Родословная советского коллектива

Памяти Ивана Яковлевича Донцова и Алексея Ивановича Плешакова

Предисловие: как возникла и о чем книга

Без малого тридцать лет назад советский коллектив — дружная семья строителей светлого будущего страны и человечества, единственно дозволенная форма социальной жизни граждан — канул в историю. Вместе с породившим и взрастившим его общественным строем. Звучащий сегодня шлягер начала 70-х гг. «Мой адрес — Советский Союз» — явная ностальгия по мироощущению молодости. Популярность написанной три десятилетия спустя песни Олега Газманова «Сделан в СССР» также отчасти обусловлена склонностью находить утешение в воспоминаниях об идеализированном прошлом. Впрочем, прошлое — фундамент настоящего. Частотные словари русского языка свидетельствуют: «коллектив» не исчез из повседневной лексики, хотя употребляется реже прежнего, как синоним любой сплоченной просоциальной группы. Никто из наскоро опрошенных 20—30-летних не вспомнил о коммунистической бригаде, где с нами Ленин впереди, о социалистическом соревновании, ленинском субботнике, о советском народе как новой исторической общности и прочих полумифических реалиях советской жизни. Причастность коммунистическим идеалам, марксистско-ленинскому мировоззрению из нынешнего «коллектива» напрочь выветрилась. Здесь-то и возникает главный вопрос: а была ли она ему когда-либо присуща? Ощущали ли и в какой мере советские люди официально декларированное мессианское предназначение деятельности собственных объединений? Насколько искренней была эта вера? В каких ритуалах воплощалась? Будила радостный энтузиазм или страх ослушания? Как сказывалась в человеческих отношениях, сопутствующих коллективному бытию? Какую роль в динамике коллективообразования играли культурно-исторические события российской общественной жизни? Экономическое положение?

Внятных, фактически обоснованных ответов в отечественной социальной психологии пока нет, да и их поиск спросом не пользуется. Быть может, еще не настало время тревожить коллективистское прошлое соотечественников постарше? Быть может, задачу воссоздать биографию и сводный психологический портрет многоликой «коммунистической общины» перепоручить грядущим поколениям исследователей? Тело Ленина будет предано земле, его взгляды и дела перестанут будить страсти, а советский период нашей истории сольется в восприятии со временем Ивана Грозного. Нынче-то, по данным ВЦИОМ[0-1], примерно треть сограждан старше 18 лет оценивают итоги деятельности Ленина как позитивные, его взгляды соответствующими собственным, а тело вождя — неприкосновенной ценностью. Четверть опрошенных считают: его нужно захоронить, но не сейчас, а когда уйдет поколение, для которого Ленин дорог. Показательно — за последние 10 лет оценки не изменились.

Соблазн завещать научным потомкам рассказ о судьбе коллектива и тем избежать критики профессиональных обществоведов и возмущения простых свидетелей, чьи воспоминания не совпадут с моим повествованием, велик. Останавливает парадоксальный совет Иисуса ученику: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф 8: 22; Лк 9: 60). Фразу толкуют давно, охотно и по-разному. Я понял ее по-своему: смертным надлежит самим завершить земные дела и не оставлять долгов в наследство. Интерес к коллективу не случаен в моем научном анамнезе. Это, вероятно, скажется в субъективности оценок, но убережет от дилетантства. Впрочем, беспристрастные и всесведущие летописцы мне не известны. Поделюсь личной, точнее — биографической причиной нестихающего интереса к коллективным формам жизни сограждан. Запаситесь терпением, читатель, начну издалека.

Дед по отцу, Иван Яковлевич Донцов, рожден в 1877 г. в Полтавской губернии. Казак, служил в армии в чине фельдфебеля, в начале прошлого века обосновался в теперешней Сумской области с женой и четырьмя детьми. Держу «учетную карточку выселяемого кулачества»: экспроприированы дом, магазин, амбары, сараи, тракторы, веялки и иной инвентарь, четыре лошади, жеребенок, три коровы, отара овец. В страду нанимал двух работников. Раскулачен в 1928 г., в 1931 г. — выслан на Урал, работал на руднике под Свердловском. В 1937 г. по доносу осведомителя особой тройкой УНКВД по Свердловской области обвинен в том, что, «оставаясь непримиримым врагом Советской власти, систематически вел махровую к-p (контрреволюционную. — А.Д.) пропаганду против политики партии и советского правительства. В к-p духе истолковывал Сталинскую конституцию, восхваляя старый царский строй. Высказывал к-p повстанческие и пораженческие намерения». Это я буквально процитировал выписку из протокола заседания тройки, приговорившей Ивана Яковлевича к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на 10 лет. В одном из них он и умер от истощения зимой 1942 года, за 5 лет до истечения срока. Справку о полной реабилитации за отсутствием состава преступления я получил в конце 90-х. «Состава» и вправду не было: лагерное начальство поддержало просьбу нетрудоспособного заключенного о пересмотре дела, следователь прокуратуры нашел ее обоснованной, но тройка оставила приговор в силе. А если бы его отменили, превратило ли бы это И. Я. Донцова в активного поборника советской власти и колхозного строя? Сомневаюсь. Он этого и не обещал. Просил провести остаток дней в кругу семьи.

Мистика, но почерк, похоже, унаследовал от него. О внешности не скажу. В глубоком детстве старинную дагеротипную фотографию молодого деда видел у старшей сестры отца: в казачьей форме, молодцеватый, с двумя сотоварищами. Снимок затерялся, лица не помню. Единственный чудом уцелевший подлинник — свидетельство об окончании народного училища, выданное 1 сентября 1890 г. Лебединским уездным училищным советом Харьковской губернии. В моем распоряжении, кроме того, ксерокопии дел о раскулачивании, высылке, обвинении по ст. 58—10 УК РСФСР, документов из Томско-Асинского ИТЛ, в том числе заявления о пересмотре дела, а также справки о смерти, выданной в Темниковском ИТЛ, куда деда с частью заключенных перевели после закрытия Томасинлага в 1940 г. Место захоронения найти не удалось: заключенных хоронили в общих могилах без указания фамилий.

На могиле деда по материнской линии, Алексея Ивановича Плешакова (1895—1956), бываю регулярно. Уроженец Кирсановского уезда Тамбовской губернии, из семьи крестьянина-батрака, в юности и сам батрачил. С 1915 по 1917 г. воевал на фронтах Первой мировой, в 1918 г. вступил добровольцем в Красную армию, после демобилизации в 1922 г. занимал разные административные должности уездного масштаба, был председателем нескольких сельсоветов. С 1930 г. член ВКП(б). В 1936 г. окончил Высшие курсы советского строительства при Президиуме Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК), который в те годы являлся высшим органом государственной власти. С 1938 по 1955 г. — управляющий подведомственным НКВД/МВД Тамбовским областным архивным управлением, капитан. Отец трех дочерей. Смотрю на фотографию, где рано поседевший дед в форме и трое внучат в матросках, по одному от каждой дочери. Ребенком подолгу гостил у него с бабушкой Дарьей Андреевной, профессиональной медсестрой, лечившей мои ссадины и ушибы. Сохранился довольно полный личный архив деда: приказы о назначении и переводе с должности на должность, благодарности, мандаты участника разнообразных конференций «с правом решающего голоса», подробные конспекты трудов Маркса, Ленина, Сталина, выписки из резолюций партийных съездов.

Повременим с поспешным выводом о классовой предопределенности судьбы: беднейшие односельчане А.И. Плешакова участвовали в Тамбовском восстании 1920—1921 гг., а зажиточные земляки И. Я. Донцова ударно строили Днепрогэс. Пока продолжу родословную. Мой отец, кулацкий сын Иван Иванович, подростком бедствовал с матерью Елизаветой Михайловной (1882—1942) в хибаре на окраине Харькова, приторговывал папиросами россыпью у вокзала, но пристойно учился, судя по сохранившимся табелям ученика, занимался в радиокружке и награжден значком «Активист-радиолюбитель» Радиокомитета при ЦК ВЛКСМ.

В 1936 г. окончил школу и поступил в Харьковский финансово-экономический институт, в 1940 г. завершил его полный курс по специальности «государственные и местные доходы СССР» с присвоением квалификации «экономист-финансист». Перечитываю и думаю: уж не ирония ли судьбы научить ставшего к тому времени комсомольцем сына раскулаченного считать доходы страны Советов?! В 1940 г. призван в РККА, где и прослужил всю войну стрелком, а затем кассиром 851-й полевой кассы Госбанка 294-й Черкасской стрелковой дивизии. В 1942 г. на Волховском фронте стал коммунистом, награжден медалями «За боевые заслуги», «За оборону Ленинграда», «За победу над Германией» и др. После демобилизации в 1945 г. 27-летний лейтенант направлен на работу в контрольно-ревизионное управление Министерства финансов СССР по городу Львову, где и прослужил до выхода на пенсию.

В 1947 г. отец женился на капитанской дочке Марии Алексеевне Плешаковой, студентке филологического факультета Львовского университета, которая в октябре 1949 г. родила меня, Александра Ивановича. Отучившись на факультете психологии МГУ имени М. В. Ломоносова, в 1975 г. я там же защитил кандидатскую, а в 1988 г. — докторскую диссертацию на тему «Психологические основы интеграции коллектива». По материалам кандидатской опубликованы «Проблемы групповой сплоченности» (М.: Изд-во Моск. ун-та, 1979. 128 с.), «Психологическое единство коллектива» (М.: Знание, 1982. 64 с.), а «докторской монографией» послужила «Психология коллектива. Методологические проблемы исследования» (М.: Изд-во Моск. ун-та, 1984. 208 с.), вышедшая немыслимым в наши дни тиражом 59350 экземпляров. Искренне благодарен благословившим эти труды классикам отечественной социальной психологии Галине Михайловне Андреевой, Евгению Сергеевичу Кузьмину, Артуру Владимировичу Петровскому, Михаилу Григорьевичу Ярошевскому.

Как ранее незнакомые люди, оказавшиеся по необходимости, желанию или случайно в одно время в одном месте, становятся реальной психологической общностью, где ценят и любят друг друга, умеют работать вместе и гордятся принадлежностью к целому? Благодаря чему это происходит? В чем выражается? Долго ли длится? Это, если кратко, предмет моего научного интереса в те неблизкие годы. Откуда он вырос? Возможно, из поэмы «Владимир Ильич Ленин» В. В. Маяковского, любимого поэта пионерского детства, которую знал наизусть и с выражением декламировал родителям. Напомню несколько строф:

Слова

у нас

до важного самого в привычку входят,

ветшают, как платье.

Хочу

сиять заставить заново величественнейшее слово

«Партия».

Единица! —

Кому она нужна?!

Голос единицы

тоньше писка.

Кто ее услышит? -

Разве жена!

И то

если не на базаре,

а близко.

Партия -

это

единый ураган, из голосов спрессованный

тихих и тонких,

от него

лопаются

укрепления врага,

как в канонаду

от пушек

перепонки.

Плохо человеку,

когда он один.

Горе одному,

один не воин — каждый дюжий

ему господин,

и даже слабые,

если двое.

А если в партию

сгрудились малые —

сдайся, враг,

замри

и ляг.

Партия —

рука миллионопалая,

сжатая

в один

громящий кулак.

Единица — вздор,

единица — ноль,

Один —

даже если

очень важный —

не поднимет

простое

пятивершковое бревно,

тем более

дом пятиэтажный.

Партия —

это миллионов плечи, друг к другу

прижатые туго.

Партией

стройки

в небо взмечем,

держа

и вздымая друг друга.

Чеканный ритм завораживал, как звук тамтама, а на словах «я счастлив, что я этой силы частица, что общие даже слезы из глаз», кажется, всхлипывал. Не будем обсуждать художественные и прогностические достоинства реакции поэта на смерть творца советской власти. Речь о другом. «Откуда у хлопца испанская грусть?» — спросил М. Светлов в знаменитой «Гренаде» за 10 лет до испанских подвигов советских военных. Вот и мне теперешнему интересно: откуда у мальчишки с не самой «праведной» родословной — ее не замалчивали — сугубо большевистская убежденность в солидарности и единстве обездоленных как залоге всеобщего счастья? Второклассником, поступая в театральную студию львовского Дворца пионеров, прочел отрывок цитированной поэмы, начиная с «если бы выставить в музее плачущего большевика...». Руководивший тогда студией ныне знаменитый театральный режиссер удивленно поднял бровь, но принял.

Не уверен, что понимал лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», размещенный на гербе СССР. Он ассоциировался со сценой штурма Зимнего дворца в фильме С. М. Эйзенштейна «Октябрь». Уверен — не понимал доводов Н. С. Хрущева о «новой исторической общности», прозвучавших на XXII съезде КПСС в 1961 г. Но хорошо помню общешкольное ликование 12 апреля того же года. Помню радостное возбуждение в праздничной толчее на майской демонстрации. Восторг, когда наш 3 «А» собрал больше всех макулатуры. Помню, как хором обещали «горячо любить свою Родину. Жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия». В пионеры нас принимали торжественно, в большом красивом зале музея вождя. Помню ночной костер в пионерском лагере. Походы в театр всем классом. Совместную работу в школьном музее Холма славы, где захоронены воины, павшие в боях за Львов. Помню поездку в Ленинград с активом исторического кружка. Можно продолжить, но ответ на светловский вопрос, думаю, ясен. Основой детской веры в коллектив послужил образ жизни советского ребенка в 50-е — начале 60-х гг., а патетические примеры из официально героизированного исторического прошлого концентрировались либо на революционном братстве борцов со старым режимом, либо на коллективном энтузиазме созидателей и защитников нового. Беспрецедентные тиражи многочисленных изданий романа Н. А. Островского «Как закалялась сталь» (1934) обусловлены не только обязательностью его изучения в школе, но и исключительной популярностью у нескольких поколений читателей.

С начала 1990-х гг. интерес исследователей к проблеме коллектива, еще недавно столбовой в отечественной социальной психологии, резко пошел на убыль. Никого не виню: в достойный внимания исторический артефакт советский коллектив еще не превратился, а как требующая научной заботы реальность исчез. Для меня тоже. В последние годы авторитетные коллеги, знакомые с моими давними изысканиями, все чаще стали предлагать вернуться к теме и подвести итоги. Особенно настойчив был Евгений Александрович Климов, которого я сменил на посту декана факультета психологии Московского университета. Широко эрудированный человек с нетривиальным взглядом на мир и пытающуюся его постичь психологию, начинал по обыкновению издалека. Говорил: сотрясающие страну политические и экономические пертурбации не отменяют архетипы социального поведения человека. Знаток Библии, цитировал Екклесиаста: «Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их: // ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его. // Также, если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться? // И если станет преодолевать кто-либо одного, то двое устоят против него: и нитка, втрое скрученная, нескоро порвется» (Ек4: 9—12). Потом призывал изучить, что же сейчас представляют собой человеческие «скрутки» в сфере труда, чем нынешняя «команда» отличается от давешнего «трудового коллектива»? «Разобраться бы, чем он на самом деле был этот далеко не вчерашний «коллектив», — думал я, но кивал головой.

Несколько лет назад Галина Михайловна Андреева, основатель кафедры социальной психологии, где я всю жизнь работаю, самый требовательный научный судья с академического младенчества, дипломной работы, написанной в 1972 г. под ее руководством, неожиданно спросила, не пора ли переиздать «Психологию коллектива» с комментариями? Поблагодарил за идею, вспомнил затасканную присказку Гераклита о непрестанной изменчивости — «все течет», предположил: комментарий окажется пространнее исходного текста, чуждого современному читателю, даже из профессионально просвещенных. Посетовал на поглощенность ученой поросли сегодняшним днем науки, небрежение к ее истории и методологии, желание немедленно услышать единственно верный конечный «диагноз», не заморачиваясь поиском отдельных «жемчужин» в известной куче противоречивых мнений. Договорились вернуться к разговору. Не случилось.

Что смущало в собственном манускрипте? Утратившая социальную актуальность тема? Пожалуй, нет. Возникновение и распад человеческих сообществ — непреходящая проблема любого строя, неизбежно мизерный тираж переиздания нашел бы аудиторию. Кроме того, как следует из ранее сказанного, личностной значимости «коллектив» не растерял, а популярность короля эстрады людям моей профессии не грозит. Содержание и логика изложения тоже вполне приемлемы. Сосредоточившись на теории, эмпирическими данными и методическими ухищрениями их получения текст не перегрузил, позже детально представил их в диссертации. Что же до декларированных закономерностей интеграции группы в условиях тогдашнего общества, они и сейчас кажутся мне обоснованными. Не стыжусь я и обязательных в начале 80-х годов прошлого века ссылок на труды классиков марксизма-ленинизма и их идейных наследников. Идеологические «святыни» нетрудно обнаружить в любом «печатном» рассказе о социальной жизни: от вырезанного на камне Кодекса Хаммурапи (XVIII в. до н. э.), где обещано «сокрушить делающих зло и защитить слабых от сильных», до статьи во вчерашней газете, призывающей ужесточить законодательную борьбу с нарушителями правил дорожного движения, пренебрегающими ценностью собственной и чужой жизни. Насколько явны и как оформлены подобные аксиологические императивы — вопрос вторичный.

И все же, пролистав книгу, от знаменитого возгласа Александра Сергеевича «Ай да Пушкин!» воздержусь. Причину недовольства помог образно представить и прочувствовать Платон — его «символ пещеры», иллюстрирующий границы нижней ступени познания в диалоге «Государство, или О справедливости». Познающих мир людей философ уподобил узникам пещеры с оковами на шее и ногах, неподвижно сидящих лицом к стене и способных увидеть только то, что прямо перед глазами. За их спинами — длинный широкий просвет, вдоль которого проходит дорога, огражденная невысоким барьером. По дороге шествуют люди, несут утварь, статуи, каменные и деревянные изображения живых существ. Обернуться узники не могут и видят лишь тени проносимых мимо предметов. Эти тени они и принимают за единственную и достоверную истину, воздавая «почести и хвалу друг другу, награждая того, кто отличался наиболее острым зрением при наблюдении текущих мимо предметов и лучше других запоминал, что обычно появляется сперва, что после, а что и одновременно, и на этом основании предсказывал грядущее»[0-2]. Если же «с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света... он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тени от которых он видел раньше»[0-3], и его не убедят заверения, что лишь теперь, «приблизившись к бытию», он узрел нечто «подлинное».

Пришло болезненное сомнение: а что, если «символ пещеры» свойственен не только мыслительным потугам профана, но и просвещенному разуму? И не подпал ли я сам его «обаянию», когда, назвав важнейшим критерием достоверности психологического «портрета» группы степень его соответствия «оригиналу», тем не менее принципиально устранился от рассмотрения реального бытия этого оригинала в меняющемся социальном контексте?[0-4] «Принципы познания психологии коллектива», «методологические основания ее теоретической реконструкции» — звучит академично, но не уводит ли в царство теней? Даже общепринятые и вполне убедительные мнения о т. н. «социальной действительности» не гарантируют ее подлинности. Отбросим злонамеренное или подневольное мифотворчество.

Мираж вполне искренне можно принять за реальность. Все так. Но следует ли по этой причине «воскресить» женитьбу «по портрету» и «по доверенности», практиковавшуюся рядом средневековых монархов? Насколько знаю, единственный портрет был правдивее оригинала — Дориана Грея. И правда эта оказалась омерзительной и удручающе убогой. Можно ли удостовериться в истинности изображенного отечественными авторами характера коллектива? Как?

Поделился сомнениями с сыном Дмитрием, кандидатом психологических наук, доцентом родного факультета. Сославшись на Платона, не утаил критического отношения к ранее написанному. Сын с трогательным почтением относится ко мне и моим творениям, скрупулезно считает новомодные индексы цитирования. Обычно ворчу: цену они приобретут лет через триста после ухода автора, но в отчеты вынужден включать. Отметив для приличия непреходящую ценность моих произведений, Дима резонно предложил: если наскучила игра теней в обжитой пещере психологической науки, надо заглянуть в «обители» социологов, политологов, культурологов, историков, педагогов, изучавших «предков» нашего «героя» — коллектива, обстоятельства его рождения и социализации. И добавил: о характере надежнее свидетельства ближайшего окружения, чем рассказы самого «объекта исследования». Вспомнил полвека назад полученный совет бывалого приятеля хорошенько рассмотреть семейный фотоальбом и душевно поговорить с бабушкой о детстве претендентки на серьезные отношения. Вспомнил более века здравствующую рекомендацию З. Фрейда искать корни нынешних проблем человека в его младенческом прошлом. И решил: к сыновнему совету стоит прислушаться. Покопавшись в родословной советского коллектива, и вправду можно найти те черты его нрава, о которых он не подозревает либо скрывает.

«Советский коллектив» часто трактуют как идеальную модель социалистического миропорядка — торжества равенства и справедливости при общественной собственности на средства производства. Существование такой модели наивно отрицать. Достаточно вспомнить Моральный кодекс строителя коммунизма, включенный XXII съездом КПСС в ее программу и устав. Но столь же наивно полагать, «будто «советская идеология» — нечто насильственно скармливаемое режимом населению и пассивно потребляемое атомизированными представителями последнего»[0-5]. Как ни странно, сказано не бывшим преподавателем научного коммунизма, а авторитетным американским советологом. Впрочем, по знаменитому заверению основоположников, коммунизм — «не идеал, с которым должна сообразовываться действительность», а «движение, которое уничтожает теперешнее состояние»[0-6], т. е. частную собственность и ее негативные последствия. Возможно ли, что возникший на развалинах старого мира советский «человейник», как окрестил общество философ и социолог А. А. Зиновьев, было свободно от социальной наследственности? А предписанные «ячейке» социума взаимопомощь и товарищеское сотрудничество, когда «каждый за всех, а все за одного», личные интересы подчинены общественным, — бутафорские «вериги», якобы свидетельствующие о преданности партии и правительству? И не более? Подлинными же свойствами нового строя были раздор, лицемерие, доносительство, ненависть и иные разрушающие людскую солидарность отношения[0-7]. По беспощадному определению А. А. Зиновьева, «человек есть на все способная тварь»[0-8]. «Коммунизм как реальность» (1980), где Александр Александрович пришел к этому выводу, содержит немало примеров советского двурушничества, предательства, зависти, мести и других разновидностей эрозии межличностных отношений. Следует ли, однако, считать эти пороки сугубо советскими? Можно ли политический строй назначить ответственным за баланс добра и зла в душе и поведении граждан? Вопросы риторические, но не удержусь от двух разнокалиберных аргументов. «Solum certum, nihil certi, et homine nihil miseries ant superins / Одно несомненно, что нет ничего несомненного и что нет ничего более жалкого и возвышенного, чем человек», — так Мишель Монтень (1533—1592) несколько переиначил в «Опытах» не вполне оригинальный афоризм Плиния старшего (23—79 гг. н. э.) из популярной в Средневековье «Естественной истории». Придется заподозрить, «на все способным», включая дружбу и вражду, человек был задолго до советской власти. Это первый, «философский» комментарий к заявлениям о беспрецедентных де лицемерии, черствости, себялюбии и т. п. наших соотечественников в годы «реального коммунизма». Второй — для ценителей «неопровержимых» объективных фактов. Современный гарвардский профессор Джошуа Грин, много лет дотошно изучающий нейрофизиологические корреляты морального сознания, эмоций и поведения, пришел к заключению, что и просоциальная кооперация, и индивидуалистическая конкуренция сопровождаются активацией одних и тех же мозговых центров[0-9]. Двуликий Янус, о котором иногда ошибочно вспоминают, говоря о лицемерии и неискренности, не случайно был одним из важнейших римских богов с двумя лицами, обращенными в противоположные стороны. Простимся с Янусом и отложим разговор о нераздельности инь и ян наших помыслов и действий до следующего раза.

* * *

К концу встречи мы с Дмитрием единодушно решили избрать биографический жанр рассказа о советском коллективе. Так в названии появилась «родословная» — «перечень поколений одного рода, устанавливающий происхождение и степень родства»[0-10]. Вдохновившись необычностью задачи, сын напомнил, что Иван Яковлевич Донцов и Алексей Иванович Плешаков — его прадедушки и в память о них он обязан и рад активно включиться в воссоздание истоков коллективной психологии ушедшей эпохи. Договорившись о соавторстве, начать повествование решили с уточнения социального и психологического статуса «персонажа», т. е. описать место коллектива в общественно-трудовой и личной жизни соотечественников в 80-е гг. прошлого века — апогее «зрелого социализма». Затем проследить, какого он рода-племени, каковы генеалогические истоки. Кто родители заглавного героя? Когда и где появился на свет? Кто и как его воспитывал? Разговор о том, происходила ли и в чем состояла эволюция характера этого социального института, отложили до другого раза. Научно-психологическая рефлексия любого феномена — зеркало, в котором отражается не только его собственная природа, но и специфика его познания. В том числе идеологический и прагматический контекст получения данных, качества используемого методического инструментария, подверженные моде способы теоретической интерпретации полученных сведений, зачастую предопределяющие поставленный «диагноз». Разбирательство этих хитросплетений представляет интерес разве что для профессиональных социальных психологов, специализирующихся на изучении групповой проблематики. Мы же вознамерились обратиться к более широкому кругу читателей. Условились не претендовать на создание фундаментальной теории «угасшей звезды» — советского коллектива. Ограничились попыткой наметить некоторые культурно-исторические предпосылки его возникновения и завидной жизнестойкости.

Постараемся быть внятными, но профессионального жаргона избежать не удастся, так что рассчитываем на относительно подготовленную аудиторию. Впрочем, если гуманитарные и общественные науки — не ваша стезя, знакомство с книгой позволит к ним прикоснуться. Прошлое отечества стоит усилий.

1. Статус: ячейка общества, пространство жизни

Какое место занимал коллектив в жизни советского человека и общества? Вспомним начало 80-х гг. — относительно стабильный период «зрелого» социализма. Война в Афганистане, массовый бойкот XXII Олимпийских игр в Москве, высылка лишенного высших советских наград академика А.Д.Сахарова в Горький не омрачили торжественного заката эпохи Л. И. Брежнева. Интеллектуальная элита читала С. С. Аверинцева, М. М. Бахтина, Л. Н. Гумилева, Э. В. Ильенкова, Д. С. Лихачева, А. Ф. Лосева, Ю. М. Лотмана, М. К. Мамардашвили, скорбела о Ж. — П. Сартре, Э. Фромме. Диссиденствующая интеллигенция обсуждала скандал вокруг литературного альманаха «Метрополь». Будоражили умы «Зияющие высоты», «Желтый дом», «Гомо советикус» А. А. Зиновьева. 27 мая 1980 г. избранная публика рукоплескала в Большом театре М. М. Плисецкой на премьере балета «Чайка» Р. К. Щедрина. 28 июля 1980 г. сотни тысяч москвичей пришли на Таганскую площадь попрощаться с В. С. Высоцким, бесспорным кумиром десятилетия. Миллионы смотрели и пересматривали «Пиратов XX века», «Экипаж», «Москва слезам не верит» — кинохиты 1980 г. и год спустя вышедший «Тегеран-43». Молодежь ждала перемен, дружно подпевая «Повороту» «Машины времени», и мечтала о стоивших месячную зарплату фирменных джинсах. Словом, жизнь шла заведенным чередом, без «ускорения» и «перестройки».

Финальный аккорд и одновременно апогей «застоя» — XXVI съезд КПСС ранней весной 1981 г. Тяжелобольной многократный герой страны и труда, маршал, лауреат Ленинской премии по литературе единогласно переизбран Генеральным секретарем ЦК КПСС. Приняты «Основные направления экономического и социального развития СССР на 1981—1985 гг. и на период до 1990 г.». «Главная задача одиннадцатой пятилетки, — отмечено в документе, — состоит в обеспечении дальнейшего роста благосостояния советских людей на основе устойчивого, поступательного развития народного хозяйства, ускорения научно-технического прогресса и перевода экономики на интенсивный путь развития, более рационального использования производственного потенциала страны, всемерной экономии всех видов ресурсов и улучшения качества работы». С 12 ноября 1982 г. руководить решением этой задачи довелось уже новому Генеральному секретарю Ю. В. Андропову, 16 июня 1983 г. ставшему Председателем Президиума Верховного Совета СССР. На следующий день, 17 июня принят важный для нашего расследования Закон СССР «О трудовых коллективах и повышении их роли в управлении предприятиями, учреждениями, организациями».

Формально его основанием послужила восьмая статья т. н. брежневской Конституции СССР, принятой на внеочередной седьмой сессии Верховного Совета 7 октября 1977 г. Она гласит: «Трудовые коллективы участвуют в обсуждении и решении государственных и общественных дел, в планировании производства и социального развития, в подготовке и расстановке кадров, в обсуждении и решении вопросов управления предприятиями и учреждениями, улучшения условий труда и быта, использования средств, предназначенных для развития производства, а также на социально-культурные мероприятия и материальное поощрение. Трудовые коллективы развивают социалистическое соревнование, способствуют распространению передовых методов работы, укреплению трудовой дисциплины, воспитывают своих членов в духе коммунистической нравственности, заботятся о повышении их политической сознательности, культуры и профессиональной квалификации». Какие надежды питало руководство страны, законодательно конкретизируя названные полномочия, нам не известно. Возможно, это была попытка, разбудив пресловутую «инициативу масс», сделать «экономику экономной», как завещал Леонид Ильич. На XXVI съезде он с уважением говорил о революционной идеологии и морали, коллективистской психологии рабочего класса, становящихся достоянием всех слоев советского общества[1-1]. И от имени ЦК партии заключил, что «в период развитого социализма завершается перестройка всех общественных отношений на внутренне присущих новому строю коллективистских началах»[1-2].

«Новому строю» к моменту речи — за шестьдесят, год спустя принятое решение сделать «начала» законодательной явью не было поспешным. Вчитаемся в текст закона. В преамбуле трудовой коллектив объявляется «основной ячейкой социалистического общества», где «совместный труд осуществляется на началах — стилистика «начал», «истоков», видимо, дорога к сердцу составителей официальных текстов первой половины 80-х гг. — А.Д., Д.Д. — товарищеского сотрудничества и взаимопомощи, обеспечивается единство государственных, общественных и личных интересов, утверждается принцип ответственности каждого перед коллективом и коллектива за каждого работника». Поскольку «каждый труженик должен чувствовать себя хозяином на своем предприятии и представителем всей страны», требуется «дальнейшая демократизация управления», предполагающая активное участие рабочих, колхозников, интеллигенции, а в перспективе переход к «подлинному социалистическому самоуправлению, которое развивается в ходе строительства коммунизма». Согласно 1-й статье закона, долг и обязанность трудового коллектива — «объединения всех работников, осуществляющих совместную трудовую деятельность» — «высокопроизводительный труд, претворение в жизнь решений партии, неуклонное исполнение советских законов и постановлений правительства, выполнение государственных планов и договорных обязательств, повышение эффективности и качества работы, укрепление трудовой, производственной и государственной дисциплины, постоянная забота о развитии трудовой и общественно-политической активности членов коллектива, воспитание их в духе моральных принципов строителей коммунизма».

Декларированные законом полномочия трудовых коллективов в решении государственных дел выглядят несколько преувеличенными. Выдвижение кандидатов в депутаты Советов разного уровня на собраниях (конференциях) пусть формально, но практиковалось. Что же касается разрешения осуществлять меры «по рациональному использованию земли, недр, вод, лесов и других природных ресурсов», по «ускорению научно-технического прогресса» или по «внедрению и развитию советских традиций и обрядов» — возможности конкретных коллективов явно преувеличены. Излишне оптимистичными кажутся и сформулированные в законе права коллективов в управлении предприятиями: «заслушивают администрацию», «принимают встречные планы, учитывающие дополнительные резервы и возможности», «участвуют через общественные организации... в решении вопросов назначения руководящих работников на предприятии», дают «всестороннюю оценку деятельности должностных лиц». Подобные меры с учетом здесь же постулированного «единоначалия администрации с широким участием трудящихся в управлении» звучат либо как насмешка над самоуправлением в условиях плановой экономики, либо как благие, но нереализуемые пожелания. За одним, правда, исключением: производственной бригаде разрешено требовать от администрации освобождать от обязанностей бригадира человека, не оправдавшего доверия коллектива.

Не поддающиеся контролю мифологизированные стратегические полномочия компенсируются вполне конкретными тактическими, регламентирующими производственную и внепроизводственную жизнь отдельных работников. Начнем с того, что коллективу дано право влиять на размер заработной платы, оценивая трудовой вклад каждого и сокращая численность персонала с перераспределением объема работ и фонда оплаты. Кроме того, коллектив выдвигает предложения о премировании работников и предоставлении других выплат и льгот за счет фонда материального поощрения (статья 11). Мало этого, коллектив может привлечь нарушителей трудовой дисциплины к ответственности, включая «временный перевод на нижеоплачиваемую работу и увольнение», «лишение их полностью или частично премий, вознаграждений по итогам годовой работы и за выслугу лет, дополнительного отпуска за непрерывный стаж работы», «возмещение материального ущерба, причиненного предприятию», «перенос очередности предоставления жилой площади» (статья 9). Та же статья позволяет коллективу досрочно снимать наложенное взыскание. Вспомнив о жилье, отметим: 14 статья закона дает право коллективу определять работников, которым может быть оказана материальная помощь «на кооперативное и индивидуальное жилищное строительство, а также на улучшение жилищных условий или обзаведение домашним хозяйством».

Перечень жизненно важных для каждого человека мер коллективного воздействия сказанным не исчерпан. Следует вспомнить указанные в законе организацию отдыха членов коллектива и их родственников, предоставление мест в яслях и детских садах, лечение в ведомственных поликлиниках и больницах, выделение дачных участков, обучение в высших и средних специальных учебных заведениях с выплатой стипендий за счет средств предприятия. Так называемый «фонд ширпотреба», продуктовые наборы, попечение ветеранов и пенсионеров также находились в ведении коллектива (статья 16). Теперь о том, как конкретно реализуются коллективные полномочия. Согласно последнему разделу закона, непосредственно общими собраниями (конференциями) коллективов, которые могут проводиться также по цехам, отделам, участкам, бригадам и другим подразделениям. Вопросы на рассмотрение собраний выносятся по инициативе администрации, общественных организаций либо отдельных лиц. Решения принимаются открытым голосованием большинством голосов и обязательны для членов коллектива и администрации. Контроль за их исполнением осуществляет профсоюзный комитет или администрация по поручению собрания (статьи 19—21).

«Доброй традицией наших дней стала ежедневная оценка каждого работника. В чем ее смысл? Нечего греха таить, не все еще одинаково относятся к труду. Одни вкладывают в любимое дело весь жар своей души, дорожат доверием коллектива. Но есть еще и такие, пусть их немного, о которых в народе говорят: «Им хоть пень колотить, да день проводить». Мы установили такой порядок: теперь на сменно-встречных собраниях бригады, участка или смены дается оценка не только общим итогам, но идет откровенный, прямой, товарищеский разговор о трудовом вкладе каждого, будь то инженер, мастер или рабочий. Здесь все на виду, ничего не скроешь, за чужую спину не спрячешься. Это положило конец примиренчеству и тем, кто работает, как говорится, шаляй-валяй. Зато рождается другой интерес, другое настроение: равняться на лучших, проявлять собственную смекалку и творчество»[1-3]. Этот фрагмент выступления на XXVI съезде КПСС старшего горнового доменного цеха Магнитогорского металлургического комбината хорошо иллюстрирует мощь непосредственного контакта как орудия психологического воздействия. Повременим пока с интерпретациями, вернемся к законодательным новациям недолгого правления Ю. В. Андропова.

14 июля 1983 г. вышло Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О дополнительных мерах по расширению прав производственных объединений (предприятий) промышленности в планировании и хозяйственной деятельности и по усилению их ответственности за результаты работы». Через месяц после закона о коллективах нескольким крупным объединениям в порядке эксперимента предоставили неслыханную в те времена самостоятельность в разработке и реализации планов экономического и социального развития. Средства, расходуемые на совершенствование производства, оплату труда и социальное развитие, включая строительство жилья, детских садов, яслей, профилакториев, пансионатов и пр., были поставлены в прямую зависимость от конечных результатов работы. Причем критериями оценки этих результатов назвали не только объем, качество и сроки, но и производительность труда, техническое перевооружение производства, снижение себестоимости продукции, соответствующей экспортным требованиям. Хотя в отличие от закона о коллективах документ имеет скорее макроэкономический характер, «человеческий фактор» в нем тоже учтен. Это прежде всего относится к формированию и распределению фонда заработной платы и фонда материального поощрения, что призвано обеспечить материальную заинтересованность специалистов и рабочих в росте производительности труда, расширении ассортимента и повышения качества продукции. Если последняя соответствовала лучшим мировым образцам, ее разработчикам и изготовителям дозволялось выплачивать премии сверх ранее существовавших нормативов. Администрации разрешалось устанавливать надбавки к окладам и тарифным ставкам за высокую квалификацию, совмещение профессий (должностей). Предприятиям, участвующим в эксперименте, предоставлено «право самостоятельно решать вопросы использования фонда социально-культурных мероприятий и жилищного строительства, имея в виду, что направления использования указанного фонда должны обсуждаться и одобряться трудовым коллективом». Учитывая, что в начале 1981 г. КПСС насчитывала 17 миллионов 480 тысяч членов, состоявших в без малого полутора миллионах первичных, цеховых парторганизациях и партгруппах[1-4], где изучение Постановлений ЦК было обязательным, дефиниция коллектива как основной ячейки общества получила дополнительную аргументацию. Ее принятию способствовало и сохраняющееся за партийными органами право контроля деятельности администрации даже этих «самостоятельных» предприятий.

Локальный экономический эксперимент, возможно, укрепил веру партийных граждан в полноправие «ячейки», но повсеместных хозяйственных проблем не затронул. «В промышленности, строительстве, в сельском хозяйстве, на транспорте, в непроизводственных отраслях все еще велики потери рабочего времени, не везде рационально используются трудовые ресурсы, медленно сокращается текучесть кадров. Некоторые рабочие, колхозники и служащие трудятся не с полной отдачей, не дорожат интересами коллектива, допускают прогулы и опоздания, случаи пьянства, часто необоснованно переходят с одного предприятия на другое. Лодыри, прогульщики и летуны нередко чувствуют себя вольготно, по заработной плате и другим благам оказываются в одном ряду с добросовестными работниками. В борьбе с такого рода явлениями... все еще недостаточна роль рабочих собраний, товарищеских судов». Это не статья из сатирического журнала «Крокодил». Это фрагмент преамбулы Постановления ЦК КПСС, Совмина СССР, ВЦСПС «Об усилении работы по укреплению социалистической дисциплины труда», принятого 28 июля 1983 г., через две недели после предыдущего. Сославшись на «широкую поддержку советского народа», Центральный Комитет КПСС, Совет Министров СССР и Всесоюзный Центральный Совет профессиональных союзов особым пунктом постановили: «Считать важнейшим направлением в работе по воспитанию и укреплению социалистической дисциплины труда повышение роли трудовых коллективов, эффективное использование предоставленных им прав. Исходить из того, что именно в трудовом коллективе формируется и закаляется личность труженика социалистического общества... На обсуждение трудовых коллективов, собраний бригад, участков, ферм, цехов должны постоянно выноситься вопросы состояния трудовой дисциплины и меры по ее укреплению, случаи прогулов и других нарушений для соответствующего общественного воздействия на нарушителей». Следующий пункт Постановления призывал «признать недопустимым неоправданное отвлечение рабочих и служащих в рабочее время для проведения всевозможных собраний, слетов и семинаров, спортивных соревнований, занятий художественной самодеятельностью, организации туристических поездок».

Андроповская компания по укреплению трудовой дисциплины не прошла бесследно. Экономический эффект милицейских облав в кинотеатрах, универмагах, в метро — вне нашей компетенции. Кратковременный, говорят, был. Для понимания места коллектива в повседневной жизни трудящихся взрослых куда важнее организационные последствия закона о коллективах и постановления о дисциплине. 20 июля 1984 г. на их основе Государственный комитет СССР по труду и социальным вопросам утвердил новые типовые правила внутреннего трудового распорядка для рабочих и служащих предприятий, учреждений, организаций. В преамбуле указано: правила «имеют целью способствовать воспитанию рабочих и служащих в духе коммунистического отношения к труду, дальнейшему укреплению трудовой дисциплины, организации труда на научной основе, рациональному использованию рабочего времени, высокому качеству работ, повышению производительности труда и эффективности общественного производства». Раздел о порядке приема и увольнения особых новшеств не содержит. Перечень основных обязанностей тоже стандартен: «работать честно и добросовестно, соблюдать дисциплину труда», «повышать производительность», «улучшать качество работы», «беречь и укреплять социалистическую собственность», «вести себя достойно, соблюдать правила социалистического общежития». Обязанности администрации чуть более конкретны: кроме само собой разумеющихся «правильно организовать труд» и «создавать условия для роста производительности» указаны необходимость заботы о стабильности трудовых коллективов, создании условий для выполнения предусмотренных законом о коллективах полномочий, в том числе проведения собраний и постоянно действующих совещаний. Специальный пункт требует «внимательно относиться к нуждам и запросам работников, обеспечивать улучшение их жилищных и культурно-бытовых условий, осуществлять строительство, ремонт и содержание в надлежащем состоянии жилых домов, общежитий, детских дошкольных учреждений, а также предприятий торгово-бытового обслуживания и рабочих столовых непосредственно на предприятиях, оказывать помощь в кооперативном и индивидуальном жилищном строительстве, организовывать учет работников, нуждающихся в улучшении жилищных условий, распределять жилую площадь...»

Широкий спектр оказываемых услуг обернулся достаточно жестокими дисциплинарными требованиями к использованию рабочего времени и солидным перечнем видов ответственности за нарушение дисциплины. Замечание, выговор, перевод на нижеоплачиваемую работу или смещение на низшую должность, увольнение за систематическое неисполнение обязанностей, сопряженное с прогулом или появлением на работе в нетрезвом состоянии. Прогул же определен как «отсутствие на работе более трех часов в течение рабочего дня без уважительных причин». Прогул карается, кроме того, лишением права на надбавки за выслугу лет, уменьшением очередного отпуска на число дней прогула, полным или частичным лишением годовой премии. Дисциплинарные взыскания, согласно правилам, применяются руководителем и другими должностными лицами, которые могут «вместо применения дисциплинарного взыскания передать вопрос о нарушении трудовой дисциплины на рассмотрение трудового коллектива, товарищеского суда или общественной организации». Трудовым же коллективам предписано проявлять «строгую товарищескую требовательность» к недобросовестным работникам, применять к ним меры общественного взыскания или ходатайствовать об административной ответственности, либо о снятии наложенного взыскания досрочно, до истечения года со дня его применения.

Мнение трудового коллектива должно учитываться и при поощрениях «за образцовое выполнение трудовых обязанностей, успехи в социалистическом соревновании, повышение производительности труда, улучшение качества продукции, продолжительную и безупречную работу, новаторство в труде». Благодарность, премия, ценный подарок, Почетная грамота, занесение на Доску почета, звание лучшего работника, путевки в санатории и дома отдыха, улучшение жилищных условий, продвижение по работе — все должно быть одобрено коллективом. Типовые правила рекомендовано адаптировать к отрасли хозяйства и конкретному предприятию.

Локальный нормативный акт подобного рода естественен и повсеместен, используется поныне. Любая совместная деятельность предполагает правила, регламентирующие поведение участников, тем более, когда они вступили в договорные отношения с государством-работодателем, предоставившим средства труда и взявшим на себя ответственность за реализацию его результатов. Такие отношения непременно включают контроль исполнения предписаний и требований, а следовательно, меры поощрения и взыскания. По отношению к работникам эти обязанности, казалось бы, лежат на администрации, представляющей интересы государства. Типовые же правила, легко заметить, делят их между администрацией и коллективом. Причем последнему отдается приоритет в оценке труда и личности работника, тогда как первая лишь реализует принятые решения. Даже если решения — не более чем ритуальное одобрение сверху спущенных указаний, коллектив остается мощнейшей инстанцией контроля индивидуального поведения. От него зависит место запятой в знаменитой фразе «казнить нельзя помиловать».

Дороже и больнее всего мнение ближайшего, первичного трудового коллектива, бригады, где друг друга знают давно и досконально. Оценить масштаб коллективизации трудовой жизни советских людей в середине 80-х гг. позволяют количество и общая численность бригад по отраслям хозяйства в 1986 г.[1-5] Промышленность — 1 миллион 505 тысяч бригад общей численностью 19 миллионов 887 тысяч человек; сельское хозяйство — 641 тысяча и 16 миллионов 264 тысячи соответственно; строительство — 274 тысячи, 3 миллиона 897 тысяч; железнодорожный транспорт — 83 тысячи, 1 миллион 158 тысяч; автомобильный транспорт — 101 тысяча, 1 миллион 766 тысяч; связь — 36 тысяч, 378 тысяч; жилищно-коммунальное хозяйство — 112 тысяч, 1 миллион 164 тысячи; бытовое обслуживание — 100 тысяч бригад, 859 тысяч человек. 65% бригад в сельском хозяйстве, 46% в строительстве, 31% в промышленности, 29% на железнодорожном транспорте работали на основе хозяйственного расчета, требующего соизмерять затраты на производство с доходами от реализации продукции, что значительно повышало коллективную ответственность и взаимную бдительность. К этому перечню следует добавить 140 тысяч педагогических коллективов средних общеобразовательных школ, где в то время трудились почти 3 миллиона учителей; 4495 педагогических коллективов средних специальных учебных заведений; факультеты, кафедры, лаборатории 894 высших учебных заведений; медицинский персонал 23 300 больниц, 27 900 поликлиник и консультаций. Научно-исследовательские институты, конструкторские бюро, библиотеки, музеи, дошкольные и внешкольные учреждения, редакции газет и журналов — коллективизация охватила практически все трудоспособное население страны.

Профессиональная специфика придавала некоторое своеобразие коллективной трудовой жизни, но ее сценарий, действующие лица, ценности и нормы поведения идентичны во всех ячейках. Вышестоящие государственные инстанции ставят задачи, предоставляют помещение и оборудование для их решения, которыми лишь распоряжается коллектив, отвечают за реализацию результатов труда, определяют нормы материального и морального поощрения и наказания работников. Партийная организация направляет и контролирует деятельность администрации, обеспечивает исполнение социальных ритуалов. Ей помогает комсомол. Профсоюз отслеживает соблюдение коллективного договора, в том числе правил трудового распорядка. Этот отлаженный механизм не заслуживал бы внимания, если бы имел отношение только и исключительно к служебным обязанностям человека. Он определял его жизнь и судьбу. По точной оценке А. А. Зиновьева, в трудовом коллективе люди не просто трудятся, но и «проводят время в обществе хорошо знакомых людей, обмениваются информацией, развлекаются, предпринимают многочисленные действия, сохраняющие и улучшающие их положение, осуществляют контакты с людьми, от которых зависит их благополучие, посещают многочисленные собрания, получают путевки в дома отдыха, получают жилье, а порой и дополнительные продукты питания... Здесь они повышают свою квалификацию и получают всякого рода звания, удостоверяющие это. Здесь они занимаются в художественной самодеятельности и спортом, не говоря уже о кружках политического образования. Здесь они занимаются общественной работой. Здесь их вовлекают в различного рода массовые мероприятия (демонстрации, встречи и проводы важных персон, праздники, вечера отдыха, туристические походы и поездки). Тут происходит <...> жизнь в самом точном смысле слова с ее радостями и горестями, удачами и неудачами, жизнь, полная страстей и драматизма»[1-6]. Словом, для большинства советских граждан «основная жизнь есть все то, что они делают в первичном коллективе, для него и через него... Она оказывает доминирующее влияние на жизни и переживания членов их семьи. И даже после того, когда они покидают первичные коллективы и уходят на пенсию, до конца жизни они несут в себе влияние их прошлой жизни в коллективе»[1-7].

Вердикт проницательного философа и социолога: коллектив — «специфически коммунистическая форма закрепощения человека»[1-8]. Причем — и это главное — суть этого закрепощения «состоит не в насилии извне, а в принятии населением данных ограничений их свободы и воспроизводстве их в своем нормальном процессе жизни. Большинство людей вовсе не воспринимают свое положение как закрепощение»[1-9]. Участники и сторонние наблюдатели событий по-разному интерпретируют происходящее. Факт простой, всем и давно известный. И все же приостановимся на нем. Как верно, хотя и по другому поводу, заметил Зиновьев, «суть научных открытий в социологии состоит не в том, чтобы раскопать какой-то глубоко запрятанный грандиозный секрет жизни общества, а в том, чтобы увидеть, какую грандиозную роль играют очевидные всем пустяки»[1-10]. Посмотрим на коллектив со стороны. «Начав наблюдать коммуну с позиции натуралиста, изучающего муравейник, стадо обезьян или скопление крыс, вы будете сначала потрясены кажущейся бессмысленностью подавляющего большинства действий сотрудников и несоразмерностью между событиями и реакцией сотрудников на них. Например, зачем эта масса уставших людей идет в актовый зал и часами мучается в нем, заранее зная, что от них ничего не зависит, что давно все решено и согласовано в соответствующих инстанциях. Зачем председатель собрания предлагает голосовать, хотя заранее знает, что большинство вообще не удосужится поднять руку, что он, не глядя даже в зал, скажет, что решение принято единогласно, что никто не пикнет по сему поводу»[1-11].

Перешептывались, конечно, а иногда и вслух возмущались, как сам Зиновьев, высланный в 1978 г. из страны с лишением степеней, званий, гражданства. Не к месту петь осанну бунтарям. Их единицы. О них отдельно. Нас же теперь занимает молчаливое большинство — миллионы обычных людей, неглупых, умеренно трудолюбивых, обремененных заботами о семье. Они и вправду безропотно участвовали в привычных коллективных ритуалах, не всегда вникая в их смысл. Зачем вторые сутки моросит дождь? Сетуем, не митингуем. Публичность, коллективность были настолько естественным атрибутом профессиональной и семейной жизни советских граждан, что не вызывали ни возмущения, ни восторга. «Экзистенциальное одиночество, — красиво выразилась коллега-психолог, — неотъемлемое состояние любого живущего человека, которое может предстать как психологическая проблема, а может — как ценность, но все равно остается неизбежной данностью»[1-12]. В начале 80-х гг. эту «неизбежную данность» наш человек мог обрести разве что в затворе, но отшельничество грозило статьей 209 УК РСФСР, предусматривающей уголовную ответственность за злостное уклонение от труда. Кто-то, возможно, шел на риск в режиме личной автономии, кто-то жертвовал ею в надежде на гарантированное коллективом благополучие. Для многих общинное самосознание, чувство принадлежности к кругу хорошо знакомых коллег было залогом психологической защищенности настоящего и предсказуемости будущего.

«Интимная жизнь коллектива не исчерпывается совместной производственной или служебной деятельностью, — писал Зиновьев в 1980 г. — Она включает в себя также разнообразную общественную деятельность (собрания, вечера, поездки), а также личные взаимоотношения, вырастающие на этой основе (сплетни, гостевание, любовные связи, совместные выпивки, локальные группки, мафии, круговая порука, взаимные услуги). <...> Они сплачивают коллектив в единую семью не в фигуральном, а почти в буквальном смысле слова»[1-13]. Семья эта активно не нравится философу: «Коллектив по самой сути есть объединение ущербных, серых, несчастных существ в некое целое, компенсирующее их дефекты»[1-14]. Основой его существования, по Зиновьеву, являются взаимное насилие, унижение, контроль, попытки «напакостить друг другу, низвести тонус жизни всех до некоего среднепаскудного уровня»[1-15], до «уровня ничтожной ползучей твари»[1-16]. За откровенной полемической запальчивостью — выстраданное уподобление первичного коллектива «единой суперличности», где «мы» слились в общее «я»[1-17].

Теоретическим новшеством эта метафора не была: в отечественной науке идея коллектива как «собирательной личности» еще в начале 20-х гг. прошлого века обоснована выдающимся психиатром и психологом В.М. Бехтеревым (1857—1927)[1-18]. Зиновьевская констатация коллективного «Я» важна как свидетельство очевидца, в работах которого, по заслуживающей доверия оценке А. А. Гусейнова, «дан наиболее глубокий анализ коммунистической социальной организации, объективных закономерностей ее развития, причем — реальных, а не вымышленных»[1-19]. Согласно Зиновьеву, возникающая в коллективе психологическая общность зиждется на т. н. коммунальных взаимоотношениях, сопутствующих совместной жизни и деятельности. «Коммунальные законы суть определенные правила поведения (действия, поступков) людей по отношению друг к другу. Основу для них составляет исторически сложившееся и постоянно воспроизводящееся стремление людей и групп людей к самосохранению и улучшению условий своего существования в ситуации социального бытия. Примеры таких правил: меньше дать и больше взять; меньше риска и больше выгоды; меньше ответственности и больше почета, меньше зависимости от других; больше зависимости других от тебя»[1-20]. «Не действовать во вред себе, препятствовать другим индивидам действовать во вред себе, избегать ухудшения условий своего существования, отдавать предпочтение лучшим условиям существования»[1-21]. Эти правила «естественны, отвечают исторически сложившейся социо-биологической природе человека и человеческих групп»[1-22].

Вариации на тему «своя рубашка ближе к телу» — излюбленный итог многовекового философствования о поведении человека в ситуации конфликта интересов с сородичами. Эгоизм, индивидуализм, утилитаризм — далеко не полный список диагнозов, поставленных Т. Гоббсом (1588-1679), А. Смитом (1723-1790), К. А. Гельвецием (1715—1771), И. Бентамом (1748—1832), Дж. С. Миллем (1806—1873), Г. Спенсером (1820—1903), Н. Г. Чернышевским (1828—1889) и другими выдающимися умами нескольких последних столетий. Человеку свойственно радовать себя за счет окружающих. Поверим. Но нас сейчас интересует не человек вообще, а советский гражданин середины 80-х. Если он руководствовался принципом homo homini lupus est, чем скреплялось отмеченное Зиновьевым коллективное «Я»? Ответ философа несколько скандален, но психологически достоверен: царящие в среднестатистической ячейке взаимное насилие, унижение, контроль, холуйство, очковтирательство, стяжательство венчаются единением ее участников под девизом «все мы ничтожества»[1-23]. «Человек должен быть испачкан окружающими (близкими!) со всех сторон, чтобы быть своим... Взаимное опошление есть одно из самых страшных явлений коммунизма»[1-24], «причем индивид добровольно насилуется другими, ибо сам участвует в насилии над ними»[1-25]. И словно бы отвечая на вопрос о распространенности сплочения посредством взаимоосквернения: «двуличность, доносы, клевета, подсиживание, предательство суть не отклонение от нормы, а именно норма»[1-26].

Тянет спросить: была ли названная норма единственным регулятором внутриколлективных взаимоотношений? Ответ Зиновьева был бы наверняка отрицательным: наряду с коммунальным он выделял деловой и «менталитетный» аспекты жизнедеятельности социальных организаций[1-27]. Оно и понятно: возможность доносить и клеветать предполагает неслучайное и личностно значимое сосуществование в пространстве и времени, здесь — соучастие в общественно нужной работе, требующей разделения и координации индивидуальных функций, словом, разного рода сотрудничества. Обеспокоенности личным благополучием оно не отменяет, но ограничивает разгул коммунальных страстей в ситуации вынужденного контакта. Судачили, лицемерили, предавали? Вероятно. Но и учили, лечили, строили, варили сталь и добывали уголь. «Коммунизм мыслился лучшими людьми прошлого как такая организация жизни людей, в которой люди вместе трудятся, вместе развлекаются, вместе переносят трудности, вместе радуются удачам. В которой все распределяется поровну и по справедливости, в которой все живут открыто, на виду друг у друга, живут душа в душу, помогают друг другу, заботятся друг о друге, любят друг друга... Такая коммунистическая ячейка, — резюмирует Зиновьев, — есть пустая абстракция»[1-28]. Согласны, трудовые коллективы 80-х идиллией не были, хотя вместе трудились, гордились сделанным, огорчались и радовались да и жили на виду друг у друга. Отсутствие безоглядной любви и неусыпной заботы, возможно, кого-то ранило, но происходило это именно потому, что коллектив оставался главным пространством жизни советских людей. Представления о себе и мире строились на основе не столько закрытого от других, сколько разделяемого с ними жизненного опыта.

Немаловажной его частью, что убедительно показал историк и политолог О. В. Хархордин[1-29], было всеобщее опасение «недремлющего ока» всевластного коллектива, провоцирующее притворство, симуляцию, утаивание, демонстрацию потребного и прочие роднящие «грешников» способы социальной мимикрии. Впрочем, в первой половине 80-х гг. это опасение утратило фобический характер. «К концу брежневского правления пирамида коллективов составляла костяк советского общества, и лишь относительно небольшое количество внешнего насилия требовалось для поддержания упорядоченных связей между ними и для наказания отщепенцев, «выпадавших» из коллективов. После применения фундаментального насилия при создании новой системы коллективистской жизни совсем немного его было нужно для устойчивого функционирования этой системы. Секрет стабильности заключался в том, что каждый коллектив функционировал как квазирелигиозная организация, используя некоторые новозаветные принципы для поддержания мощной системы кругового социального контроля внутри коллектива»[1-30]. Сходство советского коллектива с «православной конгрегацией» О. В. Хархордин усматривает в близости способов поддержания групповой дисциплины. Горизонтальный исправляющий надзор, где вместо «деспотизма начальника — унизительная слежка соседа и тирания праведного увещевания, преподносимые как дружеская помощь»[1-31], присущ и унаследованной от А. С. Макаренко технологии наведения порядка в советских коллективах, и правилам монашеской жизни, составленным и реализованным в XVI в. преподобным Иосифом Волоцким.

Взаимный контроль сотрудников за соблюдением уставных требований организации, будь то обет послушания или коллективный договор, — эффективное средство регуляции индивидуального поведения и стабилизации взаимоотношений. Его «механизмами», по-видимому, служат и многообразные эффекты непосредственного контакта, и статусное выравнивание за счет совмещения и попеременного исполнения ролей наставника и ведомого, и постоянно возобновляющаяся объективация ценностных ориентиров совместного бытия. Что побуждало средневековых монахов и советских рабочих и служащих к взаимному контролю поведения? Страх ослушания, грозящего изгнанием из общности? Потребность доминирования над себе подобными, компенсирующая необходимость подчинения их указаниям? Возможно. Но не только. Поначалу немногочисленные сторонники Иосифа Волоцкого последовали за ним исключительно из идейных соображений. Нестяжание, отсечение своей воли, непрестанный труд в соединении с молитвой, неприхотливость в еде и одежде, помощь нуждающимся — эти заповеди соборной жизни, ведущие к соборному же спасению, ревностно исполняли и сам преподобный, и иноки основанной им в 1479 г. благочестивой обители. В среде глубоко верующих взаимные наставления на путь истинный, скорее всего, не преподносились как дружеская помощь, а были ею.

«Насельники» советских заводов, институтов и контор 80-х гг. сообща попасть в коммунистический рай уже не надеялись, но к коллективу относились с уважением. В биографии каждого — школа, пионерская и комсомольская организации, книги и кинофильмы про товарищескую взаимопомощь борцов за общее счастье. Характеризуя генезис понятия «класс» в социологическом дискурсе, видный французский социолог Пьер Бурдьё наделил его «символическим капиталом» — априори признаваемым престижем, не требующей проверки высокоидейной репутацией[1-32]. Называние, именование создает иллюзию существования означенного, теоретически сконструированный класс становится реально действующей группой. Не включаясь в дискуссию об онтологическом статусе классов, отметим: указанное социологом учреждение группы посредством магического акта номинации несомненно повлияло на психологический статус коллектива в мировоззрении советских граждан. Героические предания о коллективных подвигах устроителей и защитников нового общества, официальные панегирики коллективизму, товарищеской взаимопомощи, солидарности и т. п. настойчиво формировали положительное отношение и к идее коллектива как группы готовых к самопожертвованию единомышленников, и к ее воплощению в реальных трудовых сообществах.

Порой очевидные изъяны собственного подразделения не только не подрывали, но даже укрепляли веру в коллективистские ценности: приоритет общих интересов над личными, взаимоподдержка, заботливость, доброжелательность, сострадание горестям и сорадование удачам товарищей, приверженность группе, готовность к совместному преодолению трудностей, ощущение персональной ответственности за общие неудачи, рефлексия воздействия своих поступков на благополучие ближних... Непосредственный жизненный опыт нередко противоречил подобным нормам, но сомнений в их значимости не порождал. Почему? Массированная пропагандистская подпитка? Не исключено, но маловероятно: в 80-е гг. после замены коммунизма олимпиадой к агитации относились скептично. В дружеских застольях и курилках Моральный кодекс строителя коммунизма не обсуждался, да и на партийных собраниях в верности ему не клялись. Чем же в таком случае поддерживался бытовой и трудовой коллективизм соотечественников? Мировую известность заслуженно получил ответ голландского исследователя Г. Хофстеде, опубликовавшего в 1980 г. книгу «Последствия культуры»[1-33]. Проанализировав взгляды более 100 тысяч сотрудников международной корпорации из нескольких десятков стран, автор обнаружил обусловленность представлений подспудными особенностями национальной культуры, в том числе исторически сложившейся мерой зависимости населения от социальных связей и структур. Если эта зависимость у большинства традиционно сильна, люди глубоко интегрированы в социальные группы и лояльны им в обмен на заботу и защиту, культура именуется коллективистической. Доминирование независимости, надежды на себя и личной ответственности свидетельствует об индивидуалистической направленности культуры.

Хофстеде не был первооткрывателем коллективизма и индивидуализма как социокультурных конструктов. «Политические философы данные конструкты использовали в течение 300 лет», — заметил патриарх их психологического изучения Г. Триандис[1-34], в качестве рецензента поддержавший публикацию книги Хофстеде. Однако именно многолетний проект последнего, во-первых, реанимировал исследования макросоциальной детерминации индивидуальной жизнедеятельности, а во-вторых, стимулировал интерес к коллективизму и индивидуализму как «измерениям», «параметрам», «аспектам», «конструктам», «синдромам» культуры. Культурным синдромом Триандис[1-35] называет общепринятую систему убеждений, установок, норм, ценностей, ролей, свойственную членам подавляющего большинства социальных общностей. Согласно этому автору[1-36], в коллективистских культурах люди считают себя прежде всего представителями групп, чьи цели важнее личных интересов, а нормы — собственных установок, которыми можно без дискомфорта пренебречь для сохранения гармонии, поддерживаемой искренней эмпатией к заслуживающим самопожертвования «своим». Верность группе здесь сопряжена со страхом отторжения от нее, что обостряет чувство долга и приверженность сложившимся взаимозависимостям. Прототипическим образцом коллективистских отношений является семья, объединяющая людей «долговременными эмоциональными связями и общими целями»[1-37] и задающая соответствующие ценностные ориентиры воспитания детей. Сославшись на результаты исследования известного израильского психолога С. Шварца[1-38], Триандис отмечает: «В коллективистских культурах в гораздо большей степени, чем в индивидуалистических, детей воспитывают так, чтобы во взрослой жизни они исполняли свои обязанности, жертвовали собой ради группы и подчинялись властям»[1-39].

Вернувшись к вопросу о глубинных истоках коллективизма советских людей в 80-е гг. прошлого века, наивно искать их в Конституции, решениях XXII партийного съезда, Законе о коллективах и сопутствующих постановлениях ЦК КПСС, ВЦСПС и правительства. Регламентируя публичный дискурс и социальное поведение, эти директивы не определяли коммунальные привязанности, инстинкты и привычки не столь уж зомбированных в это время сограждан. На наш взгляд, воспользовавшись уроками кросс-культурной психологии, причину советского коллективизма разумнее видеть в исторически и биографически укорененных жизненных практиках и ценностях. Используя формулировку А. Г. Асмолова[1-40] — в усвоенных в процессе социализации неосознаваемых социалистических образцах мировоззрения и поведения, отражающих «типовые программы культуры». «Что же представляют собой типовые программы культуры, являющиеся регуляторами человеческого поведения?» — задается вопросом Т. Г. Стефаненко[1-41] и с позиций этнопсихолога обращается к понятию «традиция», трактуемому сегодня как передача от поколения к поколению ценностей, нравственных норм, убеждений и связанных с ними обычаев, ритуалов, поведенческих стереотипов.

Из многообразия традиций и обычаев нас сейчас интересуют лишь характеризующие отношения людей друг к другу и ближайшему социальному окружению. Согласно весьма убедительной и популярной гипотезе американского психолога А. П. Фиск[1-42], базисом подобных отношений является принятый в общности способ распределения благ и ресурсов. По мнению автора, таких способов, определяющих элементарные формы взаимодействия, всего четыре. Первый — коммунальное распределение (communal sharing) по потребностям, т. е. основанное на взаимности совместное использование общего достояния группы. Второй — распределение в соответствии с властными полномочиями (authority ranking), когда получение блага определяется рангом в иерархии, признанным авторитетом и соответствующими привилегиями. Третий — распределение поровну (equality matching), когда господствуют сбалансированные отношения равенства. Четвертый — рыночное распределение (market pricing), когда каждый получает пропорционально сделанному вкладу. По мнению А. П. Фиск[1-43], перечисленные способы распределения ресурсов задают фундаментальные модели социального взаимодействия, мышления и эмоций, являющиеся универсальными для всего человечества. Исчерпывают ли названные элементарные формы все возможные «кирпичики» непосредственных контактов — предмет особого разговора. Важно иное: каждая из них — свидетельство вовлеченности человека в контекст межиндивидуальных связей, в группу, и потому может служить индикатором реальной взаимозависимости — коллективности! — повседневной жизни. Словом, «механика» человеческого бытия подтверждает правоту Аристотеля: человек — общественное животное вне зависимости от отношения к обществу, будь то отечество, семья или трудовой коллектив.

Это заключение обосновано, но не вполне корректно. Как мы убедились, приверженность к коллективу, приоритет общих целей, товарищеская взаимопомощь и т. п. — не только порыв души, но и нормативные идеологические предписания. Идеологической подоплеки не лишена и апологетика личностной автономии, самодостаточности, независимости, конкурентоспособности и прочих индивидуалистических ценностей. Оценочный характер трактовки коллективизма/индивидуализма отмечают и некоторые зарубежные исследователи этих культурных синдромов[1-44]. «Коллективизму часто придают уничижительный смысл, особенно в западных странах: он провоцирует конформизм, подчинение давлению группы и утрату индивидуальности. Его отрицательная оценка обусловлена также преувеличенным значением индивидуализма. Эти негативные коннотации сказываются в интерпретациях и стирают границы между научным исследованием и декларацией идеологической позиции. Необходимо подчеркнуть — существует и противоположная тенденция. Критика господствующих в западном обществе индивидуализма и эгоизма способствует облагораживанию образа «незападного» человека указанием на его духовность и приверженность общине»[1-45]. Размышления швейцарской коллеги Евы Грин подтверждают правоту Галины Михайловны Андреевой, подчеркнувшей в первом в нашей стране университетском учебнике социальной психологии, что эта дисциплина «по своему существу является наукой, стоящей весьма близко к острым социальным и политическим проблемам, к идеологии...»[1-46].

Идеологически нагружены не только повествования о коллективизме и индивидуализме, что обусловлено мировоззрением авторов, но и сами эти феномены — ценности, взгляды, чувства, привычки, составляющие идеологию отношения к себе и социальному окружению. Идеология не сводится к официально санкционированным терминальным ценностям общественного бытия или девизу момента. Об этом позже. Сейчас подытожим ответы на главный вопрос данного раздела: почему трудовой коллектив послужил пространством, а порой и смыслом жизни огромного числа соотечественников в эпоху развитого социализма? С «пространством» достаточно ясно, в 1980-е гг. его не выбирали. Административно-правовая регламентация трудовой активности граждан предписывала обязательность принадлежности к коллективу и наделяла его полномочиями распорядителя жизненных благ (жилье, медицинское обслуживание, образование, отдых, дошкольные учреждения и т. д.), распространявшихся на членов семьи. Трудовой коллектив не был, разумеется, единственным пространством жизни, но для большинства чрезвычайно значимым, конкуренцию ему могла составить разве что семья, чьи интересы, впрочем, нередко приносились в жертву служебным обязанностям. О последних не забывали, даже провожая человека в последний путь: врач, инженер, полковник, учитель — почти непременные элементы эпитафий того времени. Впрочем, древнеримские надгробия аналогичны[1-47]. Профессиональные достижения были и остаются критерием общественного признания человека даже перед лицом вечности.

Как источник относительного материального благополучия и арена профессиональной самореализации трудовой коллектив обладал весомым психологическим статусом для своих членов, определявшим отношение к совместному труду, коллегам, начальству, самим себе, наконец. При несомненной значимости удовлетворяемых ими насущных потребностей заработная плата и карьера не исчерпывали причин уважения к трудовому сообществу. Сказывалось и многолетнее настойчивое агитационно-пропагандистское продвижение ценностей упоминавшегося «морального кодекса», закрепившее во многих умах, а, возможно, и душах безусловность приоритета общего над личным. Заповедь товарищеской взаимопомощи и братской солидарности трудящихся с середины 80-х годов перестала декларироваться как норма поведения в коллективе — в новой редакции Программы и Устава КПСС, принятых в 1986 г. на XXVII съезде, «кодекс» отсутствует, — но морального авторитета не утратила. Возможно, благодаря явной смысловой перекличке с мотивом всеобщей любви в Нагорной проповеди Иисуса Христа, влияние которой в секулярном советском обществе тех лет не стоит недооценивать. «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» (Мф 7: 12) — золотое правило признавали и те, кто не знал его происхождения. «Не судите, да не судимы будете» (Мф 7: 1). «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в своем глазе не чувствуешь?» (Мф 7: 3). Подобные советы и четверть века назад, и сегодня слышал и давал едва ли не каждый. «Человек человеку друг, товарищ и брат» из кодекса — парафраз «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мк 12: 31).

Возможные мотивы приверженности человека к трудовому объединению, в котором он состоит, многообразны. Их относительно полный перечень легко найти в аналитических обзорах исследований т. н. организационной идентификации[1-48]. Здесь и осознанная солидарность с целями и миссией коллектива, наполняющая чувством гордости; и ощущение психологического комфорта от пребывания в привычной обстановке среди хорошо знакомых людей, связанных общей судьбой; и послушание руководству, избавляющее от личной ответственности за промахи в работе, хотя и несколько девальвирующее персональную причастность к достижениям. Можно, но не будем расширять список: принудительная интеграция в коллектив ограничивает пространство и сценарий жизни трудящегося человека, но позволяет удовлетворить ряд его базовых запросов. Более того, принадлежность к некоей общности сама издавна трактуется как особая потребность. У. Мак-Дауголл (1871—1938), один из отцов-основателей современной социальной психологии, окрестил ее «стадным инстинктом» — поиском партнеров по сопереживанию позитивным и негативным эмоциям. Человек «не может переживать в одиночестве свои аффективные состояния. Ему радость не в радость, его страдания вдвойне мучительны, раз они не разделяются другими»[1-49]. Сто лет спустя гипотеза классика полностью подтверждена исследованиями современного бельгийского психолога Б. Римэ́: в среднем три четверти опрошенных женщин и мужчин делились переживаниями с кем-либо из окружающих[1-50]. «Конфидентами» могли, разумеется, стать и коллеги по работе, хотя их совокупность сохраняется не только за счет доверительных разговоров. Старший современник Мак-Дауголла итальянский социолог В. Парето (1848—1923) примерно в те же годы более обстоятельно описал мотивацию «стадности»: «... Чувства зависимости, привязанности, уважения, почтения и страха... составляют необходимое условие для формирования стай животных и для образования человеческих сообществ»[1-51]. По его мнению, подобные нередко иррациональные инстинкты, эмоции и желания являются психологической константой социального поведения, его неизменяемыми «остатками» («residui»), определяющими структуру и динамику общественных объединений, включая способы их осмысления и концептуальной легитимизации. Поблагодарим Парето за весомый вклад в обоснование значимости социальной психологии как самостоятельной области знания о человеке и обществе и подведем итоги обсуждению статуса (от лат. status — положение, состояние) трудового коллектива в жизни советских граждан в середине 80-х гг.

Не повторяя сказанного, они лаконичны: идеология коллективизма на закате советского периода нашей истории испытала несомненное влияние политических, экономических, юридических и иных реалий времени, но рождена ими не была. Коллективизм старше советской власти и не является ее артефактом. Хотелось бы заглянуть в глубокую древность — прародину стадного инстинкта[1-52]. В другой раз. Сейчас попытаемся выяснить, не могли ли источником коллективизма послужить традиции семейного воспитания, унаследованные от дореволюционных предков? Быть может, именно они завещали социалистическим внукам и правнукам просоциальные ценности и архетипы взаимоотношений?

2. Предки: община, приход, артель

«Каждая сельская община представляет собой в России маленькую республику, которая самостоятельно управляет своими внутренними делами, не знает ни личной земельной собственности, ни пролетариата и уже давно довела до степени свершившегося факта часть социалистических утопий; иначе здесь жить не умеют; иначе никогда даже здесь и не жили». Это пассаж из опубликованной в 1847 г. на немецком и французском языках книги немецкого агронома Августа Гакстгаузена (1792—1866), в 1843 г. по высочайшему позволению полгода путешествовавшего по Российской империи, содействуя Министерству государственных имуществ в сборе материалов о крестьянской жизни. Со времени выхода книги, с интересом встреченной просвещенной Россией, за немецким бароном закрепился «титул» первооткрывателя славянской общины. По-русски 1-й том увидел свет в 1869 г. [2-1], но процитированный фрагмент в нем отсутствует. По признанию переводчика, он «выпустил» трактат автора о сенсимонизме и социализме «по его туманности и односторонности»[2-2]. Мы позаимствовали формулировку вестфаладского агронома из эссе А. И. Герцена (1812—1870) «Россия», опубликованного в 1849 г.

Советские учебники истории не без оснований нарекли Герцена основоположником народничества и провозвестником «крестьянского социализма». В открытом письме французскому историку Ж. Мишле «Русский народ и социализм», очерке «О развитии революционных идей в России», других работах он клеймил царящие в общине «унизительную диктатуру рабства», «полное поглощение личности», но надеялся, что коллективная собственность, коллективистские традиции общинной жизни образуют «природное тяготение к социалистическим установлениям» и являются залогом будущего «сельского коммунизма», ячейкой которого послужит облагороженная община. Эта идея, кстати, не чужда и К. Марксу, который в письме к В. Засулич назвал общину «точкой опоры социального возрождения России», если «обеспечить ей нормальные условия свободного развития»[2-3].

Ознакомившись с аргументами Герцена, Н. Г. Чернышевского, письмом Маркса и особенно набросками к нему, радостно уверовали: архаический прототип советского трудового коллектива найден. Это русская земледельческая община — трудовой союз крестьянских семей, на уравнительных началах сообща владеющих землей. Осталось обнаружить «ген коллективизма», и станет понятно, как вериги общих интересов становятся своей ношей, которая «не тянет». Но вломиться в давно открытую Александром Ивановичем и придержанную его последователями «общинную дверь» оказалось много сложнее, чем полагали. Во-первых, прошлое, настоящее и будущее сельской общины с середины XIX века и до наших дней является предметом чрезвычайно многочисленных, до крайности оживленных и нередко взаимоисключающих письменных высказываний. «Ни одному из экономических вопросов так не посчастливилось в нашей литературе, как вопросу о сельской общине. Из крупных и мелких произведений <...> можно бы уже составить изрядную библиотеку. Он явно возбуждает к себе в русском обществе настойчивый, даже страстный интерес. Тем не менее масса посвященных ему трудов до сих пор немного способствовала его выяснению»[2-4]. Сегодня библиотека насчитывает около 4-х тысяч названий[2-5], но диагноз, поставленный 130 лет назад бывшим членом Комиссии по изучению земского и крестьянского хозяйства и крестьянской общины Министерства государственных имуществ К. Ф. Головиным (1843—1913), по-прежнему актуален. «Община была у нас до сих пор предметом сочувствия или вражды, восхваления или порицания несравненно больше, чем фактического анализа»[2-6], — констатировал правоконсервативный публицист в книге, символически озаглавленной «Сельская община в литературе и действительности».

Действительностью в просвещенных кругах того времени именовали статистически обоснованные умозаключения о реальном состоянии крестьянского мира, а не его абстрактной вневременной сущности. К концу XIX — началу XX в. подобных, считавшихся научными, исследований было немало, но сколь же различный экономический, политический и нравственный облик общины они рисовали! Причина тому не только отмеченная мировоззренческая ангажированность, но и многообразие изучаемого социального устройства. До, во время и после отмены крепостного права самоуправляемые сельские сообщества весьма несхожи. Кроме того, как резонно отмечал тот же Головин[2-7], не все внегородские поселения — типичные земледельческие деревни. Их большинство, но и торговые селения у пристаней крупных рек, т. н. дачно-трактирные поселки близ больших городов и у станций железных дорог, села, специализировавшиеся на кустарном промысле, административно также считались общинами. По численности постоянно проживающего и пришлого люда, виду занятий жителей, степени их имущественной дифференциации и зависимости от «мира», общины, стало быть, не однородны. Даже собственно земледельческие деревни не одинаковы: права и способы хозяйствования бывших помещичьих и государственных крестьян отличны. Подворное или общинное владение пахотной землей диктовало разные формы взаимодействия и взаимоотношений в труде и быту. Словом, поиск общинных истоков советского коллективизма сложен не только по причине искажающей реальность пристрастности трактовок деревенской жизни, что во-первых, но и во-вторых, из-за значительного разнообразия социальных институтов, называемых общинами. Тождество вероятности и психологических последствий идентификации крестьян с административно-финансовой «единицей», включающей несколько деревень, и с обозримым кругом односельчан вызывает сомнения. Современные исследования свидетельствуют: идентификация работника с малой функциональной группой, в которой он состоит, как правило, сильнее, чем с организацией, подструктурой которой является эта группа[2-8].

В-третьих, хотя те или иные характеристики социального поведения крестьян упоминают авторы почти всех посвященных общине работ, предметом специального анализа повседневная жизнь деревни становилась исключительно редко. Крестьянская общественная жизнь «дает обширный материал для суждения о народной душе — о господствующих среди крестьян воззрениях, об их понятиях о справедливости, праве, законе, порядке, о способности крестьянина вести общественные дела и устраивать свою личную судьбу», однако «остается вне всяких наблюдений. Она не изучается вовсе»[2-9]. Так в начале XX в. оценил итоги соответствующих исследований общественный деятель и публицист Н. П. Дружинин (1858—1941). Сегодня этот пробел частично восполнен[2-10], но документированная реконструкция социально-психологического облика русской деревни на рубеже XIX—XX вв. пока не проведена. И, добавим, требует времени и компетенций, превосходящих возможности авторов настоящего трактата.

Оснований обойти молчанием дореволюционное прошлое идеологии и практики коллективизма, господствовавших в годы «зрелого» социализма, достаточно. И все же искушению мы не поддались. Не по причине часто цитируемой народнической метафоры об общине как «зародыше социализма». Исторически опровергнутая, она казалась несостоятельной и многим ее современникам. Великорусскую общинную организацию «можно, конечно, стараться подогнать под известные шаблоны того социального строя, к которому многие в нашем обществе почему-то возымели ничем не объяснимую нежность. Но всякую попытку в этом роде ожидает неминуемое фиаско. Сходство между социалистическими идеалами и русскою общиной совершенно мнимое, и если по внешности они отчасти соприкасаются, то дух в них живет совсем различный. <...> Искавшие в ней сходства с коммунистической ассоциацией, к немалому своему огорчению, наталкивались на черствую фигуру мужика-домохозяина, упорно стоящего за свою полосу»[2-11]. С Головиным солидарен А. А. Риттих (1868—1930), один из основных разработчиков и исполнителей столыпинской аграрной реформы, последний министр земледелия Российской империи. Аргументируя понимание общины как административно-финансового института, утвердившегося решениями правительства[2-12], он не отказывает ему в «нравственных началах взаимопомощи»[2-13]. Однако прообразом высшей социальной формы на основе справедливости и равенства община конца XIX в. не была: «Чувство законности, несовместимое с чувством безответственной стадности, совершенно отсутствует. Простейшие человеческие чувства справедливости, жалости, стыда, вопреки поэзии славянофилов и народников, далеко не служат обычным украшением крестьянского быта»[2-14].

Впрочем, как резонно заметил Герцен в статье «О развитии революционных идей в России», «не каждый зародыш достигает зрелости, не все, что живет в душе, осуществляется». Социализм, зародышем которого величали общину народники, мало того что не гарантирован, но и совсем непохож на советскую реальность. Специалисты заверяют[2-15]: термин появился около 1830 г., а в научный оборот его ввел последователь Сен-Симона П. Леру (1797—1871) в работе «Об индивидуализме и социализме» (1834), опубликованной в «Revue Encyclopédique». Социализм в ней представал как коллективистская альтернатива индивидуализму: социальное равенство, братская солидарность, сотрудничество, альтруизм вместо разнузданного эгоизма и конкуренции, разъедающих современное общество. Ни к «научному социализму» из «Манифеста Коммунистической партии» (1848) Маркса и Энгельса, ни к т. н. реальному социализму, утвердившемуся в СССР, эти этические ценности прямого отношения не имели. У деревенской общины, при всем благолепии якобы царящих в ней уравнительных порядков, не было никаких шансов оказаться зародышем или сколь-нибудь значимой ячейкой государства, основанного на диктатуре пролетариата, идейной монополии единственной партии, воплощающей в жизнь его интересы, государства, построенного на всеобщей национализации средств производства и централизованном распределении материальных благ.

«Отдельно стоит вопрос о коллективизации. Конечно, в целом она не была добровольной. Но она оказалась принятой крестьянством в большей степени, нежели отвергнутая его большинством столыпинская реформа. Коллективистский менталитет, воспитывавшийся веками в патриархальной общине, привел к принятию коллективных форм хозяйствования, а колхозы стали не только новой формой организации производства, перевода мелкого крестьянского хозяйства в крупные, но и средством индустриализации деревни»[2-16]. Менталитет или административные репрессии послужили решающим фактором торжества коллективизации — мнения коллег историка А. С. Сенявского неоднозначны[2-17]. «Возможно, когда-то российских крестьян и отличали великодушие, взаимовыручка, общинная солидарность, с такой ностальгией описывавшиеся славянофилами и народниками, хотя, наверное, разумнее будет отнестись к подобным рассказам скептически. Во всяком случае, мало что свидетельствовало об этом в те десять лет, которые последовали за коллективизацией, когда в настроении крестьян, казалось, преобладала смесь возмущения, злобы и апатии»[2-18]. Это Ш. Фицпатрик, пришедшая к выводу, что «коллективный принцип, формально воплощенный в колхозном строе, по-видимому, не находил никакого отклика среди российских крестьян, несмотря на наследие общинного быта. Крестьяне никогда не соглашались с тем, что являются <...> совладельцами колхозной земли и имущества. Они предпочитали изображать себя рабочей силой, которую используют на колхозных полях ради чьей-то выгоды»[2-19].

Хотя крестьянская община не стала прототипическим образцом большевистского проекта социального переустройства, именно она была главным институтом социализации подавляющего большинства первых граждан нового государства. «Человек будущего в России — мужик», — предрек Герцен в упомянутом письме французскому историку. И оказался прав. Согласно переписи населения Российской империи 1897 г. более 77% подданных считали себя крестьянами, проживали же в сельской местности более 85%. По данным сельскохозяйственной и продовольственной переписи 1917 г. 71,9% населения 52 губерний Европейской России, Сибири и Степного края — крестьяне. Вплоть до 1926 г. доля горожан составляла примерно 18%. Деревенское прошлое не могло не повлиять на революционное настоящее советских первопроходцев, а через воспитание детей и внуков транслировалось в будущее. От каких напастей и ошибок могли и хотели предостеречь потомков наши крестьянские предки? На что советовали обратить внимание как на залог благополучия и счастья? Хозяйственные, экономические, эстетические и т. п. наставления оставим на откуп специалистам. Попытаемся понять, какие правила социальной жизни общины были, возможно, предметом «межпоколенческой культурной трансмиссии», как по-ученому именуют сегодня передачу жизненного опыта старшими младшим. Кстати, по упомянутой переписи 1917 г. из 14,6 млн учтенных крестьянских хозяйств 88,1% составляли т. н. приписные, связанные с общиной, не исчезнувшей в одночасье.

Историческая изменчивость и структурное многообразие института общины не дают надежды получить универсальный и в то же время конкретный ответ. И все же рискнем. Дореволюционная общинная библиография насчитывала около трех тысяч книг и статей[2-20]. Насколько удалось понять, полемику общиноведов стимулировали два вопроса. Первый — происхождение общины. Древнейшее естественное следствие народной нравственности или относительно позднее государственное вмешательство? Преодолеем соблазн включиться в дебаты и прислушаемся к резонному комментарию Головина: «Вопрос о происхождении у нас общины, строго говоря, с практической точки зрения совершенно безразличен. Каково бы ни было это происхождение, явилась ли наша община как самородок или как искусственное насаждение, во всяком случае она занимает в нашем быту довольно видное место и имеет уже слишком долгое прошлое»[2-21]. Второй и уже очевидно практически значимый вопрос — агротехническая и экономическая эффективность общинного и подворного землепользования. Напомним вкратце: первое предполагает общность владения пахотной землей и угодьями на уравнительных началах, второе — семейную собственность земельного участка. Общинное землевладение некогда умилило барона Гакстгаузена, назвавшего его одним из «замечательнейших и интереснейших государственных учреждений, какие только существуют в мире», ибо «дети не наследуют в русской общине нищеты своего отца». Приведший этот восторженный отзыв Риттих язвительно парирует: «Рано или поздно настанет такое время, когда при сохранении между всеми членами общины, сколько бы их ни народилось в будущем, права на земельный участок, это право сделается чисто фиктивным по ничтожности того участка земли, который будет доставаться на долю каждого. Кончится ведь тем, что право всех на землю будет равносильно праву умереть с голоду на участке земли, недостаточном для пропитания человека... Общее равенство в отношении прав на землевладение будет равносильно общему равенству всех членов общины перед голодной смертью»[2-22]. Гипербола? Конечно. Хотя с 1860 по 1900 г. население 50 губерний Европейской России возросло с 50,3 до 86,1 млн человек.

Диапазон аргументов за и против включал, разумеется, не только идеализированные или устрашающие образы прошлого и будущего, но и конкретные агро-экономические показатели урожайности, севооборота, технической оснащенности, размера, удаленности и удобренности наделов и т. п. Они неоднократно и всесторонне проанализированы до и частично после Октября. Нередкая запальчивость авторов невольно провоцирует впечатление принципиальных отличий образа жизни в селениях с общинным и подворным землевладением. Интересующие нас ценности и традиции социального поведения, конечно, связаны с правами на землю-кормилицу, но не всецело детерминированы ими. Длительное и вынужденное сосуществование представителей нескольких поколений в фиксированном пространстве деревни и ближайшей округи дает много оснований для формирования общественных взглядов и привычек. Фактор собственности не должен, стало быть, серьезно исказить результаты наших поисков. Кроме того, согласно подробной статистике[2-23], собранной под начало аграрной реформы, в 1905 г. в 46 губерниях Европейской России, исключая казачьи земли, 81,1% общин, 76,1% дворов и 81,7% земли находились в сельских обществах с общинным земледелием; 18,9% общин, 23,9% дворов, 18,3% земли — подворным. В пореформенные годы поземельных общин поубавилось, но их доля доминировала вплоть до революции.

Историк П. Н. Зырянов, подсчетами которого мы воспользовались[2-24], как и ряд его коллег, настойчиво подчеркивают, земельные переделы — не единственный вид жизнедеятельности общины как органа самоуправления. «Подворные и беспередельные общины — это общины, временно или навсегда утратившие свои земельно-распорядительные функции. Однако неимение одних функций не означало отсутствия других. В условиях чересполосицы, когда крестьяне были связаны общими сроками сева и уборки урожая, определение этих сроков зависело от общины. В общинном владении оставались некоторые угодья общего пользования (пастбища, выгоны, иногда леса)»[2-25]. «Ошибочно полагают, что распорядительная власть схода в хозяйственных делах тесно связана с общинным владением. На самом деле эта власть может принадлежать миру при какой угодно форме собственности»[2-26], — итог размышлений Головина.

Ознакомившись с общиноведческими исследованиями, убеждены: именно «мир» — первоисточник архетипических образцов коммунального поведения, доживших благодаря культурной трансмиссии до эпохи зрелого социализма. Непосредственный контакт представителей разных поколений, когда вечно недовольные младшими старшие настойчиво требуют руководствоваться их личным жизненным опытом, — не единственный инструмент передачи взглядов и привычек. Былины, сказки, притчи, пословицы и поговорки, песни, частушки, религиозные, календарные и иные ритуалы и обычаи также являются прямыми и косвенными средствами регламентации поведения, наследуемыми от предшествующих поколений. Впрочем, пока не время обсуждать общие проблемы историогенеза российского менталитета, а также структуры и динамики коллективной памяти[2-27].

Вернемся к «миру» — термину и феномену. «Миром» со стародавних времен крестьяне называли собрание домохозяев, как правило, мужчин, двумя третями голосов решавших важнейшие проблемы жизни деревенской общины, которая впоследствии и сама стала именоваться миром, задругой, обществом[2-28]. Организационно-экономическим основанием действенности «приговоров» мирского схода служили, во-первых, общая собственность на пашни, луга, леса и иные угодья, на равных правах распределяемые между членами общин, во-вторых, круговая порука — фискальная ответственность всех за недоимки каждого. Прислушаемся к современникам. Риттих: община — прообраз высшей социальной формы справедливости и равенства благодаря обобществлению средств, процесса и результатов производства[2-29], она предохраняет слабых крестьян от голода, нищеты и бездомности за счет объединения сил и ресурсов на основе неотчуждаемости земли[2-30]. Головин: круговая порука «на деле применяется весьма редко, если видеть такое применение в продаже имущества одного хозяина для очистки недоимки другого: добровольно, конечно, ни один мужик не уплатит за соседа. Но в смысле угрозы, как некий дамоклов меч, круговая порука постоянно висит над имуществом каждого исправного домохозяина; она побуждает мир пользоваться дарованным ему правом отнимать у недоимщика часть его земли... или даже вовсе лишать его надела. Благодаря ей, и ей одной, мир имеет право вмешиваться в хозяйство односельчанина»[2-31].

Константин Федорович, полагаем, несколько переоценил значение круговой поруки как решающего фактора общинной жизни. Ее отмена высочайшим повелением 12 марта 1903 г., возложившим ответственность за уплату сборов на каждого отдельного домохозяина, радикальных изменений статуса схода как органа регуляции крестьянского труда и быта не вызвала. Упразднение угрозы лишиться имущества за долги соседа, естественно, сказалось на стратегии сбора налогов, но это лишь одна из функций общины и мира.

Определив последний как «ответственное перед государством коллективное лицо»[2-32], Головин, возможно, счел ее главной. И, видимо, не он один. «Крепостная зависимость от помещиков сменилась кабальной зависимостью от фиска. Назначением крестьянина стало — служить податным животным»[2-33], — метко заметил историк и экономист Б. Б. Веселовский (1880—1954). Согласимся на мгновение с этой в то время молчаливо разделяемой многими саркастической оценкой. Подобная миссия предполагает трудоспособность, а следовательно, прокорм рабочей силы. По данным обстоятельного исследования экономиста-аграрника К. Р. Качоровского (1870 — после 1937), 65 миллионов человек в начале XX в. жили и работали в общинах, сообща владеющих землей, на равных правах предоставляемой в пользование крестьянам[2-34]. Поскольку «общинная земля кормит три четверти нашего крестьянства»[2-35], именно практика ее уравнительных переделов учеником и последователем Качоровского П. Вениаминовым (П. Г. Архангельским) названа «душой» общины[2-36]. Общины, где уравнительное землепользование в какой-либо форме («по душам», «по едокам», по числу рабочих рук в семье и пр.) регулярно практикуется, актор окрестил «живыми». По данным земских переписей 1897—1902 гг., в 35 губерниях Европейской России, где были обследованы почти 74 тысячи общин (3582780 семей, до 22 млн человек) «живых» оказалось 64%, проживало же в них 75% семей, обрабатывавших 83% земли, находящейся в общинном владении[2-37]. В целом на рубеже XIX—XX вв. беспередельное пользование мирской землей осталось лишь в 12% общин, в 86% установились и окрепли уравнительные порядки, причем 19% из них избрали принцип «по едокам»[2-38].

Экономические последствия переделов — вне наших интересов и компетенции, квалификация же их как «души» общины заслуживает психологического комментария. Но прежде любопытный факт в ответ на вопрос: «Набираются ли две трети голосов из тех крестьян, которым передел выгоден, так как приносит прирезку земли?»[2-39] Голосование по переделу в 32 общинах (6590 хозяев) Острогожского уезда Воронежской губернии: «за» — 4924 голоса (75%), «против» — 25%. А теперь самое интересное: 72% голосов «за» принадлежали крестьянам, получавшим выгоду, 5% — тем, кому он был ни в убыток, ни в прибыль, оставшиеся же 23% подали те, которым он был в убыток[2-40]. «При каждом переделе от одной трети до одной четверти крестьян голосуют за него не для того, чтобы получить прибавку земли, соглашаются на него вопреки своей хозяйственной выгоде»[2-41]. Почему же? Автор называет два резона: «Крестьяне стоят за общинное владение <...> потому, что оно полезно для будущих поколений и справедливо»[2-42]. В поддержку — мнение крестьянина Ярославской губернии: «К подворному владению желают перейти лишь те, которые только себе желают, а до других им дела нет. По-моему же, совершенно невозможно, потому что у одних будет густо, у других пусто, а у третьих ничего. Имея отдельную собственность, всякий должен ее охранять от соседа; и затем некоторые семьи уменьшатся, а некоторые увеличатся; одних делать счастливыми, других несчастными; и вечные скандалы. Я нахожу это совершенно невозможным, всматриваясь в будущее»[2-43].

Комментария заслуживают не сами по себе бесхитростные, хотя и не без морализации, рассуждения деревенского жителя начала XX в., а породившая их старинная идея об имущественном равенстве как залоге психологической гармонии взаимоотношений собственников. По заверению Аристотеля[2-44], первым предложил сделать земельную собственность граждан равновеликой Фалей — политический деятель родом из Халкедона на Боспоре Фракийском, живший до Платона и Аристотеля. Согласно историкам античности, «попытка осуществить это предложение была предпринята в Херсонесе Таврическом ок. 375—350 гг. до н. э.»[2-45] и, возможно, поспособствовала процветанию города в конце IV в. до н. э., завершившегося спустя несколько десятилетий по ряду объективных причин, в том числе — узости аграрной базы, не отвечавшей запросам растущего населения[2-46]. Рекомендованные Фалеем манипуляции с приданым (богатые дают, но не получают, бедные получают, но не дают) если и были реализованы, внутренней социальной смуты предотвратить не смогли. Называя имущественное равенство «до некоторой степени полезным во взаимных отношениях граждан»[2-47], Аристотель полагает: решающего значения оно не имеет, поскольку не выравнивает человеческих вожделений: «Вожделения людей по природе беспредельны, а в удовлетворении этих вожделений и проходит жизнь большинства людей»[2-48]. «Кроме того, — резонно замечает философ, — люди вступают в распри не только вследствие имущественного неравенства, но и вследствие неравенства в получаемых почестях»[2-49]. Добавим: и по многим иным поводам.

Вопреки славянофильской мифологии земельные переделы не обеспечивали имущественное равенство домохозяев. Дифференциация в сфере земледельческого хозяйства, социальная стратификация, классовое расслоение крестьянства отмечались не только леворадикальными авторами[2-50]. Иными словами, в общине бок о бок соседствовали зажиточные, середняцкие и бедняцкие дворы, причем обитатели последних нередко служили батраками у состоятельных односельчан[2-51]. В конце XIX в. в 50 губерниях Европейской России отходничеством — постоянной или сезонной работой по найму вне собственного земельного хозяйства — было занято более 7% сельского населения[2-52]. Частично это был кустарный промысел, в том числе артельный; частично — участие в строительных и дорожных работах в качестве чернорабочих; частично — работа на фабриках и заводах близлежащих городов. Однако большинство (67,4%) тех, кто указал работу по найму как основное занятие, являлись батраками — сельскохозяйственными рабочими, «деревенским пролетариатом», как называл их В. И. Ленин. В 1913 г. накануне войны в целом по России его численность составляла примерно 4,5 млн человек[2-53].

В современной литературе пролетарскими иногда называют хозяйства, где нет рабочего скота. «По данным военно-конской переписи 1812 г. в Европейской России они составляли 31,6%. Хозяйств, имевших одну лошадь, насчитывалось 32,4%, сельскохозяйственное производство могли поддерживать при этом в основном крестьяне нечерноземной полосы, а в Черноземье требовалось на обработку того же количества земли как минимум две лошади. Поэтому эта категория крестьянства была беднейшей. 2—3 лошади имело 29,7% крестьян, входивших в группу среднего крестьянства»[2-54]. По сведениям из того же источника к 1917 г. 11,4% деревенских дворов Европейской России являлись безземельными, 18,4% — беспосевными, 34,6% — безлошадными[2-55].

Материальное неравенство, аккуратно названное Б. Н. Книповичем (1890—1924) дифференцированностью, — повседневная реальность деревенского быта, не корректируемая приговорами сходов. Они гарантировали лишь равенство прав пользования коллективной собственностью общины. Не более. Была ли эта собственность объектом всеобщей заботы, объединяющей крестьян? Чем-то «нашим», требующим сотрудничества и определяющим сплоченность односельчан? Или ее ценность продиктована прежде всего надеждой на использование в личных целях? «К тому, что составляет предмет владения очень большого числа людей, прилагается наименьшая забота. Люди заботятся всего более о том, что принадлежит лично им; менее заботятся они о том, что является общим, или заботятся в той мере, в какой это касается каждого. Помимо всего прочего, люди проявляют небрежность в расчете на заботу со стороны другого»[2-56], — так Аристотель оценил отношение древних греков к «коллективному добру». «... Те, которые чем-либо владеют и пользуются сообща, ссорятся друг с другом гораздо больше тех, которые имеют частную собственность»[2-57], — интегративный потенциал общности имущества вызывал у философа большие сомнения. Похоже, их разделяют и многие отечественные общиноведы. О чем речь?

Хозяйственные решения деревенского схода в основном регламентировали место, время и содержание работы отдельных домовладений. Большинством голосов «сход решает, где будет луг, где выгон, где пашня, на сколько полей разделять общинную землю; тот же сход постановляет, какой именно хлеб и где сеять, когда начинать покос, сев, жатву и другие работы, к какому сроку должна быть снята трава с луга и хлеб с поля»[2-58]. Предписывались способ обработки земли, например, возможность использовать сенокосилки, количество дней распашки целинных земель, нормы унавоживания наделов, правила пастьбы скота, рубки леса и т. п. [2-59] Надзор за исполнением подобных решений осуществлялся специальными уполномоченными — «полевыми сторожами» с последующим поощрением рачительных и наказанием нерадивых. Запрет нарушать постановления схода распространялся и на хозяйственные дела, требующие совместных усилий общинников: строительство церквей, школ, библиотек, дорог и мостов, плотин, изгородей, осушение полей и лугов, расчистка леса под пахоту, пополнение хлебозапасных магазинов на случай неурожая и других бедствий. Насколько охотно и дружно исполнялись такие дела?

Непосредственный подворный опрос крестьян-домохозяев 5500 селений Московской губернии, проведенный в конце 70-х гг. XIX в. статистиком В. И. Орловым с сотрудниками, привел скрупулезного автора к выводу, что «общей обработки земли, общего скота, общих земледельческих орудий, общих семян, общей жатвы и т. п. не встречается в общинах Московской губернии»[2-60]. Десятилетие спустя, сославшись на привлекшее всеобщее внимание исследование Орлова, неразвитость коллективных форм крестьянского труда отметил Головин[2-61]. Причина, на его взгляд, в том, что «каждый мужик боится переработать, боится, как бы из-за своего усердия он не исполнил часть дела за своего ленивого соседа. Общая артельная работа имела бы, таким образом, несомненным последствием понижение успешности труда до уровня наихудших работников»[2-62]. Возможно, Головин был наслышан о результатах начатых в 1883 г. исследований французского инженера-агротехника Макса Рингельманна, установившего, что тягловая сила мужчин заметно уменьшается с увеличением количества лиц, одновременно тянущих канат. Так, каждый из 5 участников прикладывал на 30% меньше усилий, чем в одиночку, каждый из 8 — на 49%[2-63].

Эта тенденция, названная впоследствии эффектом Рингельманна или социальной леностью, объясняется, в частности, и упомянутым Головиным снижением индивидуальной ответственности при решении коллективных задач, позволяющих затеряться в общей массе[2-64].

Не все противники общинного землевладения отрицали наличие «каких-нибудь признаков развития артельного начала если не в целом хозяйстве, то по крайней мере в некоторых его отраслях», каковые, по Головину, «при всем старании не отыскиваются»[2-65]. Пятнадцатью годами после Головина Риттих, например, констатировал: «На почве общинных интересов возникает иногда кооперативный труд, в особенности по уборке сена. Отмечено также унавоживание полей на артельных началах; распространено общинно-артельное устройство прудов, осушение заболотей, постройка изгородей, общих гумен, овинов, мельниц, покупка машин, племенного скота и т. д.»[2-66]. Разнобой приведенных оценок обусловлен, возможно, терминологическими причинами. Как отмечают современные знатоки досоветской крестьянской жизни, называвшиеся складничеством, супрягами, артелями, товариществами, «объединения для совместного владения на паях землёй, рабочим скотом, овинами, мельницами, пасеками или для организации некоторых видов промыслов существовали у русских крестьян издавна», но лишь в конце XIX в. стали именоваться кооперацией[2-67]. «По ориентировочным подсчетам, — сказано в процитированной работе, — накануне Первой мировой войны 82,5% деревенского населения России участвовало в тех или иных формах кооперации»[2-68]. В качестве примеров приводятся артели по использованию лошадей и содержанию почтовых станций, обработке овчин, рубке и заготовке леса, рытью арыков, обустройству пасек. Поскольку слово «артель» известно в русском языке с начала XVI в. [2-69], а обозначаемое им явление — основанный на круговой поруке добровольный союз нескольких лиц, совместно преследующих хозяйственные цели, — много древнее, перечень артельных занятий крестьян можно дополнить. Так трудились бурлаки, каменщики, плотники, кузнецы, бортники, охотники, рыбаки, все те, чьи служения и работы «несоразмерны силам одного человека», как прописано в Уставе о цехах 1799 г.

Опыт таких неподвластных одиночке коллективных работ у крестьян, естественно, был, и немалый. По подсчетам экономиста А. А. Рыбникова, перед Первой мировой войной в мелкой сельской промышленности, т. е. ремесленно-кустарном производстве, в том числе семейном, было занято порядка четырех миллионов человек, что составляло половину всех рабочих 1913 г.[2-70]. Согласно другому авторитетному источнику, после падения самодержавия в России существовало 63 тыс. кооперативов с 24,4 млн членов, 80% кооперативов обслуживало сельское население[2-71]. Вопрос не о навыках сотрудничества и кооперации крестьянства. Важно понять, служила ли основой их развития или объектом применения коллективная собственность селян? Одним из требующих солидарности дел были т. н. общественные запашки — совместное возделывание особых полос пашни, урожай с которых шел в хлебозапасные магазины на случай недорода либо продавался для удовлетворения каких-либо общих мирских потребностей. Как ни странно, это поддержанное властями благое общее дело не пользовалось крестьянской благосклонностью и даже натыкалось на саботаж. По оценке историка П. Н. Зырянова, «явно неудачные опыты с «общественными запашками» свидетельствовали о том, что община не испытывала внутренней потребности перейти от обобществления земли к обобществлению земледельческого труда. Всякие такие попытки навязывались крестьянам извне и встречали сопротивление с их стороны. Совместное выкашивание лугов в некоторых обществах, по-видимому, было исключением»[2-72].

Гипотеза о неприятии внешнего давления как причине саботажа общественных запашек правдоподобна. Организованные по собственной инициативе совместная противоправная запашка помещичьих земель, закос не принадлежащих общине лугов, порубка барского леса, бойкоты и забастовки сопротивления в крестьянской среде не встречали. «Забастовки крестьян обычно проходили очень дружно, никто не осмеливался нарушить общественный приговор»[2-73]. Не осмеливался и, возможно, не намеревался этого делать. Борьба с внешним врагом-эксплуататором привлекательнее поисков внутреннего блага. Однако правительственный прессинг и угроза репрессий провоцировали не только бунты, но и покорность. Отнюдь не все предписания встречались общинниками в штыки. Не кроются ли за саботажем не столь уж обременительных общественных запашек чуть более глубокие мотивы, чем нежелание подчиняться? Порассуждаем. Подавляющее большинство крестьян к общине принадлежали по рождению. По рождению же они становились совладельцами-сопользователями неотчуждаемой совместной собственности, которая до высочайшего указа 9 ноября 1906 г. не подлежала разделу. Иными словами, собственность общины не была многотрудным и долгожданным боевым трофеем, требующим неусыпной скоординированной защиты и поклонения. Будучи для крестьян начала прошлого века оплаченной предшествующими поколениями данностью, она, по-видимому, не являлась и не воспринималась как объединяющая непреходящая ценность. В противном случае массовый выход из общин вследствие столыпинских реформ не случился бы. Цифры разнятся. По одной из компетентных оценок[2-74], к 1 мая 1915 г. 1949131 хозяйство укрепилось в личную собственность, за 1907—1914 гг. из общины вышло примерно 31,8% домохозяев по отношению к численности 1905 г. [2-75], при этом около четверти перешедшей в личную собственность земли было продано почти половиной покинувших общину крестьян[2-76].

В вышедшей в 1892 г. «Крестьянской общине» народник и «экономический романтик», как его называли, В. П. Воронцов (1847-1918) писал: причину предпочтения общинного землевладения нужно искать не во внешних условиях, «а в чувствах и мыслях массы, в слабом развитии чувства личной собственности, в готовности крестьянина, ради общей выгоды, поступиться личным интересом, в предпочтении социальных средств обеспечения своего благосостояния индивидуальным»[2-77]. Год спустя в работе «Наши направления» он вновь возвращается к той же мысли: общинная форма жизни «способствует образованию психического типа с задатками высоких альтруистических черт. Непосредственное участие всех членов общества в разрешении множества весьма существенных для интересов каждого мирских дел — причем в народе замечается стремление разрешать спорные вопросы не путем образования в пользу известного мнения достаточного большинства, а, по возможности, примирением требований всех заинтересованных лиц, — служит прекрасным воспитательным средством для развития способности к солидарной деятельности. Совокупным влиянием перечисленных обстоятельств в русском народе создается психологически подготовленная почва не для стадных действий под руководством вожака, а для самостоятельного социального творчества путем работы коллективной мысли, каковое обстоятельство обеспечивает практичность, оригинальность и разносторонность результатов этого творчества, а, следовательно, и возможность развития в будущем высоких социально-бытовых форм»[2-78].

Патетическая публицистика, выдающая желаемое за действительное? Да — когда речь идет о забвении личных интересов в угоду общей выгоде: альтруизм и самопожертвование в обыденных обстоятельствах уступают эгоизму и инстинкту самосохранения. Нет — когда постулируется предпочтение социальных средств обеспечения личного благополучия индивидуальным. Здесь сторонником Воронцова становится даже такой «недоброжелатель» общинного землевладения, как Риттих. При сомнительной социально-экономической эффективности общины демонстрируют «высокие нравственные начала взаимопомощи: маломощным, женским семьям дают землю, освобождая от повинностей, которые мир принимает на себя, снимают подати и с погорельцев или пострадавших от падежа скота. Отмечены случаи организованной помощи больным и маломощным: мир наряжает вывозить навоз на их полосы, помогать им при уборке хлеба. Часто это делается совершенно добровольно «для ради Христа»: косцы или жнецы, оканчивая свои полосы, идут помогать тем, кто задержался в работе «по маломочности», зарегистрированы весьма разнообразные виды такой «помочи»[2-79]. Их обстоятельный обзор выполнен историком и этнографом М. М. Громыко[2-80]. Не обошли вниманием феноменологию деревенской взаимопомощи и другие авторы[2-81].

Судя по описаниям, «помогающее поведение», как сегодня его называют социальные психологи, — характерная черта дореволюционного крестьянского труда и быта. Из современников в распространенности «помочи» открыто сомневался разве что Головин: «Мы решительно недоумеваем, из-за чего некоторые публицисты приходят в восторг по ее поводу. Все, что мы узнаем об этом якобы живом проявлении общинной солидарности, напротив, показывает его крайне мизерные размеры»[2-82]. Поскольку количественной оценке масштаб взаимопомощи не подвергался, этим мнением, полагаем, можно пренебречь. Тем более, вернувшись к теме в конце книги, автор признает, совместная жизнь «связывает мелких хозяев общими нуждами и выгодами, сдерживает эгоистические инстинкты и обеспечивает помощь слабым, то есть вдовам, сиротам, больным, увечным и старикам. Другими словами, мир представляется какою-то богадельней»[2-83].

Заведением для призора дряхлых и неисцелимых нищих — так, по В. И. Далю, в то время толковали «богадельню» — община, разумеется, не была. Но опеку над своими членами выполняла исправно. Более того, она возникла и просуществовала так долго именно потому, что обеспечивала не просто порядок, но и сохранность жизни попавших в беду соплеменников. Мир не «представлялся» Божиим домом — приютом, он был им. Для своих. «Самое главное в обществе, — точно подметил историк русского языка и культуры В. В. Колесов, — общность миросозерцания, культуры, того неуловимого духа свойственности, который определяется важным словом свои. <...> Svojь — ключевой термин всякого общества: он определяет и характер собственности в этом обществе (тот же корень слова), и характер принадлежности человека к собственной, т. е. к своей родной среде. Такого же смысла и слово общий, от него славянофилы образовали термин община. По исконному смыслу корня *obьtjь — «круглый»: общим для всех является всё, что лежит вокруг. Община — это свой круг, свои»[2-84]. Семантика круга присутствует и в слове «группа»[2-85], древнеславянское «племя» уважаемые этимологи возводят к «быть полным»[2-86].

Притяжательное местоимение «свой» («свои») имплицитно включает позитивно окрашенную пространственную категоризацию окружающих людей на основе родства и тесной связи с ними[2-87]. «Свойство» — отношения супругов с кровными родственниками друг друга и между ними самими. Став «свояками», люди магически перестают быть «иными», «чужими» и на какое-то время превращаются в «Мы». «Не свой», «другой» — находящийся вовне близкого круга, привычного, безопасного, родного. «Чужой» — «тот, кто приходит извне»[2-88].

Свое/не свое (иное, чужое) лингвист О. Н. Трубачев называет «универсальной культурной дихотомией»[2-89], подчеркивая: фундаментальная архаичность *svojь сочетается с «редкостной неугасающей активностью и живыми связями с категориями самосознания и мировоззрения славян как древнего, так и нового времени»[2-90]. Психологическая реалистичность этого вывода подтверждается эмпирически: взаимо- и самокатегоризация на основе названной дихотомии поныне является важным фактором субъективного благополучия российских граждан[2-91]. Однако вспомним о традиции «помочи» в дореволюционной общине: ее ареал замкнут кругом односельчан, своих по месту и образу жизни, по судьбе. На посторонних благотворительность не распространяется. Редкие исключения — ходоки по святым местам, удостаивавшиеся еды и ночлега, да арестанты, одариваемые на Пасху. Обман пришлого «чужака», если он не богомолец и не калека, преступлением не считался.

«Свои» как объекты помощи не были равноценны: охотнее поддерживали попавших в беду родственников, близких соседей, давно знакомых, увечных, малолетних сирот, «старых дряхлых бобылей», вдов. Словом, родных и явно обездоленных. И все же «табели о рангах» для проявления соучастия не существовало. В чрезвычайной ситуации — пожар, засуха, утрата кормильца, болезнь, падеж скота и т. п. — на действенное сострадание мог рассчитывать любой член общины. Пожар помогали тушить и бедным, и богатым, и не только потому, что огонь грозил перекинуться на собственные постройки. Почему же? Достоверными сведениями о мотивации крестьянской взаимопомощи мы не располагаем. Гипотетически можно вспомнить о свойственной людям способности сострадать потерпевшим бедствие, рождающей инстинктивное желание, а иногда и деяние помощи, избавляющих другого, а тем самым и себя самого от тягостных переживаний. Установлено, например: дети на втором году жизни по собственной инициативе утешают расстроенного незнакомого человека[2-92]. И это далеко не единственное научное свидетельство детской отзывчивости[2-93]. Ее разновидности — эмпатию, эмоциональный резонанс, сострадание, альтруизм, героизм, самопожертвование — настойчиво и небезуспешно психологи пытаются обнаружить и у взрослых[2-94].

Наряду с довольно эгоистичным намерением облегчить участь другого, дабы освободиться от спонтанно возникшего, но спровоцировавшего эмпатическую усталость сострадания, среди мотивов помощи, согласно Полу Экману, можно обнаружить столь же эгоистическое удовольствие от попыток ее оказать, причем вне зависимости от их успешности[2-95]. Оно, полагает автор, сродни испытываемому от музыки, комплимента, решения трудной задачи и им подобных гедонистических удовольствий. Поскольку же «любого рода удовольствие мотивирует повторение действия, вызывающего данное чувство»[2-96], «радость сострадания», как именует Экман, может быть мотиватором его самого. Закрадывается подозрение: не потому ли «помощник» радуется, что его миновала «чаша сия»? А может, источник удовольствия — обретение навыков, позволяющих справиться с несчастьем самому? Еще одной причиной деятельного сострадания традиционно считают стремление заслужить восхищение или как минимум похвалу реальных или воображаемых значимых лиц, от себя самого до Господа. Демонстрация окружающим и себе способности нечто сделать, добиться результата, обладающего моральной ценностью, — весомый стимул человеческой активности[2-97].

Снять груз с души, заболевшей несчастьем ближнего. Получить удовольствие от усилий избавить его от напастей. Укрепить самооценку за счет признания своих просоциальных достижений окружающими. За этими мотивами отчетливо проглядывает стремление восстановить субъективное благополучие[2-98], нарушенное благодаря непроизвольному эмоциональному резонансу с бедственным состоянием потерпевшего. Могли ли подобные способы избежать травматических последствий участия в преодолении перипетий чьих-то судеб использоваться помогающими друг другу общинниками? Несомненно: инстинкт самосохранения — универсальная константа. Можно ли совокупностью сопровождающих помощь индивидуальных переживаний объяснить исстари заведенный и ставший традицией порядок крестьянской взаимоподдержки в труде и в быту? Сомнительно по ряду причин. Главная: «помочи» — не персональная благотворительность жалостливых или богатых, а норма жизни общины, обязательная для всех. Инициатива принадлежала родственникам или соседям односельчан, попавших в трудное положение, участие же остальных в его разрешении было настолько само собой разумеющимся, что лишь в редких случаях предварялось «приговором» схода.

Общинную взаимовыручку адекватнее охарактеризовать не как «сострадание», отсылающее к внутреннему миру свидетелей трагического происшествия, а как особую «племенную мораль»[2-99], где забота о других — инструмент выживания группы и не предполагает слезливой прелюдии. Джошуа Грин, у которого мы позаимствовали «племенную мораль», аргументированно доказывает: обуздывающие природный эгоизм нормы сотрудничества возникли и утвердились на протяжении поколений не потому, что «привлекательны», а потому, что гарантировали стабильность жизнедеятельности сообщества в критических условиях. Взаимоподдержка и взаимозащита, именуемые «взаимным альтруизмом»[2-100], — продукт эволюции, не исключающий эмоциональную привязанность членов «стаи», но ею не детерминированный. Чувства сопровождают и иногда вдохновляют кооперацию, хотя не исключено и обратное, но не порождают ее. Мы становится важнее Я благодаря историческому опыту выживания группы, продемонстрировавшему эффективность единства в преодолении невзгод. Жизненный опыт — главный индикатор прогноза и межличностной кооперации. «Если в прошлом мы много раз успешно сотрудничали с кем-либо, велика вероятность аналогичных отношений в будущем. Кооперация автоматически воспроизводится благодаря психологической программе, побуждающей заботиться о тех, с кем мы всегда сотрудничаем. Такую программу можно называть дружбой»[2-101].

Стоит ли привычную кооперацию величать дружбой — вопрос вкуса. Интерпретация же внутригруппового сотрудничества как проверенного опытом поколений рационально осмысленного уклада совместной жизни похожа на объективный диагноз. «Рационально осмысленный» не означает внеэмоциональный. Неизбежность и эффективность сотрудничества при решении задач, неподвластных одиночке, не исключает попыток последнего «потянуть одеяло на себя» и поживиться за счет группы. «Практически любая кооперация генерирует трения между индивидуальными и коллективными интересами, между Я и Мы»[2-102], — резонно замечает Грин, и с ним трудно не согласиться. Этот извечный конфликт после ставшей знаменитой статьи в «Science»[2-103] западные коллеги высокопарно именуют «трагедией общих благ». Героем, которому в этой трагедии суждено было погибнуть, является, вероятно, корыстолюбивый индивидуализм. Однако жив и, по-видимому, бессмертен. «Добродетели теряются в своекорыстии, как реки в море», — шутил великий острослов Франсуа де Ларошфуко (1613—1680), добавляя: «Люди не могли бы жить в обществе, если бы не водили друг друга за нос». И еще: «У нас у всех достанет сил, чтобы перенести несчастье ближнего».

Вынужденный или желанный приоритет Мы оживляет разные чувства. Досады, когда не исполнилось желание въехать в рай на чужой спине. Гордости, когда удалось вместе достичь чего-то важного или дать отпор чужакам. Спокойной уверенности в завтрашнем дне, когда помощь в трудные времена перестала быть результатом личного милосердия и превратилась в рефлекторную норму поведения. Показательно, многообразные свидетельства о хозяйственной опеке общины над своими членами начисто лишены темы эмпатического сопереживания, утешения, сострадания. Они подобны сухому отчету о выполненных мероприятиях. Малолетний ребенок поставлен на подворное кормление или усыновлен по причине смерти, умопомешательства, ссылки или безвестного отсутствия родителей. Одинокий калека (старик, вдова) лишен надела и взят на общественное содержание. Оказана помощь в уборке хлеба, покосе и гребле сена, рубке леса, вывозе навоза со двора в поле, очистке поля от сорняков, просушке и мятии льна, прядении конопли, заготовке квашеной капусты и т. д. и т. п. И большинство из этих дел и содействий было сопряжено с застольем, песнями, хороводами, плясками, гульбой по деревне. Словом, становились своего рода добровольной праздничной повинностью, к которой приобщены все жители деревни. Что она собой представляла, эта деревня, в начале прошлого века? Бытовой контекст позволит ярче понять значение и атмосферу сельской взаимопомощи.

«Тяжела и неприглядна обстановка убогой крестьянской жизни в земледельческом центре России. Жилищем служит крестьянству обычно 8—9-аршинная изба, высотой не более сажени. Значительную часть этого помещения <...> занимает ненужно громоздкая русская печь. До настоящего времени нередки курные печи. <...> Изба почти всегда крыта соломой, часто протекает, а на зиму для тепла во многих местностях обкладывается почти до крыши навозом; в большинстве случаев она представляет жалкую, полуразрушенную постройку, совершенно не удовлетворяющую требованиям здорового жилья. Вместе с уничтожением лесов и вздорожанием деревянных срубов избы сооружаются теперь преимущественно кирпичными, но они темны, сыры, часто холодны, окна в них малы, всегда без двойных рам, сильно потеют зимой, и вода стоит на подоконниках. На пространстве 7—9 кубических саженей живет крестьянская семья, нередко весьма многолюдная, душ пятнадцать. Спят в два этажа: на лавках, на нарах и печи. Полы почти всегда земляные, т. к. в той же избе помещается и мелкий скот; иногда, в большие холода, туда же вводят и корову; здесь же стирают белье, обсушивают платье, <...> при полном отсутствии вентиляции в избах собирается сырость, <...> воздух делается тяжелым и как бы промозглым»[2-104].

«Деревянные избы пришли в последнее время в совершенный упадок; от сырости и от плохих крыш <...> они в большинстве случаев сгнили и держатся кое-как лишь благодаря подпоркам, подмазке прогнивших углов и т. п. <...> Рядом с плохими жилыми избами жалкое впечатление производят надворные постройки — полуразрушенные каменные на глине сооружения, очень часто с раскрытыми верхами»[2-105]. Топят в безлесных местностях соломой, нередки пожары. Еда скудная — хлеб и картофель, зимой — кислая капуста. И люди, и лошади «едят лучше только при напряженной работе». Не в лучшем состоянии, чем пища и жилье, находится и одежда крестьян: «один крепкий полушубок и ни одного тулупа на двор». Сбережений на черный день нет. Бань в селениях почти нет, крестьяне моются в печах. Итог — антисанитария, болезни, высокая смертность, пьянство.

Это мнение о состоянии крестьянского быта в Курской, Орловской, Тульской и Рязанской губерниях высказал в опубликованной в 1908 г. книге серьезно интересовавшийся аграрными проблемами юрист и экономист Николай Корнилович Бржеский (1860—1910). Маловероятно, что автор докторской диссертации «Недоимочность и круговая порука сельских обществ», защищенной в 1897 г. в Санкт-Петербургском университете, мог позволить себе намеренно сгустить краски. Но если так, почему в обстановке тотальной нищеты смогла выжить зародившаяся, возможно, в лучшие времена праздничная тональность взаимного воспомоществования? Ряд французских психоаналитиков[2-106], давно и плодотворно изучающих травматогенные и целительные свойства группы, наверняка дали бы увлекательный ответ. Воздержимся от его реконструкции, она не туда уведет. Воспользуемся менее затейливым объяснением, успешно использованным их соотечественником Эмилем Дюркгеймом (1858—1917) в работе «Элементарные формы религиозной жизни» (1912). Анализ австралийских тотемических культов привел основателя французской социологической школы к довольно очевидному выводу: сценарий и эмоциональная окраска публичного социального поведения не являются спонтанным проявлением персональных чувств, а детерминированы локальными культурными традициями. Их соблюдение обеспечивается «социализацией эмоций» подрастающего поколения, иначе — предписанными правилами реагирования, исполнение которых находится под неусыпным контролем.

Первоисточник передающихся «по наследству» эмоциональных и ценностно-смысловых кодов поведения во многих случаях остается покрытой пылью веков тайной. С древнейших времен и по наши дни философы эту тайну именуют базовыми категориями культуры, создающими целостный образ человеческого мира. «Мировоззренческие универсалии, — пишет философ В. С. Степин, — это категории, которые аккумулируют исторически накопленный социальный опыт и в системе которых человек определенной культуры оценивает, осмысляет и переживает мир»[2-107]. Особый тип подобных категорий — «человек», «общество», «сознание», «добро», «зло», «долг» и т. п. — фиксирует «отношение к другим людям и обществу в целом, к целям и ценностям социальной жизни»[2-108]. Мировоззренческие универсалии, идеология, социальные представления, нравственные императивы и т. п. «инструменты» рефлексирующего с высоты птичьего полета философического сознания в повседневной жизни встречаются разве что в проповедях священнослужителей, назиданиях мудрецов (старейшин, юродивых, писателей, агитаторов и пр.) и, возможно, исповедях перед Господом и собой. Добросердечность крестьян-общинников продиктована не столько преданностью абстрактному «коллективизму» как терминальной ценности, не столько рвущими душу страданиями ближнего — все в воле Божьей, сколько запрограммированной с детства ответственностью за судьбу односельчан. Показательно: современные дети, живущие в несравненно более открытом мире, чем их сельские сверстники в русских селениях сто лет назад, с легкостью дифференцируют окружающих на «своих» и «чужих»[2-109]. Не исключено, что за способностью такой дифференциации скрывается некая «реликтовая» программа поведения[2-110], сформировавшаяся в доисторические времена и сохранившаяся в виде «осколков» прежних культур, скорее ритуального, нежели утилитарного назначения.

Такие осколки легко обнаружить в соблюдении примет и суеверий. Поразительная живучесть откровенно несуразных приемов избавления от «сглаза» — один из примеров[2-111]. Патриархального символизма не лишены и более сложные разновидности повседневных социальных контактов. «Помочи» — содействие в решении большей частью рутинных хозяйственных проблем — при внимательном взгляде включают немало функционально избыточных церемоний. Начнем с того, что нуждающиеся в помощи сами редко инициировали ее оказание. Ждали мирского приговора? Не всегда. «В большинстве описаний, — отмечает Громыко на основе анализа 16 архивов XVIII—XIX вв, — помочь по решению схода предстает как мера исключительная: при строительстве погорельцев, в случае внезапной болезни; для поддержки хозяйства вдов, сирот и семейств рекрутов; если у хозяина внезапно пала лошадь»[2-112]. Согласно записи 1878 г., в Новгородской губернии «даже погорельцы не ходят за подаянием, а ждут и уверены, что каждый сам придет к ним с помощью по силе и возможности»[2-113]. Поведение хозяина подчинялось не всегда очевидному регламенту: «Он не мог принуждать, указывать, кому, как и сколько работать. Крестьянская этика исключала также замечания хозяина, если чья-либо работа ему не нравилась. <...> Угощать помочан должен был обязательно сам хозяин или кто-то из его семьи; другие варианты считались обидными»[2-114]. «... Уже во время работы звучали песни, шутки, затевались игры и шалости. Не было четкой грани между трудовой и праздничной частями помочей»[2-115]. Уход с поля с песнями. «Катание на лошадях как непременный элемент развлечений, устраиваемых на помочах»[2-116]. Хороводы, гуляние по деревне...

Атмосфера пырьевских «Кубанских казаков» (1949), наполняющая приведенные Громыко описания общинной взаимопомощи, так резко контрастирует с убогостью деревенского быта, зафиксированной Бржеским, что невольно возникает подозрение в пристрастности одного или обоих рассказчиков. И все же не будем спешить с обвинениями в «очернении/лакировке» действительности. Церемониальная избыточность и нарочитость могут свидетельствовать о древности обряда, требующего ритуального воспроизводства некогда сакрального сценария. «Нарочитое веселье, особенно в форме смеха, пения, танца, игры-представления, — по авторитетной оценке главного редактора интереснейшего этнолингвистического словаря «Славянские древности» Н. И. Толстого, — является активным способом предотвращения действий потусторонних, смертоносных или нечистых сил...»[2-117] и может практиковаться для предохранения от несчастья. В Сербии, к примеру, ритуальное веселье использовалось для изгнания дьявольской радости, вызванной частыми смертями в семье.

Какие архаические «священнодействия» послужили прототипом крестьянского «взаимного альтруизма» — вопрос открытый. И в поиске дореволюционных «корней» советского коллективизма — праздный. В конце концов, важно не то, когда и как они возникли, а что они предстают как серия выработанных годами привычных действий, с необходимостью выполняемых при возникновении преходящих или долгосрочных затруднений в жизни односельчан. Тяготы собственного быта автоматической актуализации помогающего поведения, вероятно, не препятствовали. Его основа, по словам Громыко, — «органичная потребность делать добро столь естественная, что не воспринимается ни дающим, ни принимающим как что-то особенное, а зачастую даже не бывает замечена»[2-118]. Несколько смутившись возвышенного тона, на следующей странице историк уточняет: «Человеку, не обратившемуся непосредственно к первичным материалам, просто трудно представить себе, какое большое количество упоминаний о распространенности милосердия, милости, гостеприимства у русских крестьян всей территории России встречается в опубликованных и неопубликованных источниках»[2-119]. Быть может, попытки обнаружить ген, предсказывающий помогающее поведение, и вправду небезнадежны? [2-120]

Поведенческие автоматизмы взаимопомощи, даже будь они рождены исключительно хозяйственной целесообразностью, благодаря вошедшему в народные поговорки евангельскому призыву возлюбить ближнего обрели статус высшей сакральной ценности. Всуе ее, думаем, не обсуждали. Приписываемая человеку потребность установить общую причину страданий и зла на земле «вовсе не так очевидна, как может показаться. Куда ни взгляни, человека больше интересует корень конкретных бед и злосчастья. В эти размышления он действительно склонен углубляться, тогда как существование зла как такового заботит его куда реже»[2-121]. Полагаем, грешащее поспешностью обобщения, но в целом верное наблюдение современного французского антрополога и религиоведа Паскаля Буайе можно распространить и на антипод злосчастья — благополучие, счастье, любовь. Двигала ли деревенскими «помочанами» любовь к попавшему в беду, жалость или надежда самим получить поддержку в трудный час — неизвестно. Но точно не тотальная приверженность императиву как таковому: врагов и чужаков любовью не одаривали. Правда, и «ближними» не считали.

Аутентичная христианская трактовка «любви» и «ближнего» — забота библеистов[2-122]. За простонародными представлениями о «золотом правиле» обратились к собранию пословиц и поговорок, составленному Далем (1801—1872) в середине XIX в. и изданному в 1862 г. Старались следовать совету автора «толковать и объяснять пословицы крайне осмотрительно» и не «искать ученым взглядом того, чего бы найти хотелось»[2-123]. И помнить: пословица «не сочиняется, а вынуждается силою обстоятельств, как крик или возглас, невольно сорвавшийся с души»; «кто ее сочинил — не ведомо никому, но все ее знают и ей покоряются. Это сочинение и достояние общее, как и самая радость и горе, как выстраданная целым поколением опытная мудрость, высказавшаяся таким приговором»[2-124]. Среди нескольких тысяч «приговоров», зафиксированных Далем, не без усилий нашли искомые: люби ближнего, как себя; чего сам не любишь, того и другому не желай; чего в другом не любишь, того и сам не делай; всяк за своих стоит; стоять всем за одного и одному за всех; доброе братство милее богатства; живи для людей, поживут люди для тебя; доброму человеку и чужая болезнь к сердцу; дружбу водить — так себя не щадить; один в поле не воин; милее всего, кто любит кого, и др. Наиболее отчетливо просматриваются три мотива благодеяний: ожидание взаимности; стремление угодить Богу и заслужить Его благодать; конформность — необходимость подчиниться предписаниям ближайшего окружения.

Примеры первого: просящему не запирай дверь, при голоде и сам попросишь у добреньких людей; послужи на меня, а я на тебя; дей добро и жди добра; хорошо тому добро делать, кто помнит; чужой обед похваляй, да и сам ворота отворяй; каков ты до меня, таков и я до тебя; не осуждай, да не осужден будешь; нужда сближает. Примеры второго: в день страшный вся милостыня, тобою сотворенная, соберется в чашу твою; любящих и Бог любит; доброму Бог помогает; милостивому человеку и Бог подает; спаси Бог того, кто поит и кормит, а вдвое того, кто помнит; суди Бог того, кто обидит кого; пожалеешь чужое — Бог даст свое; без добрых дел вера мертва перед Богом. Яркий образчик третьего мотива: попал в стаю — лай не лай, а хвостом виляй.

Приведенные сентенции в целом соответствуют исходному предположению: сочетание рациональных, эмоциональных и сакральных аргументов в назиданиях о взаимопомощи повышает вероятность их межпоколенческой трансмиссии, во-первых, и шансы не быть отвергнутыми потомками, во-вторых. Кто не прислушается к рецептам обретения благополучия на этом и — немаловажно — том свете? Альтернативные констатации — упреки, коих немало в собрании Даля, лишь оттеняли весомость просоциальных назиданий. Что мне до других, был бы я сыт; своя рогожа чужой рожи дороже; своя рубашка к телу ближе; мне что до кого? Было б нам хорошо; всякая рука к себе загребает; хватайся сам за доску, пускай другой тонет; чужая ноша не тянет; чужая шкура не болит; за чужой щекой зуб не болит; чужая слеза — что с гуся вода; над чужой работой не надсаживайся; не делай людям добра, не увидишь от них лиха; черт возьми соседа, жги огнем деревню; от живого человека добра не жди, а от мертвого — подавно; кто кого сможет, тот того и гложет.

Ироническое порицание? Шутливый выговор? Горькая правда? Возможно. Но точно не призыв к махровому эгоизму.

Несколько позабытым к началу XX в., но по-прежнему манящим эталоном солидарности служило, вероятно, побратимство или крестовое братство — один из наиболее почитаемых видов ритуального родства, знаменуемый обменом нательными крестами (иногда — иконами) и накладывающий пожизненные обязательства верной дружбы и взаимовыручки в любых обстоятельствах[2-125]. Отношения крестовых братьев приравнивались к кровным и охранялись системой моральных предписаний и запретов. Если в крестьянской среде в интересующее нас время побратимство скорее почиталось, нежели практиковалось, в Войске Донском «редкий казак не имел названного брата, с которым он заключал союз на жизнь и на смерть»[2-126]. Такой союз предполагал не только взаимопомощь побратимов, но и обоюдное принятие обязательств каждого из них перед третьими лицами: соратниками, сородичами, семьей. Иными словами, вместе с крестом побратимы возлагали друг на друга ответственность за возврат своих земных долгов. Отдание же долга, по народным поверьям, — сакральный акт: «не уплатив долга на земле, не будешь развязан с земной жизнью на том свете»[2-127]. «Если должник долго не платил, то давший ему ссуду грозил стереть запись о долге (соседский долг записывали обычно мелом), то есть лишить его возможности расплатиться»[2-128]. Как видим, к регуляции бытовых коллизий здесь подключились архаические эсхатологические представления о посмертном существовании души, взвешивании прижизненных грехов, тяжесть которых определит ее участь, сплетенные с канонической христианской идеей о наказании грешников и воздаянии праведникам.

Сакральные представления, образы и ритуалы[2-129] — неотъемлемая часть повседневной жизни общины. При всей живучести до и внехристианских трактовок святости главным институтом религиозного воспитания русского крестьянства была Православная церковь. В 68 епархиях РПЦ в 1914 г. числилось 41270 приходов, в большинстве — деревенских[2-130]. По оценке протопресвитера военного и морского духовенства, члена Синода Г. И. Шавельского, на 130 млн верующих перед революцией приходское духовенство составляло до 60 тыс. человек[2-131]. За редким исключением, содержание его было весьма скромным, а 9794 прихода в 1914 г. и вовсе не получали денег из казны и жили на местные средства. Штатных диаконовских вакансий в тот год насчитывалось 11954[2-132]. Те же, что были заполнены... «Не секрет, что наше духовенство, и в особенности сельское, не было свободно от отрицательных типов: встречались в нем не только «храбрые к питью», но и спившиеся; встречались опустившиеся; встречались ставшие вместо пастырей эксплуататорами своих пасомых, вымогавшие за требы, изобретавшие новые обычаи, обряды и праздники, заискивавшие и низкопоклонные перед богатыми, грубые и небрежные в обращении с бедняками»[2-133]. «Не только в 80-х, но и в начале 90-х годов прошлого столетия в наших сельских храмах продолжали одиноко гнусавить дьячки, не подготовленные к своей службе, часто не имевшие, как тогда выражались, «ни гласа, ни послушания», т. е. ни голоса, ни слуха. В большие праздники и отчасти в воскресные дни собирались и «хоры». Но эти хоры часто напоминали китайские оркестры: кто в лес, кто по дрова, и в человеке со сколько-нибудь развитым слухом могли вызвать сострадание к певцам, но не молитвенное умиление»[2-134].

Это не навет злобствующего атеиста. Это, как нынче изъясняются, экспертное заключение одного из иерархов церковной власти. Резкое, но, вполне вероятно, правдивое. Впрочем, и народная молва «поповское сословие» святостью не наделяла. Не тому Богу попы наши молятся (т. е. чтут мамона); попово брюхо из семи овчин сшито; волчья пасть да поповские глаза — ненасытная яма; родись, крестись, женись, умирай — за все попу деньгу подавай; от вора отобьюсь, от приказного откуплюсь, от попа не отмолюсь; поп сквозь каменну стену сглазит; поп хочет большого прихода, а сам ждет не дождется, когда кто помрет[2-135]. Подрывало ли критическое отношение к сельским священникам основы веры? Не исключено, но маловероятно. У того же Даля: жить — Богу служить, Божья рука — владыка; даст Бог день, даст Бог и пишу; с Богом хоть за море, а без Бога ни до порога; человек предполагает, а Бог располагает; Бог не выдаст, свинья не съест. И этот перечень легко пополнить.

Возможно, Георгий Иванович Шавельский (1871—1951), на которого мы выше ссылались, прав, утверждая, что двести лет контроля гражданской власти над церковью бюрократизировали церковную жизнь, сотворив «казенное ведомство православного исповедания»[2-136]. Возможно, как он ратовал, пастырское служение на селе должно было бы активнее влиять на преобразование мирской жизни крестьян и не сводиться к роли «требоисправителя»[2-137]. Поздно и не нам судить. Но и критичный Шавельский называет Церковь единственным институтом духовного воспитания на селе, а храм и школу при нем — культурным центром округи. «В последние 25—30 лет перед великой войной школьная российская сеть разрослась до огромных размеров. Кроме весьма размножившихся министерских, земских и иных светских начальных школ в 1913 г. в России имелось 38284 церковных школы с 2002921 учащимся обоего пола»[2-138]. Какие нравственные уроки могли извлечь деревенские предки подавляющего большинства советских граждан из обязательного посещения храма в выходные и праздничные дни, общественного моления вне храма под открытым небом, участия в крестных ходах по праздникам или особому случаю (засуха, дожди, эпидемии, эпизоотии, начало и конец сельскохозяйственных работ)? В поиске дооктябрьских источников коллективизма нам сейчас интереснее те «уроки», которыми они — предки — могли поделиться с потомками. Учитывая неизбежную сослагательность предлагаемых ответов, думаем, таких уроков-поучений было как минимум три. Первый — безусловное равенство людей перед Богом. Поскольку со стороны, как говорят, виднее, послушаем впечатления зарубежного очевидца богослужения в деревенском храме: «... Нет ни малейшей разницы между знатным и бедным. <...> Тут нет низших, нет высших! Нищий, крепостной мужик не задумываясь становится рядом или впереди богатого и помещика, которые не обращают на это никакого внимания и не продираются непременно вперед»[2-139]. Середина XIX в., упоминавшийся барон Гакстгаузен. Подчеркнем, речь не об абстрактной идее, а о норме поведения в священном пространстве храма, именовавшегося «домом Бога». «Кто в церкви, или вообще в каком-либо месте, посвященном богослужению, во время совершения службы нарушит благоговение, или придет туда, к соблазну других, пьяный, или будет там ходить взад и вперед без надобности, или начнет кричать, хохотать или иной производить шум, и вообще словом или действием причинит соблазн, или неприличным поступком отвратит внимание от богослужения, того заключать под стражу, с содержанием на хлебе и воде»[2-140]. Отсутствие в этом регламенте требования статусной субординации — косвенное свидетельство отсутствия ее официального признания здесь и теперь. За порогом храма «слуга барину не товарищ», но неоднократно испытанное прихожанами чувство сакрального и физического тождества не исчезало: «одним миром мазаны», «все под Богом ходим» и т. п. Не эта ли уверенность в равнозначности послужила одним из факторов советского торжества коллективизации сознания и поведения?

Второй урок религиозного опыта крестьянства — безусловное почитание сакрального: текстов, образов, символов, мест, конкретных личностей. «После принятия христианства произошла переориентация старой идеи сакрального с материального и физического на идеальное и духовное, с природы на сверхприродное, с конкретного и зримого на абстрактное и незримое, связанное с особой энергией чистоты, непорочности и праведности, которая в своей зримой форме проявляется в образах сияния, блеска, солнечных лучей, золотого цвета. Основой христианского понимания сакрального стало понятие святости как сопричастности человека Богу и возможности его очищения и преображения (духовного и телесного) под действием Божьей благодати. С этим связано почитание святых, чья причастность к Богу дает им возможность быть заступниками за людей перед Богом, посредниками между Богом и людьми»[2-141]. Сюда же можно отнести почитание икон, мощей, паломничество к святым местам и т. д. Наделение сакральных объектов святостью, благодатью, чистотой сопровождается запретами и предписаниями отношения к ним. «Предписание благоговейного отношения к святыне, запреты на все, что может осквернить сакральную чистоту объекта — сквернословить, плевать, совершать естественные отправления, загрязнять, использовать этот объект в бытовых нуждах и др.; в православной традиции запрет для женщины находиться в церкви в период месячных, с непокрытой головой, входить в алтарь, рукополагаться в священники и др.»[2-142]. Не эта ли веками взращенная жажда сакрального вкупе с добровольным обетом блюсти его чистоту предопределила принятие и «освящение» коммунистических симулякров сакральности, включая «коллектив»? Насколько же настоятельна должна была быть потребность соотечественников в высокодуховных ценностях личного и социального бытия, если ее не смогла заглушить варварская десакрализация и просто уничтожение православных святынь в 20—30-е гг. XX в. Свято место пусто не бывает? Не спорим. Но чем и почему оно заполняется?

Быть может, «коллективизм» не был отторгнут крестьянскими потомками в том числе потому, что послужил квазирелигиозной заменой незабытого чувства духовного единства, воспетой А. С. Хомяковым (1804—1860) соборности? Совместно пережитый религиозный опыт прикосновения к инобытию, к божественной благодати — третий «урок» православной ритуальной практики, полученный многими нашими согражданами в детские годы. Как именно ощущалось провозглашенное родоначальником славянофильства «единство во множестве»? Сам Алексей Степанович полагал как радость взаимной любви. Некоторые из его последователей говорили о чувстве свободы от социальных и культурных различий, вспоминали о сближающем прихожан смирении и т. п. Поскольку немецкий теолог и историк религии Рудольф Отто (1869—1937), скорее всего, прав, утверждая, что религиозное переживание — контакт с чем-то совершенно внеположным обыденной реальности[2-143], надеяться на внятные психологические объяснения содержания соборных чувств наивно. Иррациональное рационально не опишешь. Здесь, вероятно, важен сам факт коллективного выхода за горизонт повседневности, придающий особую значимость отношениям посвященных в таинство православных «братьев» и «сестер». Воинственное безбожие атмосферы первых десятилетий советской власти, поглощенность населения новой страны заботами земного выживания, вполне возможно, будили тоску по некогда испытанной соборной благодати. В целом безропотно принятая тотальная коллективизация всех сфер жизни строителей социализма, не исключено, частично восполнила эту непроизвольную тоску. Синица в руках — эрзац журавля в небе.

Грядущее торжество коллективизма могло быть подготовлено еще одной, на сей раз земной особенностью крестьянского мира — традиционной технологией вынесения приговоров на сходе, в частности, по поводу конфликтов между общинниками. Вспомним о правиле принятия решений двумя третями голосов. Славянофилы возводили его к новгородскому вече, западники указывали на эксцессы реализации. Риттих называет сельский сход «недисциплинированным сборищем», где заправляют мироеды, послушными орудиями которых являются «пьяницы, люди, неоднократно судившиеся за разные преступления, словом, вся та голытьба, завистливо смотрящая на людей трезвых и трудолюбивых, которая своим нахальством и бесшабашностью импонирует благомыслящим членам схода; поэтому понятно, что люди трудолюбивые и скромные избегают посещать сходы, не желая подвергаться скандалам или дракам»[2-144]. «Увлечение сходов угощениями и вызываемые этим обстоятельством злоупотребления подрывают доверие к беспристрастности и обдуманности решений»[2-145].

Н. П. Дружинин аргументированно настаивает: независимость крестьянского самоуправления серьезно ограничена избыточной активностью и даже самоуправством земских начальников в проведении сходов и принятии решений, что запрещено законоположением 12 июля 1889 г. «Так, земский начальник Харьковской губернии Протопопов на сельском сходе грозил перебить половину из около 700 собравшихся, если будет продолжаться шум, на другом сходе угрожал крестьянам, которые будут обращаться к нему с жалобами и прошениями, что «жалобы будут на морде, а прошения на задней части тела»[2-146]. В некоторых многочисленных общинах ряда губерний «приговоры составлялись предварительно в присутствии лишь немногих лиц, а затем подписывались членами схода, вызываемыми поодиночке или при обходе по домам»[2-147]. Указывая на недочеты законодательства о крестьянах, юрист Дружинин с возмущением констатирует: отсутствие четких правовых норм подменяется обычаем, «большей частью воображаемым, мнимым, различающимся по местностям, неуловимым, ничем неудостоверяемым, с неопределенными пределами влияния»[2-148].

Подобные оценки не редкость и явно не лишены оснований. Но пафосный призыв лишить народное правосознание образующих его неписанных норм и правил, базирующихся именно на обычаях, наивен и по-детски запальчив. «... Отказаться от воззрения на крестьянскую среду как на особый мир, <...> требующий особых юридических норм»[2-149], можно, но обычное право в результате такого отказа не исчезнет. Более того, как в те же годы убедительно доказал Л. И. Петражицкий (1867—1931), не санкционированные государством эмоциональные императивные переживания приобретают надиндивидуальный, групповой характер и становятся устойчивыми детерминантами поведения[2-150]. Практика вынесения приговоров к числу безусловных этических императивов позволяет отнести учет интересов односельчан и общины в целом.

Разбирательство конфликтов и споров с непременным участием деревенской общественности (суд стариков, родственников, соседей) свидетельствует о еще одном просоциальном императиве — поиске компромисса, учитывающего амбиции обеих противоборствующих сторон. Сверхзадачей таких коллективных «слушаний» было не столько установление, кто прав, кто виноват, сколько попытка примирить враждующих. Даль: полно судиться, не лучше ль помириться; худой мир лучше доброй драки; с кем побранюсь, с тем и помирюсь; всякая ссора красна мировою; мир да лад — Божья благодать. Мировую сделку крестьяне считали самым справедливым исходом всякого дела. «Испрошение прощения» у пострадавшего — один из вариантов решения общинного суда[2-151]. В последнее воскресенье перед Великим постом повсеместно и неукоснительно соблюдался обычай просить прощения у близких, включая даже покойных.

Если тяжесть содеянного делала «увещевание» на сходе явно недостаточным, сохранению устоев общины служил обычай публично срамить преступника: деготь на воротах гулящих девиц, запряжение в телегу нагими замужних женщин, уличенных в прелюбодеянии, вождение вора по селу голым с украденной вещью под стук ведер и кастрюль. В экстремальных случаях — эпидемии, мор, повторяющиеся пожары, вызывающие подозрения в колдовстве, — поддержание сельской солидарности достигалось посредством самочинных коллективных расправ над «злодеем». Причем убийство колдуна грехом не считалось: покой и порядок в общине могли и должны были быть восстановлены любой ценой[2-152].

Способность крестьянского мира к восстановлению временно утраченного status quo, как и ряд других его ранее отмеченных социально-психологических свойств, поразительно полно соответствуют семантике слова «мир» в праславянской языковой культуре. Исследование В. Н. Топорова[2-153] (1928—2005) позволяет даже сказать, что психология общины генетически закодирована в этой семантике. Славянское mir возводят к индоевропейскому msi, фиксирующему две идеи: 1) положение основы, укрепление ее, воздвижение неких образцов единства и устойчивости, соединение, скрепление, связывание»; 2) гибкость, динамичность, «идея «смягчения», сглаживания противоречий, а затем и согласия, лада, договора и далее — союза, сотрудничества, дружбы, любви»[2-154]. Первая идея акцентирует единство мира, вторая — его изменчивость, предполагающую необходимость созидания целостности, спокойствия, чаемой идеальной гармонии. Сходную смысловую трактовку обнаруживает и славянский языковой материал: семантика «мира» как покоя, согласия, лада при углубленном рассмотрении свидетельствует не о некоем исходном, первоначальном состоянии, а о благоприобретенном результате упорядочивания ситуации несколькими субъектами. Причем в русском языке «уже в ранних текстах слово миръ обозначает особую рано институализировавшуюся форму социальной жизни крестьянства — общину, крестьянский мир»[2-155].

Перенос образа мира с космологии на социальную жизнь произошел, по оценке ученого, уже в раннеславянскую эпоху, в VI—X вв. Свидетельством антропоцентричности, «очеловечивания» представлений о мире является появление на рубеже тысячелетий русских мир-имен: Радимир, Вадимир, Владимир, а в XI в. — Судимир, Творимир, Остромир. На этих именах, доказывает В. Н. Топоров, — «отсвет сакральности», проекция т. н. основного мифа о мире как итоге победы Громовержца над силами хаоса и распада, что восстанавливает согласие, примирение, покой[2-156]. Имя наделяется предписывающе-программирующей функцией — ответственностью за стабильность мира. Проанализировав фольклорный (пословицы, поговорки, присказки и т. п.) и литературный (художественные сочинения, публицистика, земские отчеты и пр.) материал, исследователь заключает: «Идея единства-единения в той или иной степени пронизывает бо́льшую часть всего корпуса речений о мире — созывание-приглашение, собирание-схождение-съезд, слаживание-умирение-примирение и т. п. с разных сторон подчеркивают эту общую идею»[2-157]. Ее реальным воплощением являются мирской съезд, сход, сходка.

Возможно, миром исходно называлось сакральное место собрания (перед храмом, у стоящего отдельно большого дерева или специально воздвигнутого столба, у колодца, вырытого посередине селения), впоследствии же целое — община — стало именоваться по его «сердцевине»[2-158]. «В этом контексте сходка может называться мирской не только потому, что на нее сходился мир — народ, но и потому, что она происходила в ритуальном центре, который мог носить название мир»[2-159]. Не исключено, сходка — периодическое воспроизведение первоначального божественного акта единения людей в «первичные времена», «когда мир, отбросив разногласия, преодолев размирье, ищет согласия, примирения»[2-160]. Христианизация Руси обогатила древнюю «мир-идеологию» богословской идеей Пресвятой Троицы — духовным ориентиром строительства общего дома, где «любовь, братолюбие, взаимность, общежительство, с одной стороны, смирение, кротость, молчание как угашение агрессивных потенций Я <...> ради другого и других и единения с ними, с другой стороны, собственно, и воздвигают ту непреодолимую преграду, которая встает на пути «ненавистной раздельности мира»[2-161]. Если учесть исключительную популярность св. препод. Сергия Радонежского (1314—1392), учредившего основанный на этих принципах и быстро распространившийся в Северной Руси тип общежительных монастырей — традиционный объект массового паломничества православных, изложенный выше «духовный ориентир» утратит налет кажущейся декларативности и обретет свой подлинный статус живого образца. Провозглашенные и отчасти реализованные Сергием Радонежским идеи о необходимости единства русского народа глубоко повлияли на древнерусскую культуру XIV—XV вв. Ими, пишут, вдохновлена знаменитая «Троица» Андрея Рублева — икона, особо почитаема на Руси.

День Пресвятой Троицы был не только праздником единения живых в многолюдных обрядах растительного и метеорологического характера, но и временем общения с душами умерших предков. Суббота накануне Троицы повсеместно считалась днем поминовения усопших. «В это время обычно посещали кладбища и там окуривали могилы, служили панихиду и устраивали трапезу, крошили на могилу яйца и хлеб... <...> На Псковщине в этот день перед домами посыпали дорожки цветным песком, воспроизводя изображение лестницы, а также ставили под окна березки — по числу душ умерших из этого дома. Ожидая предков, в Заонежье не запирали двери, чтобы души могли вернуться домой. <...> На северо-западе России известен обычай <...> разметать глаза покойникам: венком или веткой родные проводили по могиле снизу вверх, как бы открывая умершим глаза, а уходя с кладбища — мели сверху вниз, тем самым «закрывая» им глаза»[2-162]. Народ, умеющий дружить со своими покойниками, никак не упрекнуть в отсутствии коллективистских намерений и навыков.

* * *

Подведем итоги. Все, что нам удалось узнать о крестьянском мире, обитатели которого с желанием или поневоле оказались главными строителями и основными жителями нового государства, недвусмысленно свидетельствует: у советского коллективизма глубокие деревенские корни. Безусловный приоритет общины, расцениваемой большинством как гарант индивидуального и семейного благополучия. Осознание необходимости и преимущества сотрудничества как залога личного и коллективного выживания. Учет интересов окружающих, умение находить компромиссы. Ценность согласия, стабильности, порядка. Уважение старших, родителей, верность хранимым ими нормам, обычаям и традициям. Взаимная ответственность, доверие как предпосылка и результат круговой поруки. Товарищеская взаимопомощь и взаимовыручка. Эмоциональная раскрепощенность и открытость как следствие вынужденной сопричастности интимным радостям и горестям друг друга. Развитое чувство «Мы» как итог постоянства и замкнутости круга общения и сходства образа жизни. Готовность постоять за «своих» по месту рождения и проживания, социальному положению и роду занятий, вере.

Русский «способен искренне радоваться счастью другого человека или сочувствовать его горю. Он проникается душевными состояниями ближнего так, словно они происходят в нем самом. Он непосредственно ощущает чувства другого и живет жизнью другого. В людях вокруг себя он видит братьев, а не врагов. Его первое побуждение — симпатия и доверие. Он верит в естественную доброту ближнего... <...> Русские таинственным образом объединены духовной связью»[2-163]. «Сущность русского братства не в том, что люди в равной мере чем-то владеют или что они равны, а в том, что они уважают равноценность друг друга. Каждый готов видеть в своем ближнем подобие Божие, начало которого каждый таит в себе, пусть даже часто в затемненном виде. В этом заключается смысл равенства перед Богом, и в этом смысл русского понятия братства»[2-164]. Эту несколько восторженную и спекулятивную оценку немецкий философ Вальтер Шубарт (1897—1942) завершает выводом: «Русский переживает мир, исходя не из «я», не из «ты», а из «мы»[2-165]. Критически оценивая книгу, философ И. А. Ильин (1883—1954) все же отмечает: «Автор, зная немного и многое толкуя неверно, все-таки сумел уловить и выговорить кое-что существенное о России»[2-166]. Вполне солидарны с Иваном Александровичем.

Не будем сейчас обсуждать давнюю проблему достоверности этнических стереотипов[2-167]. Обратим внимание: психологический «портрет» русских «как таковых», созданный Шубартом в конце 30-х гг. XX в., неплохо согласуется с документированными описаниями традиционного крестьянского мироощущения добольшевистской эпохи. Справедливости ради отметим, двадцать лет советской власти, вероятно, повлияли на «взгляд со стороны»: «Русское чувство братства может быть так сильно заглушено сорняками эгоистических желаний, что оно едва проглядывает сквозь них...»[2-168] Но при этом как «индульгенция»: «Русский ощущает сердцем, что все мы грешники. <...> Русские чувствуют себя членами одной общины грешников. Молиться за чужие грехи — их древний обычай»[2-169]. Согласны: конечно, грешники — и тогда, и сегодня. Важнее другое: почему крестьянский мир — проверенный временем, признанный современниками и потомками «заповедник» русского братства, — не стал прототипом советского коллектива? Деревню, как чеховского Фирса, «забыли» в пылу городских революционных страстей? Смычка города и деревни, провозглашенная в начале 1920-х гг., преследовала экономические цели, психология же крестьянства расценивалась не как основа социального обустройства нового общества, а как объект «переделки» по пролетарским лекалам. К ней, в частности, призывал Ленин на X съезде РКП(б) в 1921 г., но, как ни странно, первым делом предложил крестьянам перейти к... «обобществленному, коллективному, общинному труду» (выделено нами. — А.Д., Д.Д.). Клич «вперед, в прошлое!» открытого признания значимости общины, конечно, не означал. Но надежда с ее помощью восстановить разоренное войной, продразверсткой и неурожаем село прозвучала явственно.

Ни накануне, ни после Октябрьской революции ее вожди патриархальный, богобоязненный, замкнутый околицей крестьянский мир «ячейкой» созданного в боях пролетарского общества не называли. Деревня и вправду не была «буревестником революции», но накопленный ею опыт сотрудничества, зафиксированный в поговорках, в мирной жизни оказался востребованным. Наиболее многочисленные и жизнеспособные «зародыши» массовой приверженности советских граждан коллективизму как антитезы эгоизма и индивидуализма гнездятся, скорее всего, именно в деревенском «лоне», откуда родом большинство соотечественников.

Городское меньшинство дореволюционных предков населения СССР также оставило наследство в виде общественно признанных просоциальных интересов и предполагающих соучастие практик. Речь о добровольных легальных общественных организациях некоммерческого характера, т. е. созданных не для извлечения прибыли. Первой из подобных организаций принято называть Вольное экономическое общество, возникшее в 1765 г. По оценкам историков, в канун революции в империи насчитывалось более 10 тысяч научных, профессиональных (сельскохозяйственных, медицинских, инженерно-технических и пр.), конфессиональных, просветительских, благотворительных, литературных, музыкальных, театральных, спортивных, охотничьих, специальных (слепых, глухонемых), попечительства животным и иных добровольных самоорганизовавшихся и — важно — внесословных обществ[2-170].

Членство в них мотивировано было, вероятно, разными побуждениями. Не исключено — стремлением найти себе подобных по личным интересам, с кем можно разделить увлечение наукой, техникой, искусством, библеистикой, нумизматикой, пчеловодством, охотой, гимнастикой, попечением больных животных и т. д. и т. п. вплоть до игры в карты. Возникновение и относительная стабильность разнообразных общедоступных кругов-групп индивидуально привлекательного социально приемлемого внеполитического общения — заслуживающий специального изучения признак спонтанной коллективизации дореволюционного гражданского общества.

Нисколько не осуждая поиск комфортной компании и пребывание в ней, все же отметим: забота о собственном удовольствии может, конечно, быть связана со стремлением доставить таковое окружающим, но в традиционное понимание коллективизма вписывается с трудом. Разве что, вспомнив древнеримские сатурналии, не вычленить его специальную — гедонистическую разновидность. Мало того, что в этот праздник римляне 7 дней безудержно веселились, пировали, играли, делали друг другу подарки, они еще и угощали рабов за своим столом, ибо в царствование Сатурна не было различия между сословиями. Поскольку заботу о других мы чаще сопрягаем с состраданием, отметим, оно также мотивировало работу соотечественников в многочисленных общественных организациях филантропической направленности.

Основываясь на официальной статистике, историк Г. Н. Ульянова сообщает о 11040 благотворительных учреждениях, существовавших к 1902 г. В 50 губерниях Европейской России в этот год они оказали помощь почти миллиону человек[2-171]. Встречались сведения и о существенно большем количестве получивших поддержку к середине 1900-х гг. [2-172] Некоторый разнобой в количественной оценке субъектов, объектов, объема и видов благотворительности в России начала XX в., по мнению специалистов, — следствие «переплетения филантропической деятельности многих государственных и общественных институций»[2-173]. Это особенно наглядно проявилось в период Первой мировой войны, когда наблюдался «симбиоз общества и власти в сфере оказания помощи: частные пожертвования поступали в филантропические ведомства, имевшие также государственные дотации, и наоборот, субсидии из казны переходили к местному самоуправлению, частным филантропическим обществам»[2-174]. Создание и обеспечение работы сотен госпиталей, детских приютов, бесплатных столовых, мастерских трудовой помощи, убежищ для беженцев в годы войны стали всенародным делом, где государство тесно взаимодействовало с общественностью, а сами акции широко освещались в общероссийских газетах «Русское слово», «Новое время», «Московские ведомости» и специальных изданиях. В 1914—1917 гг. помощью раненым фронтовикам, семьям воинов, беженцам занимались не только ранее существовавшие, но и вновь образованные Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам, Всероссийский союз городов, Комитеты по оказанию помощи семьям лиц, призванных на войну (великой княгини Елисаветы Федоровны, великой княжны Ольги Николаевны), Комитет великой княжны Татианы Николаевны по оказанию помощи беженцам и др. [2-175]

Хотя точных данных о количестве и сословной принадлежности участников благотворительного движения в предоктябрьский период обнаружить не удалось, фактическая реконструкция историков свидетельствует: инициированная и патронируемая представителями высших слоев институционализация филантропии охватила все слои населения и способствовала возникновению, точнее — оживлению чувства гражданской солидарности. Массовый опыт действенного милосердия пострадавшим на и от войны «посторонним» соотечественникам — одно из свидетельств психологической готовности к принятию впоследствии официально провозглашенной идеологии коллективизма. Как минимум — непротивлению ей.

Подытожим. Наиболее распространенные в дореволюционной России социальные институты — крестьянская община, артель, приход, добровольное общество — не аналогичны доминировавшим в 1980-е годы советским трудовым и прочим коллективам. Что и следовало ожидать. Однако главные коллективистские ценности и нормы поведения — приоритет общих интересов над личными, забота о ближнем в трудную минуту, взаимная поддержка в горе и радости — документально засвидетельствованы в жизни и крестьян, и горожан, включая «ходившую в народ» дворянскую и разночинную интеллигенцию. Как возник и оформился проект «советский коллектив», ставший привычной реальностью «зрелого» социализма? Кто автор этого проекта? Претендентов несколько. Будем разбираться.

3. Родители: власть, идеология

Главным претендентом на роль создателя, хранителя и наставника конституционно зафиксированной ячейки советского общества обоснованно кажется государственная власть. Более трех миллионов первичных трудовых коллективов (бригад), официально насчитанных в 1986 г. [3-1], жили по законодательно утвержденному унифицированному административно-партийно-профсоюзному сценарию. Повременим с привычными обвинениями в узурпации персональных свобод. Прислушаемся к рекомендациям бесспорного мудреца, задолго до нашей эры проектировавшего идеальное государственное устройство. Слово Платону. «Законодателю следует позаботиться о браках, соединяющих людей, затем — о рождении детей и воспитании как мужчин, так и женщин от ранних лет и до зрелых — вплоть до старости. Он должен заботиться о том, чтобы почет, как и лишение его, были справедливыми, наблюдать людей во всех их взаимоотношениях, интересоваться их скорбями и удовольствиями, а также всевозможными вожделениями и страстями, своевременно выражая им порицание и похвалу посредством самих законов. <...> Законодателю необходимо оберегать достояние граждан и их расходы и знать, в каком они положении; следить за всеми добровольными и недобровольными сообществами и их расторжениями и знать, насколько при этом выполняются взятые на себя взаимные обязательства. Законодатель должен наблюдать, где осуществляется справедливость, а где нет; он должен установить почести тем, кто послушен законам, а на ослушников налагать положенную кару, <...> вплоть до того, каким образом в каждом отдельном случае погребать мертвых и какие уделять им почести»[3-2]. (курсив наш. — А.Д., Д.Д.).

Не все современники соглашались с Платоном, что тотальная законодательная регламентация жизни граждан от рождения до погребения — залог процветания государства. Аристотель писал: «Все рассуждения Сократа — его устами вещал сам Платон — А.Д., Д.Д. — остроумны, отличаются тонкостью, новшествами, заставляют задумываться, но, пожалуй, трудно было бы признать, что все в них совершенно правильно»[3-3]. Философ критически оценивал жизнеспособность пропагандируемой учителем социальной структуры государства, возражения вызывали и якобы обеспечивающие ее устойчивость мероприятия. «Всякое государство, — читаем в «Политике», — продукт естественного возникновения»[3-4] и базируется на принципах, которые «много или, лучше сказать, бесконечное число раз были придуманы в течение веков; потребность иметь то, что необходимо, разумеется, учила людей, какими средствами нужно пользоваться, когда же первые потребности были удовлетворены, то, вполне естественно, должны были возникнуть стремления придать жизни благообразие и довольство. Следует думать, что так же обстояло дело и с государственными установлениями»[3-5].

Государство, по Аристотелю, — порожденные необходимостью удовлетворить разного рода частные и общие нужды круги общения и взаимодействия людей. «Тот, кто не способен вступить в общение или, считая себя существом самодовлеющим, не чувствует потребности ни в чем, уже не составляет элемента государства, становясь либо животным, либо божеством»[3-6]. «Граждане являются общинниками (koinónoi) одного государства»[3-7] через деятельное участие в реализации потребностей — своих и коллективных — в условиях совместного бытия. Поскольку «государство представляет собой не случайно собрание людей, но <...> способное к самодовлеющему существованию»[3-8], наведение и поддержание порядка общей жизни — неотъемлемая часть «государственного общения», предполагающего властвующих и подчиненных. Одним из объектов заботы законодателя являются состав и активность сообществ. «Невозможным окажется создание государства без разделения и обособления входящих в его состав элементов либо при помощи сисситий, либо при помощи фратрий и фил»[3-9].

Ни издавна широко и регулярно практикуемые совместные трапезы, ни родо-племенные подразделения гражданского населения у греков аналогами советской метасистемы трудовых коллективов служить не могут. Но служат хорошей иллюстрацией того, что членение социума на относительно небольшие функционально сопоставимые сообщества осознанно предпринималось властью на заре европейской государственности. Сверхзадачей подобного разделения была не только попытка воссоздать дружескую атмосферу естественно образующихся семейных, родовых, религиозных групп, что окрашивало в теплые тона гражданскую консолидацию. Приоритетом являлись общегосударственные интересы: военная служба, административное управление, общественное хозяйство и все то, что способствует не просто благополучию и сохранности государства, но и приданию ему блеска и славы в глазах собственных граждан и чужестранцев. Согласно Цицерону, римский судья Луций Кассий (II в. до н. э.) при рассмотрении дела обычно спрашивал: «Cui bono?» — «кому на пользу?», «кому выгодно?» В древнегреческих государствах малые общности удовлетворяли как персональные, так и общественные нужды, что в конечном счете обеспечивало устойчивость покровительствующей сотовой организации общества власти. Не думаем, что истекшие тысячелетия позволяют радикально пересмотреть эту зависимость: популярность возникшего в конце XVI в. выражения «Divide et impera» — «разделяй и властвуй» — одно из свидетельств.

Власть предержащая в любую эпоху заинтересована в централизованном механизме управления поведением подданных. Почему бы не облегчить решение этой задачи, сгруппировав их по неким «сегментам»? Но возникает и вопрос. Платон и Аристотель упомянули о малых группах в структуре сложившихся «идеальных» государственных устройств. Закон о коллективах тоже был принят спустя много десятилетий после образования СССР. Интересно, участвовали ли малые группы в возникновении и первоначальном становлении нового государственного строя? Октябрьская революция и тем более Гражданская война привычно ассоциируются с вооруженным противостоянием гигантских людских масс, где роль каких бы то ни было малых сообществ ничтожна. Все так, если забыть о весомом вкладе Советов рабочих, солдатских, крестьянских и иных депутатов в государственное обустройство страны, названной советской.

«Революция, — писал М. Горький в мае 1918 г. в газете «Новая жизнь», — судорога, за которою должно следовать медленное и планомерное движение к цели, поставленной актом революции»[3-10]. Но кто в состоянии возглавить и реализовать подобное движение в условиях голода, холода, нищеты, социального хаоса, «подогреваемых» революционной практикой насилия и массового террора, которые «вошли в обиход революции с мая 1918 года, которые были узаконены, освящены, возведены на пьедестал с этого времени»? [3-11] Так оценил постреволюционную обстановку член партии левых эсеров, народный комиссар юстиции РСФСР с декабря 1917 г. по март 1918 г. Исаак Захарович Штейнберг (1888—1957), вышедший из состава Совета народных комиссаров в знак протеста против Брестского мира и репрессий ВЧК. Трудности перехода к созиданию нового общества не исчерпывались сказанным. «Завоевав политические права, народ получил возможность свободного творчества новых форм социальной жизни, но он все еще находится — и внешне, и внутренне — под влиянием плесени и ржавчины старого быта. В массах народа нет признаков сознательного стремления коренным образом изменить отжившие отношения человека к себе самому, к своему ближнему, к жизни вообще»[3-12]. Это опять Горький, тот же май 1918 г.

«Цели, с которыми низшие классы входили в революцию, в принципе не могут осуществиться вследствие ее победы. Ведь именно она обычно трансформирует общество так, что старые классы разрушаются, а на смену им приходят новые, для которых дореволюционные цели их предшественников теряют значение»[3-13]. Умозаключение отечественного политического философа Б. Г. Капустина резонно, но характеризует скорее отдаленные этапы начатых революцией социальных преобразований: трансформация общества — процесс небыстрый, а инициировавшие ее идеалы нередко оказываются вечно живыми. Сославшись на основного теоретика собственной партии В. М. Чернова (1873—1952), Штейнберг упоминает: Роза Люксембург называла идею справедливости «старой клячей, на которую в течение ряда веков садились все обновители мира, лишенные более надежных средств исторического передвижения, разбитым на ноги Росинантом, на котором ездило в поисках великой мировой реформы столько Дон-Кихотов истории с тем, чтобы не привозить из этих путешествий ничего, кроме подбитого глаза»[3-14]. В сноске на той же странице автор, правда, добавил, что беда русского большевизма 1918 года «была именно в отсутствии этой старой клячи».

Учитывая, насколько дотошно Платон обсуждал проблему справедливости в «Государстве» и «Законах», в оценке возраста этого «ездового животного» Люксембург не ошиблась, замечание же Штейнберга, что большевизм «Росинанта» проигнорировал, в корне неверно.

Об этом позже. Вернемся к Советам, необходимость передачи власти которым Ленин сформулировал в «Марксизме о государстве» (январь-февраль 1917 г.), подтвердил в «Апрельских тезисах» того же года и законодательно оформил в Конституции РСФСР 1918 г. Впрочем, уже в Обращении «Рабочим, солдатам и крестьянам!» Второго Всероссийского съезда Советов (25 октября/7 ноября 1917 г.) провозглашено: «вся власть на местах переходит к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые должны обеспечить подлинный революционный порядок». Декрет «Об учреждении комиссариата по местному самоуправлению», подписанный Лениным в декабре 1917 г., циркуляр НКВД «Об организации местного самоуправления» с призывом покрыть страну «сетью советских организаций» также упредили конституционное закрепление советской власти. Небезуспешная настойчивость РСДРП(б) в большевизации возродившихся в Феврале органов руководства стачечной борьбой и антиправительственными выступлениями народных масс разного толка, а затем упорство и поспешность пришедшего к власти большевистского руководства в советизации страны в значительной степени проясняются признаниями самого вождя в написанной в конце сентября 1917 г. брошюре «Удержат ли большевики государственную власть?». «Если бы народное творчество революционных классов не создало Советов, то пролетарская революция была бы в России делом безнадежным, ибо со старым аппаратом пролетариат, несомненно, удержать власти не мог бы, а нового аппарата сразу создать нельзя»[3-15].

Что же представлял собой этот продукт революционного творчества ущемленных низов социальной иерархии накануне и после Октября? История зарождения, становления и развития Советов в мельчайших деталях воссоздана отечественными обществоведами советского времени[3-16], хотя интерес к ней не угас поныне[3-17]. Могли ли большевизированные Советы стать полновластным рабоче-крестьянским правительством нового государства, как прогнозировал Ленин, — вопрос теоретический. Октябрьская революция, по его заверению во втором издании цитированной брошюры, перевела его в область практики. И практика доказала: власть большевики удержали. Надолго. При очевидной декларативности риторики об органах народовластия недооценивать роль местных Советов в упрочении революционной законности нет оснований. Они выжили в сумятице первых советских лет и прижились.

Почему? Организационная прозорливость вышестоящих инстанций, вовремя рассылающих разумные циркуляры? В 1920 г. по решению Седьмого Всероссийского съезда ВЦИК принимает «Положение о сельских Советах» и «Положение о волостных исполнительных комитетах» с указанием прав и обязанностей, числа членов, срока полномочий и пр. В 1921 г. Президиум ВЦИК выпускает Постановления «О регулярных перевыборах Советов и о созыве в установленные сроки съездов Советов», а также «Об организации городских Советов рабочих и красноармейских депутатов» с рекомендациями организовать специализированные секции Советов, укрепить связь с массами, повысить ответственность депутатов, предоставив право лишать мандатов тех из них, кто без уважительных причин не отчитывался перед избирателями 1 раз в 2 недели. В 1922 г. выходят Положения ВЦИК «О Советах губернских, уездных и заштатных городов и поселков городского типа», «О сельских Советах», «Об уездных съездах Советов и их исполкомах», «О волостных съездах Советов и волостных исполкомах». В конце 1922 г. по всей территории республики проходят выборы в сельские Советы сроком на год. В 1924 г. ВЦИК обновляет «Положение о сельских Советах». После принятия Конституции СССР (1924 г.) поток циркуляров не утих, положения корректировались, указания множились. Третий Всесоюзный съезд Советов (1925 г.) предписал, в частности, очистить их от «пробравшихся чуждых элементов». Изменение административно-территориального деления повлекло новые редакции положений о съездах, исполкомах и пр. Уточнялись, разумеется, и задачи Советов всех уровней. В 1930 г. Президиум ЦИК СССР издал Постановление «О новых задачах Советов в связи с широко развернувшейся коллективизацией в деревне», где местным органам власти рекомендовалось активно участвовать в ликвидации кулачества как класса.

Неустанная административно-силовая поддержка вышестоящих инстанций — не единственная причина не просто сохранности, но расширенного воспроизводства местных советских органов, особенно на селе. К 1921 г. на территории РСФСР насчитывалось 120 тыс. сельских Советов, в 1917 г. на тех же местах было 110 тыс. общин[3-18]. Уже в марте 1918 г. на заседании Моссовета Ленин говорил: «Советская власть стала не только достоянием крупных городов и фабричных местностей, она проникла во все глухие углы»[3-19]. Несколькими днями раньше, на VII экстренном съезде РКП(б) «неизбежность» и «триумфальное шествие» советской власти по всей России он объяснил наличием «уже готовых организационных форм движения, охватившего миллионы. Этой готовой формой явились Советы <...> и нам оставалось только несколькими декретами превратить власть Советов из того эмбрионального состояния, в котором она находилась в первые месяцы революции, в форму законно признанную»[3-20]. Век спустя корректировать докладчика неуместно. Предоставим слово современнику событий, члену Государственной думы III и IV созывов князю В. Н. Львову (1872—1930). На публичной лекции в Париже в апреле 1921 г. «жизненность» советской власти он объявил следствием того, что «Советы есть осколок общинного строя и поэтому понятны народу»[3-21]. Судя по единодушным оценкам современных исследователей, этот российский государственный деятель оказался точнее.

«Общинная система самоуправления практически совпадала с системой организации и функционирования местных Советов, явившихся одновременно и органами местного самоуправления, и органами государственной власти. Это в огромной степени облегчило повсеместное утверждение власти Советов»[3-22]. «Политический потенциал Советов изначально выражался в реальной и неразрывной связи с массами. Учитывая особенности, социального развития России в начале XX в., общинная природа Советов была понятна и близка большинству населения»[3-23]. Аналогичные высказывания, а им нет числа в исторических штудиях «триумфального шествия», невольно заставляют вспомнить Александра Сергеевича: «Рвалась и плакала сначала, / С супругом чуть не развелась; / Потом хозяйством занялась, / Привыкла и довольна стала. / Привычка свыше нам дана: / Замена счастию она». Общинный архетип Советов, как и иных возникавших в те годы «комитетов», «союзов» и пр., — свидетельство не столько упомянутой поэтом человеческой склонности находить утешение в поведенческих автоматизмах, сколько актуализации привычных способов самосохранения в экстремальной ситуации[3-24]. Общинный уклад — один из таких способов, архаичность которого обусловливает его «автоматическое» использование при угрозе выживанию общности и ее членам.

Этот реликтовый ресурс выживания срабатывал не только в деревне, откуда он родом, но и в городе, в среде промышленных рабочих, в большинстве крестьян по происхождению и образу жизни в страдную пору. В 1916 г. по данным Московской биржи труда 80% искавших работу крестьян имели в деревне землю и дом[3-25]. В 1927 г. 35—40% рабочих — дети крестьян[3-26]. Сельская родословная российских рабочих во многом предопределила возникновение фабрично-заводских комитетов (ФЗК), наряду с Советами послуживших прототипами советского коллектива. Бурно размножившиеся после Февраля органы рабочей самоорганизации — 23 апреля 1917 г. вышло Постановление Временного правительства «О рабочих комитетах в промышленных заведениях» — поначалу отстаивали главным образом экономические интересы трудящихся. Основными были требования повысить заработную плату, установить 8-часовой рабочий день и т. п. «Выдвигаемые фабзавкомами требования больше напоминали судорожные попытки выбраться из-под обломков рухнувшего строя, чем революционный натиск»[3-27].

Достаточно быстро направления деятельности ФЗК значительно расширились под лозунгом рабочего контроля над производством. Контроль финансов, борьба за производительность, надзор за наймом и увольнением, охрана труда, медицинское обслуживание, организация быта, снабжение продуктами и т. д. к осени 1917 г. стали не просто требованиями, но полномочиями ФЗК. Под влиянием большевиков, возглавлявших 65 территориальных объединений ФЗК из 75[3-28], требования органов рабочего самоуправления стремительно радикализировались, вплоть до решения о немедленной национализации предприятий, принятого II конференцией ФЗК Москвы в октябре 1917 г. [3-29] «Несмотря на большевизацию Советов у сторонников Ленина гораздо более прочные позиции были в фабзавкомах»[3-30], — отмечает историк Д. О. Чураков, на чьи данные мы ссылаемся. «На момент начала развернутой национализации в стране действовало 4398 ФЗК и 1604 комиссии действовали в Московском промышленном регионе»[3-31]. Всероссийский Центральный совет ФЗК участвовал в подготовке ряда декретов и постановлений Советской власти. Распущен в 1918 г. с передачей функций ВЦСПС. Первый Всероссийский съезд Советов народного хозяйства (25 мая — 4 июня 1918 г.) принял «Положение об управлении национализированными предприятиями» с рекомендацией право решающего голоса в принятии стратегических решений предоставить представителю вышестоящей инстанции, несущему ответственность за соблюдение государственных интересов. «Революции» рабочего самоуправления пришел конец. Из полноценных самостоятельных органов заводской власти ФЗК, которые иногда называли «коллективами»[3-32], постепенно превратились в низовые звенья административного аппарата, радеющие за дисциплину, рационализацию, режим экономии и снабжение продовольствием. Впрочем, эхо базовых полномочий ФЗК через много десятилетий прозвучало в Законе о трудовом коллективе.

Сакрализованные адептами научного коммунизма Советы и недооцененные историками поспешно упраздненные властью фабрично-заводские комитеты — самые массовые спонтанно возникшие общественные организации предреволюционного времени. Согласно авторам уже цитированной «Российской революции 1917 года», в Первом Всероссийском съезде Советов (3—24 июня 1917 г.) участвовали 305 объединенных Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, 53 губернских и волостных объединения Советов, 21 военная организация действующей армии, 3 флотских организации и 8 тыловых. «Считалось, что советские организации представляли 8,15 млн организованных солдат; 5,1 млн рабочих; 4,24 млн крестьян. Численно преобладали крестьяне, включая ставших солдатами»[3-33]. Оценить количество «охваченных» фабрично-заводскими комитетами сложнее. ФЗК пересекались с Советами, сливались и конкурировали с профсоюзами, трансформировались в комитеты общественной безопасности, революционные комитеты, кооперативные объединения и т. п. «Количество всевозможных союзов, особенно средних городских слоев, не поддавалось исчислению. К этому добавлялись всевозможные «национальные организации»[3-34]. В целом влияние ФЗК в разных обличьях распространялось на миллионы людей рабочих профессий.

Какими были сгрудившиеся внутри и вокруг разнообразных Советов и комитетов простые рабочие, рядовые крестьяне и массово бегущие с фронта солдаты? К чему стремились? Чего опасались? «Нет слов, которыми нельзя было бы обругать русского человека. <...> Самый грешный и грязный народ на земле, бестолковый в добре и зле, опоенный водкой, изуродованный цинизмом насилия, безобразно жестокий и в то же время непонятно добродушный, — в конце всего — это талантливый народ»[3-35]. «Главнейшей и наиболее неустранимой особенностью деревенского люда является свирепый собственнический индивидуализм»[3-36]. Весна-лето 1918 г. Впечатления Горького, русофобией не страдавшего, но и не склонного «распевать темной массе русского народа демагогические акафисты»[3-37].

С учетом этой характеристики, а она не самая беспощадная из данных очевидцами «красной смуты»[3-38], возможно, правы историки, настаивающие, что Советы, комитеты и т. п. — рожденные инстинктом самосохранения «группы взаимопомощи», не помышлявшие о политических целях. «Самоорганизационные потенции социумов реализовывались в рамках стратегий выживания и отнюдь не были связаны с какими бы то ни было «модернизационными» социально-экономическими и тем более партийно-политическими процессами»[3-39]. В основе существовавших летом 1917 г. «всех этих типов организации лежали традиционные или обращенные формы крестьянского коллективизма, главным образом общинная (выполняющая не только производственные, но и социально-этические функции) и артельная, связанная с вре́менной чисто хозяйственной потребностью выйти за пределы стесняющего влияния общины»[3-40]. И как итог: «Российский рабочий невольно воссоздавал знакомые ему формы деревенской самоорганизации»[3-41].

Правдоподобно. Напоминает трактовку регрессии как защитного механизма в ситуации длительного дистресса, спровоцированного социальным катаклизмом. Однако разделив идею автоматически актуализирующихся деревенских стереотипов взаимодействия, мы сталкиваемся с серьезной проблемой в интерпретации социально-психологической природы деятельности Советов. Усвоенные в детстве стандарты крестьянского поведения, в том числе «помогающего», адресованы замкнутому кругу «своих»: родственникам, соседям, односельчанам. Местным же Советам, особенно в городах, приходилось обеспечивать благополучие разнообразных «других», часто незнакомых и даже «чужих».

Государство «связует общность удовольствия или скорби, когда чуть ли не все граждане одинаково радуются либо печалятся, если что-нибудь возникает или гибнет. <...> Обособленность в таких переживаниях нарушает связь между гражданами, когда одних крайне удручает, а других приводит в восторг состояние государства и его населения»[3-42]. «Из всех государств только у граждан этого государства мощно звучало бы в один голос: «Мои дела хороши!» или «Мои дела плохи!», если у одного какого-то гражданина дела идут хорошо или плохо»[3-43]. Это Платон. «Рабочий не должен забывать идеалистическое начало социализма — он только тогда уверенно почувствует себя и апостолом новой истины, и мощным бойцом за торжество ее, когда вспомнит, что социализм необходим и спасителен не для одних трудящихся, но что он освобождает все классы, все человечество из ржавых цепей старой, больной, изолгавшейся, самое себя отрицающей культуры»[3-44]. Это Горький. С перерывом в две с половиной тысячи лет оба, по сути, об одном — о любви к ближнему, в том числе «дальнему» как залоге социальной гармонии.

Маловероятно, что именно забота о чужих нуждах мотивировала общественную активность каждого из в среднем 20 членов местного Совета? Согласны. И причина тому — не только дефицит эмпатического сопереживания депутатов. Формируемые Советами исполкомы — 3—5 человек — со временем «стали занимать самодовлеющее значение и руководствоваться не столько волей сформировавших их депутатов местных Советов, сколько указанием вышестоящих инстанций исполнительных структур»[3-45]. Это констатация современных историков. А вот характеристика взыскующих помощи «советских подданных», данная уже цитированным участником октябрьских событий: «... Задавленность, робость, боязнь наказания, бессильная злоба, тихая ненависть, угодничество, одним словом, рабство. <...> Рабство, равномерно охватывающее все слои подвластного народа, распыляет, разлагает самые эти слои. Взаимная подозрительность и настороженность, борьба за улыбки и ласти власти, явное или молчаливое предательство ближнего, самоокрашивание в защитные цвета, запугивание или подкупание близостью к власти, перенесение террора в миниатюре вниз, подражание государственному насилию — все это ужасающе развивается в тех слоях населения (а это все слои!), которые толпятся у престола власти»[3-46]. Это, конечно, не научный диагноз, а эмоциональная публицистика. Но, судя по документальным свидетельствам, не напраслина. Сострадать столь небезгрешным соотечественникам способен разве что святой. Депутаты же, понятно, святостью не отличались. Об этом тоже много писали, и тогда, и сейчас. Но речь не о личных свойствах «опекунов» и «подопечных». Их палитра мало изменилась со временем. Платон дурные начала души уподобил сборищу плодящих и пожирающих друг друга древних чудовищ, скрытых человеческой личиной. «Когда у человека лучшая его часть ослаблена, так что ему не под силу справиться с теми тварями, которые находятся у него внутри, он способен лишь угождать им»[3-47].

Социальные катаклизмы не способствуют усмирению внутренних тварей. Эмпатия к попавшим в водоворот событий и искреннее желание им помочь, по-видимому, не были чужды облеченным властью членам Советов. Однако законодательно им предписывалось — и контролировалось! — не сопереживание, а содействие «подведомственным» согражданам в решении общих и частных проблем. Пусть и не всем, но и не только родным общинникам. Традиционные деревенские «помочи» демонстрируют возможность преодолеть извечный конфликт интересов Я и Мы, но остаются ипостасью общинного эгоизма, рожденного инстинктом самосохранения. Радикальное расширение круга потенциальных «благоприобретателей» от деятельности весьма малосильного, казалось бы, местного государственного аппарата — не просто механическое увеличение подлежащих заботе «подопечных». Предназначение, смысл работы этих органов самоуправления после Февраля и депутатами, и избирателями воспринимались не просто как помощь конкретным обездоленным, а как устроение земного рая для некогда угнетенных самодержавием трудящихся.

«Эмбриональное» — по Ленину — состояние дооктябрьских Советов не помешало им не просто аккумулировать обычные для социальных низов потребительские ожидания манны небесной, но и выступить ее раздатчиком. Отчеты уездных комиссаров и начальников Владимирской милиции, представленные в Министерство внутренних дел в марте — октябре 1917 г., свидетельствуют, кроме прочего, о причастности сельских Советов к организации самовольной порубки частных лесов, покосу не принадлежащих общинам лугов и захвату земли[3-48]. Образованный в мае 1917 г. Совет крестьянских депутатов Казанской губернии почти немедленно выпускает постановление, разрешающее конфискацию частновладельческих земель, скота и инвентаря[3-49]. 3 марта 1917 г. в Орле толпа с участием депутатов освободила почти всех арестантов из тюрьмы[3-50]. После Октября к ждущим освобождения узникам капитала причислен и мировой пролетариат. Не будем ёрничать по поводу онтологической неопределенности этого понятия: речь, вероятно, о нещадно эксплуатируемых иностранных рабочих. Не будем чрезмерно критичны и в оценке возможностей новорожденной власти оказать действенную помощь зарубежным пролетариям. Косвенным признанием скудости таких возможностей явилась доктрина построения социализма в «отдельно взятом» СССР, принятая XIV съездом ВКП(б) в 1925 г. Однако завершающий «Манифест коммунистической партии» девиз международной солидарности трудящихся — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» — на многие десятилетия остался одним из главных государственных символов СССР. Его размещали на газетах, банкнотах, почтовых марках, плакатах, партийных и комсомольских билетах, орденах... Повсеместно и повсечасно встречаемый, он превратился в не требующую доказательств мировоззренческую аксиому, идеологическая подоплека которой мало кого волновала.

Между тем именно идеология послужила ключевым фактором конструирования и самопроизвольной кристаллизации социальных институтов особого советского типа — коллективов. Не случайно в 1918—1922 гг. так именовали заводские и районные ячейки РКП(б). Они выступили первыми глашатаями социалистического спасения граждан Российской империи и всего человечества от гнета капиталистической эксплуатации. Мессианский посыл коммунистического проекта общественного переустройства открыто не декларировался. Авторы «Коммунистического манифеста» царства Божьего пролетариям не сулили, пообещав, правда, что, сбросив цепи, они «приобретут весь мир». Религиозным смыслом этот вселенский подарок наделили не столько творцы революционной доктрины, сколько надеявшиеся на чудесное избавление от неудовлетворенных желаний деревенские жители. «Марксизм есть не только учение исторического или экономического материализма о полной зависимости человека от экономики, марксизм есть также учение об избавлении, о мессианском призвании пролетариата, о грядущем совершенном обществе, в котором человек не будет уже зависеть от экономики, о мощи и победе человека над иррациональными силами природы и общества. Душа марксизма тут, а не в экономическом детерминизме»[3-51]. Философ и публицист Николай Александрович Бердяев (1874—1948) раньше и точнее многих препарировал религиозный пафос «русифицированного марксизма». И на стадии проекта: в 1907 г. в работе «Новое религиозное сознание и общественность», две главы которой посвящены сакральным аспектам социалистической перспективы в трактовке социал-демократов[3-52]. И на стадии практической реализации: в 1937 г. вышла в свет на английском языке книга «Истоки и смысл русского коммунизма».

Прислушаемся к ряду мыслей из этой работы. Они высвечивают идеологические истоки советского коллективизма. «Активным субъектом, который освободит человека от рабства и создаст лучшую жизнь, является пролетариат. Ему приписываются мессианские свойства избранного народа Божьего, он новый Израиль»[3-53]. «Маркс создал настоящий миф о пролетариате. Миссия пролетариата есть предмет веры»[3-54]. По-большевистски трансформированный марксизм «показал, как велика власть идеи над человеческой жизнью, если она тотальна и соответствует инстинктам масс»[3-55]. Этот марксизм «соответствовал русскому коллективизму, имевшему религиозные корни»[3-56]. «Русское коммунистическое государство есть единственный сейчас в мире тип тоталитарного государства, основанного на диктатуре миросозерцания, на ортодоксальной доктрине, обязательной для всего народа» (курсив наш. — А.Д., Д.Д.)[3-57]. «Опыт подчинения всего народа государственному катехизису»[3-58] оказался весьма успешным: «появился новый коллективный человек»[3-59]. «Личность не имеет свободы по отношению к социальному коллективу, она не имеет личной совести и личного сознания. Для личности свобода заключается в исключительной ее приспособленности к коллективу. Но личность, приспособившаяся и слившаяся с коллективом, получает огромную свободу в отношении ко всему остальному миру»[3-60]. Идея служения сверхличной цели требует единения с соратниками, рождается коллектив.

Две ремарки. Первая. Николай Александрович отнюдь не сторонник советской власти, как может показаться из приведенных цитат. «Политическая система, существовавшая в СССР в 30-е годы, вызывает у Бердяева негодование и возмущение. Она скомпрометировала себя крайней степенью бесчеловечности, она вся в крови и держит народ в жестоких тисках. Однако высказать это философ считает недостаточным. Ему важно также понять, как и почему могла она сложиться?»[3-61] И бердяевская трактовка идеологического цемента советских социальных общностей кажется нам весьма правдоподобной. Вторая ремарка. Подобное «цементирование» не было и не могло быть ни одномоментным, ни волюнтаристским актом. По заслуживающему внимания парадоксальному мнению Б. Г. Капустина, «субъект революции не предшествует ей, а создается ею самой»[3-62] из прежних слоев общества, не являющегося однородным монолитом, но скрепленного «доминантной логикой» предшествующего бытия. Вызванный революцией сбой этой «логики» наделяет новыми идентичностями участников события. Постреволюционное конституирование социальных институтов рождающегося нового общества инициируется, но не предопределяется фактом революции. Провозглашение революции основополагающим актом Нового мира, строящегося с «чистого листа», есть, по Капустину, «первое самоотрицание революции — отрицание ею своих реальных истоков (самостоятельного значения, сопротивлений и протестов, приведших в движение ранее политически статичные классы и тем самым сделавших возможным образование революционного субъекта), и своей «материи», которой ведь являются не только противоречия «старого порядка», но и созданные им ресурсы, от интеллектуальных и духовных до экономических и военных, позволивших революции осуществиться»[3-63].

Одним из «духовных ресурсов», использованных новой властью в институциональном строительстве, стало традиционное «искание царства социальной правды и справедливости»[3-64], обозначенное как конечная цель деятельности всех «правильных» общественных объединений, организаций, ассоциаций. «Социализм, — утверждал Бердяев, — сразу же заявил претензию стать религией для нового человечества, и внутренняя связь его с религией не подлежит сомнению. <...> Социализм стремится к тому же, к чему стремятся все религии, к освобождению человечества от гнета природы, от необходимости, от страдания»[3-65]. Пророческий потенциал этой данной еще в 1907 г. оценки подтверждает документальная картинка из книги современного российского историка В. П. Булдакова.

«В 1925 г. с письмом к Сталину обратился комсомолец Скарабанов, находившийся в Москве на курсах так называемых избачей. Он придрался к словам Сталина относительно неверия в возможность построения социализма в одной стране — его возмущало само слово вера в любом контексте. Он заявил: «Вы черт знает что делаете — проповедуете коммунистическую религиозную веру. Вы вдаетесь в религиозный догматизм и проповедуете культ революции и коммунизма. Мне недавно один комсомолец сказал, что он верит в коммунизм и что это для него религия. Я, конечно, его выругал... и указал, что коммунизм, как марксизм и материализм, основывается не на вере, а на знании фактов исторического развития человеческого общества. А Вы теперь явно становитесь его защитником. И я оскорблен. Итак, Вы — верующий коммунист... Крестьяне мне часто говорили: «Вы боретесь с верой, а ведь сами верите в коммунизм и Ленина, значит они вам как религия»... Крестьяне — реалисты, и они Вам, например, ни на грош не поверят в союз рабочего класса и крестьянства, пока... не увидят факты действительной смычки... Поэтому брось, тов. Сталин, верить в коммунистическую веру — религию, а лучше опирайся на знания, а то крестьяне будут смеяться»[3-66].

Связана ли популярность коммунистических идеалов «жизни сообща»[3-67] с тем, что они послужили симулякром религии для новоявленных атеистов-безбожников, или с тем, что они соответствовали, как минимум, не противоречили простонародному ожиданию манны небесной, — неважно. Документально подтверждаются оба предположения. Эффективность демонстративно-жестокой борьбы с «опиумом народа», как на заре советской власти официально именовали религию, не следует преувеличивать. К началу 1931 г. в стране существовало более 40 тыс. религиозных объединений, 36587 молитвенных зданий различных конфессий[3-68]. Не менее показательны полвека засекреченные результаты Всесоюзной переписи населения 1937 г. [3-69] 80% участников опроса 16 лет и старше решились ответить на инициированный Сталиным[3-70] вопрос о религиозности. Из них 56,7% назвали себя верующими, в том числе 64% — женщины и 36% — мужчины[3-71]. Вопреки расхожему мнению, большинство оказались представителями молодого и зрелого возраста: 34% — 20—29 лет, 44% — 30—39 и только 12% — старше 50 лет. Примерно 2/3 — крестьяне, 1/3 — горожане.

«К чести статистиков, готовивших перепись, надо отметить, что они чрезвычайно ответственно подошли к постановке этого вопроса. Для переписчиков была подготовлена инструкция, в которой подробно излагалось, как именно надо задавать вопрос о религиозной принадлежности, с тем, чтобы респондент понял, что речь идет не о том, к какой религиозной группе он принадлежит формально, а о том, каковы его собственные религиозные убеждения»[3-72]. Что побудило Сталина включить этот вопрос? Прецедент в немецкой переписи 1933 г.? Уверенность в успехе атеистической пропаганды? Глумливое отношение к религии? [3-73] Бог весть.

Неинтересно. Интересно иное: что подвигло более половины сограждан открыто признаться верующими? В 1922 г. ответ попытался дать высланный из России будущий президент Американской социологической ассоциации Питирим Александрович Сорокин (1889—1968). Пять лет наблюдая революционные преобразования, в частности, «огромную работу, направленную на уничтожение «религиозного мракобесия», громадные усилия, сделанные революцией в направлении разрушения Церкви и насаждения «религии разума»[3-74], социолог подметил, «вместо падения религиозности и «религиозных суеверий» в общем и целом произошел подъем их»[3-75].

Отделение Церкви от государства, гонения на веру и духовенство лишили Церковь, согласно Сорокину, бюрократического статуса правительственного ведомства. «Приход из административной единицы стал живым религиозным единством»[3-76]. Кроме того, «ужасы и бедствия были столь громадны, что «душа» нуждалась в сверхчеловеческом утешении, успокоении и облегчении... Где же его найти широкой массе, как не в церкви и религии! Наконец, сделали свое дело и религиозные преследования. Мученичество, как и кровь, как известно, скрепляет не только палачей, но и жертвы... Все это вызвало и не могло не вызвать оживление религиозной жизни в первые же годы революции»[3-77]. И в подтверждение: «Из 700000 населения Петрограда летом 1921 г. в церковной процессии участвовало по меньшей мере 200—250 тыс. Накануне были коммунистические шествия 1 мая. Как они были жидки, безжизненны и ничтожны по сравнению с этой лавиной!! Контраст был весьма замечательным»[3-78]. Поверим цифрам и примем аргументы: попытки осмыслить невообразимое происходящее, потребность утешения, естественное желание защитить веру-страдалицу способны реанимировать религиозные чувства по окончании братоубийственной Гражданской войны.

Могли ли эти мотивы побудить признаться в религиозности 15 лет спустя? Не исключено. Предшествовавшие переписи 1937 г. массовые репрессии против советской и партийной номенклатуры широко освещались в прессе, обсуждались на собраниях и, вполне возможно, провоцировали страх, неуверенность и, как следствие, стремление прибегнуть к помощи Божией. Вопрос иной: является ли «воскресение» религиозности свидетельством отторжения коммунистических идей, как полагал Сорокин? В дезорганизованном революцией российском обществе начала 20-х гг. «сама коммунистически-социалистическая идеология после опытов в стране окончательно дискредитирована. Она ненавистна. Против нее по меньшей мере 97% населения. Прибавьте к сказанному полную ликвидацию коммунистических начал в самой жизни, в форме почти полного уничтожения «коллективных хозяйств», «совхозов», «комхозов», бесплатного обучения, школ, трамваев, прекращение пайков, социального обеспечения и т. д. и т. д. — и тогда будет понятно, что коммунизм в России кончился»[3-79] (курсив наш. — А.Д., Д.Д.). Диагноз оказался поспешным и ошибочным: к концу 30-х гг. жилье, трамваи, бани, прачечные и т. д. и т. п. давно были платными, но коммунизм не кончился. Не как дармовые блага для всех и каждого, но именно как коммунистически-социалистическое мировоззрение, не растворившееся в бытовых неурядицах и оправданных социальных страхах прослыть врагом режима. И даже ужившееся с возросшей, не исключено, религиозностью населения, которая, впрочем, систематическим массовым замерам не подвергалась. Интересно, не стимулировалась ли она активностью многомиллионного Союза воинствующих безбожников, остервенело пропагандирующего атеизм не только в газетах, журналах и музеях, но и посредством ритуалов коллективного сожжения икон? Кстати, эти костры, как и иные бесчинства против Церкви и духовенства, не помешали использовать библейскую терминологию в официальных речах: «заповеди комсомольцев», «проповеди классовой гордости, партийной и комсомольской чести» (V съезд комсомола, 1922 г.); «комсомольское рождество» (циркуляр ЦК РКСМ от 24 ноября 1924 г.); «заветы В. И. Ленина» (устав ВЛКСМ, VII съезд, 1926 г.) и т. п. [3-80]

Фундаментальная загадка юности советского государства — как и почему смогла утвердиться и восторжествовать «диктатура социалистического миросозерцания», не находящего твердой опоры в действительности? А ведь наше общество, прав Бердяев, в 20—30-е гг. продемонстрировало «опыт подчинения всего народа государственному катехизису»[3-81]. «Все крупные общественные движения начинаются и идут под знаменем великих лозунгов: «царства Божия на земле», «Бога и веры», «братства, равенства и свободы», «водворения справедливости», «прогресса», «демократии» и т. д. Множество лиц, прямо или косвенно участвующих в них, верили и верят, что эти движения призваны «уничтожить вековую несправедливость» и осуществить эти великие идеалы. Последние являются «крыльями», на которых поднимается, ширится и взлетает общественное движение. Они — обычные спутники последнего. Они его «приукрашивают», «пудрят», «расцвечивают» для того, чтобы был возможен энтузиазм и фанатизм, героизм и безграничная вера, необходимые для успеха таких движений. Так было и будет всегда. Но вместе с тем ни одно из этих движений никогда не осуществляло в сколько-нибудь серьезном масштабе выставленных идеалов. Объективная действительность, получавшаяся в результате таких движений, всегда была далека от выставленных лозунгов»[3-82].

Так Сорокин охарактеризовал «закон социального иллюзионизма» — общее свойство всех революций, в том числе нашей. «Казалось, что великий час пробил, вечно желанное наступает, мир обновляется и «синяя птица» всех этих ценностей в руках... Достаточно было двух-трех лет, чтобы слепцы из слепцов и глухие из глухих убедились в своих прекрасных иллюзиях. Они растаяли как дым... Вместо «синей птицы» в руках оказалась та же ворона, только остриженная и искалеченная»[3-83]. Избыточно эмоционально, но в целом верно: патетика не стала эмпирикой. И не могла стать. «Вместо уничтожения эксплуатации революция создала в 1918—1920 гг. небывалую эксплуатацию, настоящее крепостничество в одной из худших форм, в форме государственного рабства»[3-84]. «Революцией была провозглашена свобода. Действительность преподнесла такую «свободу», от которой все взвыли. Поведение людей оказалось связанным и опекаемым всесторонне. Автономия их пала до нуля. <...> От рождения до могилы каждый шаг оказался регулируемым сверху»[3-85]. «Власть стала вести «учет и контроль» и регулировать все стороны поведения и взаимоотношений. Что должен гражданин есть и пить, что делать, какой профессией заниматься, как и во что одеваться, где жить, куда ездить, чем развлекаться, что и как думать, что читать, писать, во что верить, что хвалить и порицать, чему учиться, что издавать, что говорить, что иметь и т. д. и т. д. — все было определено и регулировано»[3-86].

Гневались ли наши сограждане в годы тотального дефицита на ущемление повседневных свобод или жаждали заботы властей — сказать сложно. Недовольство, полагаем, вызывала не «предписанность» рациона питания и гардероба, а их нехватка. Ну а «что издавать», наверняка не было предметом массовых волнений. Настоятельность потребности в «самодетерминации» образа жизни в условиях радикальных социальных изменений Сорокин, на наш взгляд, переоценил. Исследование представлений рабочих горнозаводского Урала о социализме в 1917 г. свидетельствует, в частности, о доминировании появившейся в пореформенный период «концепции» исторического долга власть предержащих перед рядовыми тружениками[3-87]. Согласно этой «концепции», главным проявлением несправедливости «рабочие считали отмену обязательственных отношений, приведшую к ликвидации государственной и частной опеки над ними»[3-88]. Суть обращения к администрации рабочих мартеновского цеха Нижне-Тагильского завода в 1891 г. — гарантированное обеспечение их труда со стороны хозяев «настолько, чтобы рабочий вместе со своей семьей не имел нужды в удовлетворении первых и настоятельных жизненных потребностей»[3-89] (в кавычках — цитата из архивного документа. — А.Д., Д.Д.). По свидетельству рабочих Ижевского завода, вплоть до 1867 г. «всякие заботы о существовании их всецело лежали на правительстве, которое в лице заводской администрации давало им работу, кормило, учило, лечило их, словом, со дня рождения каждого рабочего до могилы думало и заботилось об его физическом и духовном существовании»[3-90]. «Концепция» долга дожила и до 1917 г. и определила отношение к новой власти.

Вернувшись к констатированному Сорокиным «беспросветному рабству населения» в начале 20-х гг., отметим, в то непростое время «по капле выдавливать из себя раба» хотели и могли не все соотечественники. Это сказалось и на понимании свободы. Прошения, обращения, письма, вышедшие из горноуральской рабочей среды, свидетельствуют: свобода у «значительной части рабочих ассоциировалась с безнаказанностью, вседозволенностью, стремлением одним махом решить все свои проблемы и превращалась в вольницу, анархию, правовой беспредел, в свободу от контроля, закона, обязанностей, в свободу отрицания и разрушения»[3-91]. Отсутствие названных Сорокиным «классических» демократических свобод у рядовых тружеников этого региона протеста не вызывало. Впрочем, умозрительность некоторых оценок российских реалий, данных социологом по горячим следам, например, о жгучей ненависти 97% населения к новому режиму[3-92], сформулированный им «закон социального иллюзионизма» не опровергает. Плоды нашей революции и вправду оказались скуднее ожидавшихся. И горше.

«Взяв в свои руки роль государственного Левиафана, партия через государственную машину давит на все другие коллективы: решает и определяет судьбы церкви и семьи, имущественных и профессиональных групп»[3-93]. Такой диктат спровоцировал «оргию коммунизации» российского общества, завершившуюся «равенством в общей бедности»[3-94]. Вместо нового идеального общества «группа проходимцев истории»[3-95] «в крови и пожаре построила душную казарму, нищую, разбойничью, деспотическую, в которой население задыхалось и вымирало»[3-96].

Неприкрытым сарказмом изгнанника можно, конечно, пренебречь — Бог ему судья. К сожалению, будущий организатор кафедры, а затем и факультета социологии Гарвардского университета, не попытался ответить на вопрос, почему же «задыхающееся и вымирающее» население оказало поддержку большевистской идеологической практике? Этот вопрос сопрягается с проблемой, сформулированной одним из современных российских историков. «Почему именно большевики сумели в итоге стать партией победителей, а их оппоненты превратились во «врагов народа» и на многие десятилетия сгинули из российской истории?

Пожалуй, это самый важный и дискуссионный вопрос для всех историков революции. Занимаясь изучением программ партий вне преломления партийных идеологом в массовом сознании, вряд ли возможно дать на него ответ. <...> Хотя бы потому, что абсолютное большинство населения их не читали (как не читают и теперь)»[3-97]. Ответ историка на собственный вопрос вполне ожидаем: большевики праздновали победу, поскольку их лозунги и дела были созвучны «доминантным установкам» крестьянского по происхождению массового сознания[3-98].

Разделяем эту точку зрения. Мобилизовать массы на революционные протест, не потрафив их ожиданиям, едва ли возможно. Но достаточно ли указания на «эксплуатацию» привычных стереотипов поведения и мировоззрения для объяснения массового энтузиазма первых пятилеток? Полагаем, нет. Не был ли этот энтузиазм следствием государственного насилия, как считал Сорокин? «Человек с момента рождения дышит воздухом государственной системы, последний помимо его желания проникает в плоть и кровь индивида, формирует его по своему образу и подобию. В моменты же гипертрофии государственной власти и ее опеки налагает столь сильный штамп своего влияния на членов, что это влияние оказывается решающим. Монополизируя печать, пропаганду, мораль и литературу, государственная власть творит... своих абонентов. Следя назойливо, бесстыдно через своих агентов за подданными, она руководит их поведением. Издавая бесчисленное множество норм, она заставляет считаться с ними всех и каждого. Действуя то силой, то хитростью, она удаляет с арены жизни одних, убивает в тюрьмах других, изгоняет третьих, насильственно заставляет повиноваться ей четвертых»[3-99]. Это из относительно академичной «Системы социологии». Несколько позже, в «Современном состоянии России», ученый вспомнил о «веками воспитанной привычке русского народа к повиновению палке»[3-100], о «усталости масс вместе с голодом», которые также способствовали принятию деспотически насаждаемых норм.

Отрицать государственное насилие как весомый фактор общественной, профессиональной, да и всякой иной жизни «советских подданных» в 20—30-е гг. — наивно и грешно. Не менее наивно и грешно огульно утверждать, что Днепрогэс, Магнитогорский и Кузнецкий металлургические комбинаты пущены в 1932 г. благодаря исключительно палочной дисциплине. Грешно перед документальными свидетельствами трудового героизма строителей этих индустриальных гигантов. Впрочем, ударники были и среди заключенных, в те годы строивших Беломорканал. «Гордость первой пятилетки», воспетый 36 писателями «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» (М., 1934) унес жизни многих тысяч «каналоармейцев»[3-101]. Но даже здесь страх ослушания не был ни единственным, ни главным мотивом поведения. Не место мудрствовать, но уместно напомнить: исключительная значимость обстоятельств, ситуации в детерминации человеческих поступков[3-102] знает исключения[3-103]. «Пережитый трагический опыт не прошел даром. Слишком велики потери, огромны жертвы, ужасны лишения, чтобы они ничему не научили... «Нет худа без добра», хотя это «худо» и не перекрывается «добром» в форме положительных результатов опыта», — осмысляет Сорокин «изменение народной психики и идеологии», произошедшее за пять послереволюционных лет[3-104]. И приходит к выводу: «Сама историческая обстановка повелительно возбуждает самостоятельность населения, его инициативу, активность, сознание»[3-105].

«Мужик вырос», — констатирует свидетель событий и уточняет: «В понимании зависимости своей судьбы от судьбы целого. Психология «моя хата с краю», «мы пензенские, и до нас не доберутся» теперь едва ли возможна. Невозможной поэтому становится и та безучастность к судьбе государства, общества и народа, которая резко выявлялась в недавнем прошлом... Раньше это вызывалось наличием «хозяина-начальства». Последнее само отстраняло население от активного участия в политико-социальных делах и обрекало его на пассивную роль. <...> Теперь «хозяина» нет... Существующие «хозяева» за таковых не считаются. Это просто налетчики, временно орудующие до прихода настоящей власти. Ждать от них порядка — пустое дело. Приходится самим заботиться об этом и думать крепко-накрепко «государеву думу»... Как избыть беду? Как снова наладить жизнь? Какой порядок навести? Какой строй учредить? Кого выбрать в государственные люди?»[3-106]

Сорокин надеялся: пришедшая на смену местечковой гражданская идентичность[3-107] поспособствует консолидации сил для свержения большевистского режима, ибо массы испытывают «глубокое отвращение ко всем идеологиям коммунизма и даже социализма»[3-108]. «От коммунизма последних лет теперь уже нет ничего, кроме золы, копоти и тиранического правительства. Русский народ переварил стадию анархии, переварил коммунизм, остается переварить теперь только неограниченный деспотизм. С коммунизмом и социализмом покончено... и надолго. Не только имя Ленина и наших коммунистов, но имена Маркса и других теоретиков социализма большинством русского народа долгие годы будет вспоминаться недобрым словом»[3-109]. Предсказание сбылось, но через 70 лет. В начале же 20-х гг. ощущение общей участи стимулировала не только сумятица происходящего, но и перспектива строительства справедливого мира. Справедливого для меня, таких же, как я, да и для всего людства. В поныне живой идее справедливости сплелись вековые чаяния крестьянства и не чуждые ему радикальные меры ее устроения, предложенные большевиками. Они вовсе не забыли «старую клячу» обновителей мира, как полагал Штейнберг[3-110]. Не просто не забыли, но оседлали ее под девизом возмездия угнетателям за былые страдания.

«В России появился новый антропологический тип»[3-111], — полагал Бердяев. «В новом коммунистическом типе мотивы силы и власти вытеснили старые мотивы правдолюбия и сострадательности. В этом типе выработалась жесткость, переходящая в жестокость. Этот новый душевный тип <...> стал властвовать над огромной страной»[3-112]. Кротость и смирение перешли в свирепость и мстительность. «Пять заложников, взятых у буржуазии, расстрелянных на основании публичного приговора пленума местного Совета, расстрелянных в присутствии тысячи рабочих, одобряющих этот акт, — более сильный акт массового террора, нежели расстрел пятисот человек по решению ЧК без участия рабочих масс», — так, по Штейнбергу[3-113], заявил К. Радек в газете «Известия» осенью 1918 г. «Красный террор» — заголовок статьи — предмет особого разговора[3-114]. В поиске большевистских идеологических и поведенческих «новообразований», отпечатавшихся в характере советского коллектива, важен не полет палаческой фантазии руководства, а реакция на него широких масс. «Гимном рабочего класса отныне будет песнь ненависти и мести», — пророчила «Правда» в конце августа 1918 г. В целом так и произошло. «Самый феномен дооктябрьского и особенно послеоктябрьского насилия в значительной степени связан с тем, что массы поняли свободу как возможность поставить в зависимое и угнетенное состояние «эксплуататоров», ничуть не помышляя о равенстве гражданских прав. Идея справедливости в массовом сознании означала правомерность наказания «виновников» их былого униженного состояния»[3-115]. «Именно на основе отождествления «революционной» справедливости с возмездием, — полагает детально проанализировавший «красную смуту» В. П. Булдаков, — и стала утверждаться государственная репрессивность»[3-116].

«Во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что пригодно существующей власти»[3-117]. Отвергнутая Сократом—Платоном трактовка — увы — реалистична и в его время, и сто лет назад. Инициированное новой властью массовое истребление «гидры контрреволюции» казалось заслуженным не только членам карательных отрядов. Психологическая феноменология добровольного и подневольного протеста/насилия многообразна. Можно вспомнить россыпь проницательных идей о чувствах, сознании и поведении масс Гюстава Лебона (1841—1931). Свидетель Парижской коммуны 1871 г., ярый противник социализма, он убедительно отмечал утрату чувства личной ответственности в ситуации коллективных действий, возникающие здесь ощущения могущества и безнаказанности, гипертрофию эмоций и доминирование аффективного заражения, повышенную внушаемость, слепую веру в непогрешимость революционных догматов[3-118]. Можно вспомнить тезис немецкого философа и социолога Макса Шелера (1874—1928) о до поры отсроченных мести и гневе обездоленных — т. н. «рессентименте»[3-119]. Можно — о всплеске агрессивности в условиях социального хаоса[3-120]. Можно — о феномене подчинения авторитету, обнаруженном Стэнли Милгрэмом[3-121]. Можно — об «эффекте Люцифера», установленном Филипом Зимбардо[3-122]. Можно, вслед за Теодором Адорно (1903—1969), привлечь к анализу социального насилия в постреволюционной России понятие авторитарной личности, формирующейся в ситуации политического монополизма господствующей партии[3-123]. Такой личности присущи социальный консерватизм, уважение силы, ригидность установок, стадная враждебность и агрессивность к инакомыслящим. Упомянув филогенетически возникшие программы поведения — инстинкты, можно вместе с Конрадом Лоренцом (1903—1989) проследить эволюционную родословную групповой агрессии[3-124].

Перечень значимых философских, теоретических и эмпирических попыток объяснить природу массового насилия легко расширить. «Масса — всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, «как и все», и не только не удручен, но доволен собственной неотличимостью»[3-125]. «Масса, когда бы и из каких бы побуждений ни вторгалась она в общественную жизнь, всегда прибегала к «прямому действию». Видимо, это ее природный способ действовать. <...> Теперь, когда диктат массы из эпизодического и случайного сделался повседневным, «прямое действие» стало узаконенным»[3-126]. Это из «Восстания масс» (1930 г.) испанского философа и публициста Хосе Ортега-и-Гассета (1883—1955). «Преследующая масса возникает в виду быстро достижимой цели. Цель — убийство, и известно, кто будет убит. Жертва известна, четко обозначена, безлика. Масса бросается на нее с такой решимостью, что отвлечь ее невозможно»[3-127]. «Искушению безопасного, дозволенного и даже рекомендованного, разделенного с другими убийства большинство людей не в силах противостоять. Важно еще, что угроза смерти, постоянно висящая над человеком, <...> порождает потребность отвести смерть на другого»[3-128]. С лауреатом Нобелевской премии по литературе Элиасом Канетти (1905—1994) было бы что обсудить. Как и с автором классического труда «Насилие и священное» философом и антропологом Рене Жираром (1923—2015), предложившим гипотезу «сакральной жертвы» — структурирующего социальную общность «учредительного насилия»[3-129].

Аффекты участников и свидетелей революционного насилия реже, чем заслуживают, становились объектом исследовательского интереса гуманитариев. «Ученые, исследующие общество, часто упускают из виду важнейшую составляющую любой революционной схватки: пыл и гнев, которые движут революционерами и делают их теми, кто они есть. <...> В самой сердцевине революции лежит эмоциональный взрыв морального негодования, отвращения и ярости такой мощи, когда невозможно продолжать молчать, какой бы ни была плата. Охваченные его жаром люди на время превосходят самих себя, разбивая основы инстинкта самосохранения, обычаев, каждодневного удобства и заведенного порядка»[3-130]. Несколько патетической оценке социолога Теодора Шанина можно доверять. Она основана на скрупулезном анализе революционных событий в России. Поскольку нас сейчас интересуют не сами эти события, а возникший по их завершении социальный институт, попробуем уточнить, как именно в нем отразились доминирующие аффекты революционной конфронтации.

По окончании интервенции и Гражданской войны вооруженные противники нового строя исчезли с авансцены российской жизни в зарубежном закулисье. Мир, однако, не наступил. Главным недоброжелателем режима в начале 20-х стал «буржуй» — внешне и внутренне чуждый простонародной массе персонаж любого, включая крестьянское, сословия, вызывающий скорее зависть и неприязнь, чем желание взглянуть через прицел. Можно бы вспомнить популярную благодаря Марксу присказку Гегеля о дважды повторяющейся истории, но сменившая «буржуев» нескончаемая скорбная череда «врагов народа» шутить не позволяет. «Не судите, да не судимы будете» (Матф 7:1). Помним. И все же не удержаться от «неудобного» вопроса соотечественникам 30-х годов: почему не скрывавшиеся репрессии не вызвали сколько-нибудь массовых протестов и даже публично одобрялись рядовыми гражданами? Проигнорируем патологические и экзотические мотивы вроде неутоленной жажды насилия, взыскующей «заместительную» жертву[3-131]. Из реалистических, судя по личным документам эпохи, доминировали два: оправданный страх пополнить ряды «врагов» и искреннее желание защитить «завоевания» Октября. Первые и все еще робкие шаги к светлому будущему нуждались в поддержке дабы не прерваться от происков «проигравших» или кажущихся непреодолимыми преград. Отстоять, защитить и преодолеть, победить — такой, на наш взгляд, была мировоззренческая доминанта социально неравнодушных соотечественников к началу первой пятилетки.

Одним из свидетельств служит официальная и просторечная лексика того времени. Лингвист Афанасий Матвеевич Селищев (1886—1942) в опубликованной в 1928 г. книге «Язык революционной эпохи. Из наблюдений над русским языком последних лет (1917—1926)» обратил внимание на возросшую частотность военных терминов: борьба, бой, армия, авангард, смотр, штурм, победа и т. п. Будучи «обусловлены самим характером программной деятельности революционеров: борьба за освобождение трудящихся от эксплуататоров, от гнета правительственного режима»[3-132], они стали употребляться для обозначения явлений партийной, общественной, культурной жизни. Командир, смотр, фронт, форпост, броня, наступление, оборона, маскировка, разведка, обстрел, вылазка, отряд, ударная группа — подобные слова активно использовались вне театра военных действий. Отмеченная Селищевым милитаризация языка во многом — наследие Мировой и Гражданской войн, впечатавшихся в судьбу и речь миллионов. Отчасти — лексическое эхо призывов власти, настойчиво мобилизующей население на трудовой фронт. Проанализировав семантику изданного в 1935—1940 гг. 4-хтомного «Толкового словаря русского языка» Д. Н. Ушакова, содержащего более 90 тыс. словарных статей, лингвист Н. А. Купина пришла к выводу: словарь включает «систему идеологических предписаний и зависимостей, подлежащих внедрению в языковое сознание», а его адресат — «личность, наделенная чувством классового самосознания, стремящаяся к идеологическому совершенствованию»[3-133]. Согласны, но уточним: «внедрение» угодных власти идеологий зависит не только от усердия агитпропа, но и от готовности и желания ими оперировать носителей языка. Иначе «давление идеологии на лексическую семантику» не оставило бы следов на последней, сохранившись лишь как чуждое повседневной разговорной практике достояние официоза.

Военно-мобилизационная лексика отражала и стимулировала испытываемое большинством ощущение «незавершенного действия», побуждающего активных и пассивных сторонников власти содействовать воплощению обещанного ею социального благополучия. «Когда после более или менее долгого периода блужданий, переделок, пропаганды какая-нибудь идея приобрела определенную форму и проникла в душу масс, она образует догмат, то есть одну из тех абсолютных истин, которые уже не оспариваются. Она составляет тогда часть тех общих верований, на которых держится существование народов. Ее универсальный характер позволяет ей тогда играть преобладающую роль»[3-134], — прозорливо философствовал Лебон на исходе позапрошлого века. «В своих грандиозных, всегда планетарных планах коммунизм воспользовался русской склонностью к прожектерству и фантазерству, которые раньше не могли себя реализовать, теперь же получили возможность практического применения»[3-135], — спустя 40 лет пишет столь же непримиримый враг коммунистической власти Бердяев. И добавляет: «Советская философия есть философия социального титанизма. Титаном в ней является не индивидуум, а социальный коллектив. Он всемогущ. Для него не обязательны даже законы природы»[3-136]. Здесь «каждый себя чувствует участником общего дела, имеющего мировое значение. Жизнь поглощена не борьбой за свое собственное существование, а борьбой за переустройство мира»[3-137]. «Психологически он (коммунизм. — А.Д., Д.Д.) сделал больше завоеваний, чем экономически»[3-138], — резюмирует философ.

Каково же главное из этих «психологических завоеваний»? Гипотетически его не смог определить даже сам Гюстав Лебон. «Рабство и нищета — вот те пропасти, к которым неизбежно ведут все дороги социалистов, — утверждает он в «Психологии социализма», опубликованной за 10 лет до Октябрьской революции. — Между тем этот ужасный социалистический режим кажется неизбежным. Нужно, чтобы по крайней мере один народ подпал ему для того, чтобы дать урок Вселенной. Это будет одной из опытных школ, и только такие школы могут теперь просветить ум народов, которые галлюцинируют мечтами счастья, развернутыми перед их глазами жрецами новой веры»[3-139]. Однако «символ веры» отец-основатель социальной психологии даже не попытался сформулировать. Более того, намеренно ушел от ответа. «Будем изучать загадку, которую ставит перед нами сфинкс и которую нужно разрешить, чтобы не быть пожранным этим сфинксом. Втихомолку будем думать, что такие стремления, быть может, напрасны, как это мы делаем у постели больного, дни которого сочтены, но действовать будем так, будто мы не думаем этого»[3-140]. Это последняя фраза «Психологии социализма».

Упомянутое Лебоном чудовище с крылатым туловищем львицы с женской головой и грудью обитало на скале возле Фив и задавало въезжающим в город молодым мужчинам немудреную загадку: «Что утром о четырех ногах, в полдень о двух, а вечером о трех?» Затруднившиеся с ответом погибали. «Человек», — сказал Эдип. Раздосадованная его догадливостью дочь Ехидны впала в ярость и свела счеты с жизнью, бросившись со скалы. Избавившиеся от злобного покровительства жители Фив наградили Эдипа рукой вдовствующей царицы Иокасты и владычеством над городом. Радости это, как известно, не принесло. Неудачно, на наш взгляд, уподобив тайну притягательности социализма «трудноразрешимой» загадке Сфинкс, Лебон подсказал возможное направление раскрытия этой тайны. А именно: поставить под сомнение факт ее существования. Согласно проницательному Бердяеву, напомним социализм большевистского образца завоевал умы и сердца многих обещанием построить «царство социальной правды и справедливости»[3-141]. Зиждилась ли привлекательность посула на экстраординарной новизне?

Заглянем в древнейший нормативно-правовой акт, регулировавший поведение жителей одного из старейших государственных образований, — кодекс Ур-Наммы (2112—2094 гг. до н. э.), основателя III династии Ура в Древнем Шумере[3-142]. В мифопоэтическом прологе кодекса царь — божественный избранник провозглашал установление в стране завещанных богами законов «правды и справедливости». По заверениям специалистов, навершие несохранившейся каменной стелы, где изначально был выбит кодекс, венчал символический барельеф «инвеституры» — бог Луны Нанна вручает Ур-Намме кольцо и жезл — знаки царской власти и суда. «Фигура круга считалась символическим отображением шумерского концепта ни-ги-на (истинного-постоянного-цикличного), т. е. кольцо или круг олицетворяли цикличность времен. <...> Символом же соразмерности шумерской правовой категории ни-си-са (справедливого-равного-правосудного) считался жезл (скипетр царственности, пасторский посох, измерительная палка землеустроителя)»[3-143]. На хранящейся в Лувре стеле с кодексом царя Вавилона Хаммурапи, созданном к концу его правления (1755—1752 гг. до н. э.), солнечный бог Шамаш вручает правителю те же знаки властных полномочий. Хаммурапи же в прологе обязуется облагодетельствовать подданных, «дабы справедливость в стране была явлена беззаконным и злым на погибель, дабы сильный слабого не притеснял».

«Формула» защиты бедных и слабых в законах властителей Шумера, Вавилона и Ассирии все же не позволяет назвать Ур-Намму, Хаммурапи и их коллег провозвестниками законодательно предписанного «государственного человеколюбия». По мировоззрению древних обитателей Месопотамии, «единственно подлинное суверенное государство, независимое от любого внешнего контроля, есть государство, учреждаемое самой Вселенной, государство, управляемое собранием богов. <...> Боги в этой стране владеют землей, большими поместьями. Наконец, поскольку человек был создан специально для блага богов, его назначение заключается в служении им. Поэтому ни один человеческий институт не может иметь своей первичной целью благоденствие своих членов. Он должен в первую очередь способствовать благоденствию богов»[3-144] (курсив наш. — А.Д., Д.Д.). Эта оценка крупнейшего американского исследователя Торкильда Якобсена, казалось бы, не согласуется с царскими прокламациями о восстановлении утраченного при прежнем властителе имущества и статуса свободного общинника. Не будем спешить с выводами.

«Играя роль посредника и одновременно соединителя божественных и земных законов, царь транслировал по всей стране переданные ему богами сакральные нормы с помощью своих социальных реформ, описанных в т. н. «кодексах интронизации», путем издания указов о справедливости — «амарги»[3-145]. Масштабы и эффективность подобных указов неизвестны. Возможно потому, полагают некоторые знатоки, что служили идеологическим обоснованием царской власти и не имели юридической силы. Декларируемая в дни ритуальных празднеств весеннего равноденствия защита немощных и незаслуженно обиженных демонстрировала не собственно царскую, а божественную заботу о людях, делегированную высшими силами земному властителю. Человек — слуга богов при безоговорочном принятии их персонифицированной в царе абсолютной власти мог рассчитывать на милость «хозяев». «Путь послушания, службы и почитания есть путь для обретения защиты; это также путь к земному успеху, к высочайшим ценностям месопотамской жизни: к здоровью и долголетию, к почетному положению в общине, к богатству и обилию сыновей»[3-146]. Претерпеваемые и творимые людьми обиды расценивались жителями Месопотамии как инспирированные дьяволами злодеяния, удержать и спасти от которых могут лишь боги: личные, персональные и великие, коим они подотчетны. Иными словами, справедливость и праведность в человеческих делах воспринимались как решение и милость богов.

В начале II тысячелетия до н. э. бунт против неотвратимости смерти безвинного человека, зафиксированный в «Эпосе о Гильгамеше»[3-147], пошатнул дотоле нерушимую веру в эмпатическое всесилие богов, а стало быть, и в справедливость созданного и управляемого ими мира. Мифопоэтически осмысленная проблематика «праведного страдальца» побудила постепенную трансформацию понимания справедливости: она не только вымоленная «милость», но и отвоеванное «право». По мнению Якобсена, этот «переход» знаменовал важнейший сдвиг мировоззрения: «Человек больше не соглашался с коренным произволом своего мира»[3-148].

Более того, стал считать себя способным помочь богам в его справедливом обустройстве. В I тысячелетии до н. э. возникло и укрепилось даже панибратски-скептическое отношение к богам, из всемогущих повелителей превратившихся в едва ли не равноправных «партнеров». Якобсен в подтверждение цитирует опус, известный как «Пессимистический диалог». Один из персонажей рекомендует мающемуся от переменчивых желаний другому не следовать слепо наущениям бога: «Пусть лучше бог твой побегает за тобою собакой, а то все командует: то «послужи», то «не проси», то хочет чего-то иного»[3-149]. В минуту отчаяния, однако, надеяться оставалось только на помощь богов. Уточнить их полномочия и возможности позволяет обширный круг источников[3-150].

Божественная и людская справедливость ценилась не только в Месопотамии, но и в Древнем Египте, особенно в период Среднего Царства (2055-1650 гг. до н. э.). Достаточно вспомнить возникшую на этом этапе идею высшего суда над умершим с церемонией взвешивания сердца покойного. Сердце, олицетворявшее все его земные дела, помещали на одну чашу весов, на другую — перо, символ Маат, богини справедливости, истины, гармонии. «Если чаши замирали в равновесии, умершему дозволялось вступить в мир вечного блаженства. Если сердце, отягощенное грехами и преступлениями, перетягивало весы, несчастный попадал в разверстую пасть Аммута, пожирателя мертвых. Аммут был смешением крокодила, льва и гиппопотама»[3-151]. Взвешиванию сердца предшествовала «клятва отрицания» — заверение восседавшего на троне Осириса и 42 других богов-судей в том, что представший перед ними не виновен в дурных делах и мыслях. «К вам прихожу со справедливостью, ради вас отринул несправедливость»[3-152]. И далее: «не чинил зла людям», «не поднимал руку на слабого», «никому не причинял страданий», «не был причиною слез», «не сквернословил», «не убивал» и «не приказывал убивать» и т. д. и т. п. вплоть до «я чист, я чист, я чист, я чист»[3-153]. Мы процитировали знаменитую 125 главу «Книги мертвых», созданной в эпоху Нового Царства (1550—1069 гг. до н. э.), но наследовавшей молитвы и заклинания широко использовавшихся во времена Среднего Царства «Текстов саркофагов». В другом варианте «оправдательной речи умершего» встречаются: «не завидовал», «не лицемерил», «не лгал», «не ворчал попусту», «не подслушивал», «не гневался», «не угрожал», «не надменничал» и «не отличал себя от другого»[3-154].

На пороге обители богов люди, естественно, клялись в верности им: «не святотатствовал», «не кощунствовал», «не оклеветал бога», «не чинил препятствий богу в его выходе», «не гасил жертвенного огня» и т. п. Но существенно чаще в посмертном суде звучали заверения в добром отношении к рядовым согражданам. Уважительное, на равных общение с ними рассматривалось, стало быть, как заслуживающее божественного поощрения. Основанием подобной надежды могло служить признание бога-творца в одном из текстов эпохи Среднего Царства: «Сотворил я человека всякого подобным другому и приказал, чтобы они не делали зла — это (уже) их сердца нарушили повеление (букв.: сказанное мной)»[3-155]. Добросердечия, а равно помощи в борьбе с таящимся в сердце злом достоин каждый. «Справедливость не сводилась лишь к соблюдению законности в делах, но была творением добра для нуждающихся: перевезти через реку бедняка, который не может заплатить, сделать добро без расчета на оплату»[3-156]. Дж. Уилсон полагает, что «маат» исходно служил физическим термином, обозначающим «ровность, гладкость, прямоту, правильность» в смысле регулярности или порядка. Отправляясь от этого, можно его использовать в метафорическом смысле — как «честность, праведность, истинность, справедливость». В эпоху Среднего Царства делался особый упор на маат в смысле общественной справедливости, честного взаимоотношения с ближними. <...> Честные взаимоотношения предполагали как минимум совестливое выполнение обязанностей»[3-157]. «Даже скульптуры этого времени старались подчеркнуть совестливый характер и стремились изобразить не столько величие и силу, сколько озабоченность обязанностями. Подобные портреты фараонов Среднего Царства, погруженных в заботы, хорошо известны»[3-158].

Как видим, Платон далеко не первый провозгласил справедливость краеугольным камнем стабильности государства. Правители и жрецы Месопотамии и Египта опередили его на много столетий. Первопричиной подобной декларации послужила, на наш взгляд, возросшая с усложнением общественного устройства уязвимость благополучия и самой жизни широких слоев населения. Поведенческие программы, реализующие сформировавшийся в доисторические времена инстинкт самосохранения, не обеспечивали безопасность — физическую и психологическую — от умножившихся социальных угроз. Действие либо бездействие окружающих требовали не только конкретной правовой регламентации в виде частных предписаний и запретов, но и общепринятого нравственного, этического императива, близкого каждому и разделяемого большинством. Им и стал образ-чувство-концепт общественной справедливости. Ни в стародавние времена, ни сегодня, когда справедливость по-прежнему называют главной ценностью социального общежития, дать ее однозначное определение никто не сумел. По-видимому, не случайно: чувства плохо поддаются логической верификации, тем более те, что несут отпечаток меняющихся историко-культурных реалий. Разумны призывы учитывать инерцию слов, используемых для обозначения трансформирующихся феноменов. «Особенность массового сознания, сохраняющего старые названия для новых явлений, можно назвать семантическим идиотизмом»[3-159], — отмечает А. И. Фет. Резко, но в целом верно.

Дабы избежать нелестного диагноза, откажемся от небессмысленной попытки вычленить универсальные характеристики переживания людьми справедливости и несправедливости. Воздержимся и от диалога с авторами современных трактатов на эту тему[3-160]. Вернемся в СССР 19—20-х гг. и попробуем понять, какие душевные струны обиженного прежним режимом большинства подданных откликнулись на реанимированную большевиками извечную мечту о «царстве правды и справедливости». Наиболее мощно и в унисон звучали, полагаем, две. Первая — доселе неизведанная гордость от приобщения к роли творца радикальных социальных преобразований. Приобретя статус «хозяев» жизни и расправившись с «социальными паразитами», бывшие «слуги» столкнулись с беспрецедентной задачей строительства «нового мира» — основанного на равенстве и братстве государства рабочих и крестьян. «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем». Помните первую строфу переведенного А. Я. Кацем «Интернационала» — гимна СССР с 1922 по 1944 год? Его распевали не только коммунисты: с победителями традиционно солидаризируется «молчаливое» большинство.

«В наше время трудно представить себе, какие глубокие убеждения и надежды были связаны с социализмом в начале двадцатого века. Стремительный поток истории унес в прошлое человеческие типы того времени; люди, жившие и страдавшие тогда за свои убеждения, кажутся теперь столь же далекими и непонятными, как христианские мученики, с которыми у них и в самом деле было много общего»[3-161]. Выстраданная на личном опыте оценка А. И. Фета распространяется, думаем, не только на вступивших в решительный бой с несправедливостью старого мира, но и на первопроходцев — сознательных и поневоле — нового. Историки, социологи, политологи часто указывают на отсутствие или расплывчатость проекта, невозможность либо пагубные последствия его реализации. Оценивая участие народных масс в демократических революционных катаклизмах последних столетий, эксперты обильно цитируют «Демократию в Америке», изданную французским аристократом Алексисом де Токвилем (1805-1859) без малого двести лет назад. Как правило, упоминается скептическая оценка графа возможности обретения всеобщего равенства: «Когда неравенство является всеобщим законом общества, самые очевидные и значительные проявления этого неравенства не бросаются в глаза; когда же все почти равны, малейшее неравенство режет глаз. Именно по этой причине жажда равенства становится все более неутолимой по мере того, как равенство становится все более реальным»[3-162]. Профессор Берлинского технического университета Норберт Больц, разделяя правдоподобную гипотезу аристократа, приводит и другой традиционный аргумент оппонентов сакрализации равенства — так называемое естественное неравенство, источником которого Ж. -Ж. Руссо считал природу[3-163]. «Умственные способности, красота, сила, умение, талант, усердие — все это распределено неравно и не поддается перераспределению»[3-164], «несправедливость природы нельзя компенсировать»[3-165].

«Печальная ирония мировой истории заключается в том, что идеал равенства увековечивает ненависть, порожденную реальностью неравенства»[3-166]. Сравнение с другими, осознание различий делает людей несчастными. «Чем незначительнее отличия, тем больше ожидания равенства и тем больше ресентимент. Исполненное зависимостью сравнение поднимается вверх по спирали положительного подкрепления»[3-167]. Ненасильственное обеспечение равенства возможно, по Токвилю, лишь посредством «демократического деспотизма» охранительной и заботливой власти. «Она абсолютна, дотошна, справедлива, предусмотрительна и ласкова. Ее можно было бы сравнить с родительским влиянием, если бы ее задачей, подобно родительской, была подготовка человека к взрослой жизни. Между тем власть эта, напротив, стремится к тому, чтобы сохранить людей в их младенческом состоянии»[3-168]. Так возникает «форма рабства, тихая, размеренная и мирная»[3-169]. Лауреат Нобелевской премии по экономике 1974 г. Фридрих Август фон Хайек (1899—1992) назвал социальную справедливость молитвой, обращенной к обожествленному обществу, которая может быть услышана только в тоталитарной системе[3-170]. Неотвратимость превращения советского режима в тоталитарную диктатуру антимарксист и убежденный противник социализма обосновал несколькими десятилетиями ранее в книге, символически озаглавленной «Дорога к рабству»[3-171].

«Цели социализма фактически недостижимы, и программы его невыполнимы; к тому же оказывается, что в действительности они несостоятельны еще и логически»[3-172], — постулирует Ф. А. Хайек в последней книге, написанной за три года до распада СССР. И добавляет: «Я не считаю, что получившее широкое хождение понятие «социальной справедливости» описывает какое-то возможное положение дел или хотя бы вообще имеет смысл»[3-173]. Хочется, но не будем вступать в полемику: смысл «справедливости» многозначен, но ее персональный критерий вполне очевиден — субъективное благополучие человека, которое может не совпадать с экспертной оценкой качества его жизни[3-174]. Пресловутая недостижимость конечных целей социализма его советских первостроителей, скорее всего, не смущала, а, возможно, даже пробуждала энтузиазм. По примеру широко пропагандируемых и щедро поощряемых «ударников» миллионы добровольцев первой пятилетки (1928—1932) массово продемонстрировали доселе невиданный вариант «мотивации достижения»[3-175] — мотивацию самоотверженного преодоления трудностей, победы над обстоятельствами, соперниками, над собой. Эту мотивацию, как ни странно, не снизил даже массовый голод 1932—1933 годов.

«Новый мировой порядок социальной справедливости и товарищества — рациональное и бесклассовое государство — есть не дикая идеалистическая мечта, а логическая экстраполяция в будущее всего хода эволюции, заслуживающая не меньшего доверия, чем результаты уже свершившейся эволюции, и, следовательно, она — самое рациональное из всех верований»[3-176], — писал в 1939 г. известный британский ученый Джозеф Нидэм (1900—1995) в предисловии к очередному переизданию «Естественного закона в духовном мире» — популярной книги шотландского богослова-натуралиста Генри Друммонда (1851—1897), пытавшегося примирить естественные науки с Библией. А. Ф. Хайек приводит это высказывание в качестве «лучшей иллюстрации того абсурда, до которого могут доходить величайшие умы в результате неправильного толкования «законов эволюции»[3-177]. Поскольку, по мнению нобелевского лауреата, теория эволюции может служить объяснительным принципом в гуманитарных науках[3-178], нелепа не она, а предположение о способности людей сознательно повлиять на динамику этого процесса, к примеру, попытавшись «лепить» окружающий мир в соответствии со своими желаниями»[3-179]. Человек, возможно, венец, но вовсе не творец мироздания. Согласны. Но возникла ли бы цивилизация, если бы Господь лишил свое создание возможности «подправить» мир по своему усмотрению?

Является ли верование в социальную справедливость «рациональным» плодом эволюции человеческих сообществ — вопрос открытый. Но то, что на протяжении всей своей социальной истории человек настойчиво пытался его вкусить — факт несомненный. Самое время вспомнить знаменитый пассаж из статьи Маркса «К критике Гегелевской философии права» (1844) о теории, которая становится материальной силой, как только овладевает массами. Итоги первой пятилетки — зримое тому доказательство. «Догнать и перегнать», правда, не удалось, но ощутить движение — сполна. И главное: бывшие верноподданные, т. е. находящиеся «под данью» слуги верховного правителя, смогли почувствовать себя хозяевами собственной жизни и соавторами радикальных общегосударственных преобразований.

Развернутая советской властью в конце 20-х годов гигантская стройка, потребовавшая колоссальной миграции трудовых ресурсов, способствовала не только обретению желанного статуса субъекта своей судьбы, тесно связанной с судьбой государства, но и существенной трансформации жизненно значимых для каждого, и особенно в этот период — процессов социальной идентификации. Начнем чуть издалека. «... У всех общественных животных есть наследственная программа ознакомления и узнавания членов собственной группы, выдающая метку «свой» при встрече с членом группы, что включает особо интимные отношения к данному индивиду»[3-180], — отмечает А. И. Фет, хорошо разбирающийся в том, о чем говорит. «... Близкие отношения с другими людьми выполняют мощную функцию защиты, в том числе от экзистенциальных угроз, прежде всего от угрозы конечности существования»[3-181], — такова, по Н. В. Гришиной, главная причина потребности в тесных контактах. Предохраняя от жизненных невзгод, тесная взаимозависимость постоянных членов небольшого замкнутого круга чревата проблемами личностного и группового свойства. Погрешности сообща принимаемых решений — тема особого разговора[3-182]. Они осознаются редко, post factum и потому переживаются не так остро, как личностные последствия созависимости. «Созависимые лица не знают, где заканчивается их личность и где начинается личность другого человека. Не имея способности по-настоящему переживать свои эмоции, они оказываются под очень сильным влиянием тех эмоций, которые возникают у других людей. Это относится к таким эмоциям, как депрессия, злость, озабоченность, раздражение, счастье, заимствованным от других, находящихся в непосредственной близости»[3-183]. Созависимым людям присуща «неспособность принимать каждодневные решения без помощи со стороны. Зависимый человек, не принимающий решений, фактически позволяет принимать их за себя. Акцептируя навязанный ему чужой план жизни и чужие системы ценностей, он становится несчастным, потому что чужой выбор обычно не соответствует внутренней собственной установке, которая может существовать даже в неразвитом состоянии»[3-184].

Хотя созависимость может давать ощущение значимости, незаменимости, без постоянного одобрения привыкших к оказанию взаимопомощи окружающих она рождает сомнения в собственной состоятельности[3-185]. Невозможность лично управлять событиями своей жизни, самостоятельно ставить цели и достигать их, преодолевая трудности своими силами, формирует личностную беспомощность[3-186], не ощущаемую в ситуации привычных «помочей», но болезненно переживаемую при смене жизненных обстоятельств. Участие многих мужчин в Первой мировой и Гражданской войнах, городские приработки — «отходничество» глубоких следов на их социальной идентичности не оставили. Она по-прежнему сохраняла общинно-местечковый характер. Своим для подавляющего большинства оставался узкий круг ближайших родственников и знакомых с детства общинников. Выполненные Е. П. Белинской эмпирические исследования динамики идентичности в условиях социальных изменений свидетельствуют, в частности: Я-концепция индивида не является «флюгером», автоматически вращаемым ветром общественных перемен[3-187]. Существенное уточнение: интактной сохраняется идентичность свидетелей, пассивных участников, жертв, но не авторов этих перемен.

В СССР их затеяло, направляло и контролировало высшее руководство, но реализовывали рядовые граждане — энтузиасты-добровольцы и примкнувшие к ним обыватели. Перед ними не стояла проблема приобщиться к некой сложившейся социальной общности: они сами ее составляли и формировали, включая нормы и правила жизнедеятельности. Социальная идентичность становилась естественным следствием соучастия в гигантской стройке. Обычно настороженно встречаемые «другие», представ как люди общей судьбы, превращались в «своих», с кем делят кров, еду и работу, с кем роднит «трудничество» во славу Отечества. Произошло существенное расширение социального пространства жизни огромной массы граждан, оказавшихся в новых краях в гуще незнакомых людей. Относительно стабильным убежищем в этих обстоятельствах послужил трудовой коллектив — распорядитель сегодняшних и гарант завтрашних радостей. «Общество может считаться соответствующим потребностям человека лишь тогда, когда оно дает людям максимум возможностей радоваться жизни и позволяет им реализовывать свой потенциал, предоставляя все новые интересные задачи. Именно это, а не технологическое развитие и не материальное благополучие, является главным критерием оценки»[3-188], — полагает психолог Михай Чиксентмихайи, долго изучавший состояние счастья. Не исключено, добровольцы первой пятилетки могли бы разделить эту позицию, ощутив себя «кузнецами» лучшей доли, общей и личной. Человек «строит новый внешний мир и тем самым себя самого»[3-189], — утверждал Троцкий в начале 20-х гг. И был прав. Как и в том, что «при социализме основой общества явится солидарность»[3-190].

Пролетарский героизм рождает в человеке «что-то новое: он из железа становится сталью, он теперь во всю свою обыденную практику вносит поступки, выдвигающие не свой личный интерес, а интерес общества, он себя рассматривает постоянно как часть великой массы, несущей победу»[3-191]. Лишь в этом случае человек становится героем — доблестным, зовущим на борьбу, беспощадным к врагам, верным товарищам по классу, «он будет до конца самоотвержен, ибо не он важен, какая-то былинка, атом, а то, что он создал классовую армию, которая победит»[3-192]. Коммунизм отрицает чисто индивидуальный и приветствует коллективный героизм, «отдельную личность признает только тогда, когда есть уверенность, что личность все свои дарования бросила на общее дело, отказалась от личных затей»[3-193]. Эти патетические пассажи из лекции наркома просвещения Луначарского, прочитанной в 1924 г., — не столько реконструкция самочувствия рядового пролетария, якобы стыдящегося эгоистических желаний, сколько пропаганда самопожертвования — ценимого всяким «полководцем» инструмента победы. Более откровенно нарком об этом скажет спустя четыре года: «Мы разрешаем громадные исторические задачи, и личность должна быть готова принести себя в жертву общим задачам, мало быть готовым умереть за эти задачи — мы требуем большего: мы требуем жить этими задачами, жить каждый час своей жизни»[3-194].

Цель марксизма, по Луначарскому, — «переделать мир во имя всеобщего счастья»[3-195]. «И тут марксизм одевается в конкретном сердце каждого своего адепта всеми красками чувства. Восторженно относится угнетенный капиталистическим обществом пролетариат к открывающимся перед ним картинам лучезарного будущего и с тем большим гневом и омерзением осуждает он свою нынешнюю тюрьму и те силы, которые еще поддерживают ее»[3-196]. По-прежнему ли пленяло «лучезарное будущее» пролетариев в конце 20-х гг., т. е. через десять лет после «выхода их тюрьмы»? Не потускнели ли его «картины» за эти нелегкие годы? Не исключено, хотя психологи знают: нереализованные мечты могут приносить не меньшее удовлетворение, чем реализованные. Возможно, однако, и иное: пафос официальных лозунгов переустройства страны, воодушевив миллионы, оживил веру в возможность добиться «всеобщего счастья». Ведь «государство создается не ради того только, чтобы жить, но преимущественно для того, чтобы жить счастливо»[3-197]. Это не Луначарский. Это Аристотель. Он же: «Нужно признать одно из двух: либо люди, участвующие в государственном общении, не граждане, либо они все должны быть причастны к общей пользе»[3-198]. «Только те государственные устройства, которые имеют в виду общую пользу, являются, согласно со строгой справедливостью, правильными, имеющие же в виду только благо правящих — все ошибочны <...>: они основаны на началах господства, а государство есть общение свободных людей»[3-199].

Здравый смысл настаивает вместе с Луначарским поверить Аристотелю: прекрасная жизнь (dzénkalós) — «по преимуществу и является целью как для объединенной совокупности людей, так и для каждого человека в отдельности»[3-200]. В этом, скорее всего, были убеждены и наши сограждане, с энтузиазмом подпевавшие созданному в начале 20-х гг. «Маршу авиаторов»: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, // Преодолеть пространство и простор, // Нам разум дал стальные руки-крылья, // А вместо сердца — пламенный мотор». Психологическая ДНК-экспертиза убеждает: «советский коллектив» послужил сакральным инструментом реализации «сказки», а его создателями выступили определившая образ жизни власть и вдохновившая образ мысли и чувств идеология, традиционная и вновь приобретенная[3-201].

4. Место и время рождения: город, завод, первая пятилетка

Место рождения ячейки советского общества — не простая паспортная формальность, которой можно пренебречь. Властного решения создать прототипический образец социального объединения на основе разделяемой его участниками идеологии всеобщего благоденствия достаточно для возникновения, но не для стабильного существования и расширенного воспроизводства подобной группы. Нужны условия, определяющие необходимость, возможность и желание сообща обустроить свое и потомков светлое будущее. В деревне 20-х — начала 30-х гг. таких условий не было. Колыбель коллективизма сотрясали катаклизмы, не позволяющие окрепнуть и распространиться добровольным трудовым сельскохозяйственным артелям, пекущимся не только о собственных, но и о государственных нуждах. «В 1920-е гг. существовало около 100 толстовских сельскохозяйственных коммун»[4-1]. В 1923 г. в Московской губернии насчитывалось 413 коллективных хозяйств, почти 3/4 которых состояли из одних рабочих[4-2]. Через 10 лет, в 1933 г. по стране их было уже четверть миллиона. 26 января 1934 г. в Отчетном докладе XVII съезду ВКП(б) И. В. Сталин заверил делегатов, что «трудовое крестьянство, наше советское крестьянство окончательно и бесповоротно стало под красное знамя социализма»[4-3], не забыв упомянуть «громадные трудности объединения мелких крестьянских хозяйств в колхозы»[4-4].

«Громадные» — не гипербола: в 1930 г. произошло 13754 массовых крестьянских выступлений[4-5]. Но и созданные без эксцессов на базе нескольких деревень колхозы автоматически не становились реальными производственными и психологическими общностями. По резонному замечанию Фицпатрик[4-6], организационная форма колхоза не была четко определена. Завод с государственными гарантиями фиксированной продолжительности рабочего дня, отпусков, пенсий, оплаты больничных листов и т. п.? Коммуна с тотальной общей собственностью и уравнительным распределением продуктов «по едокам»? Артель, где совместная обработка колхозных земель не исключает личных хозяйств? В упомянутом докладе Сталин назвал артель «единственно правильной формой колхозного движения», покритиковал обобществление быта в коммунах, но будущего — на развитой материальной базе — их не лишил. «Часто высказывались предположения, будто исторический опыт общины развил у российских крестьян эгалитарные и кооперативные инстинкты. В отношениях и поведении колхозников после коллективизации можно найти некоторые свидетельства в пользу этой гипотезы. Особенно в начале 30-х гг. крестьяне часто стремились к тому, что в советском языке получило название «уравниловка», пытаясь делить доход колхоза поровну между дворами, принимая во внимание размеры семей, а не количество трудодней, заработанных каждым взрослым членом колхоза»[4-7].

Наблюдения Фицпатрик, детально проанализировавшей состояние российской деревни 30-х гг., интересны не столько указанием на уравниловку — отголосок общинного быта, сколько констатацией отсутствия общественной пользы среди мотивов труда. «Энергичные инициативы стахановцев поистине дисгармонировали с общей атмосферой апатии и недовольства. Неудивительно, что в колхозе «Красный партизан» Западной области разъяренные односельчане набросились на стахановца Д. Кравцова, предложившего остаться сверх рабочего дня, чтобы закончить косьбу»[4-8]. Воспринимая свой труд как подневольный, крестьяне «работали мало и неохотно, поздно выходя в поле и стараясь ускользнуть оттуда как можно раньше. Работу начинали только по приказу бригадира и продолжали лишь до тех пор, пока бригадир за ними следил. Тащили из колхоза все, что могли, выказывая тем самым полное неприятие мысли, будто общественная собственность в какой-либо мере является их собственностью, а не государственной. <...> Пускались на всевозможные хитрости и обман, демонстрировали нарочитую глупость, чтобы не выполнять распоряжений. Крестьяне приступали к работе, только получив точные инструкции, и в трудные времена ожидали подачек от властей»[4-9].

Эти умозаключения — не истина в последней инстанции. Но и не оговор. Трагическая память о продразверстке времен Гражданской войны. Чрезвычайные меры по хлебозаготовке в 1928 и 1929 гг., сопровождавшиеся арестами, конфискацией зерна, скота, инвентаря. Массовый голод 1932/33 гг. Начало 1933 г. — роспуск колхозов, не выполнивших план, с конфискацией имущества. 1934 г. — введение мясного и молочного налогов на колхозы и отдельные дворы, включая не имеющие скота. Обида на предпочтение властью рабочих. Массовый исход молодых мужчин в города: «за период 1928—1932 гг. из деревни в город переселилось в общей сложности около 12 млн человек»[4-10]. 25 тысяч городских коммунистов и комсомольцев, мобилизованных в 1929 г. на коллективизацию села, необходимыми умениями часто не обладали, а пылкая убежденность «чужаков» производственных успехов не гарантировала. Учитывая названные обстоятельства, трудно ожидать, что продовольственное благополучие Отечества могло стать коллективным и личным приоритетом вдохновенного и эффективного деревенского труда.

Мировоззренческому и поведенческому единению колхозников препятствовала и спровоцированная коллективизацией и раскулачиванием междоусобица. Конфликты между выселенными из собственных домов бывшими кулаками, которых по степени общественной опасности разделили на категории в начале 30-х гг., и экспроприаторами, нажившимися на чужом имуществе. Борьба соперничающих группировок за контроль над ключевыми постами в колхозе. Обострившееся во второй половине 30-х гг. неприятие сельских стахановцев, настойчиво позиционировавшихся в качестве «ролевой модели» колхозника. Критическое отношение к застрельщикам коллективизации из бывших солдат, отходников и крестьян, обедневших вследствие неумелости, лени, пьянства. Повсеместно распростанившаяся среди крестьян практика доносов и жалоб властям друг на друга и на начальство — явное свидетельство психологической разобщенности односельчан, воспринимающих ближайшее окружение не как соратников в строительстве общего будущего, а как конкурентов в борьбе за выживание. Словом, деревня этого времени явно не была местом, где мог появиться и не захиреть социальный агрегат, способный и желающий сказку сделать былью. Для всех.

Город 20-х гг. прошлого века — более благоприятная среда возникновения добровольных общественных объединений, провозгласивших цель служить Отечеству. Логика требует, чтобы к ним были отнесены и те, для которых служением было противодействие и даже ниспровержение существующей власти. «Поданным ОГПУ, в 1924 г. было отмечено 313 террористических актов, в 1925 - 902, в 1927 - 901, в 1929 - 8278. В 1929 г. было ликвидировано 7305 контрреволюционных образований»[4-11]. Представляли ли они серьезную угрозу коммунистическому режиму? Подождем ответ от историков спецслужб. Прецеденты Февральской и Октябрьской революций у членов «контрреволюционных образований» могли рождать надежды на повторение успеха. Поводов для протеста, в том числе вооруженного, советская власть давала множество. Об этом сегодня немало написано. Тем интереснее понять, кого и почему она устраивала и даже вдохновляла настолько, что на поддержку ее общественных инициатив не было жаль всегда дефицитного свободного времени.

Эмоциональный камертон уличной жизни больших и малых городов того периода — пролетарские праздники. Учрежденные властью и потому для части горожан обязательные, они были непредписанно популярны у самых широких слоев: пришлого люда, городских низов, беспартийной интеллигенции... По оценке Булдакова, эти праздники — прежде всего годовщины Октябрьской революции — приучали граждан нового государства жить в воображаемом мире, под который выстраивалась реальность. «Создавалось пространство новых жизненных форм, призванных определить будущее. И шел этот процесс скорее снизу, нежели сверху: праздник — это суррогат невозможного «чуда»[4-12]. Митинги, шествия в честь дня революции как ритуальная реинкарнация мечты о социальной справедливости для всех и каждого? Возможно. «То была эпоха утопий. Политические лидеры предавались утопическим иллюзиям, так же как многие рядовые граждане, особенно среди молодого поколения. В век скептицизма трудно постичь дух того времени, ибо утопизм, как и революция, не поддается доводам рассудка. Как мог кто-то серьезно верить в светлое будущее, совершенно отличное от печального прошлого и сумбурного настоящего? Трудность понимания еще увеличивается из-за огромной дистанции между утопической мечтой и советской реальностью. Появляется соблазн отмахнуться от этой мечты как от обычного обмана и камуфляжа неприглядной действительности, тем более, что утопическая риторика, среди всего прочего, в самом деле служила советской власти для этих целей. Но, изучая повседневный сталинизм, отмахиваться от нее никак нельзя. Она не только была составляющей сталинизма, причем очень важной составляющей, но и частью повседневного опыта каждого человека в 30-е гг.»[4-13].

Права Фицпатрик: праздничная атмосфера шумных массовых мероприятий позволяла лично продегустировать вкус завтрашней радости и вселяла уверенность, что она восторжествует. Символическому приобщению к лучезарному будущему служили и чрезвычайно популярные у городской молодежи кинозрелища[4-14], с конца 20-х подвергавшиеся идеологической цензуре. В 1928 г. специальное киносовещание при ЦК ВКП(б) постановило вести «решительный курс на дальнейшее сокращение импорта кинокартин, постепенно ограничивая импорт культурными и высокохудожественными фильмами, однако при обязательном условии идеологической допустимости для нас ввозимых картин»[4-15]. Из 34 кинофильмов, демонстрировавшихся осенью 1933 г. в Ленинграде, 29 — советских[4-16]. «Иллюзорный мир, существовавший в большинстве советских кинокартин, был далек от реальности, но это не раздражало зрителя, тем более молодого. <...> Кино продолжало казаться чудом, от которого никто не требовал правды. В знаковой форме отношение советского человека к кинематографу зафиксировала присказка 1930-х годов «как в кино», выражающая неправдоподобность благополучной ситуации»[4-17]. С детально проштудировавшей эпоху Н. Б. Левиной вполне согласны: разительно контрастирующее с реальной жизнью советское киномифотворчество отторжения у рядовых зрителей не вызывало. И, вероятно, не могло: недоступность — едва ли не главная причина неугасающего интереса к граду Китежу. И не только.

Навыки стимуляции фантомных видений и ощущений — не единственное психологическое наследство, доставшееся «ячейке» от уличных шествий, митингов и собраний первого десятилетия революционной власти. Не менее значимой оказалась впервые прочувствованная здесь новая разновидность социальной идентичности — товарищество. Телесное соприкосновение большого количества чаще посторонних людей, соучаствующих в массовом действии, требовало слова для обращения друг к другу. «Господин/госпожа», «сударь/сударыня», как правило, не соответствуют лексикону собравшихся. «Гражданин/гражданка» лишены указания на соучастие в событии. Профессиональные, конфессиональные, этнические признаки если и различимы, для взаимоименования в толпе неуместны. Здесь-то и пригодилось ставшее одним из самых частотных в советском русском языке слово «товарищ», с древнерусских времен обозначавшее равного по статусу соучастника в чем-либо. Этимологи это слово обычно производят от древнерусского «товарь», старшим значением которого на восточнославянской почве П. Я. Черных называет «стан», «военный лагерь», а не предмет торговли[4-18].

Современная семантика термина также не обойдена вниманием лингвистов[4-19]. По оценке Анны Вежбицкой, он «в прототипическом случае указывает на мужскую солидарность, основанную на совместном участии в одних и тех же событиях групп мужчин, которых собрала вместе «судьба», — как в случае солдат или заключенных. В этой солидарности отсутствует элемент личного выбора, но ожидаются взаимные добрые чувства и добрая воля, основанные на факте совместного попадания в одни и те же обстоятельства в качестве равных (как братья по несчастью)»[4-20]. При сохранении признаков общности ситуации и условий, порожденных ими солидарности и внутригрупповой идентификации, смысловая эволюция обращения «товарищ» шла, согласно Вежбицкой, в направлении трансформации статуса «сопретерпевателей» в статус «содеятелей». Товарищем, иными словами, стал именоваться не только собрат по несчастью, но и соратник по избавлению от него, разделяющий сходные опасности в общей борьбе за утверждение общих идеалов и достижение общих целей. Товарищи — уважающие друг друга и уверенные в себе деятели, сознающие свою численность и силу. Примером подобного нового значения, полагает известный лингвист[4-21], является дефиниция, озвученная Н. С. Хрущевым: «Слово «товарищ» выражает единомыслие, и равенство, и братство, и уважение, и сотрудничество».

Подобное толкование, на взгляд Вежбицкой, «от первого до последнего компонента звучит фальшиво»[4-22]. Если иметь в виду реальный смысл распространенного в эпоху Хрущева стандартного публичного взаимообращения, братства и уважения «товарищ» часто не содержал. В позвучавшем в 1926 г. призыве Маяковского: «Надо обвязать и жизнь мужчин и женщин // словом нас объединяющим: «Товарищи» — не столько требование равенства полов, сколько обозначение универсального основания социальной идентичности восторжествовавших трудящихся масс. «Наше слово гордое «товарищ» // Нам дороже всех красивых слов» — написанную в 1935 г. Лебедевым-Кумачем «Песню о Родине» дружно и вполне искренне пели несколько поколений советских людей. Возможно, фальшивили, но от души.

Чем обусловлена приверженность рядовых граждан, не являющихся партийными функционерами или военными, к само- и взаимоименованию «товарищ», ставшему синонимом «советского человека»? «Русские по сравнению с американцами и другими группами выделяются своим страстным желанием стать членами некоторого коллектива, их отличают чувство коллективизма, принадлежности к определенному сообществу, а также теплота и экспрессивная эмоциональность человеческих взаимоотношений»[4-23]. Этой цитатой из работы американского социального антрополога Клайда Клакхона (1905—1960) Вежбицкая обосновывает исследование семантических коррелятов одной из особенностей русского национального характера — коллективизма. Учитывая ранее упоминавшиеся обилие и небеспочвенность подобной констатации, можно предположить, повселюдно: и безболезненно распространившийся в разговорном языке «товарищ» — лексически фиксированный результат традиционного поиска социальной идентичности в радикально изменившемся обществе. Обществе, исключившем из критериев оценки человеческого достоинства сословные, имущественные, конфессиональные, гендерные признаки.

Желанная демократически настроенным большинством населения утрата привычных дискриминационных принципов само- и взаимооценки социального статуса сопровождалась растерянностью и даже фрустрацией перед необходимостью по-новому интерпретировать свое и окружающих положение в обществе. Социальная категоризация повседневной действительности в переломные, кризисные периоды общественной эволюции должна «либо быстро вырабатывать инновационные идеи, либо временно возвращаться к старым, сформированным в более простых условиях»[4-24]. Психологами такой «возврат» к инфантильным моделям индивидуального мышления и поведения вслед за З. Фрейдом именуется, как ранее отмечалось, регрессией, расцениваемой то как требующее преодоления патологическое состояние, то как «нормальный» этап развития, сопровождающийся активацией ранее сформированных способов взаимодействия с миром. «Осуществление поведения обеспечивается не только посредством реализации новых наиболее дифференцированных систем, сформированных при обучении новому поведению, но и посредством одновременной актуализации множества менее дифференцированных систем, сформированных на предыдущих этапах индивидуального развития. Фактически реализация поведения есть реализация истории его формирования, т. е. множества систем, каждая из которых фиксирует этап становления данного поведения»[4-25], — убедительно доказывают Ю. И. Александров с коллегами в недавней монографии о механизмах некоторых разновидностей регрессии.

Массовый относительно устойчивый «откат» к казалось бы, изжитым формам социального мировоззрения и поведения историки, социологи, культурологи в последние годы настойчиво называют архаизацией[4-26]. После идентификационной неопределенности и чехарды в первые годы советской власти, обостривших с древности актуальную потребность ощутить границы безопасного круга «своих», городские «товарищи» оказались своеобразным «родовым убежищем», гарантирующим защиту, взаимопонимание и придающим уверенность в завтрашнем дне. Большинство участников массовых мероприятий роднило общее крестьянское и солдатское прошлое, равно как и схожие трудности городской жизни. «Только для русского языка представление о том, что люди «имеют общую судьбу», столь значимо, что стало основою для одной из фундаментальных категорий при интерпретации отношений между людьми»[4-27]. Это проницательная Вежбицкая о товариществе, предполагающем общность интересов, доверие, взаимовыручку. Основанные на этих принципах объединения нескольких лиц для совместной производственной, торговой, финансовой и иной деятельности именовались товариществами и расценивались на Руси как добропорядочные организации.

Итак, у слова «товарищ» весьма позитивное семантическое наследство: сходство образа жизни, судьбы, доверие, помощь в трудную минуту и им подобные признаки образовали устойчивый положительный ореол подобного обращения. И все же, уверены, не только отсутствие прошлых негативных коннотаций превратило «товарищ» в массовый символ социальной само- и взаимоидентификации советских людей. По оценке лингвиста Е. В. Урысон, «товарищ, в отличие от друга, оценивается не с точки зрения его преданности и способности понять субъекта, а с точки зрения его способности совместно преодолевать трудности»[4-28]. Главным в «товарище», иначе говоря, является указание на «общее занятие, общую деятельность людей, которая делает их равными, но не на их хорошие взаимоотношения»[4-29]. Последние, естественно, могут сопутствовать требующей сотрудничества общей деятельности, в том числе и той, которая не приносит материальной выгоды участникам. Коллективный субъект такой деятельности, содействующей социалистическому строительству и не преследующей цели извлечения прибыли, Конституция 1936 г. нарекла «общественной организацией». Сегодня подобное объединение (союз, ассоциацию, федерацию, общество, клуб и т. п.) чаще именуют институтом гражданского общества, что сущности этой добровольной группировки не меняет.

Перипетии государственной регламентации создания и деятельности общественных организаций — прерогатива историков[4-30]. В наших штудиях советской городской культуры конца 1920-х — начала 1930-х гг. как пространства коллективообразования важны два факта. Первый. Весьма многочисленные, хотя и не всегда успешные попытки создания разнообразнейших объединений: голубеводства, филателистов, друзей кино, любителей радиотелеграфа, антропософии, счетоводов, русско-японской взаимопомощи, друзей камерной музыки и т. д. и т. п. Регистрировавший уставы НКВД многим отказывал. В 1923 г. — Обществу теоретической и практической педагогики по причине дублирования функции Наркомпроса, в 1924 г. — Обществу экспериментальных психологических исследований при 1 МГУ по причине «политически сомнительной репутации большинства членов-учредителей», Обществу междупланетных сообщений — «вследствие недостаточной квалификации научных сил, составляющих инициативную группу общества», Обществу покровительства животным — по невозможности достичь реальных результатов. Список неразрешенных обществ обширен. Однако, несмотря на отказы и тотальный контроль политической благонадежности, по данным обстоятельного исследования историка И. Н. Ильиной, к началу 1928 г. НКВД РСФСР зарегистрировал 4480 всероссийских и местных добровольных объединений разного толка[4-31]. Это без учета спортивных обществ, подразделений Осоавиахима, МОПРа и ряда других.

Общее количество заявок на создание общества кратно больше. По сведениям Ильиной, за период с 1922 по 1929 г. через НКВД прошло 368 заявлений, из которых 107 удовлетворены[4-32]. Можно вместе со специалистами порассуждать о репрессивной политике НКВД, Агитационно-пропагандистского отдела ЦК ВКП(б), других надзорных органов, ищущих «потенциальных вредителей» в Тургеневском научно-литературном обществе, вегетарианском обществе или Союзе оказания помощи греческим гражданам, проживающим в Турк-республике. Можно, но скучно. «Тем, кто блюдет государство, надо прилагать все усилия к тому, чтобы от них не укрылась его порча»[4-33]. «В идеальном государстве допустима лишь та поэзия, польза от которой очевидна»[4-34]. «За поэтами надо смотреть и обязывать их либо воплощать в своих творениях нравственные образы, либо уж совсем отказаться у нас от творчества»[4-35]. Возможно, регистраторы обществ руководствовались рекомендациями Платона, анализировать «справедливость» которых предоставим политологам. Автоматическое благословение добровольные организации получили разве что от Временного правительства специальным законом от 12 апреля 1917 г. постановившего, что «все без исключения российские граждане имеют право без особого на то разрешения образовывать общества и союзы в целях, не противных уголовным законам».

Регламентация деятельности возникших сообществ — с древности известная и в целом понятная функция любого государства. Принятое в феврале 1928 г. на смену прежним «Положение об обществах и союзах, не преследующих цели извлечения прибыли» с констатацией-предупреждением, что «не подлежат утверждению уставы обществ, угрожающих общественному спокойствию и безопасности», удивления не вызывает. Возмущают трактовка признаков угрозы и соответствовавшая ей правоприменительная практика, включавшая аресты: «лжекраеведов» объявленного «монархической организацией» Воронежского краеведческого общества (1930 г.) или московских филателистов за «обмен с заграницей» почтовыми марками. Но это — предмет другого разговора. Менее понятно иное: почему до начала 1930-х гг., невзирая на трудности, не стихали попытки создания разного рода сообществ? Обостренная социальной и бытовой неустроенностью потребность единения с близкими по непрагматическим интересам соотечественниками? Добровольное общество как отвлекающий от повседневных неурядиц спасательный круг? Или вспыхнувший «стадный инстинкт» — следствие неуемного желания реализовать нежданно открывшийся «личностный потенциал», заслужив одобрение сходных по интересам окружающих? К примеру, опробовать ранее неиспытанные роли спортсмена, актера, астронома, радиоконструктора и разделить удовольствие от их исполнения с товарищами. У членов существовавших в 20-е гг. 323 научных, 108 творческих, 21 спортивного и других обществ[4-36] могли быть, разумеется, и иные мотивы участия в них.

Какой бы ни была мотивация учредителей и участников подобных центрированных на персональных интересах и амбициях собраний, опыт добровольного, равноправного, заинтересованного сотрудничества способствовал «коллективизации» социального поведения горожан. «Коллективизация» же социального мироощущения соотечественников связана, на наш взгляд, с массовым участием в общественных движениях, нацеленных на решение глобальных проблем того времени. Созданное в конце 1923 г. одно из наиболее многочисленных — общество «Долой неграмотность!», в котором к концу 1925 г. состояло 1,6 млн человек.

Общество «Друг детей», занимавшееся ликвидацией детской беспризорности. В начале 1930-х гг. оно включало 13,5 тысяч ячеек. Более 1 млн взрослых выявляли, направляли в детские дома, трудоустраивали, организовывали лечение и обучение беспризорных детей[4-37]. Образованный в 1923 г. Союз обществ Красного Креста и Красного Полумесяца, унаследовавший от возникшего еще в 1879 г. филантропического Российского общества Красного Креста заботы о раненых воинах, пострадавших от стихийных бедствий, бездомных, голодающих. К 1932 г. более 4-х млн человек занимались обустройством пунктов питания, ночлежных домов, колоний для детей-сирот и т. п..

Популярным было «шефство города над деревней». К 1926 г. в 50 учтенных обществах состояло 1,2 млн горожан. В этом году Московское общество в 21 уезде организовало 12 ветеринарных пунктов, 408 опытнопоказательных полей, 205 изб-читален, 267 красных уголков, 340 пунктов ликбеза, 6 клубов, 40 школ кройки и шитья. Осоавиахим — Союз обществ друзей обороны и авиационно-химического строительства в 1927 г. объединил военно-спортивные общества, занимавшиеся военно-технической и политической подготовкой к обороне страны, в том числе посредством игр, походов, прикладных спортивных состязаний. К 1929 г. он насчитывал около 4 млн человек. Всероссийские общества слепых (1929 г.), глухих (1926 г.), борьбы с алкоголизмом (1928 г.), охраны природы (1924 г.) также созданы по инициативе партийно-правительственных органов и пользовались их финансовой поддержкой. Союз воинствующих безбожников (1925 г.), действовавший под присмотром ЦК правящей партии, — наиболее одиозный пример организации формально добровольной, общественной, но отчетливо провластной. В 1930 г. он объединял более 2 млн членов.

Добровольно-принудительное «причащение» рядовых граждан к масштабным государственным проектам борьбы с безграмотностью, детской беспризорностью, алкоголизмом, бездомностью и другими «пережитками прошлого» частично эксплуатировало извечную российскую жалость к сирым и убогим, но к традиционной филантропии не сводилось. Главным объектом заботы с помощью агитпропа представали не частные разновидности униженных и оскорбленных, но весь обделенный прежним режимом простой народ. По сути, граждан привлекали к коррекции его, т. е. собственной судьбы. Коррекции, требующей не столько персональной трансформации, сколько радикального преобразования социальных условий жизни. Рождало ли соучастие в работе общественных организаций симпатию к подопечным соотечественникам? Возможно. Психологи знают: усилия, добровольно затраченные даже на рутинные занятия, нередко оправдываются вдруг открывшейся привлекательностью тоскливого дела. Здесь же и благодарность опекаемых, и поддержка соратников. И все же, полагаем, главным итогом просоциальной общественной активности миллионов послужил не рост межличностной аттракции, а реанимация на государственном уровне старой общинной нормы: коллективное благоденствие — залог и основа персонального благополучия. Это и есть второй факт, чрезвычайно значимый для понимания идейных предпосылок коллективообразования в среде посторонних друг другу горожан.

Идейные предпосылки не следует низводить до насаждаемых властью абстрактных догматов. Граф Дестют де Трасси, первым употребивший слово «идеология» в докладе, прочитанном 20 июня 1796 г. в Национальном институте наук и искусств в Париже, трактовал ее как науку о возникновении и поведенческих следствиях идей и представлений[4-38]. Дабы стать элементом сознания, идея должна побывать фрагментом непосредственного чувственного опыта, вызвавшего боль или удовольствие[4-39]. Подчеркивая чувственную данность идеи, ее связь с ощущением, граф предвосхитил аналогичные выводы современной когнитивной психологии[4-40]. Вернувшись к нашей теме, можем предположить: к концу 1920-х гг. официозный, казалось бы, приоритет общего над частным, коллективного над личным стал привычным правилом социального поведения и коренных, и новоявленных горожан. Не только на митинге или собрании, но и в быту, как правило, коммунальном. «Озорные, бесцельные, сопряженные с явным проявлением неуважения к отдельным гражданам и обществу в целом действия», как определено хулиганство в принятом в 1922 г. первом УК РСФСР, осуждались по приговору не только суда, но и непосредственных свидетелей «неуважения».

Принятое 29 марта 1935 г. Постановление ЦИК и СНК СССР «О мерах борьбы с хулиганством» резко ужесточило срок наказания и активно использовалось при правовой оценке поведения в коммунальном жилье. Не без причин. Фицпатрик к ним отнесла устройство «систематических попоек, сопровождающихся шумом, драками и площадной бранью, нанесение побоев (в частности, женщинам и детям), оскорблений, угрозы расправиться, пользуясь своим служебным или партийным положением, развратное поведение, национальную травлю, издевательство над личностью, учинение разных пакостей (выбрасывание чужих вещей из кухни и других мест общего пользования, порча пищи, изготовленной другими жильцами, чужих вещей и продуктов и т. п.)»[4-41]. Хотя дети, выросшие в коммуналках, нередко тепло вспоминали о взаимовыручке соседей и играх со сверстниками, их родителей названные эксцессы «жизни сообща», скорее всего, не радовали. Но и, по свидетельствам очевидцев, не особенно возмущали. А если и возмущали, то дурным нравом и невоспитанностью, а не принудительностью сосуществования. За малым исключением, коммунальные соседи — люди близкой судьбы, одного круга, а потому хотя и посторонние, но не чуждые. Такие же, как мы, свои. Для простого люда в те годы обобществленный быт не был пугающей неожиданностью. Знакомый по прошлому, он не смущал и в обретающем реальность жилищном будущем.

«Мы создаем наши дома, а затем наши дома создают нас». Так, по заверениям сведущих людей, высказался в 1924 г. будущий премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль на заседании Ассоциации архитекторов. Эти слова вполне могут служить девизом развернувшегося во второй половине 1920-х гг. советского домо- и градостроительства. «Рабочий привык в те годы всегда быть на людях — на митингах, собраниях, демонстрациях. Пришедший к власти пролетариат в своих первых общественных зданиях стремился зримо ощутить свое монолитное единство, свою огромность как коллектива. <...> Архитектура как бы пространственно оформляла реальный революционный быт тех лет, создавала среду для активной деятельности революционных масс. Человек воспринимался в окружении коллектива и в непрерывном движении — шествующий, митингующий, марширующий в колоннах. Отсюда такие характерные черты проектов общественных комплексов, как огромные эспланады для демонстраций, грандиозные залы для митингов, гигантские лестницы и т. п.»[4-42].

Идейная подоплека была не только у возведения модных в те годы «дворцов», прокладки магистралей и обустройства площадей, но и у строительства жилых кварталов. Драматургия ее воплощения детально проанализирована в трудах только что процитированного известного отечественного исследователя советских архитектурных инноваций С. О. Хан-Магомедова (1928—2011)[4-43]. В розысках городских источников коллективообразования кратко вспомним знаковый объект конструктивизма — дома-коммуны, активное проектирование и строительство которых датируют концом 1920-х гг. [4-44] Опустим рассказ о дореволюционных «фаланстерах», изобретенных Ш. Фурье (1772—1837) и ставших особенно популярными в России благодаря роману Н. Г. Чернышевского «Что делать?» (1853). Не забудем, что Типовое положение о доме-коммуне, разработанное Центржилсоюзом в 1928 г., как и последующие директивы на этот счет, создавались в условиях острого дефицита жилья, не ликвидированного его тотальным «уплотнением» после Декрета 1918 г. «Об отмене частной собственности на недвижимости в городах». Вдохновленная идеей равенства и братства, рабочая и учащаяся молодежь к концу 1920-х гг. имела многолетний опыт проживания в официально созданных и стихийно возникших общежитиях-коммунах, иногда в плохо приспособленных помещениях. Совместная эксплуатация переданных в бесплатную аренду домов, квартир, старых казарм, пустующих заводских цехов и даже монастырских келий, как правило, сопровождалась обобществлением быта: питания, гигиены, предметов мебели, одежды, включая ее стирку, воспитания детей, досуга и даже денежных средств. Новые формы взаимоотношений здесь неизбежно возникали, но далеко не всех устраивали.

Главный камень преткновения — допустимая мера обобществления быта. Ее бурно обсуждали и рядовые граждане, вынужденно сожительствовавшие в тесноте и обиде где случилось, и творцы рационально сконструированных новых домов-коммун[4-45]. Показательна реакция архитектора М. Я. Гинзбурга на проект студенческого общежития его коллеги И. С. Николаева, получившего и выполнившего задание создать «дом-машину для жилья», где неколлективизированным остался лишь сон. Указав на этот «недостаток», Гинзбург предложил радикальный вариант его исправления: «Эта лестница гипертрофии может быть закончена проектом сонного павильона в зеленом городе архитектора К. С. Мельникова, где сон объявлен «социалистическим», т. е. где люди спят все вместе в громадных залах и где специальные оркестры и отражатели по всем правилам современной науки и искусства заглушают «обобществленный» храп»[4-46]. Саркастические взаимооценки проектов домов-коммун[4-47] сказывались разве что на судьбах их создателей. Нас же, понятно, интересуют массовые социально-психологические последствия реализованных конструктивистских замыслов обобществления пространственной среды повседневной жизни. Реализованных не только в обеих столицах, но и в Сталинграде, Кузнецке, Магнитогорске, Нижнем Тагиле, Екатеринбурге, Нижнем Новгороде, Коминтерновске, Харькове и других «старых» и новых городах. «... Коллективистический быт возможен только при условии совместной жизни большого количества людей, их постоянного общения, — так определил «инструмент» преодоления «заразы» индивидуализма лидер конструктивизма А. Веснин в статье, написанной совместно с В. А. Александровичем в 1929 г.[4-48]

Способствовал ли совместный быт большинства горожан коллективизации их сознания и поведения?

Возможно, покажется странным после упоминания о борьбе с коммунальным хулиганством, но «да». Церемонной учтивости к соседям по дортуару или заводской столовой в те нелегкие годы можно было ожидать разве что от «бывших». Для «нынешних» скудный «быт сообща» — пространство близкого контакта с разнообразными «чужими», постепенно превращающимися в «своих». Современные филологические исследования концептов «свой/чужой» в русской словесной культуре[4-49] свидетельствуют: во-первых, ранее отмечавшаяся универсальная семантическая оппозиция — деление мира на свой, близкий, родной и чужой, далекий, враждебный, — заметно активизируется в трудные времена. Стресс, вероятно, усиливает потребность «встроиться» в новый социальный контекст и обрести безопасность, особо ценимую на фоне прежних тревог. Во-вторых, своими считаются не только находящиеся в собственности земля, дом и иное имущество, но и люди, с которыми связаны родством, совместной жизнью, работой, убеждениями. В-третьих, эмоциональное предпочтение всегда отдается своему миру, своим людям, образующим символическое «Мы», открыто противопоставленное неким «Они». Невольно вспоминается т. н. минимальная групповая парадигма Генри Тэшфела (1919-1981), экспериментально продемонстрировавшего, сколь ничтожными могут быть основания внутригрупповой лояльности и фаворитизма, равно как и межгрупповой враждебности[4-50]. Многочисленные исследования показывают: размежевание «своих» и «чужих» формируется в детстве. К 3—4 годам дети легко группируют людей по полу и национальности, более негативно относятся к «чужим», воспринимая их лица как более сердитые, чем лица «своих»[4-51]. Укорененность этой перцептивно-аффективной дихотомии настолько глубока, что сопровождается активацией различных нейронных сетей[4-52]. Так происходит, в частности, при наблюдении страданий человека из собственной группы и представителя чужой, причем чем больше расхождений нейронной активности в двух случаях, тем меньше вероятность оказания помощи чужаку.

Удивительные совпадения речевой семантики «свойства» с результатами его нейровизуализации сказанным не исчерпываются. Четвертой любопытной деталью, синхронно отмечаемой лингвистами и нейробиологами, является дифференцированность образов «своих» и неразличимость — «чужих»[4-53]. Поскольку обобществленный быт не препятствовал и даже способствовал возникновению чувства «свойства», априорной благожелательности к находящимся рядом малознакомым людям, полученный здесь субъективный опыт[4-54] вполне мог облегчить адаптацию в стабильных коллективах. Активации просоциальных форм поведения способствовало, возможно, и то, что этот опыт получен в стенах общего дома. Дом же для русскоговорящих — не только строение для жилья, но населяющие его близкие люди, родное гнездо, где уютно, безопасно и тепло телу и душе[4-55]. «К дому человек по-особому относится, рассматривая его как часть своей личной сферы. Это особый обжитой мир, уклад жизни, средоточие традиций, часто семейных, имеющее культурную ценность»[4-56].

Показательно, что известное на Руси с XI в. слово «дом» исходно означало «жилище», «хозяйство», «семья», «род» и «храм»[4-57]. Маловероятно, что упомянутый «дом — машину для жилья» студенты считали храмом. Не исключено, однако, что почти непрестанное соприсутствие в общественных помещениях, равно как и ночевка в крохотных спальных кабинах (6x2 на двоих)[4-58], т. е. на расстоянии личной дистанции[4-59], могли создавать атмосферу семейного тепла и родственной близости. Не менее важно и другое. Сопутствующее обобществлению усреднение, выравнивание условий и образа жизни у большинства рядовых граждан, особенно молодежи, рождали ощущение — иллюзорное и реалистичное одновременно — полного сходства участи в прошлом, настоящем и будущем. Будущем — верили многие — которое построим Мы. Позитивно окрашенное чувство взаимоподобия людей, образующих Мы, базировалось на субъективных основаниях сравнения, личном опыте общения, в ближайший круг которого, как правило, попадают родственные души[4-60]. Не забудем, однако, и о настойчивой пропаганде солидарности и единства строителей нового общества, формировавшей не само братство, но ожидание его. Готовность же к событию — установка — часто находит свидетельства его наступления, соответствующие не столько действительности, сколько исходному намерению[4-61].

Митинговое и повседневное ощущение Мы, с большой вероятностью свойственное постреволюционным горожанам новой волны, частично объясняет интенсивное возникновение и относительно безболезненный роспуск разнообразных добровольных общественных организаций. Сказалось оно и в жизнедеятельности уже существующих и вновь созданных трудовых объединений. Отличительная особенность простонародного городского «Мы» конца 1920-х — осознание созидательной силы коллективного субъекта. «Они» не исчезли из массового сознания, но из смертных врагов превратились в явных и затаившихся вредителей-злопыхателей, заслуженно, как многим казалось, караемых при поимке. В безобидном варианте «их» олицетворяли обыватели и мещане, озабоченные собственным благополучием. Или чиновники-бюрократы, пекущиеся о карьере, а не нуждах народа. Были, конечно, и иные «Они». Показательно, однако, самым распространенным ответом на вопрос «Как живешь?» в то время утвердилось «Как все». Показная скромность? Боязнь сглаза? Не исключено. Но и воочию диагностируемое сходство повседневных забот и уровня жизни. Рядовым российским горожанам в те годы в ближайшем окружении завидовать было некому.

Чувство «Мы», актуализирующееся на демонстрации и в общепите, — следствие унификации уровня и образа жизни пришлого населения, навсегда расставшегося с деревенским и солдатским прошлым, но не забывшего о роли общины в судьбе поколений предков. Закономерен вопрос: сказывалась ли простонародная солидарность в трудовой деятельности — основном занятии пролетариата? По сведениям Сорокина, пусть и небеспристрастно, но изнутри анализировавшего крах Российской империи, в первые послереволюционные годы этого не произошло. И не могло произойти. Во-первых, по причине деформации «трудовых рефлексов», как социолог именовал акты, необходимые для добывания средств существования. «Благодаря разным причинам — отвлечению сил на взаимную борьбу, отнимающую энергию и отучающую (как и война) от мирного труда — понижению способности предвидения и заботы о будущем, вере в то, что революция всех накормит, возможности поживиться чужим добром, существованию ранее накопленных запасов, соответствующей агитации и т. д.» происходит «количественное и качественное угасание трудовых рефлексов, с одной стороны, рост желания жить за счет труда других, иначе говоря, рост паразитизма, — с другой»[4-62]. «Прославляя «труд» в своих речевых рефлексах, революция на первой стадии делает людей лентяями, трутнями, паразитами, т. е. объективно как раз отучает от труда»[4-63]. Не доказано, но правдоподобно.

Маловероятность осознанной трудовой солидарности в начальный период постреволюционной трансформации общества обусловлена, во-вторых, серьезной деформацией структуры «социального агрегата», как Сорокин называет совокупность образующих общество групп. Циркуляция трудовых, в частности, ресурсов «принимает «анархический» характер. Тормозов нет, а потому индивиды потоком революции срываются с мест и несутся «куда глаза глядят», без плана, без системы, вне обычных «кровеносных и лимфатических» путей»[4-64]. Оставим без комментариев популярные на стыке ХIХ—XX вв. организмические уподобления общества (А. Э. Ф. Шеффле, Р. Вормс, А. Эспинас, П. Ф. Лилиенфельд). Прислушаемся к аргументам. «С помощью моих учеников я в 1921—1922 гг. произвел анкетное исследование социальной циркуляции в Петрограде за годы революции. Обследованию было подвергнуто 1113 человек. Основные итоги таковы. Каждый из 1113 человек с 1917 по 1921 г. переменил свою основную профессию один или много раз. Подсчитав число всех перемен профессии всех этих лиц и разделив полученную цифру на 1113, я получил число 5, указывающее среднее число перемен профессий за 3,5 года. Не только для Петрограда, но даже для Америки такой коэффициент профессиональной циркуляции и изменения состава профессиональных групп высок»[4-65]. Любопытен частный пример «революционной циркуляции». «Семнадцатилетний деревенский парень, каким он был до революции, с 1917 по 1921 г. был: красноармейцем, рабочим на заводе, партийным агитатором, арестованным и приговоренным к смерти (белыми), членом заводского комитета, заведующим финансами в уездном городе, красным офицером, студентом, членом Губ. Комитета РКП, председателем губернской Чеки, членом Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, красным прокурором»[4-66].

Не без иронии окрестив эти сведения «микроскопическим анализом», Сорокин заключает: «Неизбежным результатом исключительно быстрой, массовой и нерегулируемой циркуляции в первый период революции является исключительно быстрое и резкое колебание объемов (числа членов) групп, на которые распадаются агрегаты. Они становятся похожими на пузыри, то раздувающиеся сверх меры благодаря стихийному притоку новых членов, то сжимающиеся до ничтожной величины, иногда до нуля, в результате столь же стихийного выхода из группы. Наряду с этим колебанием и исчезновением возникают и новые группы»[4-67]. Сегодня этот, как и многие другие «диагнозы», данные в «Социологии революции», написанной в 1923 г., кажутся чрезмерно художественными. 34-летний автор явно не лишен литературного дара, подогреваемого личной причастностью к анализируемым событиям. Однако в данном случае, похоже, пристрастность не помешала проницательности. Как минимум социально-психологической. Примером может служить трактовка личностных последствий социальной мобильности (циркуляции). «Если верно, что положение индивида в системе социальных координат определяет его социальную физиономию, его «душу» и поведение, то усиленное перемещение индивидов в социальном пространстве должно сопровождаться и усиленной «перегруппировкой душ». Члены агрегата, меняя места в системе социальных координат, должны, соответственно, менять и свои «души» — свое поведение»[4-68].

Не случайно другой нестандартный мыслитель, Эко Умберто, характеризовал город как школу коммуникаций[4-69]. Тренинг общения и одновременно личностного роста, который невольно прошли рядовые горожане после революции, может, и не перековывал души, но навыками профессиональных и межличностных контактов наделял сполна.

Коммуникативная компетентность[4-70], возможно, послужила одним из критериев т. н. культурно обусловленного отбора жизнеспособных в данное время горожан. По оценке Ю. И. Александрова и Н. Л. Александровой, «отбор в культуре действует не путем элиминации неприспособленных, а более «мягко» — через предоставление преференций тем индивидам, которые оптимально вписываются в культурную среду и геномы которых обладают свойством комплементарности»[4-71]. Последняя означает, «что генетические предиспозиции и связанные с ними «культурные специализации» межиндивидуально согласованы и взаимодополнительны внутри данного сообщества»[4-72]. Синхронно приобретенные и в целом подобные коммуникативные навыки способствовали эффективности совместных действий и повышали удовлетворенность их результатами. Сказывалось и то, что «типы поведения успешных людей... с большей вероятностью имитируются, поэтому их идеи, ценности, навыки и пр. распространяются»[4-73]. Однако в полной мере конструктивный потенциал эпизодически ощущаемой народной солидарности мог быть реализован лишь посредством деятельности системы стабильных социальных объединений, сообща воплощающих звучащие на митингах грандиозные планы индустриализации страны.

Широко пропагандируемое строительство полутора тысяч предприятий, включая крупнейшие металлургические комбинаты, тракторные заводы и Днепрогэс, рождало впечатление неодолимой мощи и ощущение гордости от принадлежности к ней. «Я счастлив, что я этой силы частица». С Маяковским были согласны многие. «Частица» — важное и неслучайное слово. Советский коллектив не мог возникнуть как единственный неповторимый ребенок страны Советов, в одиночестве служащий ее интересам. Интересы эти были настолько обширны и радикальны, что удовлетворить их могла лишь хорошо скоординированная сетевая структура трудовых объединений. Воздержимся от обсуждения преимуществ и недостатков плановой системы хозяйствования. Речь о другом, о сложившейся к концу 1920-х гг. атмосфере всесоюзных «помочей» отечеству, памятных большинству не только благодарностью попавших в беду, но и радостным возбуждением продуктивного совместного труда. Впору вспомнить метафору потока американского исследователя состояния счастья Михая Чиксентмихайи[4-74], распространив ее на переживание огромной людской массы, почувствовавшей единение со страной и делом ее трансформации.

«Реальность нашего производственного плана — это миллионы трудящихся, творящих новую жизнь. Реальность нашей программы — это живые люди, это мы с вами, наша воля к труду наша готовность работать по новому, наша решимость выполнить план. Есть ли у нас она, эта самая решимость? Да, есть»[4-75]. На этой мажорной ноте Сталин завершил выступление на совещании высокопоставленных хозяйственных руководителей из Высшего совета народного хозяйства СССР и Народного комиссариата снабжения СССР 23 июня 1931 г. Казалось бы, вот она, дата именин советского трудового коллектива — вдохновенного субъекта социальных преобразований. Но как раз с коллективной субъектностью обнаружилась серьезная неурядица. «На ряде предприятий текучесть рабочей силы не только не исчезает, а наоборот, растет и усиливается. Во всяком случае, мало вы найдете предприятий, где бы не менялся состав рабочих в продолжение полугодия или даже квартала на 30—40%»[4-76]. Несколько смягчив цифры, Сталин знал, о чем говорил. По сведениям современных историков, в 1929/1930 хозяйственном году текучесть кадров на ведущих столичных заводах с хорошими заработками от 48% до 78%[4-77].

«Сделать состав рабочих на предприятиях более или менее постоянным». «Расставить силы таким образом, чтобы каждая группа рабочих отвечала за работу, за механизмы, за станки, за качество работы»[4-78]. Постановка подобных задач в 1931 г. свидетельствует: кадровая чехарда, которую Сорокин считал болезнью первых послереволюционных лет, затянулась. Интенсивная сменяемость состава трудовых объединений их просоциальную миссию не подрывает, но считать их сложившимися психологическими общностями не позволяет. О эмпирически обнаруженной Тешфелом «минимальной групповой парадигме» помним. Но устойчиво воспроизводящиеся нормы коллективной деятельности в условиях краткосрочного сотрудничества ее участников попросту не успевают окрепнуть. Словом, текучесть рабочей силы была бичом не только производства, как выразился генеральный секретарь, но и групповой динамики, как психологи именуют накапливающиеся со стажем непрерывного взаимодействия формы регуляции поведения в конкретном сообществе. Парадоксально, но именно текучесть, точнее — борьба с ней, — явилась одним из решающих факторов интенсификации коллективообразования на промышленных предприятиях в первой половине 1930-х гг.

Хорошей иллюстрацией служит выполненная историками С. В. Журавлевым и М. Ю. Мухиным «детальная реконструкция производственной и бытовой повседневности коллектива московского Электрокомбината — крупнейшего передового предприятия электротехнической отрасли 1930-х гг., считавшегося оплотом и «экспериментальным полигоном» социализма»[4-79]. Выполнив пятилетку за 2,5 года, завод и отличившиеся работники 1 мая 1931 г. награждены орденом Ленина. «Энтузиазм // разрастайся и длись // фабричным // сиянием радужным. // Сейчас // поднимается социализм // живым, // настоящим, // правдошним». «Марш ударных бригад» написан Маяковским под впечатлением визита на завод в январе 1930 г. В обширном спектре мер по «удержанию» рабочей силы поэт назвал главный, пожалуй, «росток» коммунистической организации труда — производственные коммуны. Возникшие по инициативе парткомов как разновидность «социалистического наступления», коммуны были популярны и в рабочей среде, особенно у молодежи. В производственные коммуны добровольно объединялись квалифицированные члены бригады, готовые с полной отдачей сил работать с перспективой последующей равной оплаты. Коммунары самостоятельно избирали руководителя, следили за организацией труда и дисциплиной, принимали новых членов. В коммуне электросварщиков с января по июнь 1931 г. не было ни одного прогула, лишь одно опоздание на 20 мин., производительность на 170—175% выше нормы при минимальном браке и полной стабильности состава[4-80]. Заработная плата коммунаров в 2,5 раза выше, чем у обычных сварщиков[4-81].

Век производственных коммун на Электрозаводе (с 1932 г. — Электрокомбинат) был недолгим. Стимулированный их достижениями рост норм на 30—40% в цехе, где действовала коммуна сварщиков, введение индивидуальной сдельщины понизили доход коммунаров, которых, к прочему, принудили принять в свой состав низкоквалифицированных подсобников. «Отсутствие материальной заинтересованности привело к разочарованию. Коммуны стали распадаться. Уже в июне 1931 г. в малом сварочном цехе вместо 9 осталось 4 коммуны, а 5 перешли на положение обычных бригад»[4-82]. Не будем упрекать получивших дефицитную специальность сварщиков в меркантильности: забыть о прокорме семьи не в состоянии даже передовики производства. Продемонстрированные коммунами «скрытые резервы» коллективного труда вдохновили рост числа и эффективности параллельно существовавших ударных бригад, где раздел дохода производился не поровну, а по тарифной сетке. 1 октября 1930 г. их было 385, 1 января 1931 г. — 649[4-83]. В 1930 г. проведен общезаводской конкурс на лучшую бригаду, цех и ударника. Небывалый размах приобрело социалистическое соревнование, персональное и коллективное. В декабре 1933 г. — 7800 индивидуально соревнующихся, в июне 1934 г. — 18840, более 90% работников завода[4-84].

Не будем перечислять использованные администрацией меры стабилизации кадрового состава и стимуляции его энтузиазма. Промолчим и об издержках администрирования, гасивших «инициативу снизу». Учтем: тексты наказов, данные в 1931 г. заводчанами депутатам Моссовета и райсовета, свидетельствуют, по оценке Журавлева и Мухина, о делегировании функции принятия и реализации улучшающих жизнь решений вышестоящей власти и неизжитом «комплексе крепостного», ждущего благ от барина[4-85]. И все же констатируем: комплекс этот совместными усилиями рядовых работников предприятия, 70% которых в 1931 г. были моложе 24 лет[4-86], неуклонно изживался. И организационной формой обретения чувства субъектности служили именно коллективы — коммуны, бригады, участки, цеха, т. е. трудовые сообщества нового типа. Их массовое синхронное возникновение явилось завершающим этапом создания системы советских коллективов, ставших ячейками советского общества.

Почему именно город стал инкубатором массового коллективообразования? Детальный ответ можно найти в работах историка и архитектора М. Г. Мееровича[4-87]. Возобладавшая в начале 1930-х гг. урбанистическая концепция социалистического расселения «утверждает главенство целенаправленно организуемой производственной деятельности, а расселение при ней рассматривает как подчиненную — обеспечивающую, обслуживающую производство. В ее рамках место работы трактуется как главный источник укорененности людей в жизни, являясь местом: а) распределения средств к существованию (получение жилья из государственных фондов, начисление заработной платы, выдача продуктов и вещей); б) получения социальных благ (детский сад, поликлиника, санаторий, турбаза); в) организации досуга (празднование дней рождения, банкетов, «красных» дней календаря); г) получения привилегий (поощрение жилищем улучшенного качества или увеличенной площади, получение улучшенных продовольственных пайков, персонального автомобиля); д) формирования отношений между людьми на основе включения в социальные группы внутри организации и проявления людьми себя в составе этих групп в борьбе за лидерство, в борьбе за упрочение служебного положения или в борьбе за продвижение по службе»[4-88].

Еще одно, напоминающее оценку А. А. Зиновьева, свидетельство, что членство в трудовом коллективе — главное условие жизни горожан рубежа 1920—1930-х гг., продиктованное в том числе принятой властью градостроительной концепцией, обслуживающей индустриализацию. И все же остается тайной, как прозаическая потребность выжить, вступив в обеспечивающую существование производственную «стаю», трансформировалась в романтическое намерение сообща соорудить справедливый мир? Намерение, которое не просто возникло, но и было реализовано, по мнению многих, даже большинства современников. Быть может, революция — это и вправду обобществление не только собственности, но и духа? «Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше». Быть может, не так уж лукавил пролетарский поэт? Не исключено, искренним было и поэтическое эхо знаменитой строфы, прозвучавшее через 40 лет. «Однажды, став зрелей, из спешной повседневности // мы входим в Мавзолей, // как в кабинет рентгеновский, // вне сплетен и легенд, без шапок, без прикрас, // и Ленин, как рентген, просвечивает нас» (Вознесенский, «Лонжюмо», 1962 г.). Что надеялся и что на деле мог высветить «государев психоскоп» в душе наших сограждан в те годы? Кроме повседневных забот и таких же радостей. Патриотическое сострадание? «Россия, я твой капиллярный сосудик, мне больно, когда тебе больно, Россия» (Вознесенский). Или патриотическое сорадование? «Я счастлив, что я этой силы частица» (Маяковский).

5. Кормилица: социальная педагогика

«В наиболее глубоком и темном углу бессознательного, стихийного, подпочвенного затаилась природа самого человека. Не ясно ли, что сюда будут направлены величайшие усилия последующей мысли и творческой инициативы? Не для того же род человеческий перестанет ползать на карачках перед богом, царями и капиталом, чтобы покорно склониться перед темными законами наследственности и слепого полового отбора! Освобожденный человек захочет достигнуть большего равновесия в работе своих органов, более равномерного развития и изнашивания своих тканей, чтобы уже этим одним ввести страх смерти в пределы целесообразной реакции организма на опасность, ибо не может быть сомнения в том, что именно крайняя дисгармоничность человека — анатомическая, физиологическая, — чрезвычайная неравномерность развития и изнашивания органов и тканей придают жизненному инстинкту ущемленную, болезненную, истерическую форму страха смерти, затемняющего разум и питающего глупые и умозрительные фантазии о загробном существовании»[5-1]. Это не Герберт Уэллс, вдохновленный встречей с Лениным в сентябре 1920 г. Это Лев Давидович Троцкий тремя годами позже.

Революционная «переплавка человека», полагал главный идеолог Октября, позволит «овладеть полубессознательными, а затем и бессознательными процессами в собственном организме: дыханием, кровообращением, пищеварением, оплодотворением — и, в необходимых пределах, подчини́т их контролю разума и воли. Жизнь, даже чисто физиологическая, станет коллективно-экспериментальной. Человеческий род, застывший Homo sapiens, снова поступит в радикальную переработку и станет — под собственными пальцами — объектом сложнейших методов искусственного отбора и психофизической тренировки»[5-2]. Соратники Троцкого способностей йога у освобожденных от гнета эксплуатации не ожидали, но о возникновении «нового человека» говорили уверенно[5-3]. Незамеченный партийной элитой, прогноз радикального психофизиологического преображения строителей нового общества был поддержан некоторыми представителями научной. Психоневролог Арон Борисович Залкинд (1888—1936), будущий директор Института психологии, педологии и психотехники, председатель президиума Общества психоневрологов-материалистов, главный редактор журнала «Педология», в «Очерках культуры революционного времени», вышедших одновременно с работой Троцкого, утверждает: «Динамическая, социальная антропофизиология, т. е. не тусклые слова о методах пассивного созерцания социальных функций человеческого организма, а боевая наука о движениях человеческого организма в общественной среде и о способах нашего активного воздействия на эти движения организма, открывает нам для сознательной воспитательной активности необычайный простор. Физиология, социологически расшифрованная, из орудия ленивого наблюдения и трусливых паллиативчиков превращается в тяжелую артиллерию твердой и планомерной социалистической педагогики. <...> Лозунги нашей педагогики: материализм, активизм и коллективизм содержат в себе целебное начало для всех изъянов современной человеческой физиологии»[5-4].

«Наряду с техникой педагогика — в широком смысле психофизического формирования новых поколений — станет царицей общественной мысли. Педагогические системы будут сплачивать вокруг себя могущественные «партии». Социально-воспитательные опыты и соревнование разных методов получат размах, о котором ныне нельзя и помышлять»[5-5]. Троцкий не зря слыл провидцем. Размах и вправду получился недюжинный, коль скоро его пришлось «укоротить» специальным Постановлением ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов»[5-6]. На фоне почти всеобщего признания решающей роли среды в формировании личности панегирик некоему дополнительному педагогическому воздействию кажется чрезмерным. Назвав педагогику «социагогикой», Залкинд подчеркивает: «Вся современная революция является для миллионных масс человеческих организмов мощным социагогическим аппаратом, создающим совершенно новые общественно-рефлекторные комбинации, и потому необходимо, чтобы к этому стихийному влиянию революции немедленно присоединилась твердая и планомерная социализирующая работа революционного социагога»[5-7]. Неуточненная причина необходимости способствовать «стихии» слегка проясняется в другом тезисе: «Эпоха, окружающий нас общественный воздух сами, без наших стараний, вдалбливают в мозги российских трудовых масс основные заповеди советского, рабоче-крестьянского государства, надо лишь хорошенько эти заповеди сформулировать и в удобоваримом виде преподнести жаждущей разъяснений аудитории»[5-8]. Смысл рекомендации, стало быть, в том, чтобы, подключив рефлексию, сделать человека сознательным участником собственного гражданского преобразования.

Поскольку подобное преобразование наряду с приобретением диктуемых пропагандой «общественных инстинктов» предполагает и избавление от препятствующих им привычек и качеств, можно сказать, что рекомендация Залкинда была широко реализована в развернутой XV съездом ВКП(б) кампании критики и самокритики. Не только бюрократических недостатков в деятельности разного типа организаций, на что особое внимание обратил Сталин в статье, опубликованной в «Правде» в июне 1928 г., но и тех человеческих изъянов, которые подрывают авторитет коммуниста, руководителя, да и простого строителя социализма. Партийные чистки, товарищеские суды на производстве и т. п. непременно сопровождались ритуалом публичного покаяния и самобичевания с последующей передачей «провинившегося» на исправление в коллектив. Критика и самокритика — эта «монструозная пара господствовала в публичном дискурсе как странный рифмующийся уродец, появившийся на свет в ходе публичных речитативов и заклинаний»[5-9], — пишет Хархордин, детально проанализировавший советскую разновидность ритуала покаяния. Оправданное неприятие не помешало автору увидеть в нем условие возникновения практик индивидуализации как вычленения себя из общности, что привело к осознанию «суверенности» собственной личности[5-10].

Организованная властью публичная инвентаризация пороков и добродетелей советского человека заставляет вспомнить рассуждения Платона о должных качествах стражей идеального государства. «Стражам совершенно не подходит опьянение, изнеженность и праздность. <...> Когда он терпит неудачи, ранен или идет на смерть, или его постигло какое-либо иное несчастье, он стойко, как в строю, переносит свою участь»[5-11]. «... Ни у кого не должно быть такого жилища или кладовой, куда не имел бы доступа всякий желающий. <...> Столуясь все вместе, как во время военных походов, они и жить будут сообща. <...> Им невозможно ни выезжать в чужие земли по собственному желанию, ни подносить подарки гетерам, ни производить другие траты по своему усмотрению»[5-12]. Созданная в ноябре 1920 г. для обеспечения демократизации партийной жизни Центральная Контрольная Комиссия (ЦКК) активно боролась с «болезнями партии» и «грехами» партийцев: использование партдолжности в личных целях, чванство с подчиненными, связь с чуждыми элементами, участие в религиозных обрядах, пьянство, половая распущенность, хулиганство, мещанский индивидуализм и т. п.[5-13]

Очевидная аналогия требований к главным защитникам государственного строя, сформулированных с перерывом в 2,5 тысячелетия, свидетельствует о непреходящей значимости выработки моделей поведения членов устойчивого социального образования во-первых, и методов контроля за их соблюдением во-вторых. Широко практиковавшееся «покаяние» без раскаяния немецко-английский философ и социолог Карл Манхейм (1893—1947) назвал бы тоталитарной разновидностью «социальной технологии» — «совокупности методов, оказывающих влияние на поведение человека и служащих в руках правительства сильным средством социального контроля»[5-14]. Подобные технологии разрабатывались уже правителями древнешумерских царств, их существование не требует доказательств. Анализируя макросоциальные методы противодействия зарождению и воцарению фашистской идеологии, Манхейм попытался вычленить главную причину отсутствия государственной программы предотвращения распространения «коричневой чумы»: в либеральных обществах типа laisser-faire решение предоставляется «чудодейственным самоуравновешивающим силам экономической и социальной жизни»[5-15]. «Демократия должна быть воинствующей, если она хочет выжить, — настаивает в начале 1940-х гг. эмигрировавший в Англию социолог и уточняет: — Есть, конечно, основополагающее различие между воинственным духом диктатора, стремящегося навязать своим гражданам всеобщую систему ценностей и надеть на них смирительную рубашку социальной организации, с одной стороны, и воинствующей демократией — с другой, которая стала таковой, только защищая процесс социальных изменений и те основные добродетели и ценности, которые являются основой мирного функционирования социального порядка, — братскую любовь, взаимопомощь, порядочность, социальную справедливость, свободу, уважение к личности»[5-16].

Поскольку, справедливо отмечает социолог, «бесполезно рассматривать ценности абстрактно, их толкование должно быть увязано с социальным процессом»[5-17], он озадачился поиском «передовой силы» воинствующей демократии. Тех людей, что способны исповедовать не только защиту личных интересов в мире конкуренции, но и служение обществу, бескорыстие, подчинение общественным целям[5-18]. Таковыми Манхейм ожидаемо счел молодежь — «один из скрытых ресурсов, которые имеются в каждом обществе и от мобилизации которых зависит его жизнеспособность»[5-19]. «Выживание общества зависит от того, смогут ли начать сначала те возрастные группы, которые не связаны закрепленными законом интересами в сохранении старого образа жизни и системы ценностей и свободны в выборе новых форм реагирования на новые жизненные проблемы»[5-20]. Все так, но массовая мобилизация молодежи на строительство нового мира не происходит автоматически. «Если молодежь действительно должна стать проводником новой идеи, то необходима национальная молодежная политика. А это означает, что мы должны высвободить то стихийное волнение, которое происходит по всей стране (цитируемая глава написана в апреле 1941 г., в июле того же года прочитана как лекция на конференции молодежных лидеров в Оксфорде, организованной Министерством образования Великобритании[5-21]. — А.Д., Д.Д.), способствовать его интеграции и предоставить молодежи хорошие возможности участия в широком движении социальной реконструкции»[5-22].

Как это сделать, не прибегая к примеру России, нацистской Германии, фашистской Италии и Японии, где «сегодня существуют созданные государством монополистические организации молодежи, носящие милитаристские черты»[5-23]? Будучи озабочен бесконфликтной, ненасильственной интериоризацией общественно признанных заповедей, норм и табу и вдохновлен успехами групповых форм обучения, психотерапии, решения разного рода задач, Манхейм приходит к выводу: лучшим методом социализации подрастающего поколения является включение молодых людей в разнообразные малые «группы, каждая из которых оказывает свое воспитательное воздействие на формирование личности»[5-24]. «Мы будем стремиться пробуждать в юношеских группах дух солидарности и сотрудничества. Идеалом будет не авторитарность и непримиримые противоречия, а взаимопонимание»[5-25]. Автор надеется: «группы, имеющие определенные функции и внутреннюю согласованность, не снижают, а повышают духовный уровень своих членов»[5-26], и предлагает «третий путь в решении альтернативной проблемы: воспитывать ли групповой конформизм или же способствовать формированию независимой гармоничной личности? Этот третий путь представляет собой своего рода ступенчатое образование: сначала воспитывается групповой конформизм, а затем происходит формирование разносторонней гармоничной личности»[5-27].

При обилии уместных ссылок на работы коллег, говоря о достоинствах групповых форм оптимизации социальной жизнедеятельности молодого поколения, Манхейм почему-то не упоминает наверняка известные ему труды немецкого философа, профессора Марбургского университета Пауля Наторпа (1854—1924). Между тем последователь Генриха Песталоцци в разработке «социальной педагогики» как технологии воспитания народа за несколько десятилетий до Манхейма высказал весьма близкие к провозглашенным им идеи. Для начала приведем несколько тезисов из лекций, прочитанных Наторпом осенью 1910 г. на съезде работников народного образования. Конкретизируя ранее высказанную мысль, — «человек становится человеком только благодаря человеческой общности»[5-28], понимаемой предельно широко, как духовное родство, «психические сношения» с живущими и жившими[5-29], — в лекциях Наторп уточняет: «Хотя общество и воспитывает, но только такое, которое действительно привязывает к себе отдельное лицо крепкими и тесными связями, а не то обширное разрозненное сообщество, <...> в котором один почти не касается другого и где почти нет чувства солидарности»[5-30]. Вспомнив Песталоцци, философ настаивает: в воспитании следует опираться на «тесное, непосредственно близкое сообщество, потому что только оно и представляет из себя живое сообщество, только оно и может чувствоваться действительно как сообщество, может проявлять на отдельном человеке свою силу и в свою очередь будить в нем силу»[5-31].

Многомиллионные промышленно-городские конгломераты к таковым не относятся. Семья утратила этот статус. Частично им обладают разнообразные союзы молодежи для телесных упражнений и игр, товарищеских развлечений и художественных интересов, свободного обмена мнениями по этическим, социальным, политическим, религиозным вопросам[5-32]. Но подлинными общностями являются «рабочие сообщества», «сообщества труда и заработка»[5-33]. Солидарность совместно работающих и потому обладающих общностью интересов людей «сначала может не только казаться эгоистичной, но даже и быть таковой в действительности, и все-таки это солидарность, т. е. в ней живет и действует отдельная личность не только для себя, но и в интересах ближайшего к себе сообщества. <...> В самом тесном и самом близком союзе отдельная личность учится хотеть не для себя одной — она учится чувствовать и признавать, что один стоит за всех и все за одного»[5-34]. Вспомнив предложенное Жан-Жак Руссо понятие «moi commun» (общее Я), Наторп утверждает: такой феномен возникает на основе совместного дела, общей созидательной работы. «... В деятельности заключается непосредственная жизнь, осуществленная действительность; слово есть только тень дела, оно оживает только тогда, когда становится в определенном отношении к нему»[5-35].

Обосновывая в «Социальной педагогике» деятельный характер человеческих объединений, философ полагает: «Воля» общности означает, что общность устанавливает для себя один единый объект и тем самым определенное правило, придающее одно определенное, исключительное направление действиям отдельных людей... причем установленным правилом регулируются действия всех, кто считается принадлежащим к общности»[5-36]. Чуть позже, вернувшись к этой мысли, подчеркивает: «Общность не означает ни исчезновения индивидуальности в твердом, не дифференцированном единстве, ни, наоборот, нахождения отдельных людей просто рядом друг с другом, подчиненных некоторому лишь внешним образом соединяющему порядку; она означает единство, основанное на воле и сознании каждого отдельного человека и, следовательно, нисколько не уничтожающее автономии индивидуума». Знаток и приверженец Платона не мог, конечно, не отметить, что общность людей «не содержится вся целиком в общности работы и необходимой для такой общности внешней организации; ее жизнь и корень ее силы всецело заключаются в душевном строе соединяющихся»[5-37].

Гнет жизненной необходимости не исчерпывает причин духовной близости. Истинным единством настроения обладает и всеобщее празднество[5-38]. Хотя «полная общность, — предупреждает философ, — является таким же бесконечным идеалом, как вечная истина. И так как здесь, на земле, она остается постоянно недостигнутой, то ищущая фантазия народов... всегда относила ее либо в потусторонний мир, либо к бесконечно отдаленному идеальному состоянию, к какому придет в конце концов человеческий род на земле»[5-39]. Однако далекую от идеала «существующую эмпирическую общность не надо отвергать, а надо преобразовывать ее, возможно более приближая к благороднейшей форме истинной, свободной, исключительно внутренне связанной, т. е. автономной общности»[5-40]. При всей ее ограниченности она умеряет индивидуальное самоутверждение коллективным, и «человек научается и для всех, для союза,... хотеть того, чего он хочет для себя»[5-41]. Общность — инструмент воспитания — изменчива и потому являет собой «постоянно вновь подлежащее созиданию творение»[5-42].

Наторп — не единственный зарубежный ученый конца XIX — начала XX в., чьи идеи были широко известны в России и оказались созвучны постреволюционным планам коллективистской «переделки» граждан на благо Отечества. Как точно подметил мудрый Г. Г. Шпет в предисловии к русскому переводу одной из книг Наторпа, «разочарование в политических и социальных реформах, долженствующих создать благоденствие человечества, заставляет вспомнить и о воспитании как средстве подготовки лучшего будущего»[5-43]. Внимание советских педагогов «первой волны» привлекли, в частности, методы гражданского воспитания и трудового обучения, предложенные немецким педагогом Георгом Кершенштейнером (1854—1932). Если Наторп на манер древнегреческих мудрецов считал социальную педагогику «практически примененной философией», Кершенштейнер, более 20 лет проработавший городским школьным советником в Мюнхене, понимал ее как прикладную технологию организации воспитательного процесса. «Дух солидарности, — полагал он, — образуется только на почве непосредственного участия в общественной жизни»[5-44].

Цель школы — воспитание граждан, телесно, духовно и нравственно развитых, выполняющих работу, полезную для государства, для чего необходимо «приучить каждого индивида смотреть на свою профессию как на службу, которую следует нести не только в интересах собственного материального обеспечения и нравственного самоутверждения, но также в интересах упорядоченного государственного союза, который дает возможность каждому индивиду пользоваться благами государственного порядка»[5-45]. Без академических затей объявив основой гражданского воспитания формирование профессиональной работоспособности, смысл трудовой школы педагог видел «в том, чтобы при минимуме научного материала выявить максимум умений, способностей и радости от труда на службе гражданскому образу мыслей»[5-46]. Это требует создать «школу, где, как в жизни семьи, товарищества, профессионального сообщества, государства, совместное участие в разрешении стоящей на очереди задачи создавало бы то разнообразие отношений между отдельными индивидами, в котором почти каждый характер находит то, что более всего полезно для его роста, и каждый характер сам собой натыкается на те рамки, выход из которых влечет за собой непригодность в общественном отношении. Мы должны стремиться к школе, которая была бы проникнута духом трудового сообщества и тем самым развертывала бы все развивающие характер воспитательные силы, присущие именно всякому преследующему серьезные задачи трудовому сообществу»[5-47].

Общая работа учащихся в мастерских, садах и пр. формирует коллективные переживания успеха и разочарования, чувство ответственности за результаты собственного труда[5-48]. «Здесь отдельное лицо научается подчиняться другим, здесь оно научается поддерживать более слабых и менее одаренных сотоварищей по школе; здесь оно впервые научается понимать, что собственные правильно понятые интересы могут и должны растворяться в интересах совокупности»[5-49]. «Чувство деятельного участника целого»[5-50] не всегда предваряется просоциальной мотивацией. Но даже в тех случаях, когда членство в союзе обусловлено тщеславием, честолюбием или стремлением к общению, «под влиянием мягкого принуждения, исходящего от деятельности, направленной на общие цели, нередко происходит перемена в мотивах, так что какой-либо продолжительный труд <...> в конце концов становится приятным нам и творится дальше ради него самого»[5-51].

Идеи социальной педагогики и до, и после революции разделяли многие отечественные теоретики и практики воспитания. «Педагогу... приходится глубоко чувствовать тяжелую руку общества и общественных условий, часто врывающихся в атмосферу воспитания и обучения почти опустошительным образом, когда в детях уже в первую пору их жизни поселяются рознь и раздоры, атмосферой общей конкуренции воспитываются эгоизм, корыстолюбие, погоня за наслаждением, а проповедь правдивости, человеколюбия и т. д. слишком часто наталкивается на живое опровержение и конфликт с укладом общественной жизни»[5-52]. Уже по причине этого конфликта «педагогика не может не быть социальной»[5-53]. «Структура общества, условия его существования, законы, управляющие им, — все это имеет для теории воспитания и обучения огромное значение и необходимо обусловливает социальный характер педагогики»[5-54]. Это сказал философ и педагог Моисей Матвеевич Рубинштейн (1878—1953), окончивший философское отделение Фрейбургского университета (Германия) и с 1912 г. работавший приват-доцентом, а затем профессором Московского университета. Знаток и поклонник немецкой философии, ратовавший за взаимообогащающее сотрудничество с ее представителями, он перевел на русский язык одну из процитированных работ Наторпа, отредактировал перевод сочинений Кершенштейнера и написал предисловие к ним.

Полагая творческое развитие человеческой личности высшей ценностью[5-55], М. М. Рубинштейн, в отличие от Кершенштейнера, служение обществу не называл приоритетом. Однако, признавая общественную реальность индивидуального бытия, философ отдавал отчет, что, «стремясь выявить все богатство, заложенное в нем природой», человек не должен «перейти в крайность полного отрицания законности социальных требований» как наносящих «ущерб росту его индивидуальности»[5-56]. «Роковая» проблема социальной педагогики, по М. М. Рубинштейну, — поиск ответа на вопросы: «Как примирить интересы индивида, общества и культуры? Как совместить индивидуальное самосознание с возможностью общественной солидарности?»[5-57] Учитывая, что второе и третье издание «Очерка» вышли соответственно в 1918 и 1920 гг., в разгар Гражданской войны, у автора и его «героя», судьба которого обсуждалась в работе, с «самосознанием» и «солидарностью» не могло не возникнуть трудностей. И если сам автор остался верен теории «творческого антропоцентризма», за что его книга «О смысле жизни» (1927 г.) подверглась ожесточенной идеологической критике, сделавшей невозможной публикацию его философских работ, «герою» он все же рекомендовал «социально определиться». Иными словами, найти тех «других», чью позицию он разделяет, «сливая свои интересы с общими и даже поступаясь ими в пользу общественных интересов, умея жертвовать, где это нужно, всем для общества, даже своей жизнью»[5-58]. «Реверанс» новой революционной власти? Возможно, хотя политические предпочтения автор не оглашает и даже не скрывает, что взыскуемая обществом солидарность обусловлена требованием к человеку стать «борцом» за общее дело, какого бы характера оно ни было»[5-59] (курсив наш. — А.Д., Д.Д.).

Общество вынуждено отстаивать свое существование с оружием в руках. «Общественные интересы оказываются в данное время (1918 г. — А.Д., Д.Д.) сильнее, чем личная этика, и в добродетели возводится умение пожертвовать собой. Отдать жизнь за други своя — это то условие, без которого современное общество не может жить»[5-60]. Революционный катаклизм вынудил адепта личностной суверенности признать силу обстоятельств? Или повседневные впечатления, сродни изложенным в «Окаянных днях», заставили сомневаться в «суверенности»? «Индивидуальность со всеми ее возможностями не может быть целью для нас; вырастая произвольно, человек легко взрастит в себе и все животные инстинкты... которыми личность по существу будет уничтожена»[5-61].

Почти в унисон с Луначарским десятью годами позже. «Течет человеческий поток — мутный и грязный, зловонный поток, но вместе с тем и могучий. Он течет в поколениях, и новые поколения воспринимают опыт старых, они стоят на плечах старых, воспринимают все ценное, приобретенное многими тысячами поколений, но воспринимают вместе с тем и предрассудки, и болезни, и пороки — всю грязь, всю муть и зловоние. Где-то нужно поставить фильтр, где-то нужно поставить сетку, которая пропускала бы все ценное, весь могучий поток со всеми его навыками и приобретениями, а муть, грязь и зловоние не пропускала бы. Этим фильтром может быть только школа»[5-62]. Нравственным фильтром М. М. Рубинштейн школу не называл, но полагал, что «мрачная действительность <...> не должна лишать нас силы помнить об идеале, любить его и стремиться к нему. Да и дело педагогики не столько в том, чтобы описывать, как есть, она должна сказать главным образом как должно быть»[5-63].

Метафору «новый человек» М. М. Рубинштейн не использовал. Для него идеалом была «телесно и духовно всесторонне развитая, сильная, жизнеспособная, социальная, самостоятельная»[5-64] личность, без уточнения политических предпочтений. Иначе у Луначарского: «В процессе образования ребенок является сырьем, материалом, которому нужно придать известную форму. <...> Каждый класс оформляет ребенка согласно своим классовым идеалам»[5-65]. Конкретизируя эти идеалы в лекции, прочитанной четырьмя годами ранее, нарком отметил: «Интересы пролетариата лежат в направлении развития человеческого равенства, т. е. возможности для каждой индивидуальности в конечном счете развернуть все таящиеся в ней способности, быть счастливой и давать счастье»[5-66]. Счастье же, по Луначарскому, не «самостоятельная жизнеспособность», а осознание себя частью целого, ибо «отъединенный человеческий индивид безрадостен». Так выразился Анатолий Васильевич в период религиозных исканий, подытоженных в двухтомнике «Религия и социализм» (М., 1908-1911).

Разделенная с другими радость, по результатам упоминавшихся психологических исследований, действительно ярче переживаемой в одиночестве. Но с кем именно ее предлагает разделить Луначарский? «Великая пролетарская масса», «классовая армия», несущая благоденствие обездоленным, «братская организация сил всего человечества», переделывающая мир во имя всеобщего счастья[5-67]. При всем уважении к мировому пролетариату как коллективному творцу социальной справедливости, методически обеспечить детское сорадование его успехам оказалось непросто. «В отношении воспитания дело у нас обстоит так, — спустя 10 лет после Октября констатировал нарком просвещения. — Вместо строгой дисциплины и коллективистического духа у детей развивается индивидуалистический и полухулиганский уклон»[5-68]. Дерзнем предположить: более полная и последовательная реализация технологии коммунистического воспитания, разработанной Н. К. Крупской (1869—1939), позволила бы если не избежать, то уменьшить размер названных «уклонов». Попытаемся на основе ее публикаций первой половины 1920-х гг. [5-69] кратко реконструировать логику предложенного подхода.

Полагаем, отправным можно считать следующее положение: «Капиталистический уклад с его частной собственностью на средства производства, с его свободной конкуренцией, вызвавшей бешеную борьбу за «теплое местечко на солнце», воспитывал в людях собственническую, звериную психологию, психологию, в которой не было места братской солидарности; вся она, эта психология, окрашивалась в мрачный цвет черного эгоизма. И только в рядах рабочего класса еще при капитализме возникает новая психология, психология коллективизма. И развиваясь все больше и больше под влиянием новых условий жизни, под влиянием обобщения производства, эта психология явится той предпосылкой социалистического строя, без которой невозможен и сам этот строй»[5-70]. Не будем сетовать, что одна из организаторов Союза борьбы за освобождение рабочего класса «забыла» о традиционном крестьянском коллективизме, не вспомнила о заповеди возлюбить ближнего, как и многом ином.

Продолжим. «... Больше всего коммунистов выходит из рабочей среды. Почему? Потому что условия жизни рабочих таковы, что воспитывают в них общественные инстинкты: коллективный труд, успех которого зависит от общих усилий, общая обстановка труда, общие переживания, общая борьба за человеческие условия существования, — все это сближает рабочих между собою, спаивает их узами солидарности»[5-71]. Вывод-рекомендация: «С самых ранних лет необходимо ставить ребенка в такие условия, чтобы он жил, играл, работал, делил свои радости и горести с другими детьми. Необходимо, чтобы эта совместная жизнь была как можно полнее, радостнее, ярче. Коллективные переживания должны ассоциироваться у ребенка с рядом радостных эмоций»[5-72]. «Школа, если она хочет содействовать скорейшему осуществлению социализма, должна <...> способствовать развитию в молодежи общественных инстинктов и общественных чувств»[5-73]. «... По-братски, коллективно чувствовать и в коллективе черпать все новые и новые силы»[5-74] позволяет не столько все еще живущая по старым правилам школа, сколько реальное производство, обеспечивающее единение подростка с рабочей жизнью, революционным движением[5-75]. «Оторвать подростка от работы на заводе и фабрике, где выковываются его понимание жизни, его классовое самосознание, где он проникается чувством классовой солидарности <...>, значит затормозить дело подготовки годного человеческого материала»[5-76], способного к классовому противостоянию. Объединение учебы и труда — первоочередная задача, не умаляющая, однако, значения детских и молодежных организаций.

Призыв содействовать движению «Юные пионеры», прозвучавший в «Правде» 12 июля 1923 г.: «Юные пионеры» стремятся воспитывать в своих членах коллективистические инстинкты, потребность разделять и радость и горе с коллективом, привычку не отделять свои интересы от интересов коллектива, мыслить себя как члена коллектива, воспитать в своих членах коллективистические навыки, т. е. умение работать и действовать коллективно, организованно, подчиняя свою волю коллективу, проводя свою инициативу через коллектив, завоевывая мнение коллектива, и наконец воспитать коммунистическое сознание ребят, помогая им осознать себя членами рабочего класса, борющегося за счастье человечества, членами великой армии международного пролетариата»[5-77]. Несколько смягчая стилистику нейро-лингвистического программирования, Крупская предлагает сделать эту организацию источником радостных переживаний и пространством саморазвития детей. «Хоровое пение, ритмическая гимнастика, купанье, экскурсии в природу, поэзия рассказов у костра, посещение фабрик, участие в пролетарских праздниках — все это оставит неизгладимое впечатление на всю жизнь, свяжет эти переживания с представлением об организации, о коллективе». Судя по тому, что некоторые соотечественники поныне отмечают День пионерии, воспоминания и вправду сохранились надолго.

Прежде, чем продолжить, конкретизируем вопросы, на которые ищем ответ в данном разделе повествования о коллективе. Почему оправданная озабоченность усложнившимися в конце XIX — начале XX в. отношениями человека с обществом, претерпевающими цунами разнообразных пертурбаций, побудила социальных педагогов обратить внимание на малую контактную общность? Это первый вопрос. Второй: какие надежды были связаны с использованием подобного «инструмента»? Иначе, какие цели преследовали реформаторы и врачеватели индивидуальных и общественных нравов? Третий: как именно они пытались добиться искомых результатов? Какие методы и приемы опробовали? Насколько эффективны они оказались? Четвертый: какие выводы о природе малой группы, названной коллективом, позволили сделать усилия «преобразующей педагогики»[5-78], если воспользоваться современной терминологией?

Ответ на первый вопрос очевиден. По многим причинам усугубившиеся к началу XX в. трудности социальной адаптации подрастающего поколения заставили усомниться в адекватности традиционных методов обучения и воспитания и вспомнить о незадействованном потенциале коллективных форм. Сказалась, уверены, неугасающая популярность педагогических экспериментов И. Г. Песталоцци (1746—1827), послуживших примером для многочисленных последователей. И не только столь титулованных, как И. Ф. Гербарт (1776-1841), Г. Спенсер (1820-1903), П. Наторп и Г. Кершенштейнер. В статье «Воспитывающая детская община» (1916 г.) Крупская подробно и сочувственно рассказывает, как вдохновленный Песталоцци педагог Лангерман превратил уход за садом в школу воспитания и развития 40 заброшенных детей из неблагополучных семей. Планируя деятельность пионерской и комсомольской организаций, Надежда Константиновна без утайки использовала опыт возникшего в Англии бойскаутского движения, где доминировали именно групповые формы работы. Девиз, правда, предлагала модифицировать: преданность Богу, королю и отечеству заменить борьбой за построение коммунизма[5-79]. Словом, как ни прискорбно, «Тимур и его команда» не были сугубо советским изобретением.

«Школа действия открывает в школу доступ жизни и тем самым социальной жизни, она формирует школьный класс в общество, в коллектив игры и труда»[5-80]. Это немецкий педагог Вильгельм Лай (1862-1926), который широко понимаемые действия ученика совместно со сверстниками в условиях «школьной общины» рассматривал как решающий фактор социализации школьников. Но, пожалуй, наиболее весомый вклад в официальное признание и распространение коллективных практик классной и внеклассной работы с детьми и подростками внес американский философ, педагог и психолог Джон Дьюи (1859-1952). По оценке историка и теоретика педагогики Г. Б. Корнетова, «в 1918—1929 гг. Дьюи был официально признанным кумиром деятелей Наркомпроса и советских учителей. В знаменитых программах Главного ученого совета были предприняты серьезные попытки реализовать многие его педагогические идеи. Советская школа пыталась работать по Дьюи, особенно ярко это проявилось в практике знаменитых опытно-экспериментальных учреждений Наркомпроса РСФСР»[5-81]. Какие же идеи всемирно признанного мэтра педагогики пытались реализовать его советские последователи?

«Педагогический смысл социальной эффективности как цели образования должен состоять в развитии способности свободно и полно участвовать в обшей деятельности. Этого нельзя достичь вне культуры, поэтому результатом образовательного процесса является приобщение к культуре, поскольку, участвуя во взаимодействии с другими людьми, человек неизбежно учится, приобретает более широкий взгляд на мир и узнает многое, чего никогда не узнал бы, не взаимодействуя с другими людьми»[5-82]. «Первая задача народной школы — научить ребенка жить в общежитии, где он начинает осознавать самого себя, понимать свои обязательства по отношению к этому общежитию и приспосабливаться к общей жизни. Лишь когда он достигнет успеха в этом отношении, он сможет культивировать чисто интеллектуальные запросы своего я»[5-83]. Для приобщения к социуму необходимо превратить школу «в зародыш общественной жизни, создать в ней активную работу, которая отражала бы жизнь более широкого общества и была бы проникнута насквозь духом искусства, истории и науки. Когда школа воспитает и выработает из каждого ребенка нашего общества члена подобной маленькой общины, пропитает его духом служения обществу и снабдит его средствами для творческой самодеятельности, тогда мы будем иметь самую твердую и самую лучшую гарантию в том, что и широкое общество станет достойным, более приятным и более гармоничным»[5-84]. Станет таким, в котором «постоянно растет число людей, готовых согласовывать свои действия с действиями других и учитывать чужие интересы, определяя цель и направления своих собственных»[5-85]. Требования, возникающие в ситуации разделенного с другими опыта, побуждают ребенка «действовать в качестве члена коллективного целого, заставляют его выйти из первоначального узкого круга его поступков и чувств и судить о себе с точки зрения благополучия той социальной группы, к которой он принадлежит»[5-86].

Под этими словами вполне мог бы подписаться и сам нарком просвещения Луначарский, пригласивший в 1928 г. Дж. Дьюи вместе с группой американских педагогов посетить Советский Союз. Дьюи приехал, посетил возглавлявшуюся известным отечественным педагогом С. Т. Шацким (1878—1934) опытную станцию и высоко оценил используемые там воспитательные технологии, во многом совпадающие с идеями гостя[5-87]. Уважение было взаимным. В предисловии к сокращенному русскому переводу главного педагогического труда Дьюи «Демократия и образование», вышедшему в 1921 г. под названием «Введение в философию образования», Шацкий уважительно отмечал: «В книге сконцентрировано огромное богатство мысли — Дьюи нигде, ни в какой строчке не оторван от жизни; наоборот, его философия, как знамение нового века, полна жизни, полна ясного представления ее насущных потребностей»[5-88]. И до- и послереволюционные педагогические проекты Шацкого вполне могли напомнить Дьюи когда-то впечатливший его образовательный центр Халл-Хаус, созданный Джейн Адамс в иммигрантском районе Чикаго[5-89]. Сближало педагогов и признание значимости коллективных методов воспитания.

Впрочем, такое признание звучало в большинстве педагогических сочинений, затрагивающих проблему социализации детей и подростков. Не терпится узнать: оно было преимущественно декларацией или сообщества сверстников и в самом деле становились психологической реальностью для их участников? Прислушаемся к внимательному педагогу — профессионалу Николаю Николаевичу Иорданскому (1863—1941). «На детей влияет революция со всеми ее эксцессами. В частности, наша революция с ее сильно обостренными социальными опытами, с висящей как бы в воздухе коммунизацией жизни и пропагандой коллективизма, разве уже одной этой стороной не действует на психику ребенка? В одном нашем деревенском детском доме я наткнулся на детей 6—7 лет, для которых слово коммуна звучит чем-то реальным, хотя, конечно, чего-либо сознательного в этом еще нет, но на сознание их ложится все-таки какой-то новый незаметный след, который потом наложит некоторый отпечаток и на последующие уже сознательные шаги ребенка. Процесс обобществления жизни, болезненный и не всегда отвечающий действительному обобществлению, не проходит мимо них незаметно, как, например вопрос об общественной собственности, реквизициях обстановки хотя бы для того же детского дома и т. п.»[5-90].

Мнению специалиста, заведовавшего в год первого издания процитированной книги Главсоцвосом (Главным управлением социального воспитания и политехнического образования) Наркомпроса РСФСР, можно доверять. В ведении управления находились детские дома и им подобные заведения, дошкольные учреждения, опытные станции, массовые школы 1-й и 2-й ступени. «Что такое детская коммуна как не осуществленное и последнее слово воспитания: гармония индивидуального и коллективного начала в личности каждого отдельного ребенка, живущего в коммуне, гармоничное сочетание личных и коллективных интересов детей как сообщества-содружества, как общественного организма»[5-91]. Могла ли подобная гармония осуществиться в жизни деревенских детей в начале 1920-х гг.? По оценке педагога, «психический мир ребенка в самых интимных его переживаниях сплетается с социальными переживаниями. Без общества и общности нет личности»[5-92]. Но ведь социальные переживания российской деревни этого времени нередко рождали раздор и борьбу.

«В сознании детей, — полагает педагог, — эта борьба должна быть ощущена и пережита как переходная ступень к новым формам жизни»[5-93]. Однако жизнь ребенка — не подготовка к будущему. Она самоценна. Ребенок «должен жить всегда полнотою настоящего момента, находить в нем радость и счастье, а не переносить его достижение куда-то в будущее»[5-94]. Школа «ценна своей реальной, для настоящего строящейся жизнью, жизнью детей, а не прообразов и символов грядущей жизни»[5-95]. Говоря о специальных учреждениях, в т. ч. «летних колониях», Иорданский подчеркивает: «Дети должны вынести из колонии бодрое настроение и навыки коллективной жизни, жизнерадостность сотрудничества»[5-96]. Словом, признавая причастность детских групп к социалистической трансформации общества, Иорданский считал их пространством повседневной жизни, где формируются навыки не столько конфронтации с врагами социализма, сколько сотрудничества со сверстниками, товарищества, ответственности. О необходимости воспитания «стойкого борца за идеалы рабочего класса, умелого строителя коммунистического общества»[5-97] педагог, естественно, не мог промолчать, но на детские группы ответственность за это не возлагал.

Иорданский ссылался на работы коллег по «цеху» социального воспитания, но в полемику не вступал. Обошел он вниманием и изданную одновременно с собственной книгу немецкого педагога-коммуниста Эдвина Гернле (1883—1952) «Коммунистические детские группы». Между тем поспорить авторам было о чем. «Мы отклоняем всякие попытки передать пролетарского ребенка из реальной обстановки его пролетарского существования в искусственную детскую коммуну»[5-98]. «Мы не хотим и не можем оторвать пролетарского ребенка от окружающего его мира, ибо он как раз и должен учиться изменить его, борясь внутри этого мира»[5-99]. «Ложной является мысль об образцовых учреждениях для воспитания классового пролетарского сознания, так как революционные бойцы не могут быть воспитаны обособленно от арены революционной борьбы»[5-100]. «Детская группа есть частичное движение в общем движении пролетариата; она ставит пролетарское дитя не только в общину детей, но в общину всех пролетариев»[5-101]. И как итог: «Современная детская группа... — орудие борьбы»[5-102].

При кажущейся пестроте декларируемых целей использования малых контактных групп как инструмента воспитания в начале XX в. доминировали две «сверхзадачи»: 1) стандартизировать мировоззрение и поведение подрастающего поколения по социально приемлемым образцам; 2) создать условия для выявления и развития индивидуальных способностей, могущих обеспечить персональную самореализацию во «взрослом» социуме. В первом случае объектом заботы являлось общество, нуждающееся в человеческом «материале», как выразились Крупская и Луначарский, способном обеспечить сохранность и воспроизводство политической системы, а, следовательно, господствующей власти. Во втором — сам «материал», свободное развитие личных дарований которого нуждалось в специально созданном заботливым садовником-воспитателем пространстве роста, каковым и служили группы сверстников. Исключающими друг друга альтернативами эти «сверхзадачи» не были и быть не могли: социальная конформность не отменяет межиндивидуальные различия, проявления которых, в свою очередь, всегда являются объектом общественного контроля.

Дьюи пытался объяснить, что «общество и индивиды — это соотносимые сущности, они органично подходят друг к другу, и при этом общество требует от индивидов служения и подчинения себе, но в то же время существует для того, чтобы служить им»[5-103]. Достоверность философских умозаключений эмпирической проверке, как известно, не поддается. Как минимум потребовалось бы уточнить, о каких именно индивиде и обществе идет речь. Да и операционализация «сущности» первого и второго для констатации их «соотносимости» — задача не из простых: общепринятой трактовки «внутреннего содержания предмета, проявляющегося в устойчивом единстве всех многообразных и противоречивых форм его бытия»[5-104], тысячелетия раздумий о человеке и обществе пока не принесли. И все же одно из направлений социально-педагогической активности свидетельствует о правдоподобии тезиса Дьюи. Мы о попытках ресоциализации бездомных и беспризорных детей и подростков, ставших огромной проблемой постреволюционной России и главным вызовом теории и практике отечественной социальной педагогики. О гигантских масштабах бедствия свидетельствует статистика. В 1923 г. в «Правде» Крупская сказала о 7 млн зарегистрированных беспризорных[5-105]. Спустя время Луначарский говорил о 9 млн в 1922 г.[5-106]

Несовершенство системы учета не позволяет эти цифры считать абсолютно достоверными, тем более четких критериев беспризорности до 1926 г. не было. Лишь в марте 1926 г. ВЦИК и СНК приняли Постановление «Об утверждении Положения о мероприятиях по борьбе с детской беспризорностью в РСФСР», где предпринята попытка классифицировать типы беспризорных. Каким бы, однако, ни было количество беспризорных, временно беспризорных, безнадзорных и т. п. детей, сам факт их уличной жизни вызвал сочувственный резонанс у рядовых граждан[5-107], педагогов[5-108], психологов[5-109], врачей[5-110], юристов[5-111], государственных и партийных деятелей[5-112]. По подсчетам глубоко погруженного в тему педагога Василия Исидоровича Куфаева (1893-1977)[5-113], с 1913 по 1925 г. опубликовано около 1000 отечественных работ, посвященных социально-правовой охране несовершеннолетних, их правонарушениям, детской беспризорности и мерам борьбы с ней. Подавляющее большинство — в 1922—1924 гг. [5-114] Многочисленные правительственные, научно-практические и общегражданские мероприятия по охране детства и борьбе с беспризорностью, предпринятые в 20—30-е гг., детально изложены и в трудах современных педагогов, историков, юристов[5-115].

Для наших поисков утверждения коллективных форм жизни и их психолого-педагогической рефлексии важны два взаимосвязанных результата изучения феномена беспризорности и мер по борьбе с ним. Первый. Какими бы причинами ни объясняли исследователи полностью или частично уличную жизнь ребенка, практически все отмечают, она проходит в тесном контакте с группирующимися в сообщество другими детьми схожей судьбы. Отсюда общепризнанный вывод: анализ структуры и динамики подобных группировок — важный фактор понимания социальной природы беспризорности и мер ее ликвидации. Последняя, кстати, несколько преждевременно была провозглашена в специальном Постановлении СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 31 мая 1931 г. Второй. В полном соответствии с мировыми традициями социальной педагогики коллективные формы жизни и труда почти единодушно признаны наиболее эффективными методами ресоциализации беспризорных в детских воспитательных учреждениях интернатного типа — детских домах, трудовых коммунах, школах-колониях, школах-коммунах и пр.

Отметим: ни первый, ни второй результат не были отражением неких специфически советских реалий противоправного поведения молодежи и только к ней применимых средств его коррекции. В 1926 г. в Харькове вышла книга «Коллективы беспризорных и их вожаки», в 1927 г. в Чикаго — работа Фредерика Трэшера «Банда»[5-116]. Цель обеих — выявить специфику свободных уличных молодежных сообществ — банд. Методы сбора данных — не идентичны, объем выборки — не сопоставим, а итоги — весьма схожи. По характеру и российские, и американские банды — типичные «первичные группы» по классификации Ч. Кули[5-117]. Иными словами, характеризуются непосредственными, лицом к лицу контактами участников, чувством «мы», сплоченностью в защите групповых интересов, строгим распределением обязанностей и ролей в момент совместных «мероприятий». Даже средняя численность — 20 человек — была одинаковой. Много общих черт оказалось и у главарей чикагских и харьковских группировок: сила воли, энергия, работоспособность, интеллект, твердый, но «демократичный» стиль поведения, статус «хранителя традиций» и арбитра.

И в Америке, и в Советском Союзе того времени преобладающий вид противоправных деяний уличных группировок — воровство, мошенничество, рэкет, хулиганство. По сообщению Куфаева, в СССР с 1923 по 1927 г. доля имущественных преступлений несовершеннолетних — примерно 70%[5-118], в подавляющем большинстве — кражи вещей, денег, продуктов. Почти пятая часть правонарушений российских несовершеннолетних в 1927 г. — хулиганство: «пение нецензурных песен, ругательство, шалости на улицах, натравливание собак на прохожих, подставление ног, драки, избиение прохожих, битье стекол, срывание афиш, флагов, отрезание кос у женщин, хвостов и грив у лошадей, приклеивание карикатурных изображений на спины проходящих, вымазывание дегтем ворот, выкрикивание во время действия в театре, в кино»[5-119]. Буквально эти «забавы» Трэшер не называет, но вероятность чего-то подобного в каких-либо из 1100 обследованных им на основе полицейских протоколов банд не исключена.

Поскольку и отечественные, и зарубежные молодежные уличные группировки конца 1920-х гг. находились в перманентном конфликте с правоохранительными органами и друг с другом, кодекс поведения был схож: «защищай «своих», не церемонься с чужими, не выдавай товарища, не отставай от компании, соблюдай правила игры»[5-120]. Не исключено, Первая мировая и Гражданская войны обусловили несколько больший процент круглых сирот среди участников «наших» формирований. Среди детей и подростков, привлекавшихся в комиссии по делам несовершеннолетних в 1927 г. в РСФСР, 19,1% — круглые сироты, более 30% — полусироты[5-121]. Для них, по справедливой оценке Н. П. Белецкой, «стимулом к образованию коллектива было не бегство из неблагоприятной семейной обстановки, не избыток свободного времени, не жажда деятельности и новых впечатлений, а настойчивая необходимость самосохранения и взаимопомощи»[5-122].

Чем объясняется несомненное сходство структуры и динамики уличных группировок молодых людей, самопроизвольно возникающих в городских конгломератах радикально различных социальных систем? Свидетельства подобного сходства содержатся и в несколько позже выполненном знаменитом исследовании У. Уайта «Общества уличных углов»[5-123]. Проанализировав лидерство, иерархию участников и содержание деятельности подобных обществ в итальянской колонии Бостона начала 1940-х гг., Уайт, в частности, выявил особенность, «которую множество последующих подтверждений сделали банальной: члены этих уличных банд мало интересуются делами семьи и собственной профессиональной карьеры; это бездельники, пытающиеся вместе убить время, люди, скучающие без цели, для которых группа, приносящая совместное удовольствие, сама по себе является целью»[5-124]. Вспомнив харьковских хулиганов, обрезающих лошадиные гривы и хвосты, комментарий видных французских специалистов можно распространить и на них.

Итак, искомая причина подобия существующих в принципиально разных политических, экономических, культурных и пр. контекстах группировок — антиобщественный характер жизнедеятельности, диктующий сходный свод правил поведения и взаимоотношений? «Да здравствует ситуация!» — воскликнули бы авторы известного социально-психологического труда[5-125]. Или дело в особенностях возраста, сыгравших решающую роль в аналогии способов жизни сообща? Или дело не в возрасте, а в генетически запрограммированных сценариях совместной жизни особей одного вида, обнажившихся в условиях непрекращающегося противостояния конкретной общности с социальным окружением? Не случайно авторитетный отечественный педагог с медицинским образованием Ефим Аронович Аркин (1873—1948) в том же 1927 г. констатирует: «Детский коллектив остается для нас сфинксом, которого мы не только не разгадали, но, что удивительней всего, над разгадкой которого мы и не трудились»[5-126]. И подчеркивает, определяя коллектив: «Не следует стремиться к какой-то абсолютной, всеобъемлющей истине: таковой нет, да она и не нужна. Самое важное... чтобы определение стояло ближе к живой действительности»[5-127]. Образец, что примечательно, Аркин видит в «детской вольнице» — свободных самоорганизующихся сообществах детей улицы, коллективах беспризорных. Их изучение, по мысли автора, в «чистом» виде позволит проследить самопроизвольную эволюцию, этапы развития детских групп, к коим он относил зарождение, возникновение группировок, расцвет, характеризующийся полнотой коллективной жизни, и увядание, разрушение[5-128].

Идея любопытная, но поддержки не встретила: об эволюционной психологии в те годы не было и речи, а предоставление детским группировкам бездомных хулиганов возможности бесконтрольно развиваться звучало как чреватая противоправными эксцессами педагогическая крамола. Слава Богу, оставшаяся незамеченной: в 1947 г. Ефим Аронович избран действительным членом созданной в 1943 г. Академии педагогических наук РСФСР, что в то время свидетельствовало об официальном признании и в некоторой степени гарантировало безопасность творческих поисков. Не думаем, однако, что программа отстраненного наблюдения за тяжелой жизнью в большинстве голодных, больных и оборванных беспризорных детей, будь она разработана со всей академической строгостью во имя поиска «естественных» законов группообразования, привлекла бы значительное число сторонников среди отечественных педагогов. Она прозвучала бы явным диссонансом с гуманистическим идеалом воспитания, который проповедовал К. Д. Ушинский (1824—1870) в труде «Человек как предмет воспитания» (Т. 1—2. СПб., 1868—1869), ставшим настольной книгой нескольких поколений русских педагогов.

Спаянный, проникнутый единством жизненных целей и интересов коллектив, писал Аркин в другой работе, — венец эволюции детского сообщества, предполагающий длительность совместной жизни, ее организованность, не исключающую самодеятельности[5-129].

Согласны. Но возможно ли эту самодеятельность освободить от каких бы то ни было «культурных наслоений»[5-130], что де позволит понять «подлинную» природу детских общностей? Сомнительно теоретически, исключено практически. Можно прибегнуть к аргументам, содержащимся в классическом труде основателя этнологии детства американского культуролога, психолога и социолога Маргарет Мид (1901—1978)[5-131]. Перечисление установленных М. Мид фактов передачи культурного опыта от поколения к поколению увело бы нас, однако, далеко в сторону от разговора о групповых методах ресоциализации провинившихся перед законом несовершеннолетних. Вспомним в этой связи исторически первую в нашей стране педагогическую технологию перевоспитания, разработанную и внедренную младшим современником Ушинского Александром Яковлевичем Гердом (1841—1888). Ознакомившись с опытом работы исправительных заведений Германии, Бельгии, Нидерландов, Великобритании и Швейцарии, в 1871 г. Герд возглавил и до декабря 1874 г. руководил первой в России колонией для несовершеннолетних преступников близ Петербурга[5-132].

Имевшая поначалу земледельческо-ремесленный уклон, колония располагала 400 десятинами земли, 25 отдельными постройками, в том числе 2-этажными домиками на каждую группу мальчиков 10—16 лет численностью до 15 человек. Первый этаж занимала мастерская, второй — спальня со складными кроватями, днем превращавшаяся в учебный класс. Группы, именовавшиеся семьями, формировались вокруг 4—5 «старожилов» и с учетом «естественного тяготения детей друг к другу». Заметим вскользь, что аналогичный принцип комплектования, точнее — переукомплектования групп, был использован Якобом-Леви Морено (1889—1974) в заведении для девочек-правонарушительниц около Нью-Йорка лишь в 1930 г., т. е. через 60 лет после Герда и получил всемирную славу под именем «социометрия». Но вернемся в окрестности Петербурга. Воспитатель жил в комнатке за перегородкой на 2 этаже и неотлучно находился рядом с воспитанниками: во время учебы (5 утренних часов), разнообразного физического труда (4 часа после полудня), приема пищи, развлечений.

Высшим органом самоуправления было собрание группы, реже — всей колонии. Здесь распределялись бытовые и трудовые обязанности (заведующий кладовой, заведующий полевыми сельскохозяйственными работами, ответственный за охрану урожая, дежурный), планировался совместный отдых. Здесь же обсуждались проступки: «всякое наказание присуждается семьей (группой), равно как и прощение дается ее решением» (из отчета директора за 1875 г.). Физические наказания не использовались. Сторонник метода естественных последствий, Герд старался, чтобы соблюдение правил контролировалось самими воспитанниками. «Это достигалось, конечно, полною солидарностью воспитателей и единством правил, определяющих жизнь группы. Несмотря, однако, на такое единство, каждая группа имеет свой собственный характер: выделяет из своей среды своеобразные личности и имеет свою маленькую историю», — из того же отчета[5-133]. Воспитанник, потерявший доверие, всегда находился под надзором группы или кого-то из товарищей. Крайняя мера наказания — удаление в отдельный домик и лишение контакта с товарищами, но без ограничений в питании. По настоянию Герда в 1879 г. учреждено Общество пособия несовершеннолетним, освобожденным из мест заключения. По оценкам современников, ресоциализация по Герду в целом была успешной, хотя ее отдаленные последствия — не известны.

Впрочем, уверены: примененная Гердом технология социальной реабилитации нарушивших закон малолетних эффективнее отсидки в остроге — обычного в то время наказания. Опыт доверительных, доброжелательных отношений, испытанный в колонии, если и не преобразил последующую жизнь воспитанников, то остался благополучным фрагментом автобиографической памяти. Сейчас важнее, однако, обсудить не степень устойчивости социокоррекционных и психотерапевтических эффектов пребывания в колонии, а их основу — практиковавшиеся здесь коллективные формы жизнедеятельности. Вероятнее всего, именно они послужили главным оздоровительным фактором. Вспомним Залкинда: «Человеческая физиология... насквозь пронизана рефлексами социального контакта, при которых организм функционирует не как индивидуум, а как неотрывная органическая часть коллектива»[5-134]. «Психотерапия — планомерное, путем коллективистского маневрирования, внедрение больного в такую систему коллективного быта, которая делает невозможной его социальную обособленность и социально-биологическую дезорганизацию»[5-135].

Маловероятно, что распределение подопечных по однородным по возрасту группам-семьям вдохновлено подобным социально-физиологическим оптимизмом. «Дух семьи», мнение сверстников, — это, по Герду, значимый, но дополнительный воспитательный инструмент в руках наставника, денно и нощно пекущегося о питомцах. Учитывая неизбежную сменяемость состава, «семья» как таковая и не могла, вероятно, стать приоритетом воспитательной работы в колонии. Усилия по ее сплочению продиктованы необходимостью действенно решить здесь и теперь возникшие проблемы в речах и поступках воспитанников. Упомянутые в отчете директора своеобразие характера и истории отдельных групп — побочный результат практикуемой технологии исправления нравов. Такой подход к группе доминировал в исправительных и не только учреждениях интернатного типа и до, и после революции.

Декларировав приверженность принципам свободного, трудового, общественного воспитания, В. Н. и С. Т. Шацкие обществом называли объединение детей и взрослых в налаживании хозяйства и организации труда[5-136]. Это из «Бодрой жизни» 1915 г. издания. В переизданной в 1922 г. той же книжке Шацкий признался: «Мечтой моего детства было создание детского царства»[5-137], где свободная самореализация раскрепостит детей, испытывающих радость незамысловатого труда и отдыха в условиях относительной социальной и территориальной изоляции[5-138]. Упомянув, что первые попытки создания коммуны-колонии в 1905 г. стимулированы американскими образцами[5-139], — возможно, речь шла о созданной в 1889 г. Юной республике (Juniors Republic) США[5-140], — никаких уточнений по поводу организационной структуры «царства» Шацкий не сделал. Хотя «образец» это вполне позволял. Более того, говоря о прежних просчетах, педагог отметил: «Ошибкой была и та мысль, что дети, попавши в нашу колонию, быстро станут свободными, стряхнут с себя налет тех навыков, обычаев, суеверий, которыми уже снабдила их жизнь»[5-141]. Иными словами, «взлететь на новый уровень развития и остаться на нем», как выразился автор, детям не позволил «груз представлений и привычек»[5-142], а не допущенные огрехи в организации их жизни в колонии.

Значимость ближайшего окружения как фактора, могущего как способствовать, так и препятствовать перевоспитанию малолетних в детских домах, колониях и т. п., почти единодушно признавалась теоретиками и практиками социальной педагогики. В начале 1920-х гг. опубликованы даже результаты исследования группировок, спонтанно возникающих в детском доме и складывающихся между ними конкурентных отношений[5-143]. Установлено, что чаще всего основанием самопроизвольных сообществ становились местность, откуда родом ребенок, национальность, пол и возраст. Редко — отношение к труду, природные способности, идеологические предпочтения. Отношения между участниками разных объединений напряженные: взаимные насмешки, брань, споры, жалобы воспитателям, драки, словом, борьба, повышающая единство собственной группировки и ее противопоставленность другим. Автор, полагаем, прав, отмечая рост рефлексии вариантов идентификации, межличностных отношений, складывающихся у по-разному определяющих себя детей, и т. п. Вместе с тем очевидно: приверженность к подобным сообществам не только не расширяет репертуар навыков адаптивного социального поведения, но редуцирует его до приемов конфронтации, что затрудняло перевоспитание.

Поскольку нечто подобное происходило в каждом исправительном заведении, формирование отрядов (групп) воспитанников многими педагогами было прочувствовано как серьезная проблема, усугублявшаяся массовыми побегами из коллекторов, изоляторов, приютов, реформаториев, колоний. По данным хорошо осведомленной М. И. Левитиной, число беглецов варьировало от 17 до 43%[5-144]. Но дело было не только в принятии организационных мер по стабилизации состава попавших в исправительное учреждение беспризорных. Нарком Луначарский требовал «выработать нового человека», готового пожертвовать собой ради торжества социализма. Супруга вождя Крупская, отмечая у беспризорных подростков «очень сильные антисоциальные привычки, недоверие к людям, озлобленность, замкнутость»[5-145], призывала, накормив и приласкав, воспитать у них «коллективистические инстинкты», «уничтожающие чувство беззащитности и одиночества»[5-146]. Ближайший соратник вождя Троцкий убеждал: «коллективно-экспериментальная жизнь» «переплавит человека», превратив его в полубога. Именитый ученый Залкинд гарантировал, что коллективизм несет «целебное начало для всех изъянов человеческой физиологии». Характеризуя стартовый настрой педагогов-реформаторов, Луначарский не без грусти произнес на одной из лекций: «Мы летали, как Икар, на восковых крыльях нашего революционного энтузиазма. Эти восковые крылья таяли, и мы постепенно снижались до нашей грешной земли»[5-147].

Сказано по другому поводу, но применимо и к нашему. Мыслимо ли надеяться преждевременно повзрослевших, во всем разуверившихся, привыкших к вольнице подростков сгруппировать в дружные отряды строителей своей и обшей новой жизни? Способен ли отряд/коллектив стать катализатором социалистического преобразования личности заброшенных детей? Число Пи просчитать на первый взгляд проще. И все-таки. Два подающих надежду справиться с непосильными задачами наблюдения Левитиной. Первое. Хотя «нельзя идеализировать беспризорного, нельзя говорить о нем, как о прирожденном коллективисте и коммунисте»[5-148], нельзя игнорировать и товарищество — средство самосохранения, предполагающее в то же время заботу, ответственность за товарища[5-149]. «Надо уметь в поведении ребят находить здоровые зародыши организованности, дисциплины, преданности коллективу, умения жертвовать личными интересами для общего блага. Все эти свойства налицо. Надо только суметь их использовать в нужном направлении»[5-150]. Второе. Подавляющее большинство совершаемых несовершеннолетними правонарушений — кражи. Дети 12—13 лет чаще всего занимаются кражей дверных ручек, звонков, проводов, которые меняют на продукты[5-151]. Кражи съестного в 1920—1921 гг. поданным Петроградской комиссии по делам несовершеннолетних — более 40% имущественных преступлений[5-152]. Каких-либо антиправительственных выступлений беспризорных детей, в основном выходцев из нуждающихся слоев, исследователи не зафиксировали. Более того, советскую власть беспризорные называют «нашей»[5-153], Ленина и Троцкого — «вождей пролетариата» — знают все без исключения[5-154], к коммунизму, «когда всем будет хорошо», относятся положительно[5-155].

Опыт товарищества и отсутствие аллергии на власть теоретически позволяли рассчитывать: правильно организованная коллективная жизнь залечит душевные раны обездоленных детей и сформирует согласующиеся с новой идеологией навыки поведения и личностные качества. Самый знаменитый педагог того времени, которому удалось практически реализовать этот «расчет», — Антон Семенович Макаренко (1888—1939). Не удержимся от пересказа одного из приемов педагогического воздействия, о котором любил поведать и сам автор. В 1931 г., в бытность директором коммуны им. Ф. Э. Дзержинского под Харьковом, Макаренко получил распоряжение пополнить заведение новыми «постояльцами». Отряд из 7—8 коммунаров собирал «контингент» ночью, на вокзале, с проходящих поездов. В специально отведенной комнате к беспризорным обращались с просьбой добровольно помочь коммуне в строительстве завода. «Кто не хочет — может ехать дальше», — говорили им. Согласившиеся оставались ночевать в той же комнате. «А на другой день, в 12 часов, вся коммуна (150 человек. — А.Д., Д.Д.) с оркестром — у нас был очень хороший большой оркестр, 60 белых труб, — со знаменем, в парадных костюмах с белыми воротничками, с наивысшим шиком, с вензелями и т. д., выстраивалась в шеренгу у вокзала, и когда этот отряд, запахивая свои кафтаны, семеня босыми ногами, выходил на площадь, сразу раздавалась музыка, и они видели перед собой фронт. <...> Потом впереди выстраивались наши комсомольцы, девочки, следом за ними шли эти беспризорные ребята, а потом еще шел взвод. И вся эта группа шествовала очень торжественно по 8 человек в ряд. Граждане плакали от умиления...

Когда их приводили в коммуну, они отправлялись в баню и выходили оттуда подстриженные, вымытые, одетые в такие же парадные костюмы с белыми воротниками. Затем на тачке привозилась их прежняя одежда, поливалась бензином и торжественно сжигалась. Приходили двое дежурных по двору с метлами и сметали весь пепел в ведро. <...> Из этих беспризорных, которых я собирал с поездов, я мог бы назвать только 2—3 человека, которые не стали на надлежащие рельсы»[5-156]. Этот прием Макаренко называл метод взрыва — «мгновенное воздействие, переворачивающее все желания человека, все его стремления»[5-157]. Методов, не всегда столь ярких, но всегда действенных в системе педагога было множество. Жаль, но их некстати нам обсуждать. Кстати же было бы поинтересоваться у Антона Семеновича, как именно он понимал первичный коллектив, впервые выступивший не только инструментом трансформации личности, но и главным объектом воспитания.

«Я не ученый, у меня нет научных трудов по педагогике»[5-158], — порой начинал он публичные выступления, заявляя перед ответами на вопросы: «Здесь есть такие вопросы, которые устанавливают взгляды на меня как на оракула. На такие вопросы я отвечать не буду, отвечу на вопросы посильные»[5-159]. Осторожность бывалого человека, познавшего не только хвалу, но и хулу? Искренние сомнения в универсальности своего опыта? Легкое кокетство признанного современниками авторитета? Видимо, всего понемногу. Отказ от сана оракула педагогики не помешал Макаренко создать едва ли не единственную действующую модель советского коллектива, продемонстрировавшую не только несомненную педагогическую эффективность, но и исключительно точно воплотившую социально-психологический потенциал революционной эпохи. Не его вина, что эта модель не была пущена в массовое внешкольное производство. Да и официальная советская педагогика, признавая историческую ценность предложенной Макаренко технологии социального воспитания, на деле мало способствовала ее широкому практическому внедрению. За малыми исключениями, о них — отдельно.

Причина — не замалчивание ее ценности. «На протяжении более 70 лет после смерти А. С. Макаренко (сегодня — уже 80 лет. — А.Д., Д.Д.) его идеи были предметом исследования четырех поколений педагогов и ученых. Известно множество работ о наследии Макаренко. В России защищено более 40 кандидатских диссертаций по отдельным аспектам наследия А. С. Макаренко, 4 докторские диссертации (А.А. Фролов, В.В. Кумарин, Л.И. Гриценко, С.С. Невская), ознаменовавшие новый уровень в разработке этого наследия»[5-160]. К авторам докторских трудов добавим и перечислившую коллег Е. Ю. Илалтдинову, детально проанализировавшую пертурбации отношения к Макаренко официальной педагогики и педагогической общественности, активно действующей в рамках первой, порой выходя за ее границы[5-161]. Поблагодарим отечественных и зарубежных[5-162] макаренковедов за поддержание интереса к достойной уважения фигуре и обратимся к самому Антону Семеновичу за ответом на вопрос о специфике советского первичного коллектива, ведь последний, по заверению педагога, «должен обладать совершенно определенными качествами, ясно вытекающими из его социалистического характера»[5-163].

Главное из таких качеств — интегрированность в складывающуюся социальную систему нового типа. «Коллектив является частью советского общества, органически связанной со всеми другими коллективами. На нем лежит первая ответственность перед обществом, он несет на себе первый долг перед всей страной, только через коллектив каждый его член входит в общество»[5-164]. Тезис о гражданской ответственности каждого из множества взаимосвязанных образующих общество конкретных объединений провозглашался рассуждавшими о демократии древнегреческими мудрецами, но в советской политологии столь отчетливо прозвучал впервые. До придания коллективу конституционного статуса ячейки общества — не одно десятилетие. Мало долга перед собственной страной. «Советский коллектив стоит на принципиальной позиции мирового единства трудового человечества. Это не просто бытовое объединение людей, это — часть боевого фронта человечества в эпоху мировой революции»[5-165]. Вселенская миссия освобождения человечества от гнета эксплуатации и установления царства социальной справедливости традиционно резервировалась марксизмом за мировым пролетариатом. Обязанностью первичного коллектива Макаренко счел ее первым, подчеркнув, что «свойства коллектива не будут звучать, если в его жизни не будет жить пафос исторической борьбы, переживаемой нами. В этой идее должны объединяться и воспитываться все прочие качества коллектива»[5-166]. Осознавая дерзость и некоторую неуместность сравнения, далеким аналогом подобной трактовки призвания конкретной малой группы являются разве что речи Иисуса к апостолам. Служит ли подобная аналогия свидетельством «православных корней»[5-167] деятельности педагога-фронтовика, как он сам себя однажды назвал, — предмет дискуссий, участие в которых вне наших интересов.

Формой и способом интеграции первичного коллектива в социум является, по Макаренко, общественно-полезная деятельность. «Коллектив возможен только при условии, если он объединяет людей на задачах деятельности, явно полезной для общества»[5-168]. Общее дело — это прежде всего совместный труд. Но не просто работа «по нужде» и необходимости самообеспечения: «Труд, не имеющий в виду создания ценностей, не является положительным элементом воспитания»[5-169]. «В нашем обществе труд является не только экономической категорией, но и категорией нравственной»[5-170]. Нравственность здесь — доминирование общественных, коллективных интересов как стимула совместного дела, точнее — «гармонирование личных и коллективных перспективных линий»[5-171]. «В Советском Союзе не может быть личности вне коллектива и поэтому не может быть обособленной личной судьбы и личного пути и счастья, противопоставленных судьбе и счастью коллектива»[5-172]. Диктуя свою волю, коллектив вместе с тем обеспечивает психологическую безопасность личности: «Идея защищенности должна особенно присутствовать в коллективе и украшать его стиль. <...> Каждая личность чувствует себя защищенной от насилия и самодурства, от издевательства»[5-173]. «Ни один воспитанник, как бы он ни был мал и слабосилен, нов в коллективе, не должен чувствовать своего обособления или беззащитности. В коллективе должно быть крепким законом, что никто не только не имеет права, но не имеет и возможности безнаказанно издеваться, куражиться или насильничать над самым слабым членом коллектива»[5-174].

Сентенции А. С. Макаренко о природе первичной группы в социалистическом обществе вполне укладываются в «мантру» советских коллективоведов, продиктованную классиками: «... Только в коллективе индивид получает средства, дающие ему возможность всестороннего развития своих задатков, и, следовательно, только в коллективе возможна личная свобода. В существовавших до сих пор суррогатах коллективности — в государстве и т. д. — личная свобода существовала только для индивидов, развившихся в рамках господствующего класса, и лишь постольку, поскольку они были индивидами этого класса. Мнимая коллективность, в которую объединялись до сих пор индивиды, всегда противопоставляла себя им как нечто самостоятельное, а так как она была объединением одного класса против другого, то для подчиненного класса она представляла собой не только совершенно иллюзорную коллективность, но и новые оковы. В условиях действительной коллективности индивиды обретают свободу в своей ассоциации и посредством ее»[5-175].

Понятно, «ассоциацией» основоположники называли отнюдь не первичную группу пролетариев. Однако в свете этого зацитированного до дыр фрагмента знаменитой первой главы первого тома, впервые опубликованной по-русски в 1924 г. в «Архиве К. Маркса и Ф. Энгельса», философская новизна тезисов А. С. Макаренко блекнет. Но оригинальность — не главное их достоинство. Они впервые в Советской России были реализованы, причем не на самом податливом, мягко говоря, человеческом материале. И реализованы настолько эффектно, что наряду с критикой некоторых коллег получали и восторженные оценки современников. А. М. Горький, к примеру, не без скрытой иронии назвал колонию им. Ф. Э. Дзержинского «окном в коммунизм». Макаренко, полагаем, осознавал масштаб сделанного. «... Самое замечательное, что есть в коммуне, это коммунарский коллектив... Это огромный и, может быть, единственный в Союзе педагогический опыт»[5-176], — отметил он в частном письме ответственному секретарю правления трудколонии. Но публично присвоить себе звание главного архитектора того «коммунизма», в который заглянул благоволивший к педагогу Алексей Максимович, остерегался. Или стеснялся. «Меня сопровождал успех, и в этом заслуга, конечно, уже не моя, в этом заслуга всей нашей советской жизни — тех целей, которые перед нами стоят, тех путей, которые мы вместе с вами прошли, той энергии, которую мы находим в каждом часе нашей жизни»[5-177].

К этой мысли Макаренко возвращался неоднократно. Цель воспитательной работы «вытекает из наших общественных нужд, из стремлений советского народа, из целей и задач нашей революции, из целей и задач нашей борьбы»[5-178]. «Педагогическое средство должно выводиться первоначально из нашей общественной и политической цели»[5-179]. «Настоящая педагогика — это та, которая повторяет педагогику всего нашего общества»[5-180] (курсив наш. — А.Д., Д.Д.). Последовательно реализованное кредо позволяет рассматривать систему Макаренко не только как технологию коллективистской ресоциализации делинквентных подростков, но и как модель коллективообразования в общесоциальном масштабе. Педагогическая логика формирования коллектива в колонии, а затем коммуне соответствовала и даже опережала механику коллективообразования в советском обществе. «Коллектив наших воспитанников есть не только собрание молодежи, это прежде всего ячейка социалистического общества, обладающая всеми особенностями, правами и обязанностями всякого другого коллектива в Советской стране»[5-181]. И еще о том же: «Отряд есть маленькая советская ячейка, которая имеет большие общественные задачи»[5-182].

Главная из них, т. н. «далекая перспектива» — будущее страны. «Будущее Союза, его движение вперед является самой высокой ступенью в деле организации перспективных линий; не только знать об этом будущем, не только говорить о нем и читать, но и всеми чувствами переживать движение вперед нашей страны, ее работу, ее успехи. <...> Надо на каждом шагу показывать воспитанникам, что их работа и жизнь есть часть работы и жизни Союза»[5-183]. В жизни Союза в те годы происходило разное, но разделяемой многими пропагандистской доминантой был энтузиазм строительства нового мира. Макаренко удалось, казалось бы, невозможное — инсценировать патриотический подъем у изуверившихся в социальной справедливости молодых людей с искалеченным прошлым. Поднимающие настроение ожидание и совместное переживание «завтрашних радостей». Стимулирующее мотивацию достижения постепенное повышение трудности сообща достигаемых целей. Обеспечивающий бодрое самочувствие и спокойную энергичность «мажор в коллективе». Можно продолжить, вспомнив об «отношениях ответственной зависимости», гармонизирующих функционально-ролевую структуру первичного коллектива, и о многих иных методических приемах, способствующих становлению социальной общности нового типа и одновременно фиксирующих ее специфические черты.

Часть из них обусловлена свойствами контингента и обстоятельств его жизнедеятельности. Сжигание обносков как символ прощания с прошлым, переодевание в парадную униформу как знак принадлежности к вновь обретенной группировке на промышленных предприятиях были бы неуместны. Хотя элементы фирменного стиля одежды практиковались. Техническое мастерство Макаренко как организатора групповой динамики в воспитательных учреждениях интернатного типа всесторонне проанализировано в упомянутых педагогических трудах и психологических комментариев сейчас не требует. Но констатация того, что «коллектив есть контактная совокупность, основанная на социалистическом принципе объединения»[5-184], утверждающем суверенитет не отдельного лица, а социального целого, явно относится не только к отряду колонистов. «В самой логике своей работы я никогда не исходил из элемента правонарушения или беспризорности»[5-185], — неоднократно говорил педагог. И призывал отказаться от спекулятивных уморассуждений и «фотографировать действительную схему социальных явлений»[5-186], анализировать «реальные формы человеческого общения и деятельности»[5-187].

Полагаем, самому Макаренко это удалось. Он оставил в наследство советским коллективоведам адекватный эпохе «проект» «социального единства, построенного по социалистическому принципу»[5-188]. Разработал методику компоновки этого единства и создал жизнеспособный образец. Обосновал необходимость и технологию идеологического, организационного и психолого-педагогического «гарантийного обслуживания» первичного социалистического коллектива. Сформулировал конечную цель такого «обслуживания»: «Я убежден, что цель нашего воспитания заключается не только в том, чтобы воспитать человека-творца, человека-гражданина, способного с наибольшим эффектом участвовать в строительстве государства. Мы должны воспитать человека, который обязан быть счастливым»[5-189] (курсив наш. — А.Д., Д.Д.).

Справились ли питомцы Макаренко с этой «обязанностью»? Радостной ли была их жизнь сообща? Этот вопрос глубоко волновал педагога. «Нужно расшифровать и измерить повышение и понижение общего тона, настроения колонии. Это можно сделать, руководствуясь буквально наблюдением звуковых явлений в колонии с точки зрения их высоты, мажорности или минорности»[5-190], — намеревался Макаренко еще в 1925 г., когда возглавляемая им колония им. М. Горького была опытно-показательным учреждением Наркомпроса УССР. И даже планировал способ регистрации эмоционального состояния коллектива. «Положительной единицей я предлагаю обозначать всякий тон выражения явного удовлетворения, дружелюбия, симпатии, хорошего расположения духа. Баллом 2 я предлагаю обозначить всякий тон явного веселья, смеха, веселой музыки и веселого шума, относительно которых можно сказать, что в данную минуту переживается именно это веселое настроение. <...> Отрицательной единицей я предлагаю обозначить явно пониженный тон скуки, нытья, тоски, грусти, вины, а «—2» — тон страдания, слез, плача, повышенного спора, ссоры, драки, ругани»[5-191].

Замысел не был реализован. Жаль: не случилось не утратившего методическую оригинальность исследования психологической атмосферы колонии как единого «организма». По воспоминаниям воспитанников и впечатлениям «визитеров», дух в учреждениях Макаренко был оптимистический. Ощущение психологического благополучия подкреплялось, вероятно, сравнением настоящего с безрадостным прошлым, трудностями самостоятельной жизни за пределами колонии / коммуны, затейливостью организационных форм жизни сообща, стимулирующей позитивное отношение к товарищам. Не забудем и о круглосуточной заботе педагогического состава, вызывавшей ответную благодарность.

* * *

Таких тепличных условий во «взрослых» объединениях не было. Массовое, повсеместное и по сути одновременное возникновение советской системы трудовых коллективов в конце 20-х — начале 1930-х гг. — следствие поражавшей воображение современников и потомков масштабной индустриализации доселе патриархальной страны. Строителями, а затем и работниками промышленных гигантов стали главным образом простые люди крестьянского происхождения, поучаствовавшие в Мировой и Гражданской войнах, драматической коллективизации деревни и нашедшие пристанище в чужих краях. Многие, если не большинство, не обладали требуемой профессиональной квалификацией и поведенческими навыками сосуществования в плохо обустроенной среде. Можно было бы вслед за молодым амбициозным Сорокиным порассуждать о космических и биологических факторах образования данного типа «коллективных единств»[5-192], но, учитывая решающую роль административно-управленческих органов в определении места, времени и участников возведения новых городов и предприятий, такой разговор кажется излишним.

Почему не рассыпался этот, по определению историка и общественного деятеля Ю. Н. Афанасьева (1934-2015) «искусственный социум», обративший все население «в государственных служащих за зарплату по единым на всю страну тарифным ставкам? «... На самом пепелище 1917 года, и даже после всего, что за ним последовало в виде разрушения социальности, тощий гумус традиционности оказался выжженным и истребленным не до самых его оснований. Только так, на мой взгляд, можно понять и объяснить тот вроде бы совсем не поддающийся никакому пониманию и объяснению факт, почему этот искусственно и странно с точки зрения и науки, и здравого смысла создаваемый социум оказывается поразительно несокрушимым. Более того, почему этот самый социум, почти всеми проклинаемый и многими отвергаемый, оставаясь настолько несуразно прочным... одинаково почти для всех несчастным, в то же время не только выдерживает трудные испытания, но и в очередной раз на наших глазах обретает видимую стабильность и еще к тому же демонстрирует какую-то и куда-то устремленность»[5-193].

Что конкретно представляет собой тощий, но живительный гумус (от лат. humus — земля, почва), обеспечивший необъяснимую сохранность искусственного советского социума? На взгляд автора, «наиболее важными стали присущие традиционалистскому сознанию мессианство, коллективизм (соборность) и сакрализация всемогущества государства»[5-194]. Этот аналитический вывод сделан экспертом, досконально разбирающимся в проблеме[5-195], но в этом фрагменте газетного варианта своей книги толкующего сущность, а не объективированные формы названных феноменов. Нас же сейчас интересуют именно последние. И прежде всего: не выступила ли система унифицированных социалистических трудовых коллективов воплощением «деревенской самости российской социальности», как выразился Афанасьев? А образующие эту систему первичные группы — своего рода крестьянскими общинами нового поколения? Теоретически об этом рассуждали многие, в том числе цитированные авторы. Недостает свидетельства очевидца, что такое «поколение» появилось, его объединения именуют коллективами, а их роль в общественной и личной жизни людей сопоставима с ролью некогда всемогущей общины. Причем желательно, чтобы это не были затверженные показания пропагандиста большевистской власти. Лучше же всего — услышать компетентное мнение ее открытого оппонента.

Критерии отбора суровы, почти невыполнимы, но такой уникальный свидетель есть. «... Кумулятивные группы (те, что объединяют людей одновременно по нескольким основаниям. — А.Д., Д.Д.) различны для различного времени и места. В одну эпоху мы находим одни кумуляции, в другую — другие. Так, например, в наше время мы находим такую кумулятивную группу, как определенная, открытая, солидарная, профессионально + партийная коллективная совокупность, носящая название рабоче-социалистического коллектива. Она представляет собой соединение двух группировок: профессиональной (фабричные наемные рабочие) и партийной, а именно социалистической. Ряд лиц, принадлежащих к профессии наемных рабочих, работающих на фабриках и заводах, принадлежит в то же время к коллективному единству социалистической партии. Число таких лиц, как известно, в настоящее время громадно. Такая профессионально-партийная группа сейчас начинает играть громадную общественную роль и служит знамением времени»[5-196] (курсив наш. — А.Д., Д.Д.).

Во избежание недоразумений сразу оговоримся: Сорокин, а это, конечно, он, говорил здесь не о ненавистных большевиках, а о идейно близкой ему самому партии социалистов-революционеров, которая после Февральской революции стала самой многочисленной политической силой России. Это во-первых. Во-вторых, хотя программа этой партии включала привлекательные для рабочих социалистические перспективы (законодательство об охране труда, 8-часовой рабочий день, ликвидация частной собственности на средства производства, самоуправление и т. д.), маловероятно, что в 1920 г., когда писалась «Система социологии», рабоче-социалистический коллектив Сорокин трактовал как «воплотителя» этих желанных целей. Открытая конфронтация с большевиками, как раз в этот год ознаменовавшаяся арестом лично знакомых автору членов ЦК партии, позволяет предположить: «громадную общественную роль» такого коллектива он видел скорее в организованном сопротивлении новому режиму.

И все же зафиксированная классиком социологии «абсорбция» социалистических идей рабочей средой и, что важнее, ее конкретными «коллективными единствами», — авторитетное подтверждение возможности оценить последние и как полноправных «соавторов» строительства справедливого общества по окончании вооруженных и иных противостояний, сопутствовавших его рождению. Заметим, ориентиры или, как сейчас говорят, «дорожные карты» такого строительства у партий социалистической ориентации были весьма схожи. А идею «социализации» земли, по заверениям историков, большевики прямо позаимствовали у эсеров. Но речь не о оригинальности конструктивных приоритетов партийных программ и лозунгов. Речь о подмеченной Сорокиным еще в 1920 г. и массово оформившейся к началу 1930-х гг. готовности первичных трудовых коллективов (бригад, участков, цехов реконструированных и вновь созданных предприятий) взять на себя ответственность за их реализацию. Не просто за выпуск продукции требуемого количества и должного качества, а за светлое будущее всех граждан Союза, наполняющее смыслом ход и результаты труда, да и личные отношения его участников.

Мессианские амбиции конкретных трудовых сообществ не были «гласом вопиющего в пустыне». Ударных коллективов, работавших во славу отечества и на благо соотечественников, было немало, а их патриотический энтузиазм широко пропагандировался в качестве примера для подражания. Уместно вспомнить тезисы французского философа-марксиста Луи Альтюссера (1918—1990) о т. н. идеологических аппаратах государства[5-197], действовавших в то время в полном согласии с его же репрессивными аппаратами. Святость и без того отвечающих чаяниям восторжествовавшего класса планов строительства коммунистического общества, где всем будет хорошо, сурово оберегалась не только от противников, но и от сомневающихся. Скепсис последних, впрочем, быстро завершался осуждением за контрреволюционную деятельность, как было с дедом и прадедом авторов.

Мечту о коммунизме как царстве изобилия и братства, обетованном классиками марксизма-ленинизма работящим «униженным и оскорбленным», можно, по-видимому, назвать отголоском в детстве услышанных библейских сказаний о «земле, где течет молоко и мед» (Исх. 3:8), «где пшеница, ячмень, виноградные лозы, смоковницы и гранатовые деревья» (Вт. 11:10—12) и прочая благостная благодать. Словом, счесть «опиумом народа», иллюзией, грезой, т. е. фантомным переживанием, которым объективная наука должна пренебречь. Так думали многие именитые обществоведы начала прошлого века, в том числе Сорокин. Однако лично испытанная им буря страстей, сопровождавших, а иногда и направлявших ход его жизни в то время, заставила признать: «Обращение к субъективным переживаниям людей если не всегда, то в ряде случаев кое-что дает для понимания явлений человеческого поведения. Стоя на чисто объективной точке зрения и исключая начисто психические переживания из области исследования, мы в ряде случаев рискуем не понять весьма многое: явления подвига и энтузиазма, явления жертвенности и религиозного экстаза, акты обожания и преклонения, акты ненависти и любви»[5-198]. К мнению откровенного позитивиста стоит прислушаться.

Через много лет в автобиографическом романе «Долгий путь» Сорокин так охарактеризует персонально пережитый «закон социального иллюзионизма»: «Революция 1917 года разбила вдребезги мои взгляды на мир вместе с характерными для них позитивистской философией и социологией, утилитарной системой ценностей, концепцией исторического прогресса как прогрессивных изменений, эволюции к лучшему обществу, культуре, человеку. Вместо развития просвещенной, нравственно благородной, эстетически утонченной и творческой гуманности война и революция разбудили в человеке зверя и возвели на арену истории, наряду с благородным, мудрым и созидательным меньшинством, гигантское число иррациональных человекоподобных животных, слепо убивающих друг друга, разрушающих все великие ценности, ниспровергающих бессмертные достижения человеческого гения и поклоняющихся вульгарности в ее худших формах»[5-199]. Безжалостная оценка «человекоподобного большинства» — вершителя революционной истории нескрываемо эмоциональна и патетична. Но не беспочвенна: бессмертные достижения человеческого гения, скорее всего, не входили в культурный рацион простого люда, да и насилие было приметой того сурового времени. Причем приметой примелькавшейся, утратившей признаки бросающейся в глаза новизны.

Автоматическое воспроизводство совершаемых или наблюдаемых поведенческих актов сопровождается, по наблюдениям самого Сорокина, их морально-нравственной девальвацией. «Первые расстрелы чрезвычайной комиссии не без угрызений и колебаний приводились в исполнение их агентами, с одной стороны, с другой — вызывали громадное возмущение и протесты народной и общественной совести. Дальше события пошли обычным путем: расстрелы стали бытовым явлением. <...> К смертным казням «привыкли». Привыкли и исполнители, из коих многие когда-то яростно протестовали против смертной казни; «привыкли» жертвы, привыкло и общество. Остроумные люди говорят, что не следует пугаться ада: человек привыкнет и к геенне огненной и будет чувствовать себя великолепно в этой среде...»[5-200]. Воспоминания современников чрезвычайных мер, включая потенциальных жертв, загодя собиравших «тревожный чемоданчик» на случай ареста, и вправду свидетельствуют: регулярно воспроизводящиеся события перестают вызывать острую аффективную реакцию их участников и свидетелей. Шутка же о геенне напоминает бытовавший в поздний советский период саркастический прогноз возможности наступления конца света в одной, отдельно взятой стране.

Сопровождалось ли «притупление» эмоциональной чувствительности к привычному насилию невротическими переживаниями — доподлинно не известно, но возможность не исключена[5-201]. И косвенно подтверждается не только умозаключениями классиков, но и свидетельствами просвещенных очевидцев. В начале 1920-х гг. Залкинд, отметив «реактивное перенапряжение нервно-психической сферы» у большинства населения, прописывает рецепт: «Психоневротика следует непрерывно держать в живой цепи активных социальных контактов, пронизанных здоровым действительным содержанием, сильным и требовательным... Психотерапия — планомерное, путем коллективистского маневрирования, внедрение больного в такую систему коллективного бытия, которая делает невозможной его социальную обособленность, социально-биологическую дезорганизацию»[5-202]. С поправкой на терминологию «рецепт» вполне корректен: хронические травматические переживания и по современным данным сопровождаются психосоматическими расстройствами, частично коррегируемыми посредством групповой психотерапии. Залкинд, правда, скорее всего имел в виду не искусственно созданные терапевтические сообщества, а реальные группы, которые только и способны произвести «коллективистическую правку организма».

Такая правка особенно требовалась утратившим чувство социальной идентичности — ощущение принадлежности к какому-либо общественно признанному «разряду»: роду деятельности, конфессии, политическим взглядам, социальному статусу, месту жительства, наконец. По оценке историка В. П. Булдакова[5-203], общая численность «социально неприкаянных» в России в 1917 г. могла превышать 20 млн человек, к которым автор отнес солдат, беженцев, депортированных, безработных, люмпенов, пауперов, военнопленных, всевозможный городской сброд и т. п. К началу индустриализации количество «неприкаянных», возможно, поубавилось за счет некоторых упомянутых «категорий», но возросло за счет новых (нэпманы, раскулаченные, не нашедшие социального пристанища разнообразные «бывшие»), так что их общее количество, не исключено, осталось прежним. Это, конечно, без учета людских потерь в годы Гражданской войны, от голода и болезней, карательных операций и пр., точное число которых неизвестно, поскольку предельно варьирует по данным разных источников. Сколь бы ни были велики эти потери, вновь созданные и радикально обновленные предприятия, а равно и возникшие вокруг них поселения предоставили кров и социальный «приют» миллионам «неприкаянных» сограждан.

Насколько благотворным оказалось для них членство в социалистических трудовых коллективах — предмет популярных сегодня умозрительных дискуссий, к которым нет желания подключаться. Во-первых, законодательство не предоставляло право выбора между «быть» или «не быть» членом трудового коллектива, и пребывание в нем для подавляющего большинства было единственным легальным источником средств к существованию. Во-вторых, «надстроечные», субъективно-психологические потребности, удовлетворенные членством в «коллективном единстве», как его окрестил Сорокин, тоже следует принять в расчет. Среди них в первую очередь назовем те радости жизни, «пиковые переживания» по Абрахаму Маслоу (1908—1970), испытать которые можно лишь в близком и продолжительном контакте с себе подобными. В списке основателя гуманистической психологии[5-204] к ним относятся совершенство, чувство востребованности и необходимости, справедливость, спокойствие и др. Вне т. н. «социального сравнения», предполагающего относительно длительное событие с другими, ощутить такие экстатические «аффекты» невозможно. Были, разумеется, и менее возвышенные психологические нужды российских тружеников эпохи индустриализации, справить которые помогли первичные трудовые коллективы.

Отследив, как смогли подробно, их родословную и условия возникновения, мы сумели, на наш взгляд, обнаружить социально-психологическую ДНК этого типа общественных институтов. Как и предполагали, упомянутая Лебоном загадка Сфинкс оказалась удивительно простой. Закрученные друг вокруг друга в спираль две неразрывно связанные «полинуклеотидные цепи» коллектива — это, во-первых, люди во всем многообразии присущих им особенностей, а во-вторых, внешние условия, обстоятельства выпавшей на их долю «жизни сообща». Решение оставшегося неотвеченным вопроса — какие именно три рядом стоящие «нуклеотида» образуют культурно-генетический код советского коллектива? — оставляем на ваше усмотрение, читатель. Мы же, завершая повествование, используем один из издавна популярных приемов «от обратного»: со сведущими людьми попытаемся понять, почему исчез коллектив с авансцены российской истории и что в жизни наших соотечественников ушло вместе с ним. Задумаемся немного и о том, полностью ли этот неразлучный спутник советских граждан канул в Лету? Или живая вода добровольчества способна реанимировать его светлую сторону?

Заключение: коллектив умер. Да здравствует коллективизм!

Узнав о кончине советского коллектива, Август Гакстгаузен, скорее всего, посетовал бы, что сопутствовавший его становлению «общинный дух» к этому времени окончательно выветрился из сознания озаботившихся персональным выживанием граждан, которым стало не до солидарности и т. п. стародавних крестьянских обычаев и ритуалов. С Гакстгаузеном, возможно, согласился бы Александр Иванович Герцен, отмечавший, что не всякому «зародышу социализма» достанет сил дожить до старости. К этому аргументу стоит прислушаться. Подтвержденная многочисленными исследованиями инерционная сила устойчивых поведенческих штампов проявляется и в постоянстве их воспроизводства без должных причин, именуемом ригидностью, и в актуализации некогда усвоенных стереотипов в ситуации, правила поведения в которой не известны их обладателю.

Любопытный пример можно найти в книге известного исследователя Сибири, публициста и общественного деятеля Н. М. Ядринцева (1842—1894), осужденного за «сибирский сепаратизм» и отсидевшего два года в Омском остроге. «Инстинкты общежития, взаимных привязанностей и симпатии не пропадают даже в самых тяжелых тюремных условиях. Даже там складывается коллективная жизнь — тюремная община»[6-1]. Самый поучительный урок арестантская община дает в деле обуздания и перевоспитания личности. <...> Она побуждала личность сообразовываться в поступках с интересом общественного блага, дисциплинировала своих членов и заставляла их повиноваться правилам, созданным общественным мнением»[6-2]. Интересно, разумеется, не само по себе наличие правил сосуществования в замкнутом пространстве, а то, что они являлись слегка трансформированной копией с детства знакомых арестантам норм крестьянского общежития. Иерархия управления, повинности, общинный суд, помощь в судебном процессе и даже забота «острожной общины» об освобожденных или сосланных — во многом были эхом традиционных деревенских нравов и обычаев.

По мнению немецкого философа и социолога Георга Зиммеля (1858—1919), причастность к традиции обеспечивает «субъективное чувство надежности», «спокойное удовлетворение, душевный штиль, источником которого является непоколебимость убеждений». «Это позволяет нам понять своеобразную прелесть догматического как такового; то, что дается нам как определенное, несомненное и в то же время общезначимое, доставляет нам само по себе такое удовлетворение и такую внутреннюю опору, в сравнении с которыми содержание догмы является относительно безразличным»[6-3]. Психологический «ген общинности», как и его биологический тезка, признак удивительной устойчивости в ряду поколений сочетает со способностью мутировать. С распадом Союза в по-прежнему настойчиво декларировавшийся, но менее обязывающий «приоритет общественных интересов», который вскоре девальвировался до «приоритета свойства» в варианте круговой поруки озабоченных шкурными интересами группки новоиспеченных «своих».

Эта псевдообщинная «догма» нескрываемо доминировала на всех этажах возникшей на обломках советского строя социальной пирамиды. И душевный покой вкупе с миллиардным состоянием принесла ничтожному числу «избранных» друг другом подельников. «Элементарные частицы» социума — конкретные трудовые коллективы — либо физически уничтожались по глупости федерального руководства или «бизнес интересам» новых владельцев, либо продолжали существовать по инерции. В любом случае они перестали быть взаимосвязанными фрагментами общества как чего-то целостного и в значительной степени утратили общегосударственную и личностную значимость, превратившись для людей из пространства жизни в «загон» выживания. А в нем, как известно, прав тот, у кого больше прав. И это самое невинное, что приходит на ум о трудовом климате лихих 1990-х, как их потом обозвали.

У нас нет намерения линчевать то время и его авторов. Это многократно сделано до и без нас. Но судьба любого конкретного советского коллектива и зависевших от него, да что там, сросшихся с ним советских людей не может быть понята вне контекста радикальных экономических и, как следствие, политических трансформаций. «Контекст» точнее бы назвать пучиной, но вернемся к академическим раздумьям. Согласно Зиммелю, а он не был первым, всякая социальная общность обретает относительную устойчивость и целостность благодаря «некоторому третьему», что находится вне группы, но связывает ее членов. «Превращение простого сосуществования в совместное сосуществование, локального, как бы анатомического единства в физиологическое должно быть приписано в бесчисленном множестве случаев общему добровольному или вынужденному отнесению к некоторому третьему»[6-4]. В религиозной общине «третьим» является отношение к Христу, в патриархальной семье — к отцу, в трудовом содружестве, вероятно, — заказчику или благоприобретателю. Цементировать группу может не только поклонение/почитание, но и вражда/ненависть к «третьему»: врагу, противнику, недоброжелателю, сопернику...

Аналогом зиммелевского «третьего» у Сорокина являются т. н. «символические проводники», выражающие и объективирующие коллективное единство. «Каждый индивид, связывая себя с данным символом-проводником, тем самым связывает себя и со всеми индивидами, связывающими себя с тем же проводником-символом. Конкретных форм таких символических проводников, сигнализирующих, «овеществляющих» то или иное коллективное единство, много»[6-5]. Это имена собственные, лозунги, газеты и журналы, униформа, общее имущество, персонифицирующие группу лица, разделяемые ее членами интересы, убеждения, ценности. Активное использование символов групповой идентичности «постепенно превращает их в фетиш и самоценность, <...> вызывает переживание сопринадлежности к единству, короче — становится гипнотическим фокусом, point fixe этого единства»[6-6].

Была ли point fixe у советского трудового коллектива? Какая? Как ни патетично это прозвучит: общественная значимость, социальная полезность. Идеологический императив? Согласны. Но именно он скреплял трудовые союзы первого советского поколения, да и нескольких последующих. Взывая к семантике советского менталитета, А. С. Макаренко отмечал: «Мы говорим и пишем: «Коллектив ХТЗ (Харьковский тракторный завод. — А.Д., Д.Д.) должен дать стране сто тракторов. Но мы никогда не употребим выражение «коллектив заводов Форда»[6-7] (курсив наш. — А.Д., Д.Д.). Придающая уверенность в собственной значимости извечная церемониальная антиномия Мы—Они? Не исключено. Как сказал В. В. Маяковский, побывав в США: «Я в восторге от Нью-Йорка города. Но кепчонку не сдерну с виска. У советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока». И все же «дать стране» в словах Макаренко — важнейшее определение главного адресата (благоприобретателя) результата совместной трудовой активности — это не отдельное лицо, будь то ее участник или конкретный пользователь, а страна, народ, социум.

Наивно полагать, что мотив служения стране был всеобщим и единственным стимулом профессиональной и вообще жизни начала 1930-х гг. «Мы живем, под собою не чуя страны, наши речи за десять шагов не слышны». Мало кто не слышал эти строчки из печально знаменитой эпиграммы Иосифа Эмильевича Мандельштама (1891—1938) на «кремлевского горца» Сталина. Оплаченная жизнью поэта по сей день звучащая строка тоже была правдой. Другой, точнее — других. Бесстрашных вольнодумцев? Противников строя или персонифицирующего его вождя? Не будем гадать.

Дело в ином. Упомянутая эпиграмма тайком произносимый в те годы «Отче наш» не заменила. И не могла. Не повторяя ранее звучавшую аргументацию, отметим, что большинству довелось прочувствовать не всегда ласковую страну. И не столько ее великое прошлое, сколько революционную романтику настоящего, трудного, но обещающего.

Именно «чувство страны», вера в конечное торжество социальной справедливости были тем «неким третьим», что превращало небольшую группу посторонних людей в «социальное единство, построенное по социалистическому принципу», как Макаренко называл коллектив. Г. Зиммель, хотя и сомневался, что социальная общность представляет собой объективацию «неуловимой межсубъектной субстанции»[6-8], источник группообразования предлагал искать именно в ней. «Границу собственно социальной сущности, не исключено, можно увидеть там, где взаимодействие личностей между собой состоит не только в их субъективных состояниях и поведении, но и создает объективное образование, которое обладает известной независимостью от отдельных участвующих в нем личностей. Если возникло объединение, формы которого продолжают существовать и тогда, когда отдельные члены из него выходят, а новые в него вступают, <...> если выработались формы права, нравов, общения, к которым присоединяется и должен присоединиться всякий, вступающий в известное пространственное сосуществование с другими, — значит во всех этих случаях существует общество, а взаимодействие сгустилось и превратилось в тело, что и отличает это общественное взаимодействие от того, которое исчезает вместе с непосредственно участвующими субъектами и их моментальным поведением»[6-9].

Этот по-немецки громоздкий, хотя и с сокращениями процитированный фрагмент «Социальной дифференциации» — логически изящная проблематизация «ясного и очевидного», по Сорокину, «метода вычитания». «Отнимите от общества его элементы — индивидов — и общество исчезнет. Без индивидов общества людей не создашь, как без элементов любой вещи нельзя создать эту вещь»[6-10]. Банально, но верно. Без сосуществующих в пространстве и времени людей понятие «общество» теряет смысл. Верно и то, что «сосуществование» предполагает «взаимодействие», т. е. ситуацию, «когда изменение психических переживаний или внешних актов одного индивида вызывается переживаниями и внешними актами другого (других), когда между ними и другими существует функциональная связь»[6-11]. Согласны, «где нет этой тесной функциональной и причинной связи, там нет и коллективного единства, а есть простая пространственная близость и сосуществование ряда отдельных единиц или единство не реальное, а мнимое»[6-12]. Но следует ли отсюда, что «для объективного исследователя такое основание является достаточным и необходимым»[6-13] (курсив наш. — А.Д., Д.Д.) не только для мимолетного возникновения, но для устойчивого существования «коллективного единства или реальной совокупности», как называет Сорокин социальные группировки разного рода? Он дает однозначно позитивный ответ на заданный себе вопрос и даже подчеркивает: функциональная взаимозависимость — «единственное основание для образования всякого реального коллективного единства»[6-14].

«Достаточность» и «единственность», казалось бы, исключают необходимость дальнейших поисков механизмов превращения совокупности людей в социально различимую общность. Однако Сорокин большое внимание уделяет факторам сохранности и воспроизводства ситуаций взаимодействия. Точкой отсчета он избирает систему индивидуальных потребностей, удовлетворение которых требует поддержания контактов с некими «другими», заинтересованных в чем-то схожем и недоступным в одиночку. Но сказанное не означает, что такие близкие потребности возникли и могут быть исчерпаны здесь и теперь, в ситуации одномоментного контакта. Даже кратковременная и быстро «рассасывающаяся» очередь чревата возможностью возродиться: «нечто третье» в виде голода и жажды не подлежит однократному насыщению. Не случайно сам Сорокин заговорил о сближающих людей «символических посредниках».

Теоретически Сорокину ничто не мешало признать мечту о всеобщем благополучии «посредником», объединившим людей в стремящийся ее реализовать «рабоче-социалистический коллектив». Ему, несомненно, была знакома главная книга одного из родоначальников социологии в Германии Фердинанда Тенниса (1855—1936) «Общность и общество», первое издание которой в 1887 г. вышло с подзаголовком «О коммунизме и социализме как эмпирических формах культуры». Нет возможности пересказывать этот объемный труд, хотя именно в нем, уверены, содержится первый и пророчески верный теоретический проект социалистического коллектива как «эмпирической формы культуры». Формы, реальность которой зафиксирована Сорокиным как «знамение времени», здесь — общественное явление, характеризующее социально-психологический потенциал постреволюционной российской действительности.

Если кратко и сухо: главный вклад Тенниса в социологию, согласно «Социологической энциклопедии», — «открытие двух типов социальных отношений и связей — был развит Э. Дюркгеймом в концепции органической и механической солидарности»[6-15]. Согласны. Уточним только: репрезентацией первой Теннис считал общину, второй — общество. Причем и первая, и второе трактовались не как реальные объединения, а как категории, характеризующие полярные варианты человеческих взаимосвязей. Общественная связь задана определенной целью, общностная — насыщенной эмоциями жизнью[6-16]. «Семейная жизнь составляет всеобщий базис тех способов жизни, которые свойственны общности»[6-17]. Общность — совокупность «мы», мир единой, общей судьбы, здесь расположенность, память о взаимно доставленных радостях, благодарность, забота[6-18]. Она есть форма родства — общий дом, оберегающая крыша, общее хозяйство, еда, мертвые предки, «общий страх и почитание еще больше сплачивают мирную совместную жизнь и совместное действие»[6-19]. Ощущение близости к общности и соучастия в ее делах могут поддерживаться и на расстоянии, «питаясь одной лишь памятью»[6-20].

Примерами реализации идеи общности могут служить трудовые или культовые товарищества-братства. «Предельным и наивысшим выражением, которое способна принять идея общности»[6-21], является религиозная община. В содружествах «общность духа под держивается общим трудом или профессией и, стало быть, общей верой»[6-22]. И как предупреждение: «Постоянная близость и частота контактов подразумевают <...> и взаимную поддержку, и утверждение, и взаимное ущемление и отрицание; и лишь до тех пор, пока проявления первых преобладают, такие отношения можно называть отношениями общности»[6-23]. Возможные неравенства статусов членов общности нивелируются ее «воспитывающей волей»[6-24], обеспечивающей консенсус, взаимопонимание. Последнее покоится «на сокровенном знании друг друга в той мере, в какой оно обусловливается непосредственным участием одного существа в жизни другого, склонностью к со-радованию и со-страданию»[6-25].

Если «отношения общности» определяются чувством, то «общественные связи» — необходимостью, целью, договором. Здесь «каждый выступает только за себя, а в состоянии повышенной напряженности — и против всех прочих. <...> Каждый запрещает другому прикасаться и приближаться к себе, поскольку это расценивается как проявление враждебности»[6-26]. «Никто не станет что-либо предпринимать ради другого, никому не придет в голову позволить или подарить другому что бы то ни было, разве что ради ответного позволения или подарка»[6-27]. Такие связи характерны для стирающего индивидуальность города — олицетворения общества, собрания своекорыстных личностей. Для большинства малоимущих отечество оборачивается «разве что «очагом и алтарем» в виде отапливаемой комнаты где-нибудь в верхних этажах или «милой родиной» на камнях уличной мостовой, откуда им открывается зрелище чужого, недостижимого великолепия, тогда как их собственная жизнь... распределяется между тяготами фабричного цеха и удовольствиями трактира»[6-28].

Судя по ранее процитированному автобиографическому роману Сорокина, российское малоимущее большинство, довольствующееся теплым ночлегом и трактиром, его симпатиями, мягко говоря, не пользовалось. Но ведь именно оно, а не «благородное, мудрое и созидательное меньшинство» образовывало те «рабоче-социалистические коллективы», которые точно, но опрометчиво были квалифицированы социологом как «знамение времени». А ведь знамением они стали именно потому, что впервые в нашей социальной истории продемонстрировали, причем в массовом порядке, возможность преодолеть непреодолимую противоположность целесообразных общественных и жизненных «общинностных» отношений. Видимо, именно жизненная неприязнь к торжествующим идейным противникам не позволила начитанному Сорокину, сославшись на Тенниса, прийти к этому выводу. А ведь именно чувство страны, воспринятой как родной дом, требующий обустройства собственными руками, и определило психологическое своеобразие социалистических коллективов как социальных институтов нового типа.

Н. К. Крупская уход в небытие советского строя и радикальное изменение психологии его ячеек могла бы счесть следствием деградации руководящей роли правящей партии и ее представительств на местах, бюрократизировавших донельзя идеологическую работу. И в чем-то была бы права. Всесоюзным Макаренко генеральные секретари КПСС и вправду не были. Но возложить на них всю полноту ответственности за трансформацию духовной культуры советского общества и его отдельных подразделений было бы явным упрощением. Хотя бы потому, что забота о благополучии ближних не была ни коммунистическим, ни марксистско-ленинским новшеством. Новшеством была попытка сопричастность общему благу сделать нормой гражданского поведения, а коллектив определить как место и субъект совместного культового действа причащения. Таинства не произошло. Но заслуживает доброй памяти. Не исключено, что его бывшие участники смогли передать «факел» социальной справедливости ширящемуся общественному движению добровольцев.

У человеческой памяти долгое и вполне материальное «эхо». Г. Зиммелю за сто с лишним лет до обнаружения т. н. зеркальных нейронов удалось предугадать нейрофизиологическую основу эффекта резонанса: «Известное возбуждение, находящееся в пределах нашего кругозора, вовлекает нас более или менее в свою сферу, и орудием его являются звенья чувственного выражения аффекта и симпатически-рефлекторного подражания ему. <...>... Подражание есть одно из главных средств для взаимопонимания. <...> Подражание чужому действию нередко дает нам впервые ключ к его внутреннему пониманию, поскольку чувства, которые прежде вызывали это действие и у нас, впервые воспроизводятся путем такой психологической поддержки. <...> Подражание другому дает нам возможность побыть в его шкуре, по крайней мере, настолько, насколько оно означает частичное тождество с ним»[6-29].

Если вам, читатель, удалось благодаря нам побывать в шкуре своих здравствующих и ушедших предков — наш труд был ненапрасным. Мир им.

Примечания

[0-1]

http://www.wciom.ru. Пресс-выпуск № 3087 от 20.04.2016

[0-2]

Платон. Государство, или О справедливости. Перевод А. Егунова // Полное собрание сочинений в одном томе. М., 2013. С. 889.

[0-3]

Там же. С. 888.

[0-4]

Донцов А. И. Психология коллектива. М., 1984. С. 5—6.

[0-5]

Фицпатрик Ш. Срывайте маски! Идентичность и самозванство в России XX века. М., 2011. С. 18.

[0-6]

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Соч. 2 изд. Т. 3. С. 34.

[0-7]

См. Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб. — М., 2002.

[0-8]

Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность. Избр. соч. М., 2008. С. 75.

[0-9]

Green Joshua. Tribus morales. L’émotoin, la raison et tout u qui nous sépare. Gèneve, 2017.

[0-10]

Толковый словарь русского языка / Отв. ред. Н. Ю. Шведова. М., 2007. С. 836.

[1-1]

XXVI съезд Коммунистической партии Советского Союза. 23 февраля — 3 марта 1981 г. Стенографический отчет. М., 1981. С. 72.

[1-2]

Там же. С. 76.

[1-3]

XXVI съезд. Стенографический отчет. С. 134.

[1-4]

XXVI съезд. Стенографический отчет. С. 86, 90.

[1-5]

Народное хозяйство СССР за 70 лет: юбилейный статистический ежегодник. М., 1987.

[1-6]

Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность // Коммунизм как реальность: избр. соч. М., 2008. С. 138.

[1-7]

Там же. С. 137.

[1-8]

Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность // Коммунизм как реальность: избр. соч. М., 2008. С. 152.

[1-9]

Там же. С. 154.

[1-10]

Зиновьев А. А. Логическая социология. М., 2002. С. 79.

[1-11]

Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность. С. 140.

[1-12]

Нартова-Бочавер С. К. Человек суверенный: психологическое исследование субъекта в его бытии. СПб., 2008. С. 10.

[1-13]

Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность. С. 148.

[1-14]

Там же. С. 149.

[1-15]

Там же. С. 150.

[1-16]

Там же. С. 161.

[1-17]

Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность. С. 149; Логическая социология. С. 215.

[1-18]

Бехтерев В. М. Коллективная рефлексология. М. — Пг., 1921.

[1-19]

Гусейнов А. А. Зиновьев А. А. // Социологическая энциклопедия. Т. 1. М., 2003. С. 325.

[1-20]

Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность. С. 72.

[1-21]

Там же. С. 74.

[1-22]

Там же. С. 72.

[1-23]

Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность. С. 150.

[1-24]

Там же. С. 151.

[1-25]

Там же. С. 150.

[1-26]

Там же. С. 86.

[1-27]

Зиновьев А. А. Логическая социология. С. 71

[1-28]

Зиновьев А. А. Коммунизм как реальность. С. 151.

[1-29]

Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб., М., 2002.

[1-30]

Хархордин О. В. Основные понятия российской политики. М., 2011. С. 95.

[1-31]

Там же. С. 98.

[1-32]

Бурдьё П. Социальное пространство и генезис «классов» // Бурдьё П. Социология социального пространства. М., СПб., 2007. С. 14-48.

[1-33]

Hofstede G. Culture’s consequences: International differences in work-related values. Beverly Hills (Cal.), 1980.

[1-34]

Триандис Г. Индивидуализм и коллективизм: прошлое, настоящее и будущее // Психология и культура. Под ред. Д. Мацумото. СПб., 2003. С. 74.

[1-35]

Там же. С. 87.

[1-36]

Триандис Г. Культура и социальное поведение. М., 2007. С. 226.

[1-37]

Триандис Г. Культура и социальное поведение. М., 2007. С. 221.

[1-38]

Schwartz S. Н. Universals in the content and structure of values: theoretical advances and empirical tests in 20 countries // M. Zanna (Ed.) Advances in Experimental Social Psychology. Vol. 25. New York, 1992.

[1-39]

Триандис Г. Культура и социальное поведение. С. 222.

[1-40]

Асмолов А. Г. Психология личности. М., 2001. С. 300.

[1-41]

Стефаненко Т. Г. Этнопсихология. М., 2014. С. 183.

[1-42]

Fiske А. P. Structures of social life: The four elementary forms of human relations. New York, 1991; Fiske А. P. The four elementary forms of sociality: Framework for a unified theory of social relations // Psychological Review, 1992, v. 99; Fiske А. P. Social errors in four cultures: Evidence about universal forms of social relations // Journal of Cross-Cultural Psychology, 1993. V. 24; Fiske А. P. et al. The cultural matrix of social psychology // D. T. Gilbert, S. T. Fiske, G. Lindzey (Eds.). The handbook of social psychology. New York, 1998.

[1-43]

Fiske А. P. Structures of social life. С. 45.

[1-44]

См. например, Kagitcibasi С. A critical appraisal of individualism and collectivism: Toward a new formulation // U. Kim (Ed.). Individualism and collectivism: Theory, method, and applications. Thousand Oaks, 1994; Fiske A. P. Using individualism and collectivism to compar cultures: A critique of the validity and measurement of the constructs // Psychological Bulletin, 2002, v. 128 (1); Green E. G. T. Comparabilite des groups culturels: Biais de reponse et de structure dans une étude interculturelle sur l’individualisme et le collectivisme // Nouvelle Revue de Psychologie Social, 2003. V. 2; Green E. G. T. L’autre collectiviste: processus de mise en altérité dans la psychologie intercultereile // M. Sanchez-Mazas, L. Licata (Eds.). L’autre: regard psychosociaux. Grenoble, 2005.

[1-45]

Green E. G. T. L’autre collectiviste... C. 155-156.

[1-46]

Андреева Г. М. Социальная психология. М., 1980. С. 8.

[1-47]

См. Аристид Элий. Надгробные речи. Монодии. М., 2017.

[1-48]

См. Липатов С. А., Ловаков А. В. Исследования организационной идентификации в зарубежной психологии // Национальный психологический журнал. 2010. № 1 (3); Ловаков А. В., Липатов В. А. Организационная идентификация и приверженность персонала: сходство и различие // Психология. 2011. Т. 8, № 2; Riketta М. Organizational identification: A meta-analisis // Journal of Vocational Bechavior. 2005. Vol. 66. № 2.

[1-49]

Мак-Дауголл У. Основные проблемы социальной психологии. М., 1916. С. 126.

[1-50]

Rimé В. Le partage social des Emotion. Paris. 2005.

[1-51]

Парето В. Компендиум по общей социологии. М., 2008. С. 164.

[1-52]

Поршев Б. Ф. Социальная психология и история. М., 1979; Шкуратов В. А. Историческая психология. М., 1997.

[2-1]

Гакстгаузен А. Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений в России. Т. 1. М., 1869.

[2-2]

Там же. С. XII.

[2-3]

Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд. Т. 19. С. 251.

[2-4]

Головин К. Ф. Сельская община в литературе и действительности. СПб., 1887. С. 1.

[2-5]

Кравченко А. И. Теория некапиталистического развития сельской общины // Воронцов В. Л. Артель и община. Избр. соч. М., 2008. С. 4.

[2-6]

Головин К. Ф. Указ. соч. С. 5.

[2-7]

Головин К. Ф. Указ. соч. С. 13—21.

[2-8]

См. Дик ван Р Преданность и идентификация с организацией. Харьков, 2005; Rikketa M. Organizational identification: А meta-analysis // Journal of Vocational Bhavior. 2005, vol. 66, № 2; Riketta M., Dick van R. Foci of attachment in organization: A meta-analytic comparison of the strength and correlates of workgroup versus organizational identification and commitment // Journal of Vocational Behavior. 2005, vol. 67, № 3.

[2-9]

Дружинин H. П. Очерки крестьянской общественной жизни. СПб., 1905. С. V, VII.

[2-10]

Безин В. Б. Крестьянская повседневность (традиции конца XIX — начала XX века). М. — Тамбов, 2004; Вронский О. Г. Крестьянская община на рубеже XIX—XX вв.: структура, управление, поземельные отношения. М., 1999; Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991; Громыко М. М., Буганов А. В. О воззрениях русского народа. М., 2000; Зырянов П. Н. Крестьянская община Европейской России в 1907—1914 гг. М., 1992; Пайпс Р. Русская революция. Книга 1. Агония старого режима. М., 2005; Shanin Th. Russia as a «Developing Society». London, 1985 и др.

[2-11]

Головин К. Ф. Указ. соч. С. 2.

[2-12]

Риттих А. А. Зависимость крестьян от общины и мира. СПб., 1903. С. 12.

[2-13]

Там же. С. 50.

[2-14]

Там же. С. 183.

[2-15]

Гаджиев К. С. Социализм // Новая философская энциклопедия в 4-х т. Т. 3. М., 2001. С. 607.

[2-16]

Сенявский А. С. Российский исторический процесс во второй половине XIX—XX вв.: историко-теоретическая концепция // Трансформация российского общества второй половины XIX — начала XX в. в современных исторических исследованиях и музейной деятельности. М., 2009. С. 111—112.

[2-17]

См., напр.: Вронский О. Г. Государственная власть России и крестьянская община в годы «великих потрясений» (1905—1917). М., 2000; Кабанов В. В. Крестьянская община и кооперация России XX века. М., 1997; Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М., 1998; Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы. Деревня. М., 2001.

[2-18]

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 23.

[2-19]

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 23.

[2-20]

Миронов Б. Н. Историк и социология. Л., 1984. С. 59.

[2-21]

Головин К. Ф. Указ. соч. С. 82-83.

[2-22]

Риттих А. А. Указ. соч. С. 43—44.

[2-23]

Статистика земледелия 1905 г. Свод данных по 50 губерниям Европейской России. СПб., 1907.

[2-24]

Зырянов П. Н. Крестьянская община Европейской России в 1907-1914 гг. М., 1992. С. 36-37.

[2-25]

Там же. С. 39.

[2-26]

Головин К. Ф. Указ. соч. С. 223.

[2-27]

См.: Емельянова Т. П. Конструирование социальных представлений в условиях трансформации российского общества. М., 2006; Емельянова Т. П. Социальные представления: история, теория и эмпирические исследования. М., 2016; Историогенез и современное состояние российского менталитета / Отв. ред. В. А. Кольцова, Е. В. Харитонова. М., 2015; История отечественной и мировой психологической мысли: Ценить прошлое, любить настоящее, верить в будущее. М., 2010; Лурье С. В. Историческая этнология. М., 1997; Мочалова Е. В., Загороднова И. В. Российский менталитет в социально-философском и историко-культурном осмыслении. Саранск, 2008; Полежаев Д. В. Феномен менталитета в социально-гуманитарном знании: историографические заметки. Волгоград, 2007; Российский менталитет: вопросы психологической теории и практики / Под ред. К. А. Абульхановой, А. В. Брушлинского, М. И. Воловиновой. М., 1997; Семенов В. Е. Российская полиментальность и социально-психологическая динамика на перепутье эпох. СПб., 2007; Русская история: Проблемы менталитета. М., 1994; Трофимов В. Н. Русский менталитет: истоки, сущность, социально-культурные проявления. Ижевск, 2005.

[2-28]

Топоров В. Н. Праславянская культура в зеркале собственных имен (элемент mir-) // История, культура, этнография и фольклор славянских народов. М., 1993.

[2-29]

Риттих А. А. Указ. соч. С. 17.

[2-30]

Там же. С. 22.

[2-31]

Головин К. Ф. Указ. соч. С. 48—49.

[2-32]

Головин К. Ф. Указ. соч. С. 61.

[2-33]

Веселовский Б. Б. Крестьянский вопрос и крестьянское движение в России (1902—1906 гг.). СПб., 1907. С. 7.

[2-34]

Вениаминов П. Крестьянская община (Что же она такое, к чему идет и что может дать России?). СПб., М., 1908. С. 3.

[2-35]

Там же.

[2-36]

Вениаминов П. Указ. соч. С. 84.

[2-37]

Вениаминов П. Указ. соч. С. 85—107.

[2-38]

Там же. С. 122.

[2-39]

Там же. С. 227.

[2-40]

Там же. С. 229.

[2-41]

Там же. С. 230.

[2-42]

Там же. С. 233.

[2-43]

Вениаминов П. Указ. соч. С. 232.

[2-44]

Аристотель. Политика // Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Категории. Минск, 1998. С. 463.

[2-45]

Любкер Ф. Иллюстрированный словарь античности. М., 2005. С. 1139.

[2-46]

Там же. С. 1196.

[2-47]

Аристотель. Указ. соч. С. 467.

[2-48]

Аристотель. Указ. соч. С. 467.

[2-49]

Там же. С. 465.

[2-50]

Книпович Б. Н. К вопросу о дифференциации русского крестьянства. СПб., 1912.

[2-51]

Варб Е. Наемные сельскохозяйственные рабочие в жизни и законодательстве. М., 1899.

[2-52]

Распределение рабочих и прислуги по группам занятий и по месту рождения на основании данных первой всеобщей переписи Российской империи 28 января 1897 г. СПб., 1905.

[2-53]

Рашин А.Г. Формирование рабочего класса в России. М., 1958. С. 167.

[2-54]

Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. В 2 т. Т. 1. М., 2017. С. 204.

[2-55]

Там же.

[2-56]

Аристотель. Политика. С. 447.

[2-57]

Там же. С. 453.

[2-58]

Вениаминов П. Указ. соч. С. 192.

[2-59]

Там же. С. 13.

[2-60]

Орлов В. И. Формы крестьянского землевладения в Московской губернии. М., 1879. С. 266.

[2-61]

Головин К. Ф. Указ. соч. С. 68.

[2-62]

Там же. С. 69.

[2-63]

Ringelmann М. Recherches sur les moteurs animés: travail de l’homme // Annal de l’institut National Agronomique. 1913. Vol. 12. P. 1-40.

[2-64]

См. Майерс Д. Социальная психология. СПб., 2007. С. 343— 349; Тейлор Ш., Липло Д., Сирс Д. Социальная психология. СПб., 2004. С. 442-446.

[2-65]

Головин К. Ф. Указ. соч. С. 68.

[2-66]

Риттих А. А. Указ. соч. С. 50—51.

[2-67]

Громыко М. М., Буганов А. В. О воззрениях русского народа. М., 2000. С. 332.

[2-68]

Громыко М. М., Буганов А. В. О воззрениях русского народа. М., 2000. С. 332.

[2-69]

Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: в 2-х т. Т. 1. М., 2007. С. 53.

[2-70]

Рыбников А. А. Мелкая промышленность России. Сельские ремесленно-кустарные промыслы до войны. М., 1923; Рыбников А. А. Мелкая промышленность и ее роль в восстановлении русского народного хозяйства. М., 1922.

[2-71]

Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. В 2-х т. Т. 2. М., 2017. С. 103. См. также: Корелин А. П. Кооперация и кооперативное движение в России: 1860—1917 гг. М., 2009.

[2-72]

Зырянов П. Н. Крестьянская община Европейской России. 1907-1914 гг. М., 1992. С. 63.

[2-73]

Вениаминов П. Указ. соч. С. 243.

[2-74]

Зырянов П. Н. Указ. соч. С. 106—107.

[2-75]

Там же. С. 130.

[2-76]

Там же. С. 122.

[2-77]

Воронцов В. П. Крестьянская община // Воронцов В. П. Артель и община. Избр. соч. М., 2008. С. 82.

[2-78]

Воронцов В. П. Наши направления. СПб., 1893. С. 142—143.

[2-79]

Риттих А. А. Указ. соч. С. 50.

[2-80]

Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991; Громыко М. М., Буганов А. В. О воззрениях русского народа. М., 2000.

[2-81]

См., напр.: Безгин В. Б. Крестьянская повседневность (традиции конца XIX — начала XX века). М. — Тамбо,. 2004; Зырянов П. Н. Крестьянская община Европейской России в 1907—1914 гг. М., 1992.

[2-82]

Головин К. Указ. соч. С. 70.

[2-83]

Там же. С. 205.

[2-84]

Колесов В. В. Русская ментальность в языке и тексте. СПб., 2006. С. 66.

[2-85]

Донцов А. И. Группа: психология и этимология // Вопросы психологии. № 4, 1983.

[2-86]

Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М., 1995. С. 239.

[2-87]

Толстая С.М. Пространство слова. Лексическая семантика в общеславянской перспективе. М., 2008. С. 320.

[2-88]

Бенвенист Э. Указ. соч. С. 236.

[2-89]

Трубачев О. Н. Славянская этимология и праславянская культура // Славянское языкознание. X Международный съезд славистов. М., 1988. С. 292.

[2-90]

Там же. С. 300.

[2-91]

Донцов А. И., Зеленев И. А. Человек публичный: оценивающий и оцениваемый // Развитие личности. 2009. № 4; Донцов А. И., Зеленев И. А. О связи категоризации социального окружения («своих», «чуждых», «иных») с оптимизмом/пессимизмом у россиян // Развитие личности. 2010. № 1.

[2-92]

Roth-Hanania R., Davidov М., Zahn-Waxlen С. Empathy development from 8 to 16 months: Early sings of concern for others // Infant Behavior and Development, 2011, № 34(3).

[2-93]

См.: Bloom P. Just babies: The origins of good and evil. New York, 2013; Brownell C. Early development of prosocial behavior: Current perspectives // Infancy, 2013, № 18(1); Wameken F., Tomasello M. Altruistic helping in human infants and young chimpanzees // Science, 2006, № 301.

[2-94]

См.: Baron-Cohen S. The science of evil: On empathy and the origins of cruelty. New York, 2011; Batson C. D. Altruism in humans. New York, 2011; Davis М. H. Empathy: A social psychological approach Boulder, 1996; de Waal F. The age of empathy: Nature’s lessons for a Kinder society. New York, 2009; Franco Z. E., Blau K., Zimbardo P. G. Heroism: A conceptual analysis and differentiation between heroic action and altruism // Review of General Psychology, 2011, № 15(2); Iacoboni V. Imitation, empathy and mirror neurons I I Annual Review of Psychology, 2009, № 60; Hoffman M. L. Empathy and Moral development. New York, 2000; Le Doux J. The emotional brain: The mysterious underpinnings of emotional life. New York, 1998; Mikulincer М., Shaver P. R. (eds) The Social Psychology of Morality. Washington, 2011; Monroe K. R. The heart of altruism. Princeton, 1996; Monroe K. R. The hand of compassion: Portraits of moral choice during the holocaust. Princeton, 2004; Seyfarth R. M., Cheney D. L. The evolutionary origins of friendship // Annual Review of Psychology, 2012, № 63; Small D. A., Loewenstein G. Helping a victim or helping the victim: Altruism and identifiability // Journal of Risk and Uncertainty, 2003, № 26(1); Valdesolo P., Desteno D. Moral hypocrisy: Social groups and the flexibility of virtue // Psychological Science, 2007, № 18(8).

[2-95]

Экман П. Психология сострадания. СПб., 2016. С. 30—31.

[2-96]

Там же. С. 36.

[2-97]

Макклеланд Д. Мотивация человека. СПб., 2007. С. 264—265.

[2-98]

Си. Донцов А. И., Перелыгина Е. Б., Рикель А. М. Объективное и субъективное благополучие: два подхода к исследуемой проблеме // Вопросы психологии. 2016. № 5; Зотова О. Ю. Психологическое благополучие личности. Екатеринбург, 2017.

[2-99]

См. Green J. Tribus morales. L’emotion, la raison et tout ce qui nous sépare. Genève, 2017 (оригинальное издание Moral Tribes: Emotion, Reason and the Gap Between Us and Them. New York, 2013).

[2-100]

Trivers R. The evolution of reciprocal altruism // Quarterly Review of Biology. 1971. № 46.

[2-101]

Green J. Указ. соч. С. 55.

[2-102]

Там же. С. 37.

[2-103]

Hardin G. The tragedy of the commons // Science. 1968. № 162.

[2-104]

Бржеский Н. Очерки аграрного быта крестьян. Земледельческий центр России и его оскудение. СПб., 1908. С. 3—4.

[2-105]

Бржеский Н. Очерки аграрного быта крестьян. Земледельческий центр России и его оскудение. СПб., 1908. С. 4.

[2-106]

См.: Anzieu D. Le groupe et l’inconscient. Paris, 1975; Bokanowski T. Variation sur le concept «traumatisme»: traumstism, traumatique, trauma // Revue francais de psychamalyse. № 3. 2005; Grappin J.-J., Poncelet J.-J. (Eds.) Groupes et traumatismes. Toulouse, 2017; Kaés R. Le group et le sujet du groupe. Paris, 1993; Kaés R. Le complex fraternel. Paris, 2008; Kaés R. Les alliance inconscientes. Paris, 2009.

[2-107]

Степин В. С. Культура // Социологическая энциклопедия. Т. 1. М., 2003. С. 527.

[2-108]

Там же.

[2-109]

Dunham Y., Chen Е. Е., Banaji М. Я Two Signatures of impliet intergroup attitudes: Developmental invariance and early enculturation // Psychological Science. 2013. № 24(6).

[2-110]

Степин В. С. Указ. соч. С. 526.

[2-111]

Донцов А. И. Феномен зависти: Homo invidens? М., 2014. С. 108—164; Левкиевская Е. Е. Славянский оберег. Семантика и структура. М., 2002.

[2-112]

Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 42.

[2-113]

Там же. С. 48.

[2-114]

Громыко М. М. Указ. соч. С. 42.

[2-115]

Там же.

[2-116]

Там же.

[2-117]

Толстой Н. И. Веселье // Славянские древности. Этнолингвистический словарь. В 5 т. Т. 1. М., 1995. С. 347.

[2-118]

Громыко М. М., Буганов А. В. О воззрениях русского народа. М., 200. С. 183.

[2-119]

Громыко М. М., Буганов А. В. О воззрениях русского народа. М., 200. С. 184.

[2-120]

Crawford С., Krebs D. (Eds.) Foundations of evolutionary psychology. New York, 2008.

[2-121]

Буайе П. Объясняя религию: Природа религиозного мышления. М., 2017. С. 24.

[2-122]

См., напр.: Словарь Нового Завета. Т. 1: Иисус и Евангелия. Под ред. Д. Грина, С. Макиайта, Г. Маршала. М., 2010; Словарь Нового Завета. Т. 2: Мир Нового Завета. Под ред. К. Эванса, Р. Мартина, Д. Рейда. М., 2010; Словарь библейских образов. Под ред. Л. Райкена, Д. Уилхойта, Т. Лонгмана III. СПб., 2008.

[2-123]

Даль В. И. Пословицы, поговорки и присловья русского народа. М., 2008. С. 11.

[2-124]

Там же.

[2-125]

См.: Громыко М. М. Побратимство // Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. М., 1986. С. 70—92; Толстая С. М. Побратимство // Славянские древности. Этнолингвистический словарь. В 5 т. Т. 4. М., 2009. С. 77—81; Толстая С. М. «Братство по Богу» в славянской народной традиции // Славянские народы: общность истории и культуры. М., 2000; Трубачев О. Н. История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя. М., 1959.

[2-126]

Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 85.

[2-127]

Там же. С. 56.

[2-128]

Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 56.

[2-129]

См.: Забияко П. П. Сакрализация. Сакральный образ. Сакральный символ. Сакральный текст // Религиоведение. Энциклопедический словарь. М., 2006. С. 943-947; Левкиевская Е. Е. Сакральный // Славянские древности. Этнолингвистический словарь. В 5 т. Т. 4. М., 2009. С. 534-538.

[2-130]

Церковные ведомости. № 28. 1914. С. 1240.

[2-131]

Шавельский Г. Русская церковь перед революцией. М., 2005. С. 195.

[2-132]

Церковные ведомости. № 28. 1914. С. 1240.

[2-133]

Шавельский Г. Русская церковь перед революцией. М., 2005. С. 195.

[2-134]

Шавельский Г. Указ. соч. С. 214.

[2-135]

Даль В. И. Пословицы, поговорки и присловья русского народа. М., 2008. С. 656-657.

[2-136]

Шавельский Г. Указ. соч. С. 39.

[2-137]

Там же. С. 230.

[2-138]

Там же. С. 235.

[2-139]

Гакстгаузен А. Исследование внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений в России. Т. 1. М., 1869. С. 61-62.

[2-140]

Сборник постановлений для руководства волостных и сельских управлений. СПб., 1853. С. 218.

[2-141]

Левкиевская Е. Е. Сакральный // Славянские древности. Этнолингвистический словарь. В 5 т. Т. 4. М., 2009. С. 535.

[2-142]

Левкиевская Е. Е. Сакральный // Славянские древности. Этнолингвистический словарь. В 5 т. Т. 4. М., 2009. С. 535.

[2-143]

Отто Р. Священное. СПб., 2008.

[2-144]

Риттих А. А. Зависимость крестьян от общины и мира. СПб., 1903. С. 172.

[2-145]

Риттих А. А. Зависимость крестьян от общины и мира. СПб., 1903. С. 173.

[2-146]

Дружинин Н. П. Очерки крестьянской общественной жизни. СПб., 1905. С. 36.

[2-147]

Там же. С. 23.

[2-148]

Там же. С. 8.

[2-149]

Дружинин Н. П. Очерки крестьянской общественной жизни. СПб., 1905. С. 9.

[2-150]

Петражицкий Л. И. О мотивах человеческих поступков, в особенности об этических мотивах и их разновидностях. СПб., 1904; Его же. Введение в изучение права и нравственности. СПб., 1905; Его же. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. СПб., 1907.

[2-151]

Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 59.

[2-152]

См. Астырев Н. М. В волостных писарях. Очерки крестьянского самоуправления. М., 1899; Безгин В. Б. Крестьянская повседневность (традиции конца XIX — начала XX века). М. — Тамбов, 2004.

[2-153]

Топоров В. Н. Праславянская культура в зеркале собственных имен (элемент mir-) // История, культура, этнография и фольклор славянских народов. XI Международный съезд славистов. Доклады российской делегации. М., 1993.

[2-154]

Топоров В. Н. Праславянская культура в зеркале собственных имен (элемент mir-) // История, культура, этнография и фольклор славянских народов. XI Международный съезд славистов. Доклады российской делегации. М., С. 14.

[2-155]

Там же. С. 17.

[2-156]

Там же. С. 67.

[2-157]

Топоров В. Н. Указ. соч. С. 78.

[2-158]

Там же. С. 82.

[2-159]

Там же.

[2-160]

Там же. С. 88.

[2-161]

Топоров В. Н. Указ. соч. С. 117.

[2-162]

Агапкина Т. А. Троица // Славянские древности. Этнолингвистический словарь. В 5 т. Т. 5. М., 2014. С. 322.

[2-163]

Шубарт В. Европа и душа Востока. М., 2000. С, 126.

[2-164]

Там же. С. 133.

[2-165]

Там же. С. 126.

[2-166]

Ильин И. А. О национальном призвании России (ответ на книгу Шубарта) // Шубарт В. Европа и душа Востока. М., 2000. С. 374.

[2-167]

См. Донцов А. И., Стефаненко Т. Г. Социальные стереотипы: вчера, сегодня, завтра // Социальная психология в современном мире. М., 2002.

[2-168]

Шубарт В. Указ. соч. С. 135.

[2-169]

Там же. С. 136.

[2-170]

См.: Благотворительность в России. В 2 т. СПб., 1907; Гражданская идентичность и сфера гражданкой деятельности в Российской империи. Вторая половина ХIХ — начало ХХ века. М., 2007; Гросум В. Я. Русское общество ХУШ-ХИХ вв. Традиции и новации. М., 2003; Ерошкин Н. П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983; Корелин А. П. Кооперация и кооперативное движение в России: 1860—1917. М., 2009; Лейкина-Свирская В.Р. Русская интеллигенция в 1900—1917 годах. М., 2003; Назарян В. Р. Проблемы теории общественных организаций. М., 1975; Самоорганизация российской общественности в последней трети XVIII — начале ХХ в. М., 2011; Степанский А.Д. История общественных организаций дореволюционной России. М., 1979; Степанский А.Д. Общественные организации России на рубеже XIX-ХХ вв. М., 1982; Туманова А. С. Самодержавие и общественные организации в России. 1905—1917 годы. Тамбов, 2002; Туманова А. С. Общественные организации и русская публика начала XX в. М., 2008; Туманова А. С. Общественные организации в России в годы Первой мировой войны (1914 — февраль 1917). М., 2014; Ульянова Г. Н. Благотворительность в Российской империи. XIX — начало XX в. М., 2005; Bradley J. Voluntary Associations in Tsarist Russia: Science, Patriotism and Civil Society. Cambridg, 2009; Lindenmeyer A. Poverty is Not Vice: Charity, Society and the State in Imperial Russia. Princeton, 1996.

[2-171]

Ульянова Г. Н. Материальные ресурсы российской благотворительности: недвижимая собственность Ведомства учреждений императрицы Марии и Императорского человеколюбивого общества (XIX — начало XX века) // Благотворительность в истории России. Новые документы и исследования. СПб., 2088. С. 245—246.

[2-172]

Максимов Е. Д. Очерк исторического развития и современного положения общественного призрения в России // Общественное и частное призрение в России. СПб., 1907. С. 34-52.

[2-173]

Ульянова Г. Н. Благотворительная помощь общества жертвам войны в 1914—1918 гг.: дискуссионные вопросы и содержание // Россия в годы Первой мировой войны. Материалы международной научной конференции. М., 2014. С. 230.

[2-174]

Там же.

[2-175]

Ульянова Г. Н. Благотворительная помощь общества жертвам войны в 1914—1918 гг.: дискуссионные вопросы и содержание // Россия в годы Первой мировой войны. Материалы международной научной конференции. М., 2014. С. 235.

[3-1]

Народное хозяйство СССР за 70 лет: Юбилейный статистический ежегодник. М., 1987.

[3-199]

Платон, Законы, или О законодательстве // Платон. Полное собрание сочинений в одном томе. М., 2013. С. 1041.

[3-2]

Аристотель. Политика // Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории. Минск, 1998. С. 458.

[3-3]

Там же. С. 413.

[3-4]

Аристотель. Политика // Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории. Минск, 1998. С. 692.

[3-5]

Аристотель. Политика. С. 414.

[3-6]

Там же. С. 443.

[3-7]

Там же. С. 688.

[3-8]

Там же. С. 454.

[3-9]

Горький М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. М., 1918. С. 139.

[3-10]

Штейнберг И. 3. Нравственный лик революции. Берлин, 1923. С. 16.

[3-11]

Горький М. Указ. соч. С. 249.

[3-12]

Капустин Б. Г. О понятии «революция» // Революция как концепт и событие. М., 2015.

[3-13]

Штейнберг И. 3. Указ. соч. С. 256—257.

[3-14]

Ленин В. И. Удержат ли большевики государственную власть? // Полное собр. соч. Т. 34. С. 305.

[3-15]

См. Андреев А. М. Советы рабочих и солдатских депутатов накануне Октября. М., 1967; Владимирский М. Организация Советского власти на местах. М., 1919; Гимпельсон Е. Г. Из истории строительства Советов (ноябрь 1917 — июль 1918). М., 1958; Гимпельсон Е. Г. Советы в годы интервенции и гражданской войны. М., 1968; Григорян Л. Б. Советы — органы власти народного самоуправления. М., 1965; Демочкин Н. Н. Советы 1905 г. — органы революционной власти. М., 1963; Есицян Ч. Б. Советские крестьянские депутаты в Октябрьской революции. М., 1960; Из истории деятельности Советов. М., 1966; Кукушкин Ю. С. Роль сельских Советов в социалистическом переустройстве деревни. 1929-1932 гг. (по материалам РСФСР). М., 1962; Кукушкин Ю. С. Сельские Советы и классовая борьба в деревне (1921—1932 гг.). М., 1968; Лепешкин А. И. Советы — власть трудящихся. 1917—1936. М., 1966; Лужин А. В. Городские Советы депутатов трудящихся. М., 1954; Морозов Б. М. Партия и Советы в Октябрьской революции. М., 1966; Пять лет власти Советов. 1917-1922 гг. М., 1922; Советы в первый год пролетарской диктатуры. М., 1967.

[3-16]

См.: Вайровская С. В. Земства и Советы в 1917—1918 гг. Сыктывкар, 1994; Власть — общество — личность в истории России. Смоленск, 2008; Власть и общественные организации России в первой трети XX столетия. М., 1994; Герасименко Г. Народ и власть (1917 год). М., 1995; Гимпельсон Е. Г. Становление и эволюция советского государственного аппарата управления. 1917—1930. М., 2003; Каболтова Н. Н. Власть и общество российской провинции в революции 1917 года. Самара, 2002; Медушевский А. Н. Демократия и авторитаризм: российский конституционализм в сравнительной перспективе. М., 1997; Общество и власть. Российская провинция. Т. 1. М., 2002; Революция 1917 года в России: новые подходы и взгляды. СПб., 2014; Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. В 2 т. М., 2017; Щелков А. Б. Власть в Самарской губернии в 1917 году. Самара, 2014; Яров С. В. Конформизм в Советской России: Петроград 1917—1920-х гг. СПб., 2006.

[3-17]

Кукушкин Ю. С. Традиции общинной демократии в формировании и деятельности сельских Советов в 1920-е гг. // Вестник РУДН. Серия История России. 2012. № 4. С. 78.

[3-18]

Ленин В. И. Речь в Московском Совете рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов 12 марта 1918 г. // Полное собрание сочинений. Т. 36. С. 86.

[3-19]

Ленин В. И. Политический отчет Центрального Комитета 7 марта // Полное собрание сочинений. Т. 36. С. 6.

[3-20]

Львов В. Н. Советская власть в борьбе за российскую государственность. М., 1922. С. 35. Цит. по: Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. В 2-хт. Т. 1. М., 2017. С. 534.

[3-21]

Данилов В. П. Падение советского общества: коллаж, институциональный кризис или термидорианский переворот? // Куда идет Россия? Кризис институциональных систем: век, десятилетие, год. Материалы международного симпозиума. М., 1999. С. 13.

[3-22]

Российская революция 1917 года: власть, общество, культура. В 2-х т. Т. 1. М., 2017. С. 534.

[3-23]

См.: Магомед-Эминов М. Ш. Экстремальная психология. М., 2006; Психология кризисных и экстремальных ситуаций: учебник / под ред. Н. С. Хрусталевой. СПб., 2018.

[3-24]

Чураков Д. О. Русская революция и рабочее самоуправление. 1917. М., 1998. С. 31.

[3-25]

Там же. С. 30.

[3-200]

Чураков Д. О. Русская революция и рабочее самоуправление. 1917. М., 1998. С. 42.

[3-26]

Чураков Д. О. Русская революция и рабочее самоуправление. С. 70.

[3-27]

Там же. С. 71.

[3-28]

Там же. С. 72.

[3-29]

Там же. С. 122.

[3-30]

Чураков Д. О. Русская революция и рабочее самоуправление. С. 83.

[3-31]

Российская революция 1917 года. Т. 2. С. 93.

[3-32]

Российская революция 1917 года. Т. 2. С. 144.

[3-33]

Горький М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. М., 1918. С. 136.

[3-34]

Там же. С. 190.

[3-35]

Там же. С. 189.

[3-36]

Булдаков В. П. Красная смута: природа и последствия революционного насилия. М., 2010.

[3-37]

Российская революция 1917 года. Т. 2. С. 144—145.

[3-38]

Там же. С. 157.

[3-39]

Там же. С. 158.

[3-40]

Платон. Государство, или О справедливости // Полное собрание сочинений в одном томе. М., 2013. С. 850.

[3-41]

Там же. С. 852.

[3-42]

Горький М. Несвоевременные мысли. С. 144—145.

[3-43]

Попов М. Ю., Упоров И. В., Штруба В. А. Формирование концептуальной основы и развитие института местной власти (местных Советов) в советском государстве в период до Конституции СССР 1924 г. // Историческая и социально-образовательная мысль. 2015. Т. 7. № 7. Часть 2. С. 77.

[3-44]

Штейнберг И. 3. Нравственный лик революции. Берлин, 1923. С. 23.

[3-45]

Платон. Государство. С. 948.

[3-46]

Птицына Г. М. Восприятие революционной власти населением Владимирской губернии в марте-октябре 1917 г. (по оценкам уездных комиссаров и начальников милиции) // Самарский научный вестник. 2018. Т. 7. № 2(23). С. 172.

[3-47]

Миронова Е. В. Трансформация органов власти Казанской губернии после Февральской революции // Исторические записки. 2017. № 2. С. 265.

[3-48]

Рогожина А. С. Революционный март 1917 года в Орловской губернии // Научный электронный журнал Innova. 2017. № 2(7). С. 28.

[3-49]

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 81.

[3-50]

Бердяев Н. А. Новое религиозное сознание и общественность. М., 1999.

[3-51]

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 81.

[3-52]

Там же. С. 83.

[3-53]

Там же. С. 88.

[3-54]

Там же. С. 115.

[3-55]

Там же. С. 117.

[3-56]

Там же. С. 117.

[3-57]

Там же. С. 119.

[3-58]

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 124-125.

[3-59]

Андреев A. Л., Бердяев Н. А. — философия истории и политика // Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 197.

[3-60]

Капустин Б. Г. О понятии «революция» // Революция как концепт и событие. М., 2015. С. 23.

[3-61]

Капустин Б. Г. О понятии «революция» // Революция как концепт и событие. М., 2015. С. 28.

[3-62]

Бердяев Н. А. Истоки и смысл... С. 89.

[3-63]

Бердяев Н. А. Новое религиозное сознание и общественность. М., 1999. С. 127.

[3-64]

Булдаков В. П. Утопия, агрессия, власть. Психосоциальная динамика постреволюционного времени. Россия, 1920—1930 гг. М., 2013. С. 379.

[3-65]

См.: Асмолов А. Г., Шехтер Е. Д., Черноризов А. М. Родословная «жизни сообща»: еще раз о скачках эволюции // Вопросы психологии. 2018. № 4.

[3-66]

Шимон И. Я.... Плюс атеизация всей страны (Государственноцерковные отношения в 1920—1930-е годы). Дубна. 2002. С. 83—84.

[3-67]

Жиромская В. Б., Киселев И. Н., Поляков Ю. А. Полвека под грифом «секретно». Всесоюзная перепись населения 1937 года. М., 1996.

[3-68]

Волков А. Г. Перепись населения 1937 года: вымыслы и правда // Перепись населения СССР 1937 года. История и материалы. Экспресс-информация. Выпуск 3—5 (часть II). М., 1990. С. 8.

[3-69]

Жиромская В. Б. Религиозность народа в 1937 году (По материалам Всесоюзной переписи населения) // Исторический вестник. 2000. № 5. С. 48.

[3-70]

Чумакова Т. В. «Карта религий» для неудавшейся Всесоюзной переписи 1937 г.: забытая страница советского религиоведения // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2012. №3-4(30). С. 110.

[3-71]

Курляндский И. А. Сталин, власть, религия (религиозный и церковный факторы во внутренней политике советского государства в 1922—1953 гг.). М., 2011. С. 67.

[3-72]

Сорокин П. А. Современное состояние России // Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 518.

[3-73]

Там же.

[3-74]

Там же. С. 520.

[3-75]

Там же.

[3-76]

Сорокин П. А. Современное состояние России // Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 520.

[3-77]

Сорокин П. А. Современное состояние России. С. 470.

[3-78]

Левина Н. Б. Повседневная жизнь советского города: нормы и аномалии. 1920—1930-е годы. СПб., 1999. С. 28.

[3-79]

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 117.

[3-80]

Сорокин П. А. Современное состояние России. С. 459.

[3-81]

Сорокин П. А. Современное состояние России. С. 460.

[3-82]

Там же. С. 463.

[3-83]

Сорокин П. А. Современное состояние России. С. 463.

[3-84]

Там же. С. 464.

[3-85]

Коробков Ю. Д., Дорожкин А. Г., Стародубова О. Ю. Социально-психологические основы представлений рабочих горнозаводского Урала о социализме в 1917 г. // Bylye Gody, 2017. Vol. 45, Is. 3.

[3-86]

Там же. С. 1129.

[3-87]

Коробков Ю. Д., Дорожкин А. Г., Стародубова О. Ю. Социально-психологические основы представлений рабочих горнозаводского Урала о социализме в 1917 г. // Bylye Gody, 2017. Vol. 45, Is. 3. С. 1130.

[3-88]

Там же.

[3-89]

Коробков Ю. Д., Дорожкин А. Г., Стародубова О. Ю. Указ. соч. С. 1131.

[3-90]

Сорокин П. А. Современное состояние России. С. 473.

[3-91]

Сорокин П. А. Система социологии. В 2 т. Т. 2. М., 1993. С. 266.

[3-92]

Сорокин П. А. Современное состоянии России. С. 483.

[3-93]

Там же. С. 485.

[3-94]

Там же. С. 486.

[3-95]

Марченя П. П. Массы и партии в 1917 г.: массовое сознание как доминанта Русской революции // Новый исторический вестник. 2008. № 2(18). С. 67.

[3-96]

Марченя П. П. Массовое правосознание и победа большевизма в России. М., 2005; его же. Крестьянское сознание как доминанта Русской революции // Научный диалог. 2015. № 12(48).

[3-97]

Сорокин П. А. Система социологии. Т. 2. С. 169.

[3-98]

Сорокин П. А. Современное состояние России. С. 472.

[3-99]

См.: Гнетнев К. В. Беломорканал: времена и судьбы. Петрозаводск, 2008; Чухин И. И. Каналоармейцы: История строительства Беломорканала в документах, цифрах, фактах, свидетельствах участников и очевидцев. Петрозаводск, 1990.

[3-100]

См.: Росс Л., Нисбет Р. Человек и ситуация. Уроки социальной психологии. М., 2000.

[3-101]

Петровский В. А. Психология неадаптивной активности. М., 1992; его же. Человек над ситуацией. М., 2010.

[3-102]

Сорокин П. А. Современное состояние России. С. 524.

[3-103]

Там же. С. 527.

[3-104]

Там же. С. 527.

[3-105]

См.: Водолажская Т. В. Идентичность гражданская // Социология: Энциклопедия. Минск, 2003; Гражданская идентичность и сфера гражданской деятельности в Российской империи. Вторая половина XIX — начало XX века. М., 2007; Гражданская, этническая и религиозная идентичность в современной России. М., 2006; Гришина Е. А. Российская молодежь: проблемы гражданской идентичности. М., 1999; Гришина Е. А. Идентичность гражданская // Социологическая энциклопедия. В 2 т. Т. 1. М., 2003; Ефименко В. Н. Структурные компоненты и содержательное наполнение понятия «гражданская идентичность» // Теория и практика общественного развития. 2013. № 11.

[3-106]

Сорокин П. А. Современное состояние России. С. 532.

[3-107]

Там же. С. 533.

[3-108]

Штейнберг И. 3. Нравственный лик революции. Берлин, 1923. С. 257.

[3-109]

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 101.

[3-110]

Там же.

[3-111]

Штейнберг И. 3. Указ. соч. С. 47.

[3-112]

См., напр.: Мельгунов С. П. Красный террор в России. 1918—1922. Берлин, 1924; Красный террор в годы Гражданской войны. По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков. Лондон, 1992; Литвин Л. А. Красный и белый террор в России 1918—1922 гг. Казань, 1995; Ратьковский И. С. Красный террор и деятельность ВЧК в 1918 г. СПб., 2006; Дойков Ю. В. Красный террор. Россия. Украина. 1917—1924. Архангельск, 2008; Красный террор глазами очевидцев. М., 2009; Красный террор в Москве. Свидетельства очевидцев. М., 2010; Красный террор на Юге России. М., 2013.

[3-113]

Булдаков В. П. Красная смута. С. 428.

[3-114]

Там же.

[3-115]

Платон. Государство, или О справедливости. С. 757.

[3-116]

Лебон Г. Психология народов и масс. СПб., 1896.

[3-117]

Шелер М. Рессентимент в структуре моралей. СПб., 1999.

[3-118]

См., напр.: Берковиц Л. Агрессия: причины, последствия и контроль. СПб., 2001; Бэрон Р., Ричардсон Д. Агрессия. СПб., 1997; Налчаджян А. Агрессивность человека. СПб., 2007.

[3-119]

Милгрэм С. Подчинение авторитету: Научный взгляд на власть и мораль. М., 2016.

[3-120]

3Зимбардо Ф. Эффект Люцифера. Почему хорошие люди превращаются в злодеев. М., 2014.

[3-121]

Адорно Т. Исследование авторитарной личности. М., 2001.

[3-122]

Лоренц К. Так называемое зло. К естественной истории агрессии // Лоренц К. Так называемое зло. М., 2008.

[3-123]

Ортега-и-Гассет X. Восстание масс //Хосе Ортега-и-Гассет. Эстетика. Философия культуры. М., 1991. С. 310.

[3-124]

Там же. С. 326.

[3-125]

Канетти Э. Масса и власть. М., 1997. С. 56.

[3-126]

Там же. С. 57.

[3-127]

Жирар Рене. Насилие и священное. М., 2010.

[3-128]

Шанин Т. Революция как момент истины. Россия 1905—1917 гг. - 1917-1922 гг. М., 1997. С. 70.

[3-129]

Жирар Р. Указ. соч. С. 9.

[3-130]

Селищев А. М. Язык революционной эпохи. Из наблюдений за русским языком (11917—1926). М., 2003. С. 85.

[3-131]

Купина Н. А. Тоталитарный язык: словарь и речевые реакции. Екатеринбург, 2015. С. 10.

[3-132]

Лебон Г. Психология народов и масс. СПб., 1896. С. 115—116.

[3-133]

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 116.

[3-134]

Там же. С. 123.

[3-135]

Там же. С. 124.

[3-201]

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 143.

[3-136]

Лебон Г. Психология социализма. СПб., 1899. С. 143.

[3-137]

Там же. С. 153.

[3-138]

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 89.

[3-139]

Шумерские юридические документы эпохи III династии Ура // История Древнего Востока. Документы и материалы. М., 2002. С. 162-167.

[3-140]

Трикоз Е. Н. «Кодекс Ур-Наммы»: особенности шумерской правовой традиции // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 2013. № 1(360). С. 231.

[3-141]

Франкфорт Г., Франкфорт Г. А., Уилсон Дж., Якобсен Т. В преддверии философии. Духовные искания древнего человека. М., 2001. С. 236-237.

[3-142]

Трикоз Е. Н. Указ. соч. С. 233.

[3-143]

Франкфорт Г. и др. Указ. соч. С. 262.

[3-144]

Эпос о Гильгамеше. СПб., 2006.

[3-145]

Франкфорт Г. и др. Указ. соч. С. 272.

[3-146]

Франкфорт Г. и др. Указ. соч. С. 277.

[3-147]

Бертман С. Месопотамия. М., 2007; Веллард Дж. Вавилон. Расцвет и гибель города чудес. М., 2003; Вулли Л. Ч. Ур халдеев. М., 1961; Гуляев В. И. Шумер. Вавилон. Ассирия — пять тысяч лет истории. М., 2005; Дьяконов И. М. Люди города Ура. М., 1990; Емельянов В. В. Древний Шумер. Очерки культуры. СПб., 2003; Кленгель-Брандт Э. Древний Вавилон. Смоленск, 2001; Когда Ану сотворил небо. Литература Древней Месопотамии. М., 2000; Крамер С. Н. История начинается в Шумере. М., 1990; Крамер С. Н. Шумеры. Первая цивилизация на земле. М., 2002; Оппенхейм Лео А. Древняя Месопотамия. Портрет погибшей цивилизации. М., 1990; Саггс X. Вавилон и Ассирия. Быт, религия, культура. М., 2004; Садаев Д. Ч. История древней Ассирии. М., 1979; Сетон Ллойд. Реки-близнецы. М., 1972; Сетон Ллойд. Археология Месопотамии. М., 1984; Фоссе Ш. Ассирийская магия. СПб., 2001; Якобсен Т. Сокровища тьмы. История месопотамской религии. М., 1995.

[3-148]

Штрудвик Хелен. Древний Египет. Иллюстрированная энциклопедия. М., 2007. С. 200.

[3-149]

Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973. С. 70.

[3-150]

Там же. С. 70—71.

[3-151]

Там же. С. 72—73.

[3-152]

Франкфорт Г. и др. Указ. соч. С. 139.

[3-153]

Там же. С. 142.

[3-154]

Там же. С. 142.

[3-155]

Франкфорт Г. и др. Указ. соч. С. 143.

[3-156]

Фет А. И. Инстинкт и социальное поведение // А. И. Фет. Собр. соч. в 7 т. Т. 1. Rehoboth, New Mexico. 2015. С. 419.

[3-157]

См., напр.: Бербешкина З. А. Справедливость как социально-философская категория. М., 1983; Викторов А. Ш. Введение в социологию неравенства. М., 2015; Гулевич О. А. Социальная психология справедливости. М., 20\\, Давидович В. Е. Социальная справедливость: идеал и принцип деятельности. М., 1989; Дубко E. Л., Титов В. А. Идеал, справедливость, счастье. М., 1989; Мальцев Г. В. Социальная справедливость и право. М., 1977; Печенев В. А. Истина и справедливость. М., 1989; Ролз Дж. Теория справедливости. М., 2010; Самсонова Т. Н. Справедливость равенства и равенство справедливости. М., 1996; Сэндел М. Справедливость. Как поступать правильно? М., 2013; Хеффе О. Справедливость. М., 2007; Шкаратан О. И. Социология неравенства. Теория и реальность. М., 2012; «Правда»: дискурсы справедливости в русской интеллектуальной истории. М., 2011.

[3-158]

Фет А. И. Указ. соч. С. 495.

[3-159]

Токвиль А. де. Демократия в Америке. М., 1992. С. 395.

[3-160]

Руссо Ж. -Ж. Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми // Руссо Ж. -Ж. Трактаты. М., 1969.

[3-161]

Больц Н. Размышление о неравенстве. Анти-Руссо. М., 2014. С. 57.

[3-162]

Там же. С. 63.

[3-163]

Там же. С. 10.

[3-164]

Там же. С. 15.

[3-165]

Токвиль А. де. Указ. соч. С. 497.

[3-166]

Там же.

[3-167]

Хайек Ф. А. Право, законодательство и свобода. М., 2006. С. 234.

[3-168]

Хайек Ф. А. Дорога к рабству. М., 2017.

[3-169]

Хайек Ф. А. Пагубная самонадеянность. Ошибки социализма. М., 1992. С. 17.

[3-170]

Там же. С. 19.

[3-171]

См.: Донцов А. И., Перелыгина Е. Б., Рикель А. М. Объективное и субъективное благополучие: два подхода к исследуемой проблеме // Вопросы психологии. 2016. № 5; Dontsov А. /., Perelygina Е. В., Rikel А. М. Subjective well-being of a person as a psism of personal and socio-psychological characteristics // Psychology in Russia: Stat of the Art. 2017; Dontsov A. I., Zinchenko Y. P., Perelygina E. В. Subjective Wellbeing Of Teenagers As It Result Of Trust Relationships Development // The European Proceeding of Social & Behavioral Sciences EPSBS. 2018. № 28; Донцов А. И., Перелыгина Е. Б. и др. Доверие и субъективное благополучие как основание психологической безопасности современного общества. Екатеринбург, 2018.

[3-172]

Хекхаузен X. Мотивация и деятельность. СПб., М. 2003.

[3-173]

Needham J. Time: The Refreshing River (Essays and Addresses). London, 1943. C. 41.

[3-174]

Хайек А. Ф. Пагубная самонадеянность. С. 100.

[3-175]

Там же. С. 49.

[3-176]

Хайек А. Ф. Пагубная самонадеянность. С. 51.

[3-177]

Фет А. И. Указ. соч. С. 70.

[3-178]

Гришина Н. В. Экзистенциальная психология. СПб., 2018. С. 147.

[3-179]

См., напр.: Воронин А. Н. Интеллект и креативность в межличностном взаимодействии. М., 2004; Журавлев A. Л. Психология совместной деятельности. М., 2005; Журавлев А. Л., Нестик Т. А. Психология управления совместной деятельностью. М., 2010; Канеман Д, Словик П., Тверски А. Принятие решений в неопределенности. Харьков, 2005; Кричевский Р. Л., Дубовская Е. М. Социальная психология малой группы. М., 2009; Любарт Т., Муширу К. и др. Психология креативности. М., 2009; Пэйн Р. Л., Купер К. Л. Эмоции и работа: Теории, исследования и методы применения. Харьков, 2008; Сарычев С. В. Надежность группы в напряженных и экстремальных ситуациях совместной деятельности. Курск, 2007; Сидоренков А. В., Сидоренкова И. И., Ульянова Н. Ю. Социальнопсихологические характеристики и эффективность малых групп в организации. Ростов-на-Дону. 2014.

[3-180]

Короленко Ц. П., Дмитриева Н. В. Аддиктология: Настольная книга. М., 2012. С. 162.

[3-181]

Там же. С. 160-161.

[3-182]

См.: Уайнхолд Б., Уайнхолд Дж. Освобождение от созависимости. М., 2002.

[3-183]

Циринг Д. А. Психология личностной беспомощности — исследование уровней субъективности. М., 2010.

[3-184]

Белинская Е. П. Человек в изменяющемся мире — социально-психологическая перспектива. М., 2005.

[3-185]

Чиксентмихайи М. Поток. Психология оптимального переживания. М., 2011. С. 204.

[3-186]

Троцкий Л. Д. Литература и революция. М., 1923.

[3-187]

Там же.

[3-188]

Луначарский А. В. Героизм и индивидуализм. М., 1925. С. 42.

[3-189]

Там же.

[3-190]

Там же. С. 44.

[3-191]

Луначарский А. В. Воспитание нового человека. Л., 1928. С. 38.

[3-192]

Луначарский А. В. Беседы по марксистскому миросозерцанию. Л., 1924. С. 12.

[3-193]

Там же. С. 14-15.

[3-194]

Аристотель. Политика // Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Категории. Мн., 1998. С. 513.

[3-195]

Там же. С. 509.

[3-196]

Аристотель. Политика // Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Категории. Мн., 1998. С. 508.

[3-197]

Там же. С. 507.

[3-198]

См.: Бранденбергер Д. Кризис сталинского агитпропа: Пропаганда, политпросвещение и террор в СССР, 1927—1941. М., 2017.

[4-1]

Булдаков В. П. Утопия, агрессия, власть. Психосоциальная динамика постреволюционного времени. Россия, 1920—1930 гг. М., 2013. С. 290.

[4-2]

Там же. С. 253.

[4-3]

Сталин И. В. Соч. т. 13. М., 1951. С. 324.

[4-4]

Там же. С. 317.

[4-5]

Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. Т. 2. Ноябрь 1929 — декабрь 1930. М., 2000. С. 787.

[4-6]

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне: социальная история Советской России в 30-е годы: деревня. М., 2001. С. 15—18.

[4-7]

Фицпатрик Ш. Сталинские крестьяне. С. 160.

[4-8]

Там же. С. 165.

[4-9]

Там же. С. 148.

[4-10]

Там же. С. 96.

[4-11]

Булдаков В. П. Утопия, агрессия, власть. С. 413.

[4-12]

Булдаков В. П. Утопия, агрессия, власть. С. 154.

[4-13]

Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М., 2008. С. 84.

[4-14]

Коган Б. Б., Лебединский М. С. Быт рабочей молодежи. М., 1929.

[4-15]

КПСС о культуре, просвещении и науке. М., 1963. С. 169.

[4-16]

Степанов 3. В. Культурная жизнь Ленинграда 20-х — начала 30-х годов. М., 1976. С. 155.

[4-17]

Левина Н. Советская повседневность: нормы и аномалии. От военного коммунизма к большому стилю. М., 2016. С. 295—296.

[4-18]

Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. В 2-х т. Т. И. М., 2007. С. 247.

[4-19]

См.: Вежбицкая Анна. Семантические универсалии и описание языков. М., 1999. С. 306—433; Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. М., Вена, 2004. С. 297—299.

[4-20]

Вежбицкая А. Указ. соч. С. 364.

[4-21]

Там же. С. 367.

[4-22]

Там же. С. 368.

[4-23]

Klukhohn С. Culture and Behavior. N. Y., 1962. P. 611. Цит. по: Вежбицкая Анна. Семантические универсалии и базисные концепты. М., 2011. С. 332.

[4-88]

Александров Ю. И., Сварник О. Е., Знаменская И. И. и др. Регрессия как этап развития. М., 2017. С. 145.

[4-24]

Там же. С. 20.

[4-25]

См., напр.: Ахиезер А. С. Архаизация в российском обществе как методологическая проблема // Общественные науки и современность. 2001. № 2; Банников К. Л. Архаический синдром. О современности вневременного // Общественные записки. 2013. № 1(52); Зарубина Н. Н. Упрощенные социальные практики как способ адаптации к сложному социуму // Социологические исследования. 2014. Т. 5. № 5; Знаменская И. И., Марков А. В., Бахчина А. В., Александров Ю. И. Отношение к «чужим» при стрессе: системная дедифференциация // Психологический журнал. 2016. Т. 37. № 4; Ламажаа Ч. К. Архаизация общества в период социальных трансформаций // Знание. Понимание. Умение. 2011. № 3; Самойлов Е. В. Феномен архаизации культуры и его влияние на постсоветское экономическое развитие // Вестник Донского ГТУ. 2007. Т. 4. № 1.

[4-26]

Вежбицкая Анна. Семантические универсалии и описание языков. С. 361.

[4-27]

Урысон Е. В. Друг, товарищ, приятель // Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Москва, Вена, 2004. С. 297.

[4-28]

Там же.

[4-29]

См., напр.: Коржихина Т. П. Извольте быть благонадежны! М., 1997.

[4-30]

Ильина И. Н. Общественные организации в России в 1920-е гг. М., 2000. С. 41.

[4-31]

Там же. С. 80.

[4-32]

Платон. Государство. С. 821.

[4-33]

Там же. С. 960.

[4-34]

Там же. С. 805.

[4-35]

Ильина И. Н. Указ. соч. С. 121. Последующие статистические данные об общественных организациях в России 1920-х гг. также почерпнуты из этого исследования.

[4-36]

См.: Ульянова Г. Н. «Не имея родного угла»: исторический опыт борьбы с беспризорностью детей // Удачи минувшего века. М., 2004.

[4-37]

Дестют де Трасси А. Л. К. Основы идеологии. Идеология в собственном смысле слова. М., 2013. С. 27.

[4-38]

Там же. С. 256.

[4-39]

См., напр.: Андерсон Дж. Когнитивная психология. СПб., 2002; Андреева Г. М. Психология социального познания. М., 2005; Величковский Б. М. Когнитивная наука: Основы психологии познания. В 2-х т. М., 2006; Мозг, познание, разум: введение в когнитивные нейронауки. В 2-х ч. / Под ред. Б. Баарса, Н. Гейдж. М., 2014; Шадриков В. Д. Неокогнитивная психология. М., 2017; Fiske S. T., Taylor S. Е. Cognition sociale. Des neurones `a la culture. Wavre (Belgique). 2011.

[4-40]

Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм. С. 61.

[4-41]

Хан-Магомедов С. О. 100 шедевров советского архитектурного авангарда // Вильковский Б. М. Социология архитектуры. Приложения. М., 2010. С. 496.

[4-42]

См.: Хан-Магомедов С. О. Архитектура советского авангарда. В 2-х кн. Кн. 2. Социальные проблемы. М., 2001; его же. Конструктивизм — концепция формообразования. М., 2003; его же. Александр Веснин и конструктивизм. М., 2007.

[4-43]

См.: Дома-коммуны // Глав. ред. С. О. Шмидт. М., 1997; Измозик В. С., Левина Н. Б. Петербург советский: «новый человек» в старом пространстве. 1920—1930-е годы. (Социально-архитектурное микроисторическое исследование.) СПб., 2010; Кириллов В. В. Путь поиска и эксперимента. М., 1974; Хазанова В. Э. Советская архитектура первой пятилетки. Проблемы города будущего. М., 1980.

[4-44]

См., напр.: Анциферов Н. П. Пути изучения города как социального организма. Опыт комплексного подхода. Л., 1926; Гинзбург М. Стиль и эпоха. М., 1924; Милютин Н. А. Соцгород: проблема строительства социалистических городов. М. -Л., 1930; Сабсович Л. М. Города будущего и организация социалистического быта. М., 1929.

[4-45]

Гинзбург М. Я. Жилище: опыт пятилетней работы над проблемой жилища. М., 1934. С. 142.

[4-46]

См., напр.: Дома-коммуны (Материалы конкурсов: Всесоюзного межвузовского конкурса на студенческий дом-коммуну и конкурса Ленинградского совета на дома-коммуны для рабочих). Л., 1931.

[4-47]

Цит. по: Хан-Магомедов С. 0. 100 шедевров советского архитектурного авангарда. С. 440.

[4-48]

См.: Выходцева И. С. Функционирование концепта «свой/чужой» в советской словесной культуре // Вестник Воронежского гос. ун-та. Серия: Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2016. № 2; Глазнова И. В. Наши — не наши в советское время и сейчас // Русская речь. 2004. № 1; Лаптева М. Л. «Свое» и «чужое» в когнитивно-дискурсивном пространстве русской фраземики. Астрахань, 2012; Максимова Н. В. Коммуникативные доминанты речевого поведения (на примере оппозиции «свое-чужое») // Вестник Омского гос. ун-та, 2005. №11; Пеньковский А. Б. О семантической категории «чуждости» в русском языке // Очерки по русской семантике. М., 2004; Петроченко М. Я. Семантический компонент «свой/чужой» в фольклорном и диалектном бытовом текстах // Автореф. дисс. канд. филол. наук. Томск, 2005; Сахно С. Л. «Свое-чужое» в концептуальных структурах // Сахно С. Л. Логический анализ языка. Культурные концепты. М., 1991; Серебренникова А. Н. Диалектное слово с семантикой «свойственности» и «чуждости» // Автореф. дисс. канд. филол. наук. Томск, 2004; Скрыльникова А. Ю. Категориальная и лингвокультурологическая сущность чуждости в русском языке // Автореф. дисс. канд. филол. наук. Липецк, 2008; Шувалова С. А. «Свое» и «чужое» в русских пословицах и поговорках // Русская речь. 1998. № 5.

[4-49]

См. Tajfel Н., Fraser С. Introducing Social Psychology. N. Y., 1978; Tajfel Н., Terner J. The Social indentity Theory of intergroup Behavior // Psychology of intergroup Relation. Chicago, 1986.

[4-50]

См.: Baron A. S., Banaji M. R. The Development of implicit Attitudes: Evidence of Race Evaluations from Ages 6, 10 and Adulthood // Psychological Science. 2006. № 17; Aboud F. E. Children and Prejudice. N. Y., 1988; Bilger R. S. et al. Social Categorization and the Formation of intergroup Attitudes in Children // Child Development. 1997. № 68; Hirschfeld L. A. Natural Assumtions: Race, Essence and Taxonomies of Human Kinds // Social Research. 1998. № 65; Bilger R. S. et al. Developmental intergroup Theory: Explaning and Reducing Children’s Social Stereotyping and Prejudice // Current Directions in Psychological Science. 2007. № 16.

[4-51]

См.: Avenanti A. et al. Transcranial Magnetic Stimulation Highlinghs the Sensorimotor side of Empathy for Pain // Natur Neuroscience. 2005. № 8; Xu X. et al. Do You Feel My Pain? Racial Group Membership Modulates Empathic Neural Responses // Journal Neuroscience. 2009. № 29; Mathur V. et al. Neural Basis of Extraordinary Empathy and Altruistic Motivation // NeuroImage. 2010. №51; Hein G. et al. Neural Responses to Ingroup and Outgroup Members’ Suffering Predict individual Differences in Costly Helping // Neuron. 2010. № 68; Bruneau E. et al. Social Cognition in Members of Conflict Groups: Behavioural and Neural Responses in Arabs, Israelis and South Americans to Each Other’s Misfortunes // Philosophical Transactions of the Royal Soc. 2012. № 367; Bruneau E., Saxe R. Attitudes Towards the Outgroup are Predicted by Activity in the Precuneus in Arabs and Israelis // NeuroImage. 2010. № 52; Gutsell J., Inzlicht M. Intergroup Differences in the Sharing of Emotive States: Neural Evidence of an Empathy Gap // Social Report. 2011. № 10; Freeman J. et al. The Neural Origins of Superficial and Individuated Judgments About Ingroup and Outgroup Members // Human Brain Mapping. 2010. № 31.

[4-52]

См.: Сапольски P. Биология добра и зла: Как наука объясняет наши поступки. М., 2019. С. 346—379.

[4-53]

См.: Александров Ю. И., Александрова H. Л. Субъективный опыт, культура и социальные представления. М., 2009.

[4-54]

См., напр.: Валеева Д. Р. Репрезентация концепта «дом» в русской языковой картине мира // Автореф. дисс. канд. филол. наук. Казань. 2010; Забродкина Е. А. Семантическое поле «дом» в русских народных говорах // Автореф. дисс. канд. филол. наук. Арзамас. 2008; Свинцова А. А. Лингвокультурная доминанта «Дом-Родина-Чужбина» в русских и английских пословицах // Автореф. дисс. канд. филол. наук. Киров. 2005; Слепцова Е. В. Концепт «дом» в русской языковой картине мира и тетралогии «Братья и сестры» Ф. А. Абрамова // Автореф. дисс. канд. филол. наук. Владивосток. 2009; Тимощенко С. А. Лексико-семантическая экспликация концепта «дом» в русской фразеологии и художественных текстах//Автореф. дисс. канд. филол. наук. Краснодар. 2007.

[4-55]

Левонтина И. Б. Дом // Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Москва, Вена. 2004. С. 286.

[4-56]

Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. В 2 т. Т. 1. М., 2007. С. 262.

[4-57]

Кулакова И. Н. История московского жилья. М., 2006. С. 176.

[4-58]

См.: Hall Е. The Hidden Dimension. N. Y., 1966.

[4-59]

0 лексических вариантах фиксации сходства в русском языке см.: Богуславская О. Ю. Похожий, схожий, сходный // Новый объяснительный словарь синонимов русского языка. Москва, Вена. 2004. С. 807-812.

[4-60]

См.: Белинская Е. П., Тихомандрицкая О. А. Социальная психология личности. М., 2009.

[4-61]

Сорокин П. А. Социология революции. С. 90.

[4-62]

Там же.

[4-63]

Сорокин П. А. Социология революции. С. 213.

[4-64]

Там же. С. 216.

[4-65]

Сорокин П. А. Социология революции. С. 217.

[4-66]

Там же. С. 227-228.

[4-67]

Там же. С. 214.

[4-68]

Умберто Э. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. СПб., 2006.

[4-69]

См.: Болотова А. К., Жуков Ю. М. Психология коммуникаций. М., 2015.

[4-70]

Александров Ю. И., Александрова Н. Л. Субъективный опыт, культура и социальные представления. М., 2009. С. 56.

[4-71]

Там же. С. 56.

[4-72]

Там же. С. 57.

[4-73]

Чиксентмихайи М. Поток: Психология оптимального переживания. М., 2011; его же. В поисках потока. Психология включенности в повседневность. М., 2011.

[4-74]

Сталин И. В. Соч. Т. 13. М., 1951. С. 80.

[4-75]

Там же. С. 54—55.

[4-76]

Журавлев С. В., Мухин М. Ю. «Крепость социализма»: Повседневность и мотивация труда на советском предприятии. 1928—1938 гг. М., 2004. С. 5.

[4-77]

Сталин И. В. Соч. Т. 13. М., 1951. С. 77.

[4-78]

Журавлев С. В., Мухин М. Ю. «Крепость социализма». С. 2.

[4-79]

Журавлев С. В., Мухин М. Ю. «Крепость социализма». С. 73.

[4-80]

Там же. С. 71.

[4-81]

Там же. С. 75.

[4-82]

Там же. С. 115.

[4-83]

Журавлев С. В., Мухин М. Ю. «Крепость социализма». С. 119.

[4-84]

Там же. С. 207.

[4-85]

Там же. С. 30.

[4-86]

См.: Меерович М. Г. Рождение соцгорода: градостроительная политика в СССР. 1926—1932. Иркутск, 2008; его же. Градостроительная политика в СССР (1917—1929). М., 2018.

[4-87]

Меерович М. Г. Социалистический город: формирование городских общностей и советская жилищная политика в 1930-х гг. // Советская социальная политика 1920—1930-х годов: идеология и повседневность. М. 2007. С. 88.

[5-1]

Троцкий Л. Д. Литература и революция. М., 1923. С. 192.

[5-2]

Троцкий Л. Д. Литература и революция. М., 1923. С. 193.

[5-3]

См.: Балашов Е. М. Школа в российском обществе 1917—1927 гг.: становление «нового человека». СПб., 2003; Рожков А. Ю. В кругу сверстников: Жизненный мир молодого человека в Советской России 1920-х годов. М., 2016; Салова Ю. Г. «Новый человек»: взгляд на проблему в 1920-е годы. Ярославль, 1998; Сальникова А. А. Российское детство в XX веке. История, теория и практика исследования. Казань, 2007.

[5-4]

Залкинд А. Б. Очерки культуры революционного времени. М., 1924. С. 14.

[5-5]

Троцкий Л. Д. Литература и революция. С. 192.

[5-6]

См.: Балашов Е. М. Педология в России в первой трети XX века. СПб., 2012.

[5-7]

Залкинд А. Б. Очерки культуры... С. 34.

[5-8]

Там же. С. 190.

[5-9]

Хархордин О. В. Обличать и лицемерить: генеалогия российской личности. СПб., М. 2002. С. 170.

[5-10]

Там же. С. 10.

[5-11]

Платон. Государство, или О справедливости. С. 803.

[5-12]

Там же. С. 817.

[5-13]

См.: Хархордин О. В. Обличать и лицемерить. С. 20—32.

[5-14]

Манхейм К. Диагноз нашего времени // Избранное: Диагноз нашего времени. М., 2010. С. 541.

[5-15]

Там же. С. 546.

[5-16]

Манхейм К. Диагноз нашего времени. С. 547.

[5-17]

Там же. С. 556.

[5-18]

Там же. С. 553.

[5-19]

Там же. С. 571.

[5-20]

Там же. С. 582.

[5-21]

Манхейм К. Диагноз нашего времени. С. 540.

[5-22]

Там же. С. 585.

[5-23]

Там же. С. 571.

[5-24]

Там же. С. 627.

[5-25]

Там же. С. 587.

[5-26]

Там же. С. 626.

[5-27]

Манхейм К. Диагноз нашего времени. С. 589.

[5-28]

Наторп П. Социальная педагогика. Теория воспитания воли на основе общности. СПб., 1911. С. 76.

[5-29]

Там же. С. 81.

[5-30]

Наторп П. Культура народа и культура личности. СПб., 1912. С. 72.

[5-31]

Наторп П. Культура народа и культура личности. СПб., 1912. С. 72.

[5-32]

Наторп П. Культура народа и культура личности. С. 95.

[5-33]

Там же. С. 72.

[5-34]

Там же. С. 129.

[5-35]

Там же. С. 16-17.

[5-36]

Наторп П. Социальная педагогика. С. 146.

[5-37]

Там же. С. 220.

[5-38]

Там же. С. 221.

[5-39]

Наторп П. Социальная педагогика. С. 228.

[5-40]

Там же. С. 273.

[5-41]

Там же. С. 266.

[5-42]

Там же. С. 275.

[5-43]

Шпет Г. Г. Предисловие // Наторп П. Социальная педагогика. С. 5.

[5-44]

Кершенштейнер Г. Избранные сочинения. М., 1915. С. 54.

[5-45]

Кершенштейнер Г. Избранные сочинения. С. 126.

[5-46]

Там же. С. 160.

[5-47]

Кершенштейнер Г. Избранные сочинения. С. 296.

[5-48]

Там же. С. 81.

[5-49]

Там же. С. 82.

[5-50]

Там же. С. 103.

[5-51]

Там же. С. 319.

[5-52]

Рубинштейн М. М. Очерк педагогической психологии. М., 1920. С. 60.

[5-53]

Там же. С. 34.

[5-54]

Там же. С. 31.

[5-55]

Рубинштейн М. М. Идея личности как основа мировоззрения. М., 1909.

[5-56]

Рубинштейн М. М. Очерк педагогической психологии. С. 46-47.

[5-57]

Рубинштейн М. М. Очерк педагогической психологии. С. 48.

[5-58]

Там же. С. 46.

[5-59]

Там же.

[5-60]

Там же. С. 60.

[5-61]

Рубинштейн М. М. Очерк педагогической психологии. С. 56.

[5-62]

Луначарский А. В. Воспитание нового человека. М., 1928. С. 24.

[5-63]

Рубинштейн М. М. Очерк педагогической психологии. С. 59.

[5-64]

Рубинштейн М. М. Очерк педагогической психологии. С. 48.

[5-65]

Луначарский А. В. Воспитание нового человека. М., 1928. С. 26.

[5-66]

Луначарский А. В. Героизм и индивидуализм. М., 1925. С. 45.

[5-67]

Луначарский А. В. Беседы по марксистскому мировоззрению. Л., 1924. С. 14.

[5-68]

Луначарский А. В. Воспитание нового человека. С. 5.

[5-69]

Крупская Н. К. Воспитание молодежи в ленинском духе. М., 1925.

[5-70]

Там же. С. 90.

[5-71]

Крупская Н. К. Воспитание молодежи в ленинском духе. М., 1925. С. 42.

[5-72]

Там же. С. 96.

[5-73]

Там же. С. 91.

[5-74]

Там же. С. 53.

[5-75]

Там же. С. 186.

[5-204]

Там же.

[5-76]

Крупская Н. К. Воспитание молодежи... С. 232.

[5-77]

См.: Кэмброн-Маккейб Н., Даттон Дж. Педагогика для пяти дисциплин // Школы, которые учатся: книга ресурсов дисциплины. М., 2010; Корнетов Г. Б. Историко-педагогическое осмысление передающей, порождающей и преобразующей педагогики // Психолого-педагогический поиск. 2014. № 3; Корнетов Г. Б. Становление и сущность передающей, порождающей и преобразующей педагогики // Известия Российской академии образования. 2017. № 4.

[5-78]

Крупская Н. К. Воспитание молодежи... С. 60.

[5-79]

Лай В. Школа действия. Реформа школы сообразно требованиям природы и культуры. СПб., 1920. С. 86.

[5-80]

Корнетов Г. Б. История педагогики за рубежом с древнейших времен до начала XXI века. М., 2013. С. 323.

[5-81]

Дьюи Дж. Демократия и образование. М., 2000. С. 119.

[5-82]

Дьюи Дж., Дьюи Э. Школы будущего // Свободное воспитание. 1916/1917. № 4-5. Ст. 19.

[5-83]

Дьюи Дж. Школа и общество. М., 2000. С. 33.

[5-84]

Дьюи Дж. Демократия и образование. С. 85.

[5-85]

Дьюи Дж. Моя педагогическая вера // Свободное воспитание. 1913/1914. № 12. Ст. 3-4.

[5-86]

См.: Астафьева Е. Н. Д. Дьюи и С. Т. Шацкий: встреча и знакомство двух выдающихся педагогов XX столетия // Историкопедагогический журнал. 2016. № 4.

[5-87]

Шацкий С. Предисловие // Дьюи Дж. Введение в философию образования. М., 1921. С. 5.

[5-88]

Астафьева Е. Н. Указ. соч.

[5-89]

Иорданский И. И. Основы и практика социального воспитания. М., 1925. С. 32.

[5-90]

Иорданский И. И. Основы и практика социального воспитания. М., 1925. С. 10.

[5-91]

Иорданский Н. Н. Организация детской среды. М., 1925. С. 14.

[5-92]

Там же. С. 30

[5-93]

Там же. С. 59.

[5-94]

Там же. С. 68.

[5-95]

Иорданский Н. Н. Организация детской среды. М., 1925. С. 98.

[5-96]

Иорданский Н. Н. Границы и объем производительной работы школы в населении // Общественно-производительный труд детей вне школы. M. -Л., 1926. С. 7.

[5-97]

Гернле Э. Коммунистические детские группы. М., 1924. С. 18.

[5-98]

Там же. С. 20.

[5-99]

Гернле Э. Коммунистические детские группы. М., 1924. С. 22.

[5-100]

Там же. С. 56.

[5-101]

Там же. С. 50.

[5-102]

Дьюи Дж. Реконструкция в философии. С. 119.

[5-103]

Сущность и явление // Новая философская энциклопедия. В 4 томах. Т. III. М., 2001. С. 682.

[5-104]

Крупская Н. К. Воспитание молодежи... С. 260.

[5-105]

Известия. 1928. 26 февраля.

[5-106]

См., напр.: Деянова Н. В. Советская общественность в борьбе с детской беспризорностью // Народное просвещение. 1925. № 1; Наумова Ю. А. Общественность в борьбе с беспризорностью // Народное просвещение. 1926. № 8; «Друг детей» / Всероссийская педагогическая энциклопедия. В 2-х т. Т. 1. М., 1993; Рабинович. Друзья детей //Друг детей. 1925. № 1; Свет И. Родительские объединения в борьбе с безнадзорностью // Вестник просвещения. 1926. № 7-8.

[5-107]

См., напр.: Бем О. Борьба с детской беспризорностью // Народное просвещение. 1924. №9—10; Детская беспризорность: предупреждение и борьба с ней. М., 1923; Деянова Н. Опыт работы на новых началах с беспризорными детьми // Народное просвещение. 1925. № 4; Калинина А.Д. Десять лет работы по борьбе с беспризорностью. М., 1928; Крупская Н. К. Речь на конференции по борьбе с детской беспризорностью 16 марта 1924 г. // На путях к новой школе. 1924. № 4—5; Куфаев В. И. Педагогические меры борьбы с правонарушениями несовершеннолетних. М., 1927; Куфаев В. И. Юные правонарушители. М., 1929; Лившиц Е. С. Социальные корни беспризорности. М., 1925; Наши детские дома и городки. М., 1926; Эпштейн М. Состояние детской беспризорности и очередные задачи борьбы с ней // Народное просвещение. 1928. № 1.

[5-108]

См., напр.: Залкинд А. Б. Дети, социально выбитые из колеи // На путях к новой школе. 1924. № 10—12; Коллективы беспризорных и их вожаки. Харьков, 1926; Маро (Левитина М. И.). Работа с беспризорными. Практика новой работы в СССР. Харьков, 1924; Маро (Левитина М. И.). Беспризорные. Социология. Быт. Практика работы. М., 1925.

[5-109]

Василевский Л. М. Детская «преступность» и детский суд. Тверь, 1923; Василевский Л. М. Голгофа ребенка. Беспризорность и дети улицы. М, 1924.

[5-110]

Гернет М. Н. Социально-правовая защита детства за границей и в России. М., 1924; Люблинский Л. М. Борьба с преступностью в детском и юношеском возрасте (социально-правовые очерки). М., 1923; Люблинский Л. М., Копелянская С. Е. Охрана детства и борьба с беспризорностью. Л, 1924; Позднышев С. В. Детская беспризорность и меры борьбы с ней. М., 1926; Утевский Б. С. Борьба с детской беспризорностью. М., Л., 1932.

[5-111]

Богуславский М. С. Дети улицы. М., Л., 1927; Зензинов В. М. Беспризорные. Париж, 1929; Комсомол и беспризорность: сборник статей. М., 1926; На помощь детям: общественнолитературный и научный сборник, посвященный вопросам борьбы с детской беспризорностью. М., 1926.

[5-112]

Филиппов М. Н. Педагогическое наследие В. И. Куфаева и проблемы социально-педагогической деятельности // Актуальные проблемы социально-педагогической деятельности. Коломна, 2016; Горохова И. В. Творческий путь В. И. Куфаева // Там же.

[5-113]

Куфаев В. И. Систематический указатель русской педагогической и юридической литературы о социально-правовой охране несовершеннолетних, детской беспризорности, детских правонарушениях и мерах борьбы с детской беспризорностью за время с 1913 г. по март 1925 г. М., 1925. С. 7.

[5-114]

См., напр.: Беспризорность и безнадзорность в России: история и современность. СПб., 2009; Беспризорность // Российская педагогическая энциклопедия. В 2-х т. Т. 1. М., 1993; Рябинина Н. В. Детская беспризорность и преступность в 1920-е годы (По материалам губерний Верхнего Поволжья). Ярославль, 1999; Сиротство и беспризорность в России: история и современность. СПб., 2008; Славко А. А. История беспризорного и безнадзорного детства в России: конец 20-х — начало 1950-х годов. Чебоксары, 2012; Хмельницкая А. П. Спасенное детство (О создании детских домов в первые годы Советской власти). М., 1987.

[5-115]

Trasher F. The gang. Chicago. 1927.

[5-116]

Cooley Ch. Social Organization. New York. 1909.

[5-202]

Куфаев В. И. Юные правонарушители. М., 1929. С. 7.

[5-117]

Там же.

[5-118]

Белецкая Н. П. Беспризорные // Коллективы беспризорных и их вожаки. Харьков. 1926. С. 64.

[5-119]

Куфаев В. И. Юные правонарушители. С. 7.

[5-120]

Велецкая Н. П. Указ. соч. С. 68.

[5-121]

Whyte W. F. Street comer society Chicago, 1943.

[5-122]

Anzieu L., Martin J. -Y. La dynamique des groups restraints. Paris, 2012. C. 68.

[5-123]

Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Уроки социальной психологии. М., 2000.

[5-124]

Аркин Е. А. Об изучении детского коллектива. М., 1927. С. 3.

[5-125]

Там же.

[5-126]

Аркин Е. А. Об изучении детского коллектива. С. 14.

[5-127]

Аркин Е. А. Задачи и методы изучения детского коллектива // Деринг. Психология школьного класса. Вводная статья. М., Л., 1929. С. 8.

[5-128]

Аркин Е. А. Задачи и методы изучения детского коллектива // Деринг. Психология школьного класса. Вводная статья. М., Л., 1929. С. 19.

[5-129]

Мид М. Культура и мир детства. М., 1988.

[5-130]

Куфаев В. И. А. Я. Герд и его опыт воспитания детей-право-нарушителей // Советская педагогика. 1945. № 8.

[5-131]

Отчет Комитета Санкт-Петербургского общества земледельческих колоний и ремесленных приютов за 1875 г. СПб., 1876. С. 67. Цит. по: Куфаев В. И. А. Я. Герд и его опыт. С. 36.

[5-132]

Залкинд А. Б. Очерки культуры революционного времени. С. 41.

[5-133]

Там же. С. 64.

[5-134]

Шацкие В. Н. и С. Т. Бодрая жизнь. Из опыта детской трудовой колонии. М., 1915. С. 180—182.

[5-135]

Шацкий С. Т. Бодрая жизнь. М., 1922. С. 3.

[5-136]

Там же. С. 6.

[5-137]

Там же.

[5-138]

См.: Ферстер Ф. В. Школа и характер. Морально-педагогические проблемы школьной жизни. СПб., 1915.

[5-139]

Шацкий С. Т. Бодрая жизнь. М., 1922. С. 61.

[5-140]

Там же. С. 6.

[5-141]

Лозинский С. О. Борьба групп в детском доме // Опыт и проблемы социального воспитания. Выпуск 3. Одесса, 1923.

[5-199]

Маро (Левитина М. И.). Работа с беспризорными. Практика новой работы в СССР. Харьков, 1924. С. 12.

[5-142]

Крупская Н. К. Воспитание молодежи в ленинском духе. С. 261.

[5-143]

Там же. С. 252.

[5-144]

Луначарский А. В. Воспитание нового человека. С. 34.

[5-145]

Маро (Левитина М. И.). Беспризорные. С. 228.

[5-146]

Там же. С. 234.

[5-147]

Там же. С. 39.

[5-148]

Там же. С. 79.

[5-149]

Маро (Левитина М. И.). Беспризорные. С. 79—80.

[5-150]

Там же. С. 311.

[5-151]

Там же. С. 313.

[5-152]

Там же.

[5-153]

Макаренко А. С. О моем опыте // Соч. Т. 5. М., 1951. С. 252.

[5-154]

Там же. С. 250.

[5-155]

Макаренко А. С. Мои педагогические воззрения // Соч. Т. 5. М., 1951. С. 273.

[5-156]

Макаренко А. С. Мои педагогические воззрения // Соч. Т. 5. М., 1951. С. 287.

[5-157]

Илалтдинова Е. Ю. Отечественная историография педагогического наследия А. С. Макаренко (1939—2013 гг.). Автореф. дисс. доктора педагог, наук. Калининград, 2015. С. 4.

[5-158]

Илалтдинова Е. Ю. Официальная педагогика и общественно-педагогическая инициатива в истории освоения и разработки наследия А. С. Макаренко: 1939 — середина 1970-х гг. Н.-Новгород, 2010; Илалтдинова Е. Ю. Отечественная история освоения и разработки наследия А. С. Макаренко: 1975—2013 гг. Н. -Новгород, 2014.

[5-159]

См.: Гриценко Л. И. Тенденции макаренковедения на Западе. Волгоград, 1991; Гриценко Л. И. Личностно-социальная концепция А. С. Макаренко в современной педагогике. Волгоград, 1997; Патаки Ф., Хиллинг Г. Самоутверждение или конформизм? К вопросу об идейно-политическом становлении А. С. Макаренко. Марбург, 1987; Фролов А. А. А. С. Макаренко в СССР, России, мире: историография освоения и разработки его наследия (1939—2005 гг., критический анализ). Н. -Новгород, 2006.

[5-160]

Макаренко А. С. Цель воспитания // Соч., т. 5. С. 334.

[5-161]

Там же. С. 335.

[5-162]

Макаренко А. С. Цель воспитания // Соч., т. 5. С. 335.

[5-163]

Там же.

[5-164]

Соколов Р. В., Соколова Н. В. А. С. Макаренко: православные корни. М., 2009.

[5-165]

Макаренко А. С. Опыт методики работы детской трудовой колонии // Соч., Т. 5. С. 449.

[5-166]

Макаренко А. С. Проблема школьного советского воспитания // Соч., Т. 5. С. 189.

[5-167]

Макаренко А. С. О коммунистической этике // Соч., Т. 5. С. 408.

[5-168]

Макаренко А. С. Методика организации воспитательного процесса // Соч., Т. 5. С. 77.

[5-169]

Макаренко А. С. Цель воспитания. С. 334.

[5-170]

Макаренко А. С. Проблема школьного советского воспитания. С. 213.

[5-171]

Макаренко А. С. Методика организации воспитательного процесса. С. 85.

[5-172]

Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология // Соч., Т. 3. С. 75.

[5-173]

А. С. Макаренко. Львов, 1978. С. 130.

[5-174]

Макаренко А. С. Коммунистическое воспитание и поведение. С. 413.

[5-175]

Макаренко А. С. Проблема школьного советского воспитания. С. 110.

[5-176]

Там же.

[5-177]

Макаренко А. С. Коммунистическое воспитание и поведение.

С. 433.

[5-178]

Макаренко А. С. Опыт методики работы детской трудовой колонии. С. 449.

[5-179]

Макаренко А. С. Проблема школьного советского воспитания. С. 166.

[5-180]

Макаренко А. С. Методика организации воспитательного процесса. С. 82.

[5-181]

Макаренко А. С. Опыт методики работы детской колонии. С. 449.

[5-182]

Макаренко А. С. Некоторые выводы из моего педагогического опыта. С. 225.

[5-183]

Макаренко А. С. Опыт методики работы детской колонии. С. 447.

[5-184]

Там же.

[5-185]

Там же. С. 448.

[5-186]

Макаренко А. С. Из опыта работы... // Соч., Т. 5. М., 1951. С. 308.

[5-187]

Макаренко А. С. К вопросу об организации кабинета научной педагогики //А. С. Макаренко. Книга 7. Львов, 1969. С. 149—150.

[5-188]

Макаренко А. С. К вопросу об организации кабинета научной педагогики //А. С. Макаренко. Книга 7. Львов, 1969. С. 152.

[5-189]

Сорокин П. А. Система социологии. Т. 1. М., 1993.

[5-190]

Афанасьев Ю. Н. Какую Россию мы потеряли // Новая газета. № 86. 12 ноября, 2007 г.

[5-191]

Там же.

[5-192]

Под редакцией и с участием Ю. Н. Афанасьева опубликованы: Судьбы российского крестьянства. М., 1996; Советская историография. М., 1996; Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. От вооруженного восстания в Петрограде до второй сверхдержавы мира. М., 1997; Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. Апогей и крах сталинизма. М., 1997.

[5-201]

Сорокин П.А. Система социологии. Т. 2. С. 333.

[5-193]

Альтюссер Л. Идеология и идеологические аппараты государства // Неприкосновенный запас. 2011. № 3.

[5-194]

Сорокин П. А. Система социологии. Т. 1. С. 131.

[5-195]

Сорокин П. А. Долгий путь: Автобиографический роман. Сыктывкар, 1991. С. 166—167.

[5-200]

Сорокин П.А. Система социологии. Т. 1. С. 375.

[5-196]

См., напр.: Кабанес О., Hacc Л. Революционный невроз. СПб., 1906.

[5-197]

Залкинд А. Б. Очерки культуры революционного времени. М., 1924. С. 64.

[5-203]

Булдаков В. П. Красная смута. С. 685.

[5-198]

Маслоу А. Дальние пределы человеческой психики. СПб., 2017. С. 145.

[6-1]

Ядринцев Н. М. Русская община в тюрьме и ссылке. Исследования и наблюдения над жизнью тюремных, ссыльных и бродяжнических общин. СПб., 1872. С. Ill—IV.

[6-2]

Там же. С. 185.

[6-3]

Зиммель Г. Социальная дифференциация. Социологические и психологические исследования // Избранное. В 2-х т. Т. 2. М., 1996. С. 398.

[6-4]

Зиммель Г. Социальная дифференциация. Социологические и психологические исследования // Избранное. В 2-х т. Т. 2. М., 1996. С. 335.

[6-5]

Сорокин П. А. Система социологии. Т. 1. С. 393.

[6-6]

Там же. С. 395.

[6-7]

Макаренко А. С. Опыт методики работы детской колонии. С. 448.

[6-8]

Зиммель Г. Указ. соч. С. 319.

[6-9]

Там же. С. 317.

[6-10]

Сорокин П. А. Система социологии. Т. 1. С. 312.

[6-11]

Там же. С. 102.

[6-12]

Там же. С. 301.

[6-13]

Там же.

[6-14]

Там же.

[6-15]

Култыгин В. П. Теннис // Социологическая энциклопедия. В 2-х т. Т. 2. М., 2003. С. 626.

[6-16]

Теннис Ф. Общность и общество. Основные понятия чистой социологии. СПб., 2002. С. 302—303.

[6-17]

Там же. С. 373.

[6-18]

Там же. С. 16.

[6-19]

Там же. С. 26.

[6-20]

Там же.

[6-21]

Там же. С. 39.

[6-22]

Теннис Ф. Общность и общество. Основные понятия чистой социологии. СПб., 2002. С. 299.

[6-23]

Там же. С. 29.

[6-24]

Там же. С. 32.

[6-25]

Там же. С. 34.

[6-26]

Там же. С. 63.

[6-27]

Там же. С. 64.

[6-28]

Теннис Ф. Общность и общество. Основные понятия чистой социологии. СПб., 2002. С. 377.

[6-29]

Зиммель Г. Социальная дифференциация. С. 391—392.

Content

Родословная советского коллектива

Предисловие: как возникла и о чем книга

1. Статус: ячейка общества, пространство жизни

2. Предки: община, приход, артель

3. Родители: власть, идеология

4. Место и время рождения: город, завод, первая пятилетка

5. Кормилица: социальная педагогика

Заключение: коллектив умер. Да здравствует коллективизм!

Примечания