение Пьянкова

Когда заводчик Пьянков убедился, что у Советской власти он защиты не найдет, а другой власти, к которой он мог бы обратиться, нет, он решил оставить город и уехать к себе на завод.

— Что вы там один будете делать? — уговаривал его Циммерман. — Здесь мы вместе можем давать отпор, а врозь что мы сделаем? Сокрушат тогда нас...

— А я сам как-нибудь улажу с рабочими. Там я крепче...

— Напрасно, напрасно, Илья Трофимович. И здесь у нас еще не все потеряно. Большевики много ухватили, да как проглотят... Больше месяца они не продержатся, от силы — два. Союзники обещают помочь... Стивенс говорит, что союзники скоро всерьез за большевиков возьмутся.

— Поки солнце зийде — роса очи выисть. Нечего мне тут делать. Еду на завод... А вы держите меня в курсе дел. Я доверенного здесь оставляю.

Пьянков уехал. На заводе его встретил управляющий Адам Петрович Славин, упитанный, с солидным брюшком и лысинкой. Он обрадовался приезду Пьянкова — рабочие отбились от рук, и не было с ними никакого сладу.

— О делах, Адам Петрович, потом... Сейчас я хочу передохнуть с дороги... Пришлите Дашу.

Славин вышел из кабинета и кликнул Дашу.

— Даша! Даша! Иди, барин зовет!

Поправляя на голове наколку, Даша пробежала мимо Славина в кабинет.

— Здравствуй, Дашенька! Приготовь-ка мне ванну, да погорячее. Да повару закажи завтрак... — Он ущипнул Дашу. — Быстро, Даша!

— Я быстро, Илья Трофимович!

После завтрака Пьянков прошел по заводу, на котором не был уже более года. Он сразу заметил перемены. Неуютно было на заводе. Мастеров не видно: они сидят по своим конторкам. Главный инженер поздоровался с Пьянковым вяло, а докладывать и не стал.

А рабочие держались как-то слишком уж бодро и независимо. На приветствие хозяина лишь слегка кивали и глядели на него, как ему показалось, с усмешкой. Он быстро закончил обход и поскорее ушел с завода.

Октябрьская революция в корне изменила не только политическое положение рабочих, но и их положение на производстве. В течение нескольких дней они из подневольных рабов превратились в хозяев.

Рабочие радовались свалившейся на них неограниченной свободе, но становились в тупик перед неограниченной властью, которую предоставила им Октябрьская революция — не знали, как ее осуществить. Они пока лишь осторожно нащупывали, как и куда нужно было шагнуть.

Здесь, на заводе Пьянкова, они внимательно присматривались к людям, которых выдвигали в рабочий комитет завода. Председателем рабочего комитета выбрали пожилого у же машиниста Михаила Григорьевича Баженова, напутствуя его:

— Ты, Михайло Григорьевич, просматривай дорожку-то, по которой нам шагать. И глаз у тебя острый... Мы надеемся на тебя...

Заместителем ему выбрали старика стеклодува, Кузьму Захаровича Кудесина, постоянно представлявшего интересы рабочих перед администрацией. Не любил его управляющий, да дорожил им, как лучшим стеклодувом. В комитете был ещё чернорабочий Игнат Ломов, трудолюбивый, но непокорный, обладающий огромной силой. Его тоже не любил управляющий, но за силу и умение дорожил им. Женщины единодушно выдвинули в комитет сортировщицу, молодую вдову-солдатку, смекалистую в тонкой работе сортировки и острую на язык с администрацией. Выбрали также цехового счетовода, человека справедливого и честного.

Комитет всем составом посетил Совет рабочего контроля. Вместе с Баженовым и его товарищами мы составили план их дальнейшей деятельности. Они попросили прислать им человека с опытом контрольной работы. Президиум контрольного Совета решил послать им на помощь заместителя председателя комиссии рабочего контроля Временных мастерских Федора Кузьмича.

После работы Кузьмич зашел ко мне.

— Здравствуй, милок, зачем звал?

— Здравствуй, Кузьмич, дельце к тебе есть. Решили мы командировать тебя ненадолго на завод Пьянкова. Надо помочь заводскому комитету установить рабочий контроль. Как ты думаешь?

— Получается вот все время так: «Как ты, Кузьмич, думаешь?» Как не думай, а делать приходится... Что же, надо, так надо. Мандат мне какой, что ли?

— Ты, Кузьмич, помогай им так, как будто тебя там и нет... А будет нужда, покажи им свой мандат члена Совета.

Так поехал Федор Кузьмич на завод Пьянкова учреждать диктатуру рабочих.

Вечером Славин докладывал Пьянкову:

— Если мы, Илья Трофимович, не примем решительных мер и не подтянем рабочих...

— Мне кажется, это дело управляющего — подтягивать рабочих, — перебил Пьянков управляющего.

— Да. Но требуются меры, которые выходят за пределы моей власти.

— Что вы имеете в виду?

— Нужны карательные меры, Илья Трофимович, а этим ведает, как вы знаете, иная власть...

— Нет «иной» власти... Ну что там еще?

— Поторопились мы уступить рабочим. Заказы по срокам рассчитаны на 10-часовой рабочий день, а работаем 8 часов.

— Ну, это не мы с вами поторопились, а революция... Она не спросила нас, готовы ли мы к этому.

— Еще одна, новая неприятность. Заводской комитет учреждает на заводе рабочий контроль. Что это за контроль, и в чем он будет выражаться, я еще не установил.

— Надо установить.

Когда Славин ушел, Пьянков долго ходил по кабинету. Лицо его помрачнело.

Он остановился у окна и долго смотрел на завод. Почерневшие корпуса были полны жизни, высокие трубы дымились, у будки стоял вооруженный стражник. Рождалось у Пьянкова какое-то тревожное двойственное чувство. Вот он — собственник завода, хозяин, владыка теряет почву под ногами, а заводу это безразлично, он продолжает жить независимо от душевных тревог его, владыки, независимо от его воли.

Обедал Пьянков без охоты, встал из-за стола с расстроенными мыслями и ушел в кабинет.

У подъезда послышался шум. Бубнящий голос сторожа Бадяги доносился до Пьянкова.

— Куда прете? Спит сам-то!

— А ты, докука, не верещи, пропускай. Проснется небось...

— Тьфу, окаянные... Вваливайтесь, мне-то что.

— Давно бы так, а то вроде как пес....

Даша встретила вошедших в передней.

— Вам кого, барина?

— Ишь ты, курица перистая, — приветствовал ее трубным басом Ломов.

— Ишь ты, петух общипанный, тоже кавалер... — отрезала Даша.

— Что, получил? — посмеялась над Ломовым сортировщица Пелагея. — Плохой из тебя кавалер: Ломов ты, Ломов и есть... Ломом тебе только и ворочать...

— Доложи-ка, голубка, барину: Баженов, мол, с товарищами с заводу по делу пришли.

Даша скрылась за дверью.

— К вам, барин, заводские пришли... По делу, говорят.

— Заводские? Ну что же, веди их сюда.

Баженов, а за ним и остальные вошли в кабинет. Баженов поздоровался:

— Здравствуйте, Илья Трофимович.

— Здравствуйте. Зачем пожаловали?

— По делу мы к вам... — обратился к Пьянкову Баженов. — Все здесь члены заводского комитета. Пришли вот к вам... рабочий контроль вводить на заводе будем... Побеседовать надо.

— Рабочий контроль? Что же это за контроль, и что он будет контролировать? Однако любопытно... Прошу. Рассаживайтесь. Вы, кажется, председатель заводского комитета? — обратился он к Баженову. — Расскажите, в чем дело.

— Дело вот в чем, Илья Трофимович. Согласно постановлению Владивостокского Совета, нам предложено установить на заводе рабочий контроль над производством. Мы пришли к вам ознакомиться с некоторыми документами, относящимися к производству и к финансовому положению завода...

— Ознакомиться с документами? Да зачем вам это? И какие документы я вам должен показать?

— Нам надо ознакомиться с договорами и с банковскими счетами, — ответил Баженов.

— С договорами? С банковскими счетами? С какой же стати я должен вас с ними знакомить? Это же мое... частное дело. — Пьянков покраснел и, рывком поднявшись из кресла, прошел в глубь кабинета.

— А с такой стати, чтобы рабочие знали... Чтобы все, значит, прибыли наружу, — бухнул своим басом Ломов.

— Как это наружу? — остановился перед Ломовым Пьянкой.

— Так, Илья Трофимович, чтобы всем ясно было, каково финансовое положение завода, а также и с заказами... — вставил счетовод Марьясин.

Пьянков повернулся к Марьясину, посмотрел на него, и, постукав себя пальцем по лбу, спросил:

— Скажите, у вас тут все дома? Вы что же меня дурачком считаете? Чтобы я вам, моим рабочим, показывал деловые документы... Право, не все у вас дома.

Стеклодув Кудесин резко встал:

— Покажешь, кукушкина мать, теперь на заводе не ты, а мы хозяева. Не мы, а ты будешь нас слушать...

— Никаких документов я вам не покажу! Кто вы такие, чтобы требовать их у меня? Я вас всех в три минуты могу согнать с завода!

Кудесин подошел к Пьянкову и миролюбиво сказал:

— Садись, поговорим, спокойно. Криком, Илья Трофимович, мы ни до чего не договоримся. Права наши, ты сам знаешь, революционные. Будешь ерепениться, завод заберем. С заказчиками сами договоры перезаключим. Останешься с пустыми бумажками. Власти-то ведь теперь у тебя нет... У нас она, власть-то! Хотим — мы тебя казним, хотим — милуем... Как и ты нас, бывало. Так-то, Илья Трофимович, не мудри, соглашайся по-доброму. Все, как-никак, хозяином себя чувствовать будешь, да и хлопот с заводом тебе меньше будет.

От этого делового разговора Пьянкова в жар бросило: как будто пропасть разверзлась перед ним. Он едва одерживал себя и в то же время чувствовал полнейшее бессилие перед этим, так хладнокровно уничтожающим его стариком.

— Да зачем же все это вам нужно? — вскрикнул он в отчаянии.

— А затем, Илья Трофимович, что за гроши мы работать теперь на вас не будем, — подала голос сортировщица Пелагея.

— И ты туда же, мокрохвостка! — в бешенстве прохрипел Пьянков. Глаза его налились кровью.

— Прекратите такой разговор, Илья Трофимович, такое оскорбление революционным трибуналом пахнет, — строго сказал Баженов. — Пелагею Серьгунову народ выбрал, и вы обязаны уважать ее..

— Так вы что, диктовать мне пришли? — отрывисто, зло спросил Пьянков.

— Если потребуется — будем диктовать, — твердо ответил Баженов.

Пьянков постарался успокоиться. Остановившись перед Баженовым, он спросил:

— А на основании какого закона вы требуете контроля над моим заводом?

— На основании декрета Совета Народных Комиссаров — ответил Баженов.

— Для меня это не закон... А Совет Народных Комиссаров — не власть!

— А кто же тебе власть? Может, Керенский? Так он же убежал в бабьей юбке! — со смехом пробасил Ломов.

— Но завод-то ведь мой! Хозяин-то все-таки я! — опять загорячился Пьянков. — Завод-то я могу ведь закрыть и всех вас разогнать!

— Да, вы пока хозяин. Но закрыть завод и разогнать рабочих вы не имеете права. Да и возможностей таких не имеете, - поскольку завод уже под нашим контролем, — осведомил Пьянкова Баженов.

Пьянков почувствовал, как вдруг ослабли его ноги: он поспешил сесть в кресло.

— Но... Но... Поймите же, что я не могу.. Не имею права показывать документы завода... У меня ведь компаньоны иностранцы, иностранный капитал, понимаете... И это требует коммерческой тайны...

— А ты не сумневайся, мы никому не скажем, — простодушно успокоил Пьянкова стеклодув Кудесин.

— Да вы же не разберетесь в этих сложных документах. Там же сложные расчеты, — пытался упираться Пьянков.

— Разберемся. Об этом вы не беспокойтесь, — ответил Баженов.

— А все же документов я вам не покажу! — опять вскипел Пьянков.

— Покажешь, не можешь не показать... Власти на то у тебя нет. А мы — сила.

— Ну, хорошо. Я подумаю...

— Подумай, как не подумать... Только документики-то ты уж нам предоставь, — деликатно напомнил Кудесин.

Пьянков сделал вид, что сдается.

— Ну, хорошо. Спорить с вами не буду. Давайте отложим разговор до завтра.

Баженов подозрительно посмотрел на Пьянкова: «Что это он затевает?»

— Нет, Илья Трофимович, давайте сейчас, мы за этим и пришли, — решительно заявил он. — Не задерживайте нас... Бесполезно это... Декреты Совета Народных Комиссаров надо выполнять. За сопротивление мы вас и арестовать можем.

— Арестовать? Меня? Промышленника Пьянкова арестовать! — Он взглянул на Баженова и осекся. Он встретил такой взгляд, увидел в нем такую непреклонную волю, что в мгновение понял: сопротивление невозможно.

Он вызвал управляющего и приказал показать комитету все документы, с которыми он пожелает ознакомиться. И вышел из кабинета.

Управляющий пригласил членов комитета в контору. Когда члены комитета ушли, Пьянков вернулся в кабинет. Подошел к окну и долго смотрел на почерневшие корпуса завода.

— Даша!

— Я здесь, барин.

— Позови Адама Петровича!

Через некоторое время в кабинет вошел Славин.

— Ну что там?

— Выдал им договора. Просматривают... Этот счетовод Марьясин делает выписки...

— Вот что, Адам Петрович, я решил временно завод закрыть. Прикажите погасить печи. Корпуса на замок. Страже прикажите утром никого на завод не пускать. Рабочим объявите расчет.

— Слушаюсь, Илья Трофимович.

Даша, накинув на голову платок, выбежала из калитки. Оглянувшись, она пустилась бегом в сортировочную. Пошепталась с Пелагеей Серьгуновой и возвратилась к себе.

Ночью вся стража была рабочими разоружена. Был создан отряд Красной гвардии, который принял на себя охрану завода.

Утром Пьянков уехал в город.

Заводской комитет составил подробный доклад Совету рабочего контроля, извещал, что рабочий контроль установлен, что хозяин покинул завод, управляющим завода назначен Баженов. А председателем заводского комитета избран Кудесин.

Федор Кузьмич рассказывал:

— Вот ведь какой злодей. Хотел стражу на рабочих натравить, да горничная его — Даша вовремя успела сообщить. А как не хотелось ему расставаться с заводом-то... Ох и не хотелось! Но, когда узнал, что стража его разоружена, стриганул с завода, только его и видели. Ну, а обо мне он не знал. Когда узнали, что страже приказано рабочих на завод не пускать, члены комитета засомневались: как быть? Тут я показал свой мандат члена Совета и приказал немедленно стражу разоружить. Ну, а дальше все пошло как по маслу... Народ там неплохой. А Баженов, видать, парень крепкий. Вытянут.

Исполнительный Комитет Совета рабочих и солдатских депутатов постановил: считать завод Пьянкова национализированным.

Примечания

1

«Известия Владивостокского Совета». № 17, 1917 г.

2

«Далекая окраина», № 3432, 1917 г.

3

«Далекая окраина», № 3431, декабрь 1917 г.

4

«Далекая окраина», № 3431, декабрь 1917 г.

5

«Дальневосточные известия», № 3, декабрь 1917 г.

6

«Крестьянин и рабочий», № 13, 1918

7

«Далекая окраина», № 3491, 1918.

8

«Красное знамя», № 136, 1918.

9

«Красное знамя», № 137, 8 марта 1918 г.

10

«Крестьянин и рабочий», № 15, 8 марта 1918 г.

11

«Крестьянин и рабочий», № 28, 1918.

Content

Октябрь в Приморье

ФЕВРАЛЬСКИЕ ДНИ ВО ВЛАДИВОСТОКЕ

Февраль в деревне

Накануне Октября

Дыхание революции

Вся власть Советам!!!

Рабочий контроль

Поражение Пьянкова

Примечания