Виталий Викторович Пенской

«Полоцкий» цикл

«Взятье полоцкое литовские земли…»: пролог драмы

18 февраля 1563 года царь и великий князь Иван Васильевич, окруженный блестящей свитой, посетил торжественное богослужение в Софийском соборе в Полоцке, которое провел коломенский епископ Варлаам. Отстояв божественную литургию, Иван Грозный вернулся на бывший воеводский двор в полоцком замке, спешно переоборудованный под царскую резиденцию. Здесь он устроил «почестен пир» для своего двоюродного брата старицкого князя Владимира Андреевича, казанского «царя» Симеона Касаевича, «бояр и воевод многих», полоцкого архиепископа Арсения, полоцкого теперь уже бывшего воеводы Станислава Довойны, его помощника Яна Глебовича и многих «королевых дворян». Так завершилась полоцкая экспедиция — пожалуй, крупнейшее военное предприятие эпохи первого венчанного русского царя, главное событие Полоцкой войны 1561–1570 годов, составной части 200-летней русско-литовско-польской войны и войны за Ливонское наследство. А завязался клубок противоречий гораздо раньше — еще в 80-х годах предыдущего столетия.

Полоцкая драма

Поход на Полоцк, предпринятый на пике могущества Русского государства в XVI веке, имел колоссальные последствия. Иван и его воеводы продемонстрировали изумленным литвинам, полякам, да что там говорить — всей Европе (даже до далекой Англии докатились отзвуки полоцкого «взятья»), что такое настоящее градоимство! Взятие города в кратчайшие сроки до основания потрясло здание литовской государственности. Никогда прежде правящие круги Великого княжества Литовского не были поставлены со всей наглядностью перед фактом своего бессилия против мощи и величия Москвы. Осознание своей слабости ускорило процесс поглощения Литвы Польшей и утраты Великим княжеством Литовским своей международной субъектности.

Полоцк и его окрестности. Фрагмент карты Великого княжества Литовского, 1613 год.

Взятие Смоленска пятьюдесятью годами раньше потребовало от Василия III, отца Ивана, организации трех масштабных походов. Стародубская война, предпринятая Великим княжеством Литовском в малолетство Ивана, закончилась почитай что вничью. Трижды Иван осаждал Казань, прежде чем город пал. И тут такой, безо всякого преувеличения, молниеносный успех.

По большому счету, на все про все Ивану и его воеводам потребовалось всего лишь полторы недели: Полоцк открыл свои ворота перед царем и великим князем, и тот смог торжественно въехать в свою «отчину». Русская военная машина, изрядно натренировавшись на казанцах и ливонцах, сработала в ходе полоцкой экспедиции как хорошо смазанный и отлаженный механизм. Противостоять ему на равных Сигизмунд II Август оказался просто не в состоянии.

Конечно, после падения Полоцка война продолжалась еще не один год и шла с переменным успехом. Польская пропаганда постаралась раздуть до небес отдельные тактические успехи польско-литовских войск. Однако эти победы, неизменно перекрывавшиеся победами русских войск, могли лишь скрасить горечь унижения, испытанного литвинами зимой-весной 1563 года. Утрата Полоцка, равно как и потеря Смоленска, была чрезвычайно болезненно воспринята и в Литве, и в Польше. И это сказалось спустя полтора десятка лет, когда новый король Речи Посполитой Стефан Баторий решал, какой город выбрать целью своего первого удара в войне, которую он собрался развязать против московского государя.

Завязка конфликта

Отсчет начала полоцкой истории можно вести, пожалуй, с 80-х годов XV века. Иван III, убедившись в пассивности великого князя литовского Казимира, прибрал к рукам сперва свою старинную «отчину» Новгород, а затем и Тверь. После этого он решил, что настал черед земель, лежавших по ту сторону русско-литовского пограничья. При великих князях Ольгерде и Витовте, когда Великое княжество Литовское находилось на подъеме, оно изрядно расширилось за счет подчинения власти Гедиминовичей западных и юго-западных русских земель. Москва тогда была слишком слаба, чтобы на равных противостоять Литве: о том, чтобы постучать своим копьем о ворота цитадели литовской столицы, как это сделал, согласно преданию, Ольгерд во время одного из своих походов против Дмитрия Ивановича, в Москве не могли даже и мечтать. И когда смоленский князь, ища защиты от Витовта, обратился за помощью к Василию I, тот мог только развести руками и утешить князя сочувственными словами.

Литовский гонец передаёт Ивану Грозному грамоту Сигизмунда II с требованием прекратить воевать ливонцев. Миниатюра из Лицевого свода

Теперь же все переменилось. Москва, почувствовав свою силу и слабость противника, решила взять реванш за десятилетия унижения. После побед над Литвой в войнах 1486–1494 и 1500–1503 годов в русской столице решили, что взятая добыча — это только начало. В ходе переговоров о заключении мира в 1517 году московские бояре заявили литовским послам, что «которые городы государя нашего отчина от прародителей его, Киев, Полтеск (вот она, пожалуй, первая официально заявленная претензия со стороны Москвы на Полоцк — ранее речь шла о Киеве, Смоленске и иных городах), Витебск и иные городы государя нашего отчину Жигимонт король держит за собою неправдою», а потому «он бы тех городов государю нашему поступился…».

Вслед за этим Василий III предпринял и попытку овладеть Полоцком. Посланная им новгородско-псковская рать под водительством боярина князя В.В. Шуйского Немого и его брата И.В. Шуйского вместе с «силой московской» под началом князя М.В. Горбатого Кислого осадила город весной 1518 года, но, увы, не слишком преуспела. Случилось «чудо на Двине»: польская рать одолела русские полки, вынудив их отступить от Полоцка.

Неудача братьев Шуйских не охладила решимости Москвы не мытьем так катаньем завладеть Полоцком и его округой. Русские отряды на завершающем этапе Первой Смоленской войны 1512–1522 годов регулярно совершали набеги на Полочанщину. Да и после заключения перемирия взаимные набеги и наезды друг на друга не прекратились. Наместники и волостели с обеих сторон не клали охулки на руку, «вступались в городы и в волости», учиняя «разбои», «татьбы» и «грабежи великие», «кривды и зацепки многие», «злодейства великие» и «шкоды».

Эти «зацепки» и «кривды» создавали в русско-литовских отношениях ту самую критическую массу, кучу хвороста, к которой нужно было только поднести головню — и все непременно занялось бы ярким пламенем. Чтобы этого не произошло, нужна была кропотливая работа по разграничению спорных земель и угодий, размежеванию и четкой фиксации государственной принадлежности тех или иных территорий. Но как это сделать, если ни одна из сторон не испытывала особого желания заниматься этой деятельностью — не иначе как рассчитывали на то, что в ходе очередной войны неопределенность на границе разрешится сама собой в пользу победителя. Ну а пока войны не было, предприимчивые люди по обе стороны границы, устав ждать милостей от Бога и имея саблю, лихого коня да верных людей, брали решение спорных вопросов на русско-литовском «фронтире» в свои руки: «били, грабили и секли» мужиков в пограничных селениях.

Литовский гонец вручает Ивану Грозному «обидный список» о порубежных «шкодах». Миниатюра из Лицевого свода

Пограничные беспорядки шли своим чередом. Обитатели «фронтира» более или менее обвыклись с ними и воспринимали наезды как будничную реальность и если и жаловались властям, то больше по привычке, чем рассчитывая на реальное возмещение ущерба и обид. Жалобы эти столичные писцы аккуратно подшивали к «обидным спискам», которые выкатывались на очередных переговорах о продлении перемирия между Москвой и Вильно — как это было, к примеру, осенью 1543 года, когда королевский гонец Томас Моисеев доставил в Москву королевскую грамоту. Помимо всего прочего, в грамоте была жалоба на то, что себежский наместник Ф. Сабуров отправил своих людей пограбить полоцкие волости Нещерду, Непоротовичи, Обелцо, Луково и ряд других, «людей побили и помучили, а ины до смерти позабивали и шкоды великие там им поделали». В ответной грамоте, которую Томас повез своему господину, из Москвы отписывали, что там готовы разрешить спорную ситуацию, но на пограничный съезд представители литовской стороны не явились — и как быть? А что же до нападений, так кто бы жаловался: «к нам писали наши намесники с Себежа и из Заволочья, из Стародуба, из Чернигова из Почапа, из Рославля, что твои (королевские) люди приходя, вступаютца в наши во многие земли воды и людем нашим многие обиды чинят, бои и грабежи, и многих наших людей до смерти побили…».

Как это выглядело на практике, можно узнать, к примеру, из царской «памяти» боярину В.М. Юрьеву, который отправился в начале 1554 года к Сигизмунду II править посольские дела. В «памяти» говорилось, что ржевич Васька Воротников со товарищи отправился было — перемирие ж на дворе, не война! — ловить рыбу на Пуповские озера, что неподалеку от Заволочья, и заночевали в деревне Рыболово. Да на беду Васьки и его артельщиков «пришли на них в полночь литовские люди, конные и пешие, да их били и грабили и секли, и деревню выграбили, и животину выгнали, а у иных людей носы резали, а у иных людей ноги ломали, а иных многих рыболовей без вести нет…».

Другая рыбацкая артель, сорок человек, во главе с мужиками Дубенского стану Терешкой и Манулкой, была побита и ограблена полоцкими людьми, которые взяли у рыбаков «пять неводов (9–10 алтын за штуку, а в алтыне 3 копейки), да десять лошедей с санми и с хомуты («комплект» стоил примерно полтора рубля минимум), да пять возов рыбы (телега стоила примерно 25–30 алтын, а то и рубль), а с них сняли сорок сермяг, да сорок шуб, да сорок колпаков, да сорок шапок (хоть исподнее оставили, и то слава Богу. Кстати, сермяга стоила примерно 10 алтын, так себе «шубейко» порядка 15 алтын, «шапченко» 5 алтын, колпак — 1–3 алтына), да дватцать топоров (по 2 алтына за штуку), да десять пешень (за пешню минимум 2 алтына), да со всех сорока человек сняли по рукавицам (пара — примерно 2 алтына)…». Другие же полоцкие люди, воеводские, посадские да наемные жолнеры гарнизонные, на Нещерде да в Озерявках «хлебы снопом посвохили, и сена посвозили за реку за Нещерду, а иные многие сена пожгли в Озерявках до Белово озера».

Сигизмунд II Август. Портрет кисти Лукаса Кранаха Младшего

Неудавшийся поиск компромисса

Перечень взаимных обид можно продолжать до бесконечности. Любая из них могла послужить той искрой, которая зажгла бы костер большой войны — противоречия между Москвой и Вильной, копившиеся чуть ли не со времен Ольгерда и Дмитрия Ивановича, не только не разрешались, но продолжали исправно накапливаться. И как тут не вспомнить, что масла в огонь взаимной неприязни подлило и требование Москвы именовать в грамотах, обращенных к Ивану, русского государя царским титулом, на что категорически не был согласен Сигизмунд. Решение же проблемы, тем более радикальное, с возвратом полоцкой «отчины», откладывалось на неопределенное время.

Причина этой отсрочки была вполне очевидна. Обсуждая зимой 1549 года вопрос: продлить ли с Литвой перемирие или же заключить с нею вечный мир, — Иван вопрошал своих бояр: как быть, если «вотчина наша извечная Киев и Волынская земля, и Полтеск, и Витебск, и иные городы русские многие за королем»? Пригоже ли в таком случае «с королем ныне мир вечный делати», ежели «вперед уже через крестное целование своих отчин искати нелзе», потому как «крестного целования никак нигде порушить» невозможно? И бояре решили, что «вечного мира с королем не делати для доставанья своих старинных вотчин, а взять с королем перемирье на время». Перемирие же это заключить на возможно больший срок с тем, чтобы «дать людям опочинути и с иными недруги в то время управитися». В общем, было решено: «учнет Бог жаловати, вперед с крымским дело поделаетца, а с Казанью государь переведаетца ж», а до того «с королем за то крепко стояти и дела с ним никакова не делати».

И в самом деле, как можно начинать войну с Литвой, если Казань по-прежнему отказывается признать себя московским вассалом, а отношения с Крымом находятся на точке замерзания — и слава Богу, что война эта, пока только «холодная», не перешла в стадию «горячей», как в холодное лето 1541 года.

Литовские воины. Рисунок Юлиуша Корсака

Но вот Казань пала, затем настал черед Астрахани. После этого ивановы воеводы стали проведывать путь в Крым и, найдя его, начали обкладывать крымский юрт и со стороны низовьев Днепра, и донского устья, и таврических степей. Ради свершения крымского «проекта», посажения на крымский стол «своего» «царевича», в русской столице были готовы пойти на серьезные уступки Литве. Без ее участия, или, на худой конец, благожелательного нейтралитета развивать наступление на Крым было крайне сложно, если вообще возможно: использование днепровского пути в таком случае ставилось под вопрос. Да и наступать на Крым, имея на правом фланге недружелюбно настроенного «брата», Ивану Грозному было несподручно. Тем же «черкасам», каневским и иным по большому счету было все равно кого грабить и чьи стада отгонять — татарские или русские.

Кстати, в 1559 году, в то самое время, когда государевы ратные люди бились с татарами в низовьях Днепра, «королевы казаки у государя нашего людей безпрестани крадут лошадей». Отсюда и вопрос, который задавали в Москве литовским дипломатам: коли «в тех делех толко не учинит король управы, ино вперед как добру быть?» На переговорах в марте 1559 года литовские послы неожиданно услышали от русских переговорщиков предложение, радикально расходившееся со звучавшими прежде. От имени Ивана Грозного Алексей Адашев заявил, что ежели Сигизмунд II действительно хочет прислать «великих послов» с тем, чтобы заключить настоящий мир и прекратить кровопролитие между христианскими народами на радость бусурманам, то он, Иван, «прародителевых своих отчин, города Киева и иных городов русских, для доброго согласья, не учнем изыскивати». Король же, по мнению царя, со своей стороны «прежние зашлые дела отставил», потому как «толко те дела воспоминати, ино доброе дело на избаву христьяном не зделати».

Увы, щедрое предложение московского государя не было принято. В ответ русские переговорщики услышали притчу Иоанна Златоуста: мол, была у некоего человека на дворе змея, да и съела она у него детей да жену, а потом еще захотела с тем человеком вместе жить — «и тот нынешний мир тому ж подобен: съедчи жену и дети, съесть ему и самого». И ежели Иван действительно хочет мира — настоящего мира, вечного, — то «Смоленеск бы и Северу, Стародуб и Новой Городок, и Путивль, и Почап, и Брянеск, и Рылеск, и Чернигов, и Вязму, и Дорогобуж, и Рославль, и Мглин, и Дроков, и Попову гору и иные городы и волости многие, которые побраны, те б все отдал брату своему». И вообще, о какой вере московскому можно вести речь и как с ним можно договариваться, коли его «и отец (Василий III) израдил, и дед (Иван III) израдил; и толко крымского избыв, и вам не на ком пасти, пасти вам на нас (то есть следующей целью московской экспансии после победы над Крымом неизбежно станет Литва)».

Приём литовских послов Иваном IV. Миниатюра из Лицевого свода

Ответная реакция Ивана Грозного была вполне предсказуема. До этого момента он еще надеялся на то, что «русская партия» при виленском дворе достаточно сильна и сможет склонить Сигизмунда к заключению «вечного мира» и союза, острием своим направленного против татар. Увы, эти расчеты оказались ошибочными. И литовские послы услышали царский ответ: если «брат наш о христьянстве не радит, и нам тех своих вотчин старинных брату своему поступитися непригоже», почему «перемирия нам прибавливати ныне непригоже, додержим перемирье до сроку по перемирным грамотам; а вперед меж нас Бог разсудит правду и неправду, чьим хотеньем кровь христьянская учнет проливатися…», тем более что Сигизмунд не только не готов отказаться от своих претензий на то, что ему не принадлежит, но еще и «на всякой год (…) в Крым посылает дань и дары великие, накупая его на православие».

Эти слова, произнесенные 8 марта 1559 года Алексеем Адашевым от имени царя, можно считать фактическим объявлением очередной, шестой по счету русско-литовской войны — войны, в которой главной целью с русской стороны станет Полоцк, точно так же, как прежде был Смоленск.

Кстати, стоит отметить, что под занавес переговоров всплыл и ливонский вопрос. От имени своего господина литовский посол, воевода подляшский и староста минский Василий Тышкевич, напомнил 11 марта Ивану Грозному, что рижский архиепископ Вильгельм Гогенцоллерн приходится родственником Сигизмунду. Ивану стоило бы остановить кровопролитие христианское и прекратить воевать владения рижского архиепископа, королевского родственника.

Литература и источники

Анхимюк, Ю. В. Разрядная повесть о Полоцком походе / Ю. В. Анхимюк // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Баранов, К. В. Записная книга Полоцкого похода 1562/1563 года / К. В. Баранов // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Буганов, В. И. «Взятье полоцкое Литовские земли»: описание похода 1563 г. в разрядной книге Музейного собрания / В. И. Буганов // Записки отдела рукописей. — Вып 31. — М., 1969.

Воробьёв, В. М. Предыстория Полоцкого похода / В. М. Воробьёв // От древней Руси до современной России. — СПб., 2006.

Курбский, А. История о делах великого князя московского / А. Курбский. — М., 2015.

Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича. Александро-Невская летопись. Лебедевская летопись // Полное собрание русских летописей. — Т. XXIX. — М., 2009.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // Полное собрание русских летописей. — Т. XIII. — М., 2000.

Милюков, П. Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.) / П. Н. Милюков. — М., 1901.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. II (1533–1560) // СбРИО. — Вып. 59. — СПб., 1887.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III (1560–1571) // СбРИО. — Вып. 71. — СПб., 1892.

Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. — Т. II. «Выписка из посольских книг» о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. — М.-Варшава, 1997.

Разрядная книга 1475–1598 гг. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605 гг. — Т. II. Часть I. — М., 1981.

Русская армия в эпоху Ивана Грозного. Материалы научной дискуссии к 455-летию начала Ливонской войны. — СПб., 2015.

Скрынников, Р. Г. Царство террора / Р. Г. Скрынников. — СПб., 1992.

Филюшкин, А. И. Когда Полоцк был российским. Полоцкая кампания Ивана Грозного 1563–1579 гг. / А. И. Филюшкин, А. В. Кузьмин. — М., 2017.

Флоря, Б. Н. Иван Грозный / Б. Н. Флоря. — М., 2003.

Хорошкевич, А. Л. Россия в системе международных отношений середины XVI в. / А. Л. Хорошкевич. — М., 2003.

Янушкевич, А. Н. Ливонская война. Вильно против Москвы 1558–1570 / А. Н. Янушкевич. — М., 2013.

Тарасаў, С. В. Полацк IX–XVII стст. Гiсторыя i тапаграфiя / С. В. Тарасаў. — Менск, 2001.

Lietuvos Metrika — Kn. 564 (1553–1567). — Vilnius, 1996.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze, 2012.

Stryjkowski, M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi / М. Stryjkowski. — T. II. — Warszawa, 1846.

«Взятье полоцкое литовские земли…»: перед большой грозой

Срок заключенного в феврале 1556 года перемирия между Москвой и Вильно истекал 25 марта 1562 года, на Благовещенье. Фактически же боевые действия между войсками Русского государства и Великого княжества Литовского начались годом ранее, летом 1561 года. Этому предшествовали неудачная попытка достичь компромисса на переговорах в 1559 году, стычка между русским и литовским отрядами в Ливонии в 1560 году и очередные безрезультатные переговоры в Москве в начале 1561 года.

Первая кровь

Еще в августе 1559 года Сигизмунд II подписал с магистром Ливонского ордена Готхардом Кеттлером соглашение, согласно которому орденские земли переходили под королевский протекторат. В обмен на ввод «ограниченного контингента литовско-польских войск» в юго-восточную часть Ливонии и занятие ими пяти замков Сигизмунд обязывался защищать территорию Ордена от нападений русских войск и отбить у московитов северо-восточные его волости. Спустя пару недель к этому договору присоединился и Вильгельм, рижский архиепископ, также передавший королю пару замков. Годом позже список замков, отданных на время Сигизмунду, был расширен до тринадцати, а количество войск, расквартированных в них, к началу 1561 года выросло до 11 конных и 18 пеших рот списочным составом более 3 тысяч человек, «копий» и «гаковниц».

Правда, в королевской казне, как всегда, царила торричеллиева пустота. Не получавшие обещанного жалования наемники постоянно находились на грани бунта и дезертирства, так что удержать их на месте стоило немалых нервов и королю, и ротмистрам. Тем не менее Сигизмунд сделал свой шаг в разделе ливонского наследства.

Ротмистры-поляки. Гравюра А. де Брюина

Действия короля в Ливонии не вызвали на первых порах недовольства в Москве, по крайней мере, видимого. Надо полагать, что Иван и его советники, прибрав к рукам юрьевскую «отчину» и Нарву-Ругодив, решили этим удовольствоваться, не претендуя на большее. На продолжавшихся в преддверии завершения перемирия встречах дипломатов поднимались вопросы «порубежных» «обид» и «зацепок». Однако вскоре ситуация изменилась. Растущая активность литовцев и поляков в Ливонии стала вызывать в Москве обеспокоенность: при поддержке поляков Сигизмунд претендовал на всю Ливонию и постепенно, «искрадом» (а в Москве это полагали нечестным и незаконным — то ли дело, если город и землю взять мечом, сразу видно, на чьей стороне Бог и правда!) расширял свою сферу влияния в этом регионе.

Рано или поздно, но эта «ползучая» «инкорпорация» должна была привести к столкновениям с русскими войсками. Это случилось в августе 1560 года. Пока главные силы русского войска осаждали Феллин, под Венденом (или Мариенбургом?) ротмистр князь А. Полубенский неожиданно, «изгоном», атаковал со своими людьми русский отряд и разбил его, взяв в плен командира отряда князя Ивана Мещерского. Ответный удар не замедлил себя ждать. Полубенский потерял в схватке с русской «лехкой» ратью под предводительством воеводы князя А. Курбского нескольких человек убитыми, ранеными и пленными, которых доставили в Москву. После этого ротмистр поспешил откатиться за Двину. Первые выстрелы будущей войны прозвучали. Пролилась первая кровь. Впрочем, первая ли? На русско-литовском «фронтире», как уже было отмечено выше, «малая» война не прекращалась ни на день. Было бы желание начать большую войну, а повод для нее найти можно было всегда.

Крушение надежд

В 1561 году эскалация конфликта продолжилась. В начале года в Москву прибыло очередное литовское посольство, доставившее Ивану послание от его литовского «брата». В том послании Сигизмунд выговаривал своему московскому «брату», что несмотря на неоднократные предупреждения, «в Ифлянтской земле казнити и пустошити войска твои (то есть Ивана) не престали». Между тем, напоминал Сигизмунд московскому государю, эта «Ифлянтская земля» «панованью и обороне» «нашим поддана» и, воюя ее, Иван тем самым учиняет «морд и кровопролитье над подданными нашими», что неправильно и вообще недостойно христианского государя. Одним словом, если Иван действительно желает мира и прекращения пролития христианской крови, то устроил бы он съезд комиссаров на границе с тем, чтобы разрешить пограничные споры и кривды и, само собой, оставил бы в покое «землю Ифлянтскую».

Знатный московский всадник. Гравюра А. де Брюина

Ответ Москвы был вполне предсказуем. Бояре заявили послам: «О Вифлянской земле что записывати?» Ведь наш «государь наш взял свое, а не чужое; от начала та земля данная государей наших (кстати говоря, Юрьев-Дерпт и в самом деле был заложен в далеком 1024 году князем Ярославом Мудрым, пращуром Ивана Грозного. В то время ни о каких Ягеллонах или Гедиминовичах никто и слыхом не слыхивал, паче того не видел)». А раз так, то о чем вообще можно вести разговор? «Нечто похотят перемирья прибавити без Ливонские земли, — продолжали бояре, — ино с ним (с Сигизмундом) о перемирье делати; а учнут в перемирье делати и о Ливонской земле, ино с ним перемирья не делати, а отпустити их (литовских послов) без перемирья» по той причине, что если «Ливонская земля ныне написати в перемирье, ино и вперед Ливонская земля с королем будет в споре». А раз король и его посланцы стояли на своем, то и московская сторона прямо и откровенно заявила: наш государь готов «промышляти бы ныне безпрестанно над теми ливонскими городы, в которых городах литовские люди…». Одним словом, если Сигизмунд «похочет за Ливонскую землю стояти», тогда и Иван, в свою очередь, «за нее стоит, как хочет».

Так ливонский вопрос стал той последней соломинкой, переломившей хребет верблюду и сделавшей новую войну между Москвой и Вильно неизбежной. По мнению белорусского исследователя А.Н. Янушкевича, небольшой шанс избежать полномасштабного конфликта был, если бы русской и литовской стороне удалось договориться о разделе Ливонии на сферы влияния. Весьма вероятно, что так бы и случилось: ведь Иван долгое время не претендовал в Ливонии на большее, чем Дерпт с округой да Нарва. Но, похоже, здесь свою негативную роль сыграла позиция польской магнатерии, не желавшей и слышать о какой-либо мирной развязке конфликта. Литовский посол Остафий Волович так прямо и заявил на переговорах с глазу на глаз с Алексеем Адашевым и Иваном Висковатым: «ляхи всею землею хотя войны з государем (Иваном Грозным) за Ливонскую землю». Ежели король этого не сделает, то «ему у них (поляков) за государя не быть…». Позиции же «русской партии» при литовском дворе оказались слишком слабы, чтобы переломить личную неприязнь Сигизмунда к Ивану.

Русское осадное орудие XVI века. Рисунок Р. Штейна

Дальнейший ход событий предугадать было несложно. Слово и дело у Ивана не расходились. Заявив, что он намерен «постоять» за «Ифлянтскую землю» «как хочет», в апреле 1561 года царь распорядился отправить в Псков своих воевод и снарядить рать под началом князя П.А. Булгакова. Перед ним и его товарищами была поставлена задача «воевати ливонские земли для того, что король вступаетца за ливонские земли и людей своих в ыные городки ливонские прислал». Имея под своим началом не больше 4–5 тысяч «сабель» и «пищалей», Булгаков со товарищи отправился в поход из Пскова «о рожестве Ивана Предтечи», то есть 24 июня 1561 года. Дальше, если верить псковскому летописцу, его ратники «воевали Немецкие земли начен от Ровного (замок Роннебург) до моря срединою, а сами здоровы вышли…». Из этого описания следует, что полки Булгакова опустошили волости, прилегающие к занятым литовцами замкам Венден, Вольмар, Трикатен и Роннебург, затем повернули к побережью Рижского залива, поднялись оттуда к северу и затем со взятыми пленниками и трофеями двинулись к Феллину.

Тарвастский «casus belli»

Итак, посылкой рати Булгакова Иван Грозный продемонстрировал, что он и в самом деле намерен «постоять» за свою «ифлянтскую» «отчину». Но и Сигизмунд уже не мог дать задний ход и отказаться от своих претензий без потери лица. И без того «польская партия» в Ливонии во главе с Кеттлером и Вильгельмом ждала, когда же наконец король начнет выполнять свое слово. Дальнейшее промедление было чревато серьезными осложнениями: Ревель, видя подступающих московитов и нерешительность короля, перешел под покровительство шведов, отправив восвояси прибывших было в город польских ротмистров с их людьми.

Николай Радзивилл Рыжий. Портрет неизвестного художника, XVII век

Весной 1561 года Сигизмунд приказал разослать по поветам и волостям «листы» с объявлением мобилизации служилых татар, панских почтов и посполитого рушения. Увы, татары и шляхта не слишком торопились выступать в поход, «идучи не идяху» на войну. Литовскому великому гетману Миколаю Радзивиллу пришлось полагаться прежде всего на наемников и собственные дворовые хоругви, а также почты тех панов, которые выполнили королевский наказ. С этими силами он перешел Двину и двинулся на северо-восток, имея своей целью замок Тарваст в современной Эстонии, занятый русскими еще осенью 1560 года.

Князь Булгаков, видимо, выполняя приказ Ивана (который, как уже было сказано выше, был намерен «додержать» перемирие до срока), не стал ввязываться в прямое противостояние с войсками Радзивилла. Это позволило гетману 20 июля 1561 года подступить к Тарвасту и начать его осаду. Она продлилась пять или шесть (смотря какими летописями руководствоваться — псковскими или московскими) недель. Русский гарнизон успешно противостоял осадным работам и отбил штурм литовцев, предпринятый после того, как была взорвана подведенная под стены Тарваста мина. Но в конце концов воеводы, оборонявшие замок, поверили заверению гетмана, что тот отпустит их домой со всеми «животами».

Увы, Радзивилл свое слово не сдержал. Позднее, в 1563 году, на переговорах с литовцами московские дипломаты обвинили своих «партнеров» в том, что вопреки обещаниям люди Радзивилла «вели их (защитников Тарваста) с собою до Володимерца (Вольмара) за сторожи, как всяких полонеников, и двожды их в избы запирали и ограбив, нагих и босых и пеших к нам отпустили, а иных переимав, да нашим изменником вифлянским немцом подавали; ино тые у них в тюрмах сидячи померли, а иные и ныне у них сидят по тюрмам, мучатца всякими розными муками…».

Руины замка Тарваст (Эстония) в наши дни

Предательство не слишком помогло гетману. Взяв Тарваст, он столкнулся, во-первых, с необходимостью восстанавливать разрушенные в ходе осады укрепления. А где взять средства для этого и рабочие руки? Не благородные же шляхтичи будут таскать камни и рыть окопы. Во-вторых, войско Радзивилла страдало от вечной проблемы снабжения. Окрестности Тарваста были изрядно опустошены боевыми действиями, а в самом замке припасов было всего ничего. Сигизмунд настаивал на том, чтобы гетман дождался подхода польских наемников. Однако вскоре после взятия замка Радзивилл отдал приказ оставить Тарваст. Туда вернулись русские. Они походя успели перехватить литовский отряд, пытавшийся пройти в Пернов, разбили его и пленили оставшихся в живых, поквитавшись тем самым за тарвастских сидельцев. Сам же замок был русскими окончательно разорен.

Проба сил: весенне-летняя кампания 1562 года

Тарвастский «казус» и набег литовских войск на окрестности Юрьева-Дерпта, то есть в пределы государевой «отчины», наглядно показали: несмотря на все слова о готовности пойти на примирение, верить Сигизмунду нельзя. В Москве пришли к выводу, что он всего лишь тянет время, желая вступить в неизбежную после всего этого войну на более выгодных для себя позициях. Особенно очевидно это стало после того, как вслед за долгими переговорами в ноябре 1561 года Кеттлер подписал с королевскими дипломатами так называемые Pacta Subjectionis, предполагавшие переход Ливонии под протекторат Сигизмунда как польского короля и великого князя литовского. Рига сумела уклониться от перехода под протекторат, однако де-факто Сигизмунду удалось переиграть рижских бюргеров, установив свой контроль над выходом из Западной Двины и тем самым над рижской торговлей. Поставив свой гарнизон в Динамюнде, король держал Ригу за горло и был способен в любой момент закрыть вход и выход в устье Двины.

Казалось бы, Сигизмунд и Альбрехт Прусский могли торжествовать: вот она, победа — «инкорпорация» пусть и не полностью, но практически состоялась. Однако в этой большой бочке меда была и ложка дегтя, причем весьма и весьма немалая. Кеттлеру удалось выговорить себе ощутимые привилегии и существенную внутреннюю автономию. Сигизмунд же, формально став «господарем» над Ливонией, получил то, от чего Кеттлер хотел избавиться, — необходимость защищать свои новые владения от русских. Впрочем, еще раз подчеркнем, что Иван Грозный в это время вовсе не был намерен и дальше расширять свои владения в Ливонии силой оружия, удовольствовавшись Дерптом и Нарвой.

Гобелен с гербом Сигизмунда II Августа — великого князя литовского и короля польского. 1544 год

Теперь уже не приходилось рассчитывать на то, что получится избежать крупномасштабных боевых действий после истечения срока перемирия. Это в равной степени понимали и в Вильно, и в Москве. В начале 1562 года в Москву от Сигизмунда приехал посланец с королевской грамотой и «обидными списками». В грамоте сказано было, что в произошедшем кровопролитии виновен Иван и что если он хочет его прекратить, то пускай до истечения срока перемирия выведет свои войска из Ливонии. Также король предлагал московскому государю не торопиться с разрывом отношений и продлить перемирие до июля или даже августа 1562 года — пока не будет достигнута договоренность о встрече «великих послов». А после августа, глядишь, сентябрь, а за ним октябрь, а там распутица, холода — о какой войне вести речь?

Дьяк Иван Висковатый, который вел переговоры от царского имени, в ответ заявил, что ему, как человеку молодому, таких слов до государя и донести «не уметь». И вообще, «ныне меж государей учинилось дело великое», ибо «король вступился в государеву землю данную, в Ливонскую землю, да и иные многие неправды король перед государем показал». Кстати говоря, королевскому посланцу были продемонстрированы грамоты Сигизмунда крымскому хану Девлет-Гирею и ханские грамоты королю, перехваченные воеводой Д. Адашевым, в которых речь шла о совместных действиях крымских татар и литвинов против русских. В общем, по всему выходило, что время переговоров вышло — настало время политики иными средствами.

25 марта 1562 года грозовая туча, давно уже собиравшаяся на русско-литовском порубежье, наконец разразилась громом и молниями. Иван Грозный, «додержав перемирие по перемирным грамотам до Благовещевениева дня, и за королево неисправленье послал в Литовскую землю рать свою». «Лехкая» рать, основу которой составили служилые татары, мордва да смоленские дети боярские, перед Пасхой («на святой неделе», Пасха в 1562 году пришлась на 29 марта по старому стилю) «безвестно» (удивительно: о том, что война неизбежна, было ясно задолго до истечения срока перемирия, но по ту сторону границы никаких военных приготовлений сделано не было) пришла на Оршу, Дубровну и Мстиславль, пожгла посады и слободы и взяла большой полон, с которым благополучно вернулась домой. Тогда же другая рать во главе с путивльским наместником князем Г. Мещерским «повоевала» окрестности Могилева, Чичерска (Чечерска) и Пропойска (Славгорода).

Литовский всадник. Гравюра А. де Брюина

В мае очередная «лехкая» рать под началом князя А. Курбского, выступив из Великих Лук, разорила окрестности Витебска, сожгла витебский посад, «острог взяла (…) и наряд в остроге поимала». На обратном пути от действий войск Курбского пострадали Сураж и его округа. В августе князь П. Серебряный со товарищи ходил войной из Дорогобужа на Мстиславль и повторно разорил его округу и сжег «верхний посад». Гарнизон Мстиславля попытался было сделать вылазку, но был разбит и поспешил укрыться обратно в городе, а князь Серебряный прислал в Москву полсотни взятых в той битве «языков». Тогда же другая рать под началом князя В. Глинского совершила рейд до Дриссы.

Всего за кампанию 1562 года русские полки опустошили окрестности Мстиславля, Орши, Витебска, Кричева, Гомеля, Дубровны, Полоцка, Озерищ, Друи и Дриссы (Верхнедвинска), пожгли посады и остроги, взяли немалый полон и прочие богатые трофеи. Литвины не остались в долгу и совершили рейды на Опочку и Себеж, а осенью опустошили псковские пограничные волости Муравейно, Коровий Бор и Овсища, застав тамошних жителей врасплох и взяв хороший полон. Разорению подверглись и окрестности Стародуба, где действовал остерский державца Филон Кмита (он станет одним из главных действующих лиц с «той» стороны в этой войне) со своими людьми.

Любопытный факт: во время августовского рейда на Невель и его округу отряд польских наемников столкнулся с высланной им навстречу «лехкой» ратью князя А. Курбского. В последовавшей схватке противники разошлись вничью, однако на общем довольно-таки унылом для Великого княжества Литовского фоне начавшейся войны эта стычка была раздута польско-литовской пропагандой до размеров воистину эпического побоища.

Но все эти набеги и стычки, как оказалось, были не более чем разминкой перед главным событием войны — походом Ивана Грозного на Полоцк.

Литература и источники

Анхимюк, Ю. В. Разрядная повесть о Полоцком походе / Ю. В. Анхимюк // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Баранов, К. В. Записная книга Полоцкого похода 1562/1563 года / К. В. Баранов // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Буганов, В. И. «Взятье полоцкое Литовские земли»: описание похода 1563 г. в разрядной книге Музейного собрания / В. И. Буганов // Записки отдела рукописей. — Вып 31. — М., 1969.

Воробьёв, В. М. Предыстория Полоцкого похода / В. М. Воробьёв // От древней Руси до современной России. — СПб., 2006.

Курбский, А. История о делах великого князя московского / А. Курбский. — М., 2015.

Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича. Александро-Невская летопись. Лебедевская летопись // Полное собрание русских летописей. — Т. XXIX. — М., 2009.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // Полное собрание русских летописей. — Т. XIII. — М., 2000.

Милюков, П. Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.) / П. Н. Милюков. — М., 1901.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. II (1533–1560) // СбРИО. — Вып. 59. — СПб., 1887.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III (1560–1571) // СбРИО. — Вып. 71. — СПб., 1892.

Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. — Т. II. «Выписка из посольских книг» о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. — М.-Варшава, 1997.

Разрядная книга 1475–1598 гг. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605 гг. — Т. II. Часть I. — М., 1981.

Русская армия в эпоху Ивана Грозного. Материалы научной дискуссии к 455-летию начала Ливонской войны. — СПб., 2015.

Скрынников, Р. Г. Царство террора / Р. Г. Скрынников. — СПб., 1992.

Филюшкин, А. И. Когда Полоцк был российским. Полоцкая кампания Ивана Грозного 1563–1579 гг. / А. И. Филюшкин, А. В. Кузьмин. — М., 2017.

Флоря, Б. Н. Иван Грозный / Б. Н. Флоря. — М., 2003.

Хорошкевич, А. Л. Россия в системе международных отношений середины XVI в. / А. Л. Хорошкевич. — М., 2003.

Янушкевич, А. Н. Ливонская война. Вильно против Москвы 1558–1570 / А. Н. Янушкевич. — М., 2013.

Тарасаў, С. В. Полацк IX–XVII стст. Гiсторыя i тапаграфiя / С. В. Тарасаў. — Менск, 2001.

Lietuvos Metrika — Kn. 564 (1553–1567). — Vilnius, 1996.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze, 2012.

Stryjkowski, M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi / М. Stryjkowski. — T. II. — Warszawa, 1846.

«Взятье полоцкое литовские земли…»: силы сторон

В 1562 году русские войска опустошили многие города на восточном порубежье Великого княжества Литовского. Однако все это было не более чем разминкой перед настоящим делом — походом Ивана Грозного на Полоцк. В конце того же года русская рать стала собираться на войну. Подсчитаем, сколько людей собрал под своей рукой русский царь и какие силы мог ему противопоставить древний город.

Решение принято: цель — Полоцк

21 мая 1562 года Иван Грозный «пошел на свое дело Литовское», заручившись предварительно Божьим соизволением и благословением. 25 мая он прибыл «со многими людми» в Можайск. Надо полагать, отсюда, из Можайска, после того, как «разомнутся» «лехкие» рати, собранные заблаговременно в Смоленске, Дорогобуже, Великих Луках и Холме, Иван намеревался двинуться дальше — на Полоцк. Однако выступление царя «на свое на дело на государево» против «своего недруга Жигимонта» не состоялось.

Что же стало тому причиной? Неожиданный ли набег Девлет-Гирея на Мценск в начале июля? Предпринят он был, судя по всему, по просьбе Сигизмунда и в большой спешке: хан пришел под город «в невеликой силе», всего лишь с 15 тысячами всадников, если верить русскому летописцу. Или измена князя Дмитрия Вишневецкого, еще весной отправленного «на Днепр» «недружбу делать» крымскому хану и Сигизмунду? Возможно, конфуз Курбского под Невелем? Или же какие-то иные причины? Например, историк В.М. Воробьев высказал предположение, что причиной отмены государева похода в 1562 году стали трения между Иваном и боярами.

Великий стяг Ивана Грозного. 1560 год

Ответа на эти вопросы нет. Ясно только одно: произошло что-то достаточно серьезное, раз Иван отказался продолжить свой поход. 5 сентября 1562 года царь покинул Можайск и повернул к Москве, куда вернулся 13 сентября. Уже через два дня он «опалился» на князей Воротынских, Михаила и Александра, «за их изменные дела» — уж не за то ли, что князья со своими людьми не проявили должной энергии во время отражения набега Девлет-Гирея?

Следующие полторы недели прошли в напряженной деятельности. Очевидно, значительную часть черновой подготовительной работы заблаговременно проделали дьяки и подьячие Разрядного приказа, пока государь еще находился в Можайске. Уже вскоре после его возвращения в столицу состоялся большой военный совет, на котором было принято решение о зимнем походе на Сигизмунда:

«Лета 7071-го, сентебря (увы, точная дата, когда состоялся совет, остается неизвестной), царь и великий князь Иван Васильевич всеа Руси приговорил з братом своим со князем, и з сбоими бояры, как ему, ож даст Бог, самому идти для своего дела и земского на недруга своего короля литовского Жигимонта Августа на зиме».

На совете была одобрена подготовленная в Разрядном приказе предварительная роспись рати, которой надлежало отправиться с самим государем на «Жигимонта Августа», и роспись городов, где должны были собраться служилые люди, и срок сбора — «Николин день осенний», то есть 6 декабря 1562 года.

К счастью для историков, эти росписи сохранились до наших дней в составе так называемой «Записной книги Полоцкого похода». Название это носит достаточно условный характер: родившийся в недрах Разрядного приказа документ со сложной судьбой (в годы Смуты он был захвачен интервентами и вывезен в Речь Посполитую и лишь в конце XVIII века вернулся домой) имел еще и сложную структуру. С одной стороны, как отмечал его современный издатель К.В. Баранов, «Записная книга» «включает в свой состав ряд росписей разрядного характера и записей о назначениях служилых людей, характерных именно для разрядных книг». И в самом деле, если обратиться к официальному Государеву разряду, то при сравнении текстов «записной книги» и разрядных записей нетрудно заметить, насколько более кратки, лаконичны и лапидарны последние. С другой стороны, книга эта «в своем тексте имеет слишком много избыточных для разрядной документации сведений, сближающих документ скорее с летописными памятниками…». Если проводить аналогии, то, пожалуй, тут на ум приходят петровские «походные юрналы» и не сохранившиеся, но явно существовавшие и нашедшие свое отражение в официальном летописании «походные дневники», которые велись в великокняжеской канцелярии по меньшей мере с конца XV века, со времен новгородских походов Ивана III.

Русское войско и наряд в походе. Миниатюра из Лицевого свода

Стоит заметить, что «Записная книга», при всех ее отличиях от официальных и неофициальных разрядных записей, все же не дает нам полного представления о том наряде сил и средств, которые были выставлены Иваном Грозным для «своего дела и земского». Лишь сочетая ее с теми сведениями, что попали на страницы официальных летописей (а они составлялись с широким использованием разрядной документации), и сравнивая ее данные с информацией, что содержится в актовых материалах, можно составить более или менее точное представление о том, с какой ратью предстояло встретиться гарнизону Полоцка и полочанам зимой 1562 года.

Московский «l'ordre de la bataille»

Итак, каким был состав и приблизительная численность русского войска в Полоцком походе? Сравнивая данные «Записной книги», разрядных и летописных записей, в первую очередь исследователь обращает внимание на необычный состав войска. Вместо обычной 5-полковой структуры оно включало в свой состав на этот раз семь полков:

— отдельно выделенный в росписи Государев («царев и великого князя») полк;

— пять «обычных» титульных полков (подчеркнем, что разрядные полки в это время представляли собой скорее военно-административные единицы, но никак не тактические или, паче того, оперативные) — Большой, Правой руки, Передовой, Левой руки и Сторожевой;

— отдельным пунктом в росписи был обозначен «наряд» (артиллерия со всеми ее принадлежностями). При этом из летописной повести о взятии Полоцка следует, что сам наряд, исходя из тактических и логистических соображений («чтобы в том походе за болшим нарядом людем истомы и мотчания не было…»), в начале похода был поделен на «лехкой», «середней» и «болшой».

Наконец, после наряда в росписи значился Ертаул («ертаулской полк»).

Сопоставление сведений «Записной книги» и летописной повести позволяет нам также представить и примерную численность войска. Государев полк, согласно предварительной росписи, насчитывал детей боярских около 5 тысяч и почти 1 200 «из городов зборных людей» — тех самых, что должны были набрать царские посланцы в северных городах. Эти «зборные люди» должны были быть «собою добры и молоды и резвы, из луков и из пищалей стреляти горазди, и на ртах (лыжах) ходити умели», и чтобы «рты у них были у всех, и наряду б у них было саадак или тул с луком и з стрелами, да рогатина или сулица, да допорок».

В Большом полку детей боярских должно было быть около трех тысяч, а к ним в добавку 1 600 служилых татар и почти 1 300 казаков.

Основу полка Правой руки составляли две тысячи детей боярских, полтораста кабардинцев с их князьями, шестьсот служилых татар и две сотни с небольшим мордвинов. Огнем из пищалей их должна была поддерживать тысяча казаков.

1 900 детей боярских насчитывалось в Передовом полку, да еще почитай тысяча служилых татар и иных инородцев и больше тысячи казаков.

Столько же, 1 900, детей боярских было и в полку Левой руки, а также еще почти тысяча служилых татар и 600 казаков.

Немногим меньше, чем в Передовом и Левой руки полках, было детей боярских в Сторожевом полку. Дополняли их 1 100 служилых татар и всяких инородцев, а также немногим больше пяти с половиной сотен казаков.

Полторы тысячи детей боярских и больше тысячи казаков было при наряде. Наконец, «в ертоулех» числились тысяча детей боярских, почти четыре сотни татар и инородцев и еще почти пять сотен казаков.

Канонир и его орудие с принадлежностями. Гравюра из «Военной книги» Л. Фронспергера. 1573 год

Если собрать вместе все эти цифры, то мы получим, что в русском войске было около 18 тысяч детей боярских. Здесь, кстати, встает вопрос: а учитывались ли в разрядной росписи послужильцы детей боярских? Записывались ли они вместе со своими господами? Мы исходим из того, что нет. Значит, численность конной поместной милиции можно увеличить на неопределенное число конных же «боярских людей». И поскольку поход планировался не только долгий и «дальноконный», но и государев, то можно предположить, что «служилые города» выставили своих лучших людей и к означенной численности детей боярских можно смело добавить еще тысяч 10–12, если не больше, их послужильцев.

К поместной коннице прибавим татар и инородцев — около 6 тысяч согласно «Записной книге», — ту самую тысячу «зборных людей» и больше 6 тысяч казаков. Итого мы получаем примерно 40 тысяч бойцов, конных и пеших, «сабель» и «пищалей». Но в помещенной в «Записную книгу» росписи нет никаких сведений о том, сколько Иван Грозный взял в поход стрельцов. А ведь к тому времени стрельцы составляли пусть и не слишком многочисленную на фоне поместной милиции, но весьма боеспособную часть русского войска. Между тем в частных разрядных книгах в рассказе о Полоцком походе упоминаются восемь (или даже девять) стрелецких голов со своими приборами, что при «штатной» численности стрелецкого приказа (прибора, статьи) примерно в 500 бойцов дает нам около 4 тысяч стрельцов — если не больше. В итоге мы получаем порядка 45 тысяч воинов, конных и пеших, «сабель» и «пищалей».

С собой на Полоцк Иван взял немалый наряд. В источниках упоминается цифра в полтораста разного рода артиллерийских орудий. Автор склоняется к тому, что эти 150 орудий составили тот самый «середней» и «болшой» наряд, тогда как «лехкой» наряд — скорострельные «полуторные» пищали и волконеи-фальконеты — в это число не вошел. Некоторые из этих 150 орудий, самые мощные и тяжелые, названы по именам: «Орел», «Медведь», «Степанова», «Тортуна» (не из тех ли «кортун великих», что были взяты русскими ратниками в Феллине в 1560 году?), «Кашпирова» и «Павлин».

Отливка пушки Павлин. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Последнее орудие, судя по всему, было ветераном многих кампаний и осад. «Павлин» был отлит на Москве еще в 1488 году итальянцем Паоло де Босси. Пушка, надо сказать, немаленькая — она метала каменные ядра весом 13 пудов (около 213 кг). «Орел», стрелявший 3,5-пудовыми ядрами, и «Медведь», ядра которого весили «всего лишь» пуд (почти 16,5 кг), на ее фоне смотрелись карликами. Впрочем, рекордсменом можно полагать «Кашпирову» пушку. Историк А.Н. Лобин, ведущий специалист по русской артиллерии того времени, приводит данные, согласно которым ядро «Кашпировой» пушки весило 20 пудов, ее калибр составлял около 660 мм, а длина ствола — без малого 5,5 м! Само собой, обслуга этой могущественной артиллерии неизбежно прибавила к означенному числу ратных людей еще несколько сот человек самих пушкарей и их помощников-поддатней.

Остается вопрос о привлечении для похода на Полоцк конных даточных людей и пищальников, собранных с Пскова и Новгорода. Если в 1545 году в Новгород пришла из Москвы разнарядка о сборе для казанской экспедиции без малого 2 тысяч конных даточных и еще 2 тысяч пищальников, поровну конных и пеших, то почему сейчас эти силы не могли быть отмобилизованы хотя бы «вполы», как с северных городов, от нормы? А ведь в таком случае Псков и Новгород могли послать под Полоцк порядка 2,5–3 тысяч бойцов, не меньше — хорошо экипированных и имевших определенный опыт участия в казанских и ливонских походах.

Но откуда же тогда берутся приводимые порой в литературе сведения о якобы собранной Московитом под Полоцком армии, насчитывавшей то ли 150 тысяч, то ли 200, а то и все 300 тысяч человек? Всякое войско той эпохи в походе сопровождало немалое количество всякой нестроевщины: обозников, маркитантов, гулящих девок и просто откровенной сволочи, подобно воронам слетавшейся на запах крови. Русское войско не было исключением в этом плане. Говоря, к примеру, о детях боярских и их послужильцах, или о тех же служилых татарах, не стоит забывать о том, что их сопровождали в поход не только экипированные под стать своим господам послужильцы, но и обозные слуги — «кошевые люди». Этих последних по праву можно было считать «полукомбатантами», поскольку они, как правило, также были вооружены и исполняли при войске всякого рода вспомогательные функции — да взять хотя бы ту же самую фуражировку! А таких кошевых только при детях боярских насчитывалось никак не меньше 10 тысяч человек.

Артиллерийский парк. Гравюра из «Военной книги» Л. Фронспергера. 1573 год

Кроме того, по традиции при войске всегда было немало посошных людей, конных и пеших. На их плечи ложилась самая тяжелая и грязная работа: обустройство дорог, мостов, транспортировка артиллерии и артиллерийского парка (в начале XVII века польский шляхтич С. Немоевский писал, что у московитов «орудия никогда не везут лошадьми, но исключительно людьми»), и, само собой, всевозможные осадные работы — заготовка тур и фашин, рытье траншей, обустройство батарей и прочее. Не обошлось без посошных и на этот раз. Согласно Псковской третьей летописи, в походе приняло участие посохи «пешее и коневой 80 000 и 9 сот человек». Цифра представляется явно сильно преувеличенной: где бы набралось столько посошных людей что на Псковщине, что на Новгородчине? Логичным было бы предположить, что книжник ошибся, ибо написание цифр «8» и «80» очень схоже. Но, с другой стороны, учитывая размах похода и тех подготовительных работ, которые необходимо было осуществить, привлечение к ним 80 тысяч посошных людей на разных этапах похода и в разное время — почему бы и нет?

Литовское «боевое расписание»

Итак, выходит, что грозный царь собрал для похода на Полоцк пусть и не тьмочисленную, но весьма и весьма впечатляющую рать — 40–50 тысяч только «сабель» и «пищалей», не считая многочисленного нестроевого элемента. Это невиданное по тем временам и в тех краях воинство сопровождало не меньшее, если не большее (а скорее всего, так и было) количество строевых и обозных лошадей — подлинное нашествие! Что же мог противопоставить этой могучей силище «государев недруг» «король Жигимонт»?

Из дошедшего до наших дней описания полоцких фортификаций, датированного 1552 годом, следует, что главное укрепление города, «Верхний замок», периметр которого составлял немногим более километра (204 «городни», каждая длиной от 5 до 6 м), был расположен на «горе высокой самородней межи реками Двиною и Полотою, рублен з дерева соснового в пять стен городни кром веж». Башен-веж в Верхнем замке было девять:

• Устейская («с фундаменту в три стены рублена, добра и покрыта»);

• Другая («вежа добра и покрыта»);

• Освейская («вежа добра и покрыта»),

• Четвертая;

• Михайловская («рублена у тры стены, добра и покрыта», в этой башне была сделана калитка с выходом к Полоте);

• Богородицкая («добра и покрыта»);

• Седьмая («рублена у тры стены, добра и покрыта»);

• Восьмая, воротная («в которой ворота ку великому посаду»);

• Софийская, башня, «рублена у тры стены, добра и покрыта».

Шесть башен (Устейская и Другая, Михайловская и Богородицкая, Седьмая и Восьмая) были расположены попарно, разделенные 3–4 «городнями». По мнению белорусского археолога С.В. Тарасова, это было сделано преднамеренно: башни прикрывали друг друга и прилегающие участки замковой стены фланкирующим огнем как наиболее слабые места в обороне крепости.

Полоцк. Рисунок XVI века

Артиллерию Верхнего замка никак нельзя назвать внушительной. Согласно все той же «Ревизии» 1552 года замковый наряд составляли десять «невелми великих» литых пушек на колесных лафетах, одно «дело великое спижаное», два дела «спижаных» и два кованых железных на колодах и козлах, четыре мортиры, три из которых были отлиты еще при Витовте, пара железных «серпантинов» на колесных лафетах и три — на козлах. Со всем этим хозяйством должны были управляться восемь пушкарей. Помимо этого, гарнизон мог полагаться также на 78 гаковниц (тяжелых мушкетов), а еще в замковом арсенале хранились целых 605 «киев старосвецких железных» — надо полагать, под ними имелись в виду древние ручницы. Против наряда грозного царя это, скажем прямо, не слишком впечатляющий список, даже если принять во внимание, что в августе 1562 года по приказу Сигизмунда в город были отправлены дополнительно еще 20 гаковниц.

К Верхнему замку примыкали укрепления Великого посада, которые, если верить официальной летописной повести о Полоцком походе, были достаточно сильны:

«Острог крепок: а рублен острог и всякими крепостми делан по тому же, — говорилось в летописи, — как и городная стена рублена, да и ров вкрузь острога от Полоты до Двины-реки делан крепок и глубок».

Примерно так же были устроены и укрепления Заполотья — полоцкого посада по ту сторону Полоты. Традиционные деревоземляные фортификации литовского Полоцка, вполне и даже более чем достаточные на случай отражения прихода «лехкой» московской рати, все же были не слишком эффективны против могущественного наряда Ивана Грозного. Тот уже показал свою мощь в ходе третьей осады Казани, обладавшей примерно такими же по конструкции укреплениями.

Об укреплениях задвинских посадов — Екиманского, Островского и Кривцова — практически ничего неизвестно, но можно предположить, что они были ограждены тыном и, возможно, рвом.

Не слишком обнадеживало и состояние полоцкого гарнизона. Изначально он был невелик. Согласно описи 1552 года, в нем постоянно находилось три десятка пехотинцев-драбов, на которых «плат идет з мыта Полоцького», не считая мещан, которые несли караульную и сторожевую службу в замке. В военное время их должны были дополнить местная шляхта со своими людьми (согласно «Ревизии», она должна была выставить 320 «коней»), полоцкие мещане, жившие по магдебургскому праву и обязанные выставлять ратников в случае войны. Например, бурмистр полоцкий Давыд Панков в 1552 году должен был за свой счет снарядить трех «коней». Другой бурмистр, Мартин Щит — двух «коней», мещане Андрей Горбачович и Борис Алферович — пару «коней». Всего общим числом с мещан причиталось 47 «коней». К ним прибавлялись «козаки замку Полоцкого» (шесть «коней»), «слуги панцерные» и «слуги путные» «замъку Полоцкого» (49 «коней»). Еще полсотни «коней» должен был выставить полоцкий епископ.

Так или иначе, но эти пять сотен ратных людей, выставляемых Полоцким воеводством и самим Полоцком, были слишком слабы, чтобы всерьез биться с московской ратью. Для «малой» войны они бы еще и сгодились, но вот для войны настоящей — никак нет. Естественно, что Сигизмунд и паны-рада с началом войны озаботились усилением войск на Полочанщине.

Польский всадник. Гравюра А. де Брюина

В мае 1562 года сюда прибыли первые роты конных и пеших польских наемников (примерно две тысячи конницы и две сотни пехоты) под началом гетмана Флориана Жебридовского, каштеляна люблинского, ранее находившиеся в Ливонии и собственно Литве. Первая кампания для них не задалась. Вскоре по прибытии и гетман, и его ротмистры начали бомбардировать Сигизмунда письмами, жалуясь «иж тут, в дешнем краи, живности на себе и на кони свои достати и купити не могут, а хотя што и достанут, ино дорого платити мусят…». Собственно говоря, и рейд поляков на Невель, в ходе которого они столкнулись там с Курбским, во многом был вызван именно их стремлением возместить недоплаченное и недовыданное из королевской казны причитающееся им содержание, денежное и кормовое. По осени конные роты, изрядно поредевшие (в октябре в них насчитывалось 1 300 всадников) встали на зимние квартиры к западу от Полоцка, а пехота (четыре роты ротмистров В. Вершлейского, Я. Варшавского, М. Хелмского и некоего Ленского, примерно 600 драбов) зазимовала в Полоцке. Здесь она и встретилась лицом к лицу с ратниками Ивана Грозного.

Кроме полочан и польских драбов, в Полоцке находились также почты полоцкого воеводы Станислава Довойны и юного Яна Глебовича, сына прежнего полоцкого воеводы, а также еще шесть конных литовских хоругвей. Общая же численность полоцкого гарнизона составляла, по разным оценкам, от 2 до 6 тысяч бойцов. Очевидно, что большая цифра включала в себя вооруженных мещан и сбежавшихся под защиту стен и валов Полоцка местных крестьян, а меньшая — более или менее профессиональную часть защитников города. Естественно, при таком раскладе Полоцк ожидала печальная участь — если только на помощь к нему не пришли бы королевские войска.

Литература и источники

Анхимюк, Ю. В. Разрядная повесть о Полоцком походе / Ю. В. Анхимюк // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Баранов, К. В. Записная книга Полоцкого похода 1562/1563 года / К. В. Баранов // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Буганов, В. И. «Взятье полоцкое Литовские земли»: описание похода 1563 г. в разрядной книге Музейного собрания / В. И. Буганов // Записки отдела рукописей. — Вып 31. — М., 1969.

Воробьёв, В. М. Предыстория Полоцкого похода / В. М. Воробьёв // От древней Руси до современной России. — СПб., 2006.

Курбский, А. История о делах великого князя московского / А. Курбский. — М., 2015.

Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича. Александро-Невская летопись. Лебедевская летопись // Полное собрание русских летописей. — Т. XXIX. — М., 2009.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // Полное собрание русских летописей. — Т. XIII. — М., 2000.

Милюков, П. Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.) / П. Н. Милюков. — М., 1901.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. II (1533–1560) // СбРИО. — Вып. 59. — СПб., 1887.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III (1560–1571) // СбРИО. — Вып. 71. — СПб., 1892.

Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. — Т. II. «Выписка из посольских книг» о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. — М.-Варшава, 1997.

Разрядная книга 1475–1598 гг. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605 гг. — Т. II. Часть I. — М., 1981.

Русская армия в эпоху Ивана Грозного. Материалы научной дискуссии к 455-летию начала Ливонской войны. — СПб., 2015.

Скрынников, Р. Г. Царство террора / Р. Г. Скрынников. — СПб., 1992.

Филюшкин, А. И. Когда Полоцк был российским. Полоцкая кампания Ивана Грозного 1563–1579 гг. / А. И. Филюшкин, А. В. Кузьмин. — М., 2017.

Флоря, Б. Н. Иван Грозный / Б. Н. Флоря. — М., 2003.

Хорошкевич, А. Л. Россия в системе международных отношений середины XVI в. / А. Л. Хорошкевич. — М., 2003.

Янушкевич, А. Н. Ливонская война. Вильно против Москвы 1558–1570 / А. Н. Янушкевич. — М., 2013.

Тарасаў, С. В. Полацк IX–XVII стст. Гiсторыя i тапаграфiя / С. В. Тарасаў. — Менск, 2001.

Lietuvos Metrika — Kn. 564 (1553–1567). — Vilnius, 1996.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze, 2012.

Stryjkowski, M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi / М. Stryjkowski. — T. II. — Warszawa, 1846.

«Взятье полоцкое литовские земли…»: начало Полоцкого похода

Запущенная в сентябре 1562 года военная машина Русского государства, проверенная в ходе Казанской войны (1545–1552), астраханских походов, войны с Крымом и Ливонской войны (1558–1561), работала, как хорошо смазанный и отлаженный механизм. Гонцы доставили на места грамоты с царскими наказом собираться на «дело государево и на земское» «конно, людно и оружно». К местам сбора, обозначенным в наказах, потянулись дети боярские со своими людьми, служилые татары и инородцы. По городам и волостям сбирались посошные люди, телеги и кони, провиант и фураж. Приводились в порядок дороги и мосты. Для Полоцка наступали непростые времена.

Пролог к полоцкой драме

Пока в Москве, в городах и волостях шла эта внешне неприметная, но многотрудная и сложная работа, по ту сторону линии «фронта» Сигизмунд и его советники также готовились к новой кампании. Ещё в сентябре 1562 года пограничным городничим и ротмистрам был разослан королевский наказ — «наука», предписывавший им привести в порядок «стрельбу» и укрепления, обратить особое внимание на сторожевую службу на пограничье и отправку «шпегков» на неприятельскую территорию. В ноябре началась рассылка «листов военъных» «до хоружих и до шляхты», чтобы они «конъно, збройно, у барве, маючи тарчи, древа» сбирались на указанные в «листах» места и готовились «з Божею помочью (…) неприятелю нашему отпор чинити».

В попытке выиграть время — памятуя о том, как медленно и нехотя, «идучи не идяху», сбиралась поветовая шляхта для похода в Лифляндию в 1561 году, — а заодно и разведать, каковы намерения московского, Сигизмунд через радных панов отправил в Москву гонца своего, Сеньку Алексеева. Гонец должен был доставить грамоты «о том, чтобы они (московские бояре и митрополит Макарий) государю своему били челом и на то наводили, чтобы з братом своим з Жигимонтом-Августом королем похотел доброво согласия и на королевы бы послы дал свою опасную грамоту».

Иван Грозный передаёт литовским послам обидные списки о порубежных шкодах. Миниатюра из Лицевого свода

Гонца приняли в Москве. От имени Ивана ему были вручены опасные грамоты для великих послов. В грамотах тех сказано было, чтобы послы поспешали «постановить» «доброе дело», пока московская рать не вступила в литовские пределы. Но чтобы гонец ненароком не выведал царский замысел, велено было его отправить обратно в Литву той же дорогой, какой он ехал в Москву, — через Тверь и далее в Юрьев — Дерпт. Ни Иван, ни его бояре не сомневались в истинном замысле Сигизмунда: по их мнению, «то все король делает ко царю и великому князю присылки неправдою, чтобы ему некоторое время чем попроизволочити, а х Крымскому царю поминки многие посылая, чтобы стоял на крестьяньство и крестьянскую кровь лил».

В самом деле, идти зимой в тысячевёрстный марш на север по заснеженной буранной степи к московским рубежам крымцам было несподручно. А за переговорами, глядишь, и весна, а весной просохнут степные шляхи, зазеленеет трава — и «царь» крымский решится на набег и тем самым если и не сорвёт, то затруднит задуманное предприятие. Кстати, стоит обратить внимание: летописец, записав под 27 ноября 1562 года новость об отсылке литовского гонца обратно, тогда же впервые указал и на цель военных приготовлений грозного царя — Полоцк.

Отправив гонца в сопровождении пристава в Тверь, Иван со своим братом Юрием, двоюродным братом Владимиром Старицким и с боярами посоветовался с митрополитом Макарием. Все вместе они вынесли приговор: «идти на недруга своего на Жигимонта короля Полского и великого князя Литовского за его многие неправды и неисправления». Не только за то, что в грамотах на царское имя допускаются «непригожие многие слова» и умаляется титул государский; за то, что вступился король в царскую отчину «Вифлянскую землю» и, взяв град Тарваст, многих ратных людей государевых побил и в полон увёл; за то, что посылает крымскому «царю» многие богатые поминки и наводит бусурман на христиан — но и за покровительство «люторской ереси» и гонения на «греческую веру» в королевских владениях.

Отстояв обедню в церкви святых Бориса и Глеба на Арбате, получив благословение митрополита Макария и взяв с собой «победоносные» и «чюдотворные» иконы и кресты, 30 ноября Иван в сопровождении блестящей свиты и своего двора выступил из Москвы в Можайск. Сюда он прибыл 5 декабря, за день до Николы осеннего. Полоцкая кампания была открыта.

Последние приготовления

Те несколько дней, что Иван Грозный провёл в Можайске, были посвящены обычным хлопотам. По устоявшейся традиции царь разослал в места сбора войск грамоты, в которых приказывал «бояром и воеводам, в которых местех воеводы збирались, про свой приход отписать, что пришел (государь) в Можаеск». Поскольку кампания была открыта, то воеводы должны были сверить имевшиеся у них на руках списки детей боярских с наличными людьми, «и которые дети боярские к ним приедут, и они б приезды их писали, хто в корой день приедет, и о людцкой даче выпрашивали да отписывали ко царю и великому князю». И, само собой, поскольку срок завершения сбора войск был, что называется, на носу, «бояром и воеводам» предписывалось вместе с детьми боярскими и их людьми быть готовыми по первому сигналу выступить в поход.

7 декабря была составлена походная роспись полков, «которым людем быти в полку со царем и великими князем и которым людем с которым боярином и воеводою бытии по полком». Тогда же появилась подробная роспись царской свиты, «которым быти в рындах и в поддатнех, и которым быти в головах в становых, и которым в головах в посылочных, и которым бытии в ясоулех, и в дохорщикех, и в подъщикех, и в ыных посылках». Списочный состав царской «штаб-квартиры» немало впечатляет: Ивана должны были сопровождать 12 бояр, четверо окольничих, двое дворовых воевод (и при них «адъютантов» 60 детей боярских), казначей, постельничий и с ним стряпчий, судья с подьячим, 14 дьяков, дворецкий, конюший, семеро князей-рынд при царском оружии (кстати, один из князей-рынд, Фёдор Хворостинин, отвечал за царские пищали), 17 «флигель-адъютантов», коим надлежало «за государем ездити» да за его оружничим, 20 поддатней при рындах, 53 царских спальника да при них «головы в становых сторожах» общим числом 11, 40 дозорщиков, десять знаменщиков (и к ним ещё 70 детей боярских городовых), десять детей боярских, отвечавших за царский кош (а им в помощь были приданы 30 городовых детей боярских), 83 ясоула, 16 ясоулов-стольников и на посылках от государя ещё десять детей боярских. Всего 476 человек из лучших фамилий — и это без учёта их людей!

Великий князь Московский. Гравюра А. де Брюина

Одна только царская свита сама по себе составляла целый «полк»! Можно только представить себе, каким блестящим и помпезным был большой царский выезд в сопровождении сотен разодетых в пух и прах (а московиты любили яркие одежды) всадников в лучших доспехах на горячих конях. Впрочем, сохранилось описание очевидца — некоего англичанина, который присутствовал при таком царском выезде в декабре 1557 года. По его словам,

«Его Императорское Величество (Иван IV) и его двор на резвых малорослых испанских (надо понимать, ногайских или татарских бахматах) и турецких (аргамаках) лошадях, убранство которых было богато изукрашено золотом и серебром, прибыли на поле в добром порядке. На Его Императорском Величестве было богатое платье и алая шапка, унизанная не только жемчугом, но и большим количеством больших и дорогих драгоценных камней. Его дворяне, ехавшие перед ним по трое в ряд в добром порядке, были все в парчовом платье…».

17 декабря 1562 года Иван покинул Можайск и двинулся оттуда в Торопец, а из Торопца — в Великие Луки, куда и прибыл 5 января 1563 года. Сюда к этому времени явилась и бо́льшая часть назначенных в поход войск. По прибытии царя в Великие Луки был устроен смотр (вероятно, 8 января) собравшихся полков и составлена очередная роспись полков и людей — исходя из явившихся на государеву службу. Иван «запасы свои и конские повеле всему воиньству с собою имати доволно на всю зиму и до весны», поскольку «идти и до Полотцка месты пустыми, тесными и непроходными». Кстати, тогда же посохе было приказано привести в порядок дорогу перед марширующими войсками и мосты на реках исправить под наряд на всём пути от Лук до Невеля, а от Невеля до самого до Полоцка, «как ему государю мочно идти многими полки и за ним наряд провадити», «понеже та дорога лесна и тесна».

«Приговор» 8 января включал в себя и наказ воеводам и ратным людям готовиться к осаде Полоцка. Находившиеся при войске иностранные инженеры — в «Записной книге» упоминаются «фрязы», то есть итальянцы, а некий анонимный итальянец писал ещё и о том, что в царском войске были англичане — должны были изготовить «щиты, с корыми идти перед туры и туры за которыми ставити». Ратники должны были озаботиться заготовкой тур и кольев для тына, которым надлежало обнести Полоцк «по дорогам и по полым местам». Также в приговоре упоминались и штурмовые мостки, «с которыми мосты идти пешим людем к приступу». И, само собой, в приговоре была составлена предварительная диспозиция, где и какому полку встать, «как бы пушки до полков не долетали», а также предусматривалась высылка вперёд, за 10–15 вёрст (1 верста — примерно 1,067 км) от Полоцка, сторожевых застав «для береженья от полских людей».

Оставшись довольным и увиденным, и рапортами воевод о состоянии полков, 10 января, после торжественного молебна в соборной церкви Христова Воскресения в Великих Луках, Иван отправил на Невель ертаул: «понеже бо всему воиньству с Лук в одни день не собратися, и в том бы воиньским людем истомы и затору не было». На следующий день Луки покинул Передовой полк. 12 января, во вторник, Иван «отпустил» из Лук полк Правой руки, 13 января — Большой полк. 14 января, после торжественного богослужения, заручившись благословением епископа Коломенского Варлаама, который сопровождал Ивана в походе, со своим полком и свитой Луки покинул и сам государь.

На этом исход русского войска из Лук не закончился. 15 января Луки оставил наряд — не весь, а только «лехкой» и «середней», а «большой» наряд должен был выступить на Полоцк после того, как из Лук уйдут все полки. 16 января за ним последовал полк Левой руки. Наконец, 17 января из города выступил в поход Сторожевой полк.

Трудная дорога к Полоцку

Марш до Полоцка был долгим, тяжёлым и нервным. По подсчётам А.И. Филюшкина, в среднем в день русское войско проходило 7 км, то есть оно двигалось в два — три раза медленнее, чем обычно. «Путное же царево и великого князя к Полотцску шествие нужно и тихо, — записал в летописной повести о Полоцком походе летописец, — потому что царь и великий князь всеми полки шел к Полотцску одною дорогою». К тому же, стремясь сохранить как можно дольше эффект неожиданности, Иван «заповедь великую положил, перешед за рубеж, изо всех полков никакова человека по корм ни на иную ни на какую добычу отпущати не велел, чтоб теми малыми делы болшого дела не теряти».

Колоссальный санный обоз, насчитывавший тысячи и тысячи саней с амуницией (по обычаю, ратные люди на походе доспех везли в кошу и «клали» его на себя только перед боем), провиантом, фуражом и всем остальным, что потребно для войны, серьёзно тормозил продвижение войска. Заранее предполагая проблемы с «проталкиванием» обоза по одной единственной лесной дороге, Иван и его воеводы ещё 8 января предписали обоз выводить из Лук частями, «кошем (…) итти за полки, которые кошевники которого полку, и тем всякому идти за своим полком». Но это помогло не сильно. Утром 14 января, когда царь выступил из Лук со своим полком и кошем, оказалось, что из города всё ещё не выбрались до конца обозы передового, Правой руки и Большого полков. На выходе из городского острога в воротах образовался «затор велик», который потребовал немалых усилий «военной полиции» для его разбора — ещё и вечером того дня он не был разобран до конца.

Эта проблема преследовала войско на всём его пути от Лук до Невеля, так что Иван и воеводы решили даже в Невеле смотр войска не устраивать из-за постоянного и непрекращающегося, несмотря на все усилия, «затора» на дороге. Раз обозы застряли по дороге, то с чем ратным людям на смотр выходить?

А тут ещё бегство к литовцам окольничего Богдана Хлызнева-Колычева, который «сказал полочаном царев и великого князя ход к Полотцску с великими воинъством и многим нарядом». Похоже, что с этим побегом связана упомянутая князем А. Курбским смерть князя Ивана Шаховского, которого, если верить Курбскому, Иван лично убил своей булавой.

19 и 20 января Иван Грозный со своим полком дневал в Невеле, ожидая, пока подтянется обоз и вышедшие после него из Лук полки. 21 января царь оставил Невель и двинулся дальше к Полоцку, пробиваясь через постоянные пробки, которые продолжали образовываться с пугающей регулярностью — в особенности на переправах через многочисленные реки. Преодолев огромные трудности, 30 января Иван Грозный со своим полком вышел на последний стан на Соляном ручье, в пяти верстах от Полоцка. Сюда же постепенно подтягивались остальные полки. Царь, не дожидаясь, пока они соберутся окончательно, в окружении своей свиты отправился осмотреть Полоцк и ближайшие подступы к нему, чтобы наметить позиции для войска.

Под стенами города

На следующий день, 31 января 1563 года, русские войска выступили из своего последнего лагеря и начали выдвигаться к Полоцку, окружая его со всех сторон. По царскому повелению Большой полк занял монастырь Святого Спаса на Шерешкове, полк Правой руки, переправившись через Двину, перекрыл Черсвятицкую дорогу, Передовой полк, занявший Екиманский посад — слободу, — Виленскую дорогу, ертаул встал напротив «ложных ворот» в устье Полоты «против города на Двине реке», окопавшись в брошенном Заполоцком посаде. Тем самым Полоцк был окружён с двух сторон — со стороны Двины и Полоты, с юга, запада и северо-запада.

К вечеру того же дня на свои позиции вышли и двигавшиеся в арьергарде полки Левой руки и Сторожевой. Полк Левой руки встал лагерем возле ертаула, перекрыв Себежскую дорогу, а Сторожевой расположился в Задвинье, против Кривцова посада — слободы. Сам Иван со своими людьми на первых порах занял монастырь святого Георгия «в поли за местом», в излучине Полоты, к северу от Великого посада, а затем с частью сил явился в Борисоглебский монастырь за Двиною.

Борисоглебская церковь одноимённого монастыря в Полоцке. Снимок начала ХХ века

Картина развёртывания русского войска, надо полагать, была впечатляющей. Морозным утром 31 января перед глазами полочан, высыпавших на стены, предстали выходящие из леса густые колонны русской конницы. Впереди них шли стройными рядами стрельцы и казаки с зажжёнными фитилями пищалей во главе со своими головами на горячих конях, а между колоннами гарцевали татарские наездники и скакали гонцы. Казалось, тому шествию не будет конца: обтекая город с северо-запада и запада, русские полки продефилировали мимо изумлённых жителей города и его гарнизона и встали на свои места.

После этого последовал второй акт драмы. По традиции начало осады было ознаменовано торжественным молебном и разворачиванием знамён — полковых и большого государева знамени: «на нем же бе въображен чюдне нерукотворенныи образ Господа нашего Исуса Христа». Всё это действо сопровождалось звуками военной музыки: «и повеле (Иван Грозный) в сурны играти и трубити и по накром бити».

Надо полагать, что, «сметив» силы русского войска, полоцкий воевода С. Довойна и комендант замка ротмистр Г. Голубицкий сильно пожалели о том, что незадолго до этого приказали казнить присланного от Ивана Грозного гонца — взятого в плен русскими «полотцского языка» с грамотами, в которых царь предлагал Довойне, его людям и полочанам открыть ворота и перейти к нему на службу, за что «государь их пожалует на всей воле их, какова жалования похотят». Шансов устоять против такой рати у них не было — если только не подойдёт помощь извне.

Увы, в Полоцке ещё не знали, что помощи не будет. Хотя о том, что Иван собирает большое войско и готовится к походу, в Литве было известно ещё в конце 1562 года, а в середине января весть о том, что Иван идёт на Полоцк, дошла и до ушей Сигизмунда. Уж не Хлызнев ли Колычев стал её источником? Впрочем, был ли он единственным информатором? 19 января 1563 года в Полоцке объявился сын боярский Семён Кутузов, сообщивший, что Иван Грозный с великой силой идёт на город. Впрочем, толку от этого всё равно никакого не было.

Мобилизация шляхты шла ни шатко, ни валко. Денег в казне не было. Повторная рассылка «военных листов» вместе с «листами» о немедленном сборе всех недоимок не помогала. На означенный в «листах» срок — Никола осенний — войско так и не собралось. Не собралось оно и месяцем позже, да и в феврале тоже. Не помогали ни угрозы, ни обращение к чести и совести шляхты, предки которой «завъжды мужъне кожъдому неприятелеви с помочью Божъею» отпор чинили.

В итоге на то время, когда русские полки подступили к Полоцку и обложили его, в распоряжении наивысшего гетмана Николая Радзивилла «Рыжего» в Минске находилось, если верить польскому хронисту М. Стрыйковскому, всего лишь 1 400 поляков и 2 тысячи литвинов, по большей части наёмников. С таким войском идти на Полоцк и пытаться его деблокировать было равносильно самоубийству. Это только в пропагандистских листках 1 400 поляков легко побивали десятикратно превосходившее их русское войско. На деле же всё было иначе, и гетман это прекрасно понимал. Потому и ограничился наблюдением за действиями русских, не пытаясь помочь полочанам. Им оставалось полагаться только на чудо — больше ничто не могло помочь им устоять против рати грозного царя.

Литература и источники

Анхимюк, Ю. В. Разрядная повесть о Полоцком походе / Ю. В. Анхимюк // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Баранов, К. В. Записная книга Полоцкого похода 1562/1563 года / К. В. Баранов // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Буганов, В. И. «Взятье полоцкое Литовские земли»: описание похода 1563 г. в разрядной книге Музейного собрания / В. И. Буганов // Записки отдела рукописей. — Вып 31. — М., 1969.

Воробьёв, В. М. Предыстория Полоцкого похода / В. М. Воробьёв // От древней Руси до современной России. — СПб., 2006.

Курбский, А. История о делах великого князя московского / А. Курбский. — М., 2015.

Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича. Александро-Невская летопись. Лебедевская летопись // Полное собрание русских летописей. — Т. XXIX. — М., 2009.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // Полное собрание русских летописей. — Т. XIII. — М., 2000.

Милюков, П. Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.) / П. Н. Милюков. — М., 1901.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. II (1533–1560) // СбРИО. — Вып. 59. — СПб., 1887.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III (1560–1571) // СбРИО. — Вып. 71. — СПб., 1892.

Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. — Т. II. «Выписка из посольских книг» о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. — М.-Варшава, 1997.

Разрядная книга 1475–1598 гг. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605 гг. — Т. II. Часть I. — М., 1981.

Русская армия в эпоху Ивана Грозного. Материалы научной дискуссии к 455-летию начала Ливонской войны. — СПб., 2015.

Скрынников, Р. Г. Царство террора / Р. Г. Скрынников. — СПб., 1992.

Филюшкин, А. И. Когда Полоцк был российским. Полоцкая кампания Ивана Грозного 1563–1579 гг. / А. И. Филюшкин, А. В. Кузьмин. — М., 2017.

Флоря, Б. Н. Иван Грозный / Б. Н. Флоря. — М., 2003.

Хорошкевич, А. Л. Россия в системе международных отношений середины XVI в. / А. Л. Хорошкевич. — М., 2003.

Янушкевич, А. Н. Ливонская война. Вильно против Москвы 1558–1570 / А. Н. Янушкевич. — М., 2013.

Тарасаў, С. В. Полацк IX–XVII стст. Гiсторыя i тапаграфiя / С. В. Тарасаў. — Менск, 2001.

Lietuvos Metrika — Kn. 564 (1553–1567). — Vilnius, 1996.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze, 2012.

Stryjkowski, M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi / М. Stryjkowski. — T. II. — Warszawa, 1846.

«Взятье полоцкое литовские земли…»: триумф русской артиллерии

31 января 1563 года полочане увидели под стенами своего города несметную рать Ивана Грозного. Казалось, её шествию не будет конца: обтекая городские укрепления с северо-запада и запада, русские полки продефилировали мимо изумлённых жителей и гарнизона Полоцка, а затем встали на свои места. Теперь полочанам и их воеводе Станиславу Довойне оставалось полагаться лишь на чудо — больше ничто не могло помочь им устоять против войска грозного царя.

Первые дни осады

1 и 2 февраля 1563 года прошли без особых событий. Русские войска, заняв позиции вокруг города, обустраивались на своих местах, подтягивали коши и устанавливали шатры. Обозные и посоха тащили хворост и ветки для костров и шалашей, рубили лес для заготовки тур и тына. Отряды фуражиров рассыпались по полоцкой округе в поисках провианта и фуража, а высланные вперёд сторожи и заставы высматривали, не приближается ли к русским лагерям неприятель, идущий на выручку осаждённому гарнизону. 1 февраля войскам было объявлено от царского имени, что на следующий день будет устроен общеармейский смотр «конности, людности и орудности» войска, и одновременно о необходимости во всех полках готовить туры из расчёта одна тура на десять человек — время шло, нужно было ускорять начало осадных работ.

Московский воевода. Гравюра А. де Брюина

Впрочем, осада уже шла. Ещё 31 января по приказу царя стрельцы Государева полка прибора головы Ивана Голохвастова «поиззакопалися» вместе с пушками полкового наряда — «пять пищалей полуторных да пищаль большая» под управлением пушкаря Ивана Бартулова — «у Двины реки в березех и на острову» (в Островском посаде) и начали обстреливать Великий посад. Начало было успешным. По словам летописца, «царевы и великого князя пушкари и стрелцы из наряду с острогу пушкарей збили и литовских людей многих побили в остроге». 2 февраля стрельцы на острове были усилены ещё двумя стрелецкими приказами — Василия Пивова и Ивана Мячкова, которым было приказано «закопатися на острову и стреляти по посаду». Иван тем временем со своей свитой совершил новую рекогносцировку: «ездил вкруз города», «смотрил у города крепостей», намечая места для будущих батарей.

3 февраля погода начала портиться, наступила оттепель. Опасаясь, что река станет препятствием, как это было уже дважды во время Казанской войны 1545–1552 годов, Иван приказал сосредоточить все силы Государева полка под монастырём святого Георгия, а под Борисоглебский монастырь перевести из Заполотья полк Левой руки. Перегруппировка прошла успешно. На этот раз никто из города не мешал марширующим войскам, как это было 31 января, когда полоцкие пушкари обстреливали переправляющиеся через Двину сотни Государева полка, а потом обстреливали Борисоглебский монастырь — точнее, то, что от него осталось после того, как его сожгли сами полочане. Одно ядро даже угодило в сени монастырской пекарни, где временно расположился сам Иван. Теперь, когда стрельцы и пушкари Государева полка поработали, это препятствие было снято.

4 и 5 февраля темп осадных работ увеличился. Подготовка была завершена, и Иван приказал начать установку тур и оборудования артиллерийских батарей на Иванском острове, со стороны Великого посада («от Двины реки от курганов») и со стороны замка. Работа спорилась, и скоро город был окружён практически сплошной стеной тур и частокола, оказавшись полностью отрезанным от внешнего мира.

Пока кипела работа, стрельцы прибора Ивана Голохвастова по своей инициативе подожгли угловую башню острога у Двины и заняли её, открыв дорогу охотникам в острог и в посад. Однако «торонщики» встретили упорное сопротивление полоцкого гарнизона. Иван приказал стрельцам отступить, поскольку «туры ещо во многих местех не поставлены окола города, а из затинных пищалей стреляют часто и убили пятнадцать человек». Но чтобы литвины не думали, что они смутили его и его ратников, царь приказал воеводам не прекращать беспокоящего огня по городу ни днём, ни ночью, а высланным вперёд сторожам «дръжати крепко, чтобы из города и в город не проехал литовской никаков человек».

Переговоры и перемирие

Небольшой успех, одержанный защитниками Полоцка, тем не менее не давал повода для оптимизма. Довойна со своим «штабом» это прекрасно понимал. Лёгкость, с которой стрельцы заняли участок оборонительного периметра, не могла не внушить воеводе и ротмистрам серьёзных опасений. Рассчитывая потянуть время — а ну как Радзивилл с посполитым рушением и наёмниками подойдёт и деблокирует крепость, — Довойна решил вступить в переговоры с русским командованием. Утром 5 февраля, когда Иван Грозный отправился в очередной раз объезжать позиции, к нему прискакал гонец от воевод Большого полка князей И.Д. Бельского и П.И Шуйского с донесением, что из города выехали посланцы от полоцкого воеводы и желают вступить в переговоры с царём или его посланцами.

Городничий Яцко Быстренский, писарь Лука Гарабурда, не раз до того приезжавший в Москву в составе дипломатических миссий, и шляхтич Василий Грибун заявили присланным от Ивана переговорщикам — детям боярским Василию Розладину, Ивану Черемисинову и Михайле Безнину, — что воевода полоцкий и владыка Арсений «бьют челом государю царю и великому князю, штоб стреляти по городу не велел, а вотчина государева город Полотеск Божей да ево». Довойна и епископ просили прекращения огня сроком на неделю: «унять» «розлитие крови крестьянской» с тем, чтобы воевода мог «со всею землею» «умыслить» и бить челом государю. Иван Черемисинов с этой вестью поскакал к царю.

Иван Грозный велел прекратить огонь, положив Довойне на размышления срок до утра субботы 6 февраля. А пока суд да дело, царским повелением воеводы князья А. Курбский и В. Серебряный со стрельцами приказов Романа Пивова и Осы Гурьева и детьми боярским Большого и Сторожевого полков должны были ночью завершить установку тур напротив Великого посада вдоль берега Двины и замка на правом берегу Полоты, что и было сделано к утру субботы. Одним словом, делу время, а переговорам час. Чтобы там ни обещали литовские переговорщики, нельзя было терять ни минуты времени. Опыт подсказывал Ивану и его воеводам, насколько опасно затягивание осады. По этой причине ещё 4 января царь со своим двоюродным братом и боярами приговорили «посылать из всех полков на Луки на Великие по запасы» не только на оставшиеся зимние дни, но и на всю весну.

Утром 6 февраля переговоры продолжились. Выехавшие из города Лука Гарабурда и Василий Грибун встретились с Иваном Черемисиновым. Они сообщили царскому переговорщику, что «пан Довойна и кнежита, и шляхтичи, и рохмитсры, и бурмистры, и ляхи, и мещаня» бьют челом государю, «штоб государь милость показал, дал сроку до вторнику», до 9 февраля: сдача города — «дело великое», надо бы обговорить его в деталях со «многими людми» в Полоцке. Без тех же «консультаций» «великого дела» вершить никак нельзя. На предложение Черемисинова поехать прямо к Ивану и ему заявить о намерениях Довойны и городского совета Гарабурда ответил, что он не уполномочен на такой ответственный шаг. В общем, как отмечал потом составитель частной разрядной книги (не сам ли Иван Черемисинов?), «тех было ссылок весь день, и того дни в субботу переволокли дела, никакова договору не учинилось».

Тем не менее Иван Грозный согласился дать полочанам срок подумать до утра воскресенья, а пока велел город не обстреливать. Давая такое согласие, Иван немного проигрывал: «лехкой» да «середней» наряд не были способны нанести фатальный урон укреплениям и гарнизону Полоцка, а «болшой» наряд всё ещё подтягивался к осаждённому городу. С его прибытием, вне зависимости от исхода переговоров, дело разрешилось бы и так. Ну а если Полоцк прежде откроет ворота — и то хорошо: получится сэкономить на ядрах и «зелье», не говоря уже о прочем.

Мортира. Гравюра из «Военной книги» Л. Фронспергера, 1573 год

В воскресенье 7 февраля начался новый раунд переговоров. От Ивана Грозного в них снова участвовал Иван Черемисинов и молодой да горячий Михайло Безнин, а с литовской стороны — Лука Гарабурда и Василий Грибун. Литвины по-прежнему настаивали на продлении срока перемирия до вторника. Но вмешавшийся в разговор Черемисинова с посланцами Довойны Безнин заявил от имени дворовых воевод: «будет с полоцкими людми дело, и они бы делали ранее, а не будет дела, и они бы розъехалися и государевым делом промышляли», потому как «государьской рати про што без дела томитца?» Иван Черемисинов резко оборвал его, заявив: «Вы де молотцы молодые, смышляете битися, и ты поедь прочь, а дай нам с Лукошем поговорити о крестьянской крови, штоб кровь крестьянская не пролилась».

Создаётся впечатление, что Иван Грозный, утомившийся уже бесплодными речами и чувствовавший, что Довойна и его советники тянут время, решил разыграть старую сценку про «плохого и хорошего полицейского». Опытный, немало повидавший Иван Черемисинов должен был сыграть роль «доброго полицейского», тогда как молодой Безнин — роль «плохого». В общем, в ходе переговоров «партнёры» порешили на том, что в ночь «паны со всеми людми переговорят и на чем уложат», а утром в понедельник и доложат. Царь согласился, поскольку именно в воскресенье «болшой» наряд наконец-то завершил своё сосредоточение у Волова озера в нескольких верстах (одна верста равна примерно 1,067 км) северо-восточнее Полоцка. Доставить его отсюда на позиции было делом одного дня, а там уже было неважно, что порешат полочане: согласятся ли открыть ворота или же продолжат сопротивление. Как и в Смоленске летом 1514 года, голос «болшого» наряда должен был стать самым лучшим и самым убедительным аргументом в пользу Ивана.

Возобновление осады

События утра 8 февраля показали, что Иван Грозный не ошибся в своих предположениях. Выехавший поутру из города Грибун заявил подъехавшему ему навстречу Ивану Черемисинову, что да, совет состоялся, но «многие люди шатаютца, а иные люди бьют челом, и иные не хотят». А потому пожаловал бы государь, дал бы сроку им до следующего понедельника, чтобы совсем уж договориться. Черемисинов с сожалением ответствовал Грибуну: как же так, обещали вчера «дело свершено учинить», а сегодня всё переменили и слово своё назад взяли. На что посланец Довойны заявил: а какие, мол, ко мне претензии — с чем меня послали, с тем я и приехал. При этом со стен посада в Ивана несколько раз выстрелили из пищалей, показав тем самым, что продолжения переговоров не будет — город станет сопротивляться и дальше.

Польский шляхтич и ротмистр. Рисунок Ю. Коссака

Черемисинов с плохой вестью поскакал в царскую ставу. Иван Грозный, узнав о том, что все эти дни полочане пытались водить его за нос, приказал возобновить обстрел Великого посада из наряда. Канонаду открыли пушки из-за Двины: с этой стороны посад не имел стены, и русские ядра свободно залетали в город, разбивая и поджигая дома. Пока же наряд обрабатывал посад, Иван начал совещаться со своими воеводами и «розмыслами» — инженерами, «как бы над острогом промыслити». Было решено (и за ночь сделано) придвинуть туры к самому посаду и ограждавшему его острогу с северной стороны, оборудовать там артиллерийские позиции и «поиззакопаться» там стрельцам.

Очевидно, что 9 февраля Иван и его воеводы планировали подвергнуть Великий посад мощному артиллерийскому обстрелу, после чего, возможно, бросить в бой штурмовые колонны. Однако до этого дело не дошло. Поутру по приказу Довойны солдаты гарнизона «болшой острог и ворота острожные и в остроге церкви и гостины дворы и лавки в торгех и все острожные дворы зажгли во многих местех, а посадских людей из острогу стали забивать в город». Это решение полоцкого воеводы белорусский историк А. Янушкевич вслед за польским хронистом М. Стрыйковским считает фатальной ошибкой, решившей исход осады.

На наш взгляд, это не так. От М. Стрыйковского и не стоило ожидать иного объяснения причин падения Полоцка. На самом же деле город был обречён с того самого момента, когда провалилась мобилизация литовского войска. Довойна и его ротмистры ничего не могли поделать в этой ситуации. Полоцк с его устаревшей средневековой фортификацией (справедливости ради отметим, что традиционная русская деревоземляная фортификация была всё же устойчивее к огню артиллерии, чем, к примеру, каменные замки Ливонии), слабой артиллерией и малочисленным гарнизоном (даже если исходить из приведённой неким итальянцем цифры в 6 тысяч бойцов) не мог долго сопротивляться армии Ивана Грозного и его «болшому» наряду. Вопрос стоял только один: когда именно город падёт и как это произойдёт. Капитулирует ли он, не выдержав огня русской артиллерии, или же потребуется кровопролитный штурм, как в октябре 1552 года? Главные виновники полоцкой трагедии — Сигизмунд II и паны-рада, которые не сумели предотвратить эскалацию конфликта и мобилизовать силы и ресурсы Великого княжества Литовского для отпора Ивану Грозному. А эти силы, как показали события 1567 года, имелись.

Но вернёмся обратно к осаде Полоцка. Дым и всполохи пламени, шум и крик, доносившиеся со стороны посада, вызвали нешуточное возбуждение на передовых русских позициях. Стрельцы и казаки, дети боярские и их послужильцы поняли, что добыча, столь желанная и ради которой они претерпевали все сложности осады, вот-вот ускользнёт из их рук. В едином порыве они бросились на штурм и, воспользовавшись суматохой и неразберихой в посаде, сумели взобраться на ограждавшие посад городни, «в острог вошли и палися на полотцских животах и с ляхи учали битися». По приказу Ивана из государева полка князья Дмитрий Овчинин Оболенский и Дмирий Хворостинин со своими конными сотнями ворвались в пылающий посад, потоптали замешкавшихся солдат полоцкого гарнизона и прекратили учинённые ратниками бесчинства, «государьских людей отвели здорово» из посаду.

Пока же развивалась эта драма, великое множество мужиков, баб, стариков и детей — жителей Полоцкого повета, скопившихся было в посаде, — бежали, спасаясь от пламени, дыма и разъярённых бойцов с обеих сторон, в русский лагерь. Летописец бесстрастно записал в повести о взятии Полоцка, что только в расположение Государева полка вышли «мужеска пола 3907 человек, а жонок и девок 7253 человеки». Что же до других полков, «тем же не бе числа». Была взята богатая добыча, а сам посад сгорел дотла.

Ещё не до конца остыли угли грандиозного пожарища, как посоха начала тянуть на пепелище пушки «болшого» наряда и оборудовать под них позиции, а стрельцы и казаки стали устраивать «закопы» и ставить туры, из-за которых они намеревались обстреливать замок и отбивать вылазки гарнизона, буде такие состоятся. «А вкруз города и городные стены за Двиною и за Полотою по тому же велел (Иван Грозный) болшой наряд изставити и со все стороны бити без опочивания день и нощь», — подвёл итоги дня русский книжник. Осада Полоцка вступала в свою решающую и заключительную стадию. Время слов подошло к концу, настало время последнего довода королей.

В дело вступает «болшой» наряд

Три дня и три ночи государев «болшой» наряд беспрестанно, «без опочивания день и нощь», бомбардировал то, что осталось после сожжения Великого посада. Описывая действие артиллерии наряда, русский книжник сообщал, что «от многого пушечнего и пищалного стреляния» земля содрогалась даже в расположении русских войск, ибо «ядра у болших пушек по дватцети пуд, а у иных пушек немногим того полегче». Действенность огня крупнокалиберной осадной артиллерии Ивана Грозного превзошла все ожидания. «Из наряду во многих местех вкруз города стены пробили и ворота выбили и обламки з города позбили и людей из наряду побили, — продолжал летописец, — городная же стена не удръжашеся, и в другую стену ядра прохожаше».

Деморализованные жители города и гарнизон даже и не пытались отвечать — да и чем они могли ответить рёву «Медведя», «Орла» или «Павлина»? Очевидно, осознавая безнадёжность своего положения, в ночь на 13 февраля гарнизон города попытался совершить большую вылазку, единственную, кстати говоря, за всё время осады — так, во всяком случае, следует из описаний осады. Примерно 800 конных и пеших бойцов под началом ротмистра Голубицкого внезапно атаковали при поддержке немногочисленной замковой артиллерии русские позиции в Заполоцком посаде, где как раз в это время воевода Иван Большой Шереметев со своими людьми занимался осадными работами, продвигая туры поближе к замковым укреплениям. Отчаянная атака литвинов была отбита: «литовских людей потоптали и в город вбили и языка у них конново ляха Станислава Лентеева взяли и иные языки поимали у них». При отражении вылазки воевода получил контузию — «Ивана Шереметева в ту пору стрелили из пушки и погладило тем ядром Ивана по уху» — и выбыл из строя. Взятый же «язык» показал на допросе, что отряд, основу которого составили польские наёмники и воеводский почт (любопытно, а сам Довойна участвовал ли в вылазке?), попытался атаковать наряд. Но в это верится с трудом. Как отмечал А.И. Филюшкин, главные силы наряда находились за Двиной и на руинах Великого посада, а вылазка была на противоположной стороне. Логично было бы предположить, что перед нами не вылазка, а попытка прорыва наиболее боеспособной части гарнизона из обречённого города по Виленской дороге к своим.

Кстати, а что же в это время делал наивысший гетман Николай Радзивилл Рыжий со своей ратью? Мобилизация посполитого рушения полностью провалилась, и Радзивилл мог полагаться только на немногочисленные панские почты и наёмников, которые к началу полоцкой осады собрались было в Полоцке. Не помогло даже обещание Сигизмунда II каждому шляхтичу, отправившемуся на войну лично или выставившему конного и пешего бойцов, выплачивать ежемесячное жалование, то есть фактически поставить их вровень с наёмниками. Всё без толку — войско так и не собралось. Единственное, на что решились гетман и его помощники, польный гетман Григорий Ходкевич и виленский воевода Николай Радзивилл Чёрный, так это выдвинуться из Минска на Березину, а затем, переправившись через реку, приблизиться к Полоцку на 8 миль. Если речь идёт о польских милях, то это примерно полсотни русских 500-саженных вёрст.

Бомбардировка города осадной артиллерией. Гравюра из «Военной книги» Л. Фронспергера, 1573 год

Ближе Радзивилл подступать не рискнул, опасаясь, что русские сторожи раскроют его хитрость. А заключалась она в том, что гетман попытался создать у русского командования преувеличенные впечатления о силе своего войска. 13 февраля к Ивану Грозному доставили двух взятых сторожами литовских «языков», Марка Иванова и Федка Сафонова. На допросе они показали, что гетман с 8-тысячной ратью и 12 пушками идёт на Полоцк. Иван распорядился выслать им навстречу 3-полковую рать во главе с «царевичем» Ибаком. Перед ним была поставлена задача установить, где находится неприятель, каковы его силы и что он намерен делать. Задача была выполнена: «царевич» взял «языков», которые, кстати, показали, что литовцев не 8, а целых 40 тысяч, что, впрочем, не сильно напугало Ивана и его воевод — они, очевидно, разобрались в хитрости гетмана.

Конец полоцкой драмы

Пока же Ибак со своей ратью, основу которой составила лёгкая татарская инородческая конница, искал Радзивилла, осада Полоцка близилась к концу. Тяжёлая осадная артиллерия русских продолжала усиленно бомбардировать город. К огню «стеноломных» орудий подключились «верховые пушки»-мортиры. Город горел, гарнизон не успевал тушить пожары. Были разбиты и выгорели дотла 40 городней (из 204, составлявших замковую ограду). В ночь на 15 февраля посланные по приказу царя стрельцы начали поджигать замковую стену, которая занялась в нескольких местах.

В русском лагере шли последние приготовления к штурму. Царь отправился в походную церковь помолиться и испросить Божьего благословения и отдал приказ в полки ждать от него вести. В том, какой вести, никто — ни воеводы, ни рядовые ратники — не сомневался.

Не сомневались в том, что город доживает последние часы, и в полоцком замке. За час до рассвета воскресенья 15 февраля оттуда дали знать, что готовы капитулировать.

Взятие Полоцка. Гравюра из немецкого летучего листка, 1563 год

К замку был послан Иван Черемисинов узнать, что хотят сказать государю полочане. Войска же получили приказ быть наготове. Надо полагать, по русскому лагерю пронёсся единодушный вздох облегчения, когда вернулся от замка Иван Черемисинов и сообщил: «владыка полотцкой со кресты и со всем собором и с попы, да и полотцкой воевода Довойно, да виленской воевода Ян Янович Глебовича, да иные полотцкие лутчие люди» бьют челом, чтобы прекратить бомбардировку и приготовления к штурму. Город сдаётся и готов немедля открыть ворота.

Полоцкая эпопея закончилась. Город был взят, и теперь надо было обживать его, восстанавливать разрушенное и осваивать взятые волости. Главная задача, которую поставили перед собой Иван Грозный и его бояре в этой войне, была достигнута. Хорошо отрепетированный «смоленский» сценарий был разыгран без сучка без задоринки и завершился убедительнейшей победой русского войска.

Война на этом не закончилась. Предстояли новые походы и бои, которые растянутся ещё на несколько лет. Но это уже другая история.

Литература и источники

Анхимюк, Ю. В. Разрядная повесть о Полоцком походе / Ю. В. Анхимюк // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Баранов, К. В. Записная книга Полоцкого похода 1562/1563 года / К. В. Баранов // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Буганов, В. И. «Взятье полоцкое Литовские земли»: описание похода 1563 г. в разрядной книге Музейного собрания / В. И. Буганов // Записки отдела рукописей. — Вып 31. — М., 1969.

Воробьёв, В. М. Предыстория Полоцкого похода / В. М. Воробьёв // От древней Руси до современной России. — СПб., 2006.

Курбский, А. История о делах великого князя московского / А. Курбский. — М., 2015.

Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича. Александро-Невская летопись. Лебедевская летопись // Полное собрание русских летописей. — Т. XXIX. — М., 2009.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // Полное собрание русских летописей. — Т. XIII. — М., 2000.

Милюков, П. Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.) / П. Н. Милюков. — М., 1901.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. II (1533–1560) // СбРИО. — Вып. 59. — СПб., 1887.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III (1560–1571) // СбРИО. — Вып. 71. — СПб., 1892.

Памятники истории Восточной Европы. Источники XV–XVII вв. — Т. II. «Выписка из посольских книг» о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. — М.-Варшава, 1997.

Разрядная книга 1475–1598 гг. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605 гг. — Т. II. Часть I. — М., 1981.

Русская армия в эпоху Ивана Грозного. Материалы научной дискуссии к 455-летию начала Ливонской войны. — СПб., 2015.

Скрынников, Р. Г. Царство террора / Р. Г. Скрынников. — СПб., 1992.

Филюшкин, А. И. Когда Полоцк был российским. Полоцкая кампания Ивана Грозного 1563–1579 гг. / А. И. Филюшкин, А. В. Кузьмин. — М., 2017.

Флоря, Б. Н. Иван Грозный / Б. Н. Флоря. — М., 2003.

Хорошкевич, А. Л. Россия в системе международных отношений середины XVI в. / А. Л. Хорошкевич. — М., 2003.

Янушкевич, А. Н. Ливонская война. Вильно против Москвы 1558–1570 / А. Н. Янушкевич. — М., 2013.

Тарасаў, С. В. Полацк IX–XVII стст. Гiсторыя i тапаграфiя / С. В. Тарасаў. — Менск, 2001.

Lietuvos Metrika — Kn. 564 (1553–1567). — Vilnius, 1996.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze, 2012.

Stryjkowski, M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi / М. Stryjkowski. — T. II. — Warszawa, 1846.

Ульская конфузия: от перемирия к войне

Поход Ивана Грозного на Полоцк и стремительное взятие этого города в феврале 1563 года стали важнейшим событием Полоцкой войны (1562–1570) и крупнейшим военным предприятием той эпохи — даже третий Казанский поход, завершившийся взятием Казани в октябре 1552 года, судя по всему, уступал ему в размахе. При внимательном изучении этого конфликта невольно возникает своего рода чувство дежавю: ну ведь это уже было прежде! Ситуация напоминала зеркальное отражение событий пятидесятилетней давности, когда громкая победа под Оршей не принесла литовцам и полякам военного профита. Более внятный итог компании могло принести сражение на реке Ула к югу от Полоцка. Но поначалу стороны попытались урегулировать проблему мирным путём.

Смоленск и Полоцк

В самом деле, отец Ивана Грозного Василий III в 1514 году взял Смоленск, и этот его успех стал важнейшей победой Москвы в Первой Смоленской войне 1512–1522 годов. Однако после взятия города энергия русского войска как будто внезапно иссякла, русские стали играть на удержание счёта и очень скоро были наказаны литовцами и помогавшими им поляками под Оршей. Неудача русских войск имела скорее моральный эффект, нежели военный. Раздутая до небес польско-литовской пропагандой, успешная для воинства Сигизмунда I битва не привела к искомому результату — возвращению Смоленска. Война перешла в вялотекущую фазу взаимных набегов. В итоге по очкам Москва всё же переиграла Вильно и вынудила литовцев согласиться с тем, что Смоленск остаётся в русских руках.

Литовские конные и пешие воины. Фрагмент гравюры М. Цюндта по рисунку Г. Адельгауэра. Нюрнберг, 1568 год

Точно так же и после взятия Полоцка литовцы сумели напрячься и нанести русским поражение на реке Ула. Однако, как и полсотни лет назад, эта победа не повлекла возвращения Полоцка, а плавно перевела войну во всё ту же вялотекущую фазу, в которой русские снова по очкам одержали верх. Единственное, чем могли утешать себя литовцы, так это тем, что они снова разбили несметные полчища московитов. Так что же произошло тогда, в начале 1564 года? Попробуем разобраться в этой запутанной, почти детективной истории.

Накануне

18 февраля 1563 года Иван Грозный в сопровождении блестящей свиты вступил в покорившийся ему Полоцк «и обедни слушал у Софеи премудрости божьи». Полоцкий поход, предпринятый в сложнейших зимних условиях, успешно завершился. Сам царь не собирался долго задерживаться во вновь обретённой «отчине»: государственные дела требовали его присутствия в столице. Покидая город, Иван оставил в нём на годовании одного из своих лучших воевод, князя П.И. Шуйского, опытного и заслуженного военачальника, и многих других воевод общим числом восемь, да городничих двух, да дьяков троих, в том числе эксперта по применению артиллерии Шестака Воронина, да ещё двух градодельцев, коим надлежало «нужные места (…) поделати и покрепити, и землею насыпати, (…) да ров около города изсмотрити и внутри города, да где будет надобе с приступных мест рвов старых почистити и новые покопати, посмотря по местом, (…) чтоб были рвы добре глубоки и круты». А чтобы эти работы были сделаны в срок и должным образом, «с воеводами же государь оставил дворян и детей боярских для укрепленья городу да стрельцов десеть тысечь». Запомним эту цифру: 10 000 ратных людей. С кошевыми и прочими обозными слугами, надо полагать, было и побольше.

Первое годование проходило в не слишком благополучной обстановке. Псковский летописец сообщал, что летом-осенью 1563 года в Полоцке «бысть мор, и много людей мерло и детей бояръских». Запомним и это печальное сообщение, ведь из него следует, что оставленный Иваном Грозным в Полоцке гарнизон был серьёзно потрёпан неизвестной эпидемией — возможно, чумой. До наших дней дошёл любопытный документ — челобитная Аксиньи Нелединской, вдовы сына боярского Степана Нелединского, который умер на государевой службе в Полоцке от этой эпидемии. Вдова просила оставить за ней поместье покойного мужа до тех пор, пока его малолетний сын не достигнет 15-летнего возраста и не сможет сменить на службе отца.

Конные московиты. Фрагмент гравюры М. Цюндта

Пока полоцкие воеводы и гарнизон приводили в порядок укрепления и осваивались в городе и его окрестностях, попутно борясь с мором, в Москве и Вильно вершилась большая политика. Добившись успеха, Иван Грозный не стал развивать его и идти в наступление на литовскую столицу. Впрочем, а планировал ли он такой шаг изначально, как должен был сделать, по мнению некоторых историков? Ставил ли он перед собой задачу ликвидировать Великое княжество Литовское? Да и была ли у него чисто технически такая возможность, учитывая, что грандиозный Полоцкий поход исчерпал ресурсы государевой казны и запасы служилых людей, а до начала весны оставался хорошо если месяц? По всему выходит, что взятие Полоцка и было главной и единственной целью зимней кампании 1562–1563 годов. После этого Грозному нужна была пауза, чтобы накопить сил для нового рывка, буде таковой случится, и для освоения благообретённой «отчины». Поэтому, ещё находясь в Полоцке, Иван принял грамоту, присланную от Сигизмунда II, и согласился на предложение перемирия с тем расчётом, что королевские «великие послы» прибудут для обсуждения условий замирения к «Оспожину дню», 15 августа 1563 года.

Переговорный процесс и взаимные обвинения

Не стоит полагать, что московиты были настолько уж наивны и просты, что не понимали, как использует неприятель паузу в боевых действиях. В том, что Сигизмунд попробует взять реванш, в Москве не сомневались, но в будущее в русской столице смотрели с оптимизмом. Полоцк оставался в русских руках, его укрепления ремонтировались, гарнизон, пусть и потрёпанный эпидемией, был силён, а царская рать, отдохнув и поднакопив силёнок, в случае необходимости могла повторить вторжение в неприятельские пределы. А вот сможет ли король противопоставить ей что-либо более или менее равноценное — вот это как раз и вызывало сомнения, поскольку весь предыдущий опыт ведения войны с Литвой наглядно демонстрировал бледную организационную немочь и неспособность литовских властей организовать достойное сопротивление тьмочисленным царским ратям. Ну а пока суд да дело, почему бы и не переговорить с литовскими послами, выслушать их предложения и изложить им своё видение проблемы?

В июне 1563 года в Москву прибыли литовские посланцы с грамотами к Ивану, митрополиту Макарию и боярам — от короля Сигизмунда и панов-рады с виленским епископом Валерианом соответственно. Цель посланников была следующей. Поскольку из-за падения Полоцка все прежние опасные грамоты для послов утратили силу, то надо бы выдать новую, чтобы великие литовские послы смогли прибыть в Москву для продолжения переговоров. Царь изъявил согласие на отправку великих послов и в знак доброй воли добавил к перемирию ещё пару месяцев — теперь оно должно было завершиться 1 ноября 1563 года. При этом Иван попенял «партнёру», что его люди в нарушение перемирия приходят на государеву «украйну»: в мае 1563 года князь Михайло Вишневецкий со своими людьми попробовал было напасть на Северщину, повоевал и пожёг её, но на обратном пути был перехвачен русскими воеводами на Десне, на Богринове перевозе, и побит.

Обмен гонцами летом-осенью 1563 года не привёл к каким-либо позитивным результатам. Сигизмунд в ответ на претензии Ивана заявлял, что его, Ивана, пограничные воеводы сами совершили набег на литовский Лукомль, городок сожгли и «великую шкоду вчинили», да и в других местах вдоль линии соприкосновения не раз переходили рубеж и полон брали, и статки забирали, и к присяге на верность московскому государю приводили. Обвинив Ивана в том, что он не контролирует своих начальных людей, король заявил затем, что было бы неплохо продлить перемирие до весны 1564 года, до Благовещениева дня, то есть до 25 марта. В ответ Иван отписывал в Вильно, что с его стороны никаких нарушений перемирия не было, ибо после взятия Полоцка весь Полоцкий повет — его земли. Потому Жигимонт, брат наш, в тот бы «во весь повет Полоцкий не вступался», да и вообще, не забывал бы о том, что «и Вилна была и Подолская земля и Галицкая земля и Волынская земля вся к Киеву, князь великий Мстислав Володимерич Манамаш и дети его и племянники его теми всеми месты владели, и то есть вотчина наша». Ну а что касается продления перемирия ещё на несколько месяцев, то на это он пойти никак не может. Если хочет Сигизмунд продлить прекращение боевых действий, так пускай высылает великих послов, нет — ну так на нет и суда нет, тогда будем воевать.

Переговоры под занавес 1563 года, в которых приняли участие с литовской стороны прибывшие наконец в Москву великие послы, также не имели успеха. Стороны снова не сошлись во мнении по всем основным вопросам, вызывавшим проблемы в отношениях двух держав: ни по ливонскому, ни по полоцкому. Послы просили у Ивана Грозного продления перемирия ещё на полгода, до лета 1564 года, на что Иван приказал своим переговорщикам ответствовать следующим образом. Литовские послы «перемирия емлют на полгоду потому, — заявил царь, — что царева и великого князя собрана на Литовскую землю зимняя рать, и им бы зима переволочи», а если хотя литовцы перемирия, то они «перемирие зделали лет на десять и болши того, и Полотской бы повет и Ливонскую землю всю отписали за государем».

Естественно, сигизмундовы послы отказались рассматривать такой вариант замирения и били челом о выдаче им опасной грамоты и об отпуске их беспрепятственно домой. Их просьба была удовлетворена, грамота была выдана, и послов восвояси отпустили из Москвы 9 января 1564 года. Поскольку разрешить накопившиеся противоречия за столом переговоров не удалось, настал черёд попробовать разрубить клубок проблем мечом, благо он, притупившийся было предыдущей зимой, теперь, спустя год, был наточен.

Приготовления к походу

В Москве ещё за два с лишним столетия до генерала Карла фон Клаузевица усвоили знаменитую максиму о том, что война есть продолжение политики иными средствами. Иван рассматривал возобновление боевых действий как неплохое средство надавить на «партнёра» с тем, чтобы тот принял московскую точку зрения и согласился на предлагаемые условия замирения. И когда в ходе переговоров с великими послами московские бояре 21 декабря 1563 года заявили, что «государь наш, с Божиею волею, вотчину Полотцко взял, так и вперед своего искати хочет, и делом своим длити не хочет, и рать государя нашего готова на конех сидит», то они не отнюдь шутили. Само по себе размещение в Полоцке в феврале 1563 года 10-тысячного гарнизона говорило о том, что столь мощная группировка сил в городе была сосредоточена не просто так. Памятуя о неуступчивости и упорстве литовских дипломатов в отстаивании интересов своего государя, в Москве были готовы пустить эту силу в ход, как только возникнет необходимость. В том же, что она возникнет, в русской столице вряд ли кто сомневался: весь ход переговорного процесса вёл к этому. Видимо, ещё по осени (точная дата принятия этого решения нам, увы, неизвестна) царь указал, а бояре приговорили готовить на всякий случай рать к зимнему походу на Литву для вразумления царского «брата».

В декабре 1563 года сбор рати был завершён — нужно было только отдать приказ о её выступлении. Об этом недвусмысленно свидетельствуют как записи в посольских книгах, так и информация из русских летописей. 9 января 1564 года, как уже было отмечено выше, очередной этап русско-литовских переговоров о перемирии завершился неудачей. Судя по всему, вскоре после этого и было принятое соответствующее решение. Однако поход не начался тотчас же. Похоже, в дело властно вмешалась погода. Московский книжник писал, что «декабря на 9 день бысть дожди велицы и розводие велико, и река померзъшие повзломало, и лед прошел, и стояло розводие две недели: по рекам в судех ездили до Рожества Христова». Ему вторил псковский летописец, сообщавший, что во Пскове — а он поближе был к предполагаемому театру военных действий, нежели Москва, — «осень была дождлива, поводи были в реках аки весне до трижды, а к четвертои поводи пало снега много, и озеро и река Великая стало и поуть людям декабря в 3 день». Однако, продолжал книжник, «стояла зима ден с шесть, и послал Бог ветр теплои и дожди», и, само собой, «пошла вода велика по рекам и по роучьям, за многи лета такои поводи не бывало, декабря в 9 день». Как итог, продолжал он, «дождь был до Рожества христова, а снегу не было, от девятого декабря до девятого генваря дороги не было людям».

Похоже, внезапная оттепель превратила все дороги в море грязи, и о каком-либо перемещении больших армий можно было надолго забыть — пока не ударят морозы и снег не покроет скованную холодами землю, сделав возможными какие-либо передвижения. Такой момент настал лишь к концу января. Если верить литовскому гетману Миколаю Радзивиллу Рыжему, полоцкая рать выступила в поход лишь 23 января 1564 года, спустя две недели после отъезда из Москвы великого литовского посольства.

Московская диспозиция

Каким был план зимнего похода, разработанный в Москве, и кто должен был принять в нём участие? Официальная московская история Полоцкой войны сообщает, что «воеводы царя и великого князя тогды (то есть в декабре 1563 года — прим. авт.) збиралися в Вязме, в Дорогобуже, в Смоленску, а в Полотцску собраны многие ж люди». Таким образом, рать для похода собиралась в двух местах: одна собственно в Полоцке, а другая — в пограничных городах Смоленске, Вязьме и Дорогобуже, что позволяет предположить, что по размерам она должна была превосходить полоцкую. После того как рати закончили сборы, «ис Полотцска веле государь боярину и воеводе и наместнику Полотцскому князю Петру Ивановичю Шуйскому идти к Орше, и снявся с ним Вяземским и Смоленьским воеводам, не дошед Орши за пять верст, на Боране, и з Бораны ити к Меньску и в иные места, где будет пригоже».

Из этого описания московский план как будто прорисовывается довольно отчётливо. Совершив более чем 150-вёрстный (160 км) марш в юго-восточном направлении, на что потребовалось бы примерно с неделю, если не больше, времени, полоцкая рать должна была встретиться западнее Орши со смоленской ратью, которой предстояло проделать путь в сотню с гаком вёрст. Здесь, «на Боране», соединённая рать должна была быть «переформатирована» и двинуться в долгий рейд в юго-западном направлении на Минск и Новогрудок, «чинячи плен и шкоду».

Разрядные книги позволяют составить представление о структуре и примерной численности как полоцкой, так и смоленской группировок. Полоцкая рать по первоначальному расписанию, составленному в Разрядном приказе, насчитывала три полка:

• Большой с тремя воеводами: большим воеводой князем П. И. Шуйским и его товарищами князьями Ф. И. Татевым и И. П. Охлябининым Залупой, к которым должен был присоединиться великолуцкий воевода И. И. Очин-Плещеев со своими людьми;

• Передовой (воевода З. И. Очин-Плещеев);

• Сторожевой (воеводы И. В. Шереметев Меньшой и князь Д. В. Гундоров).

В разрядных записях также указывалось, что князь Шуйский должен был выступить в поход «с теми людьми, которые весь год в Полотцку годовали». Однако вместе с тем совершенно очевидно, что Шуйский, отправляясь по приказу Ивана в набег, не мог лишить Полоцк защиты и должен был оставить там более или менее приличный гарнизон — не меньше 2000–3000 ратных людей. Следовательно, за вычетом оставленного в городе гарнизона и умерших от мора, войско Шуйского насчитывало никак не больше, а, скорее всего, меньше 5000–6000 «сабель» и «пищалей». В том, что в походе участвовали стрельцы и казаки, сомнений нет, поскольку среди пленных, взятых литовцами в ходе сражения, был некий стрелецкий «тысячник», а на миниатюрах Лицевого летописного свода, посвящённых этому сражению, также присутствуют русские стрельцы.

Московитский обоз. Фрагмент гравюры М. Цюндта

Никак не больше ратных людей, чем полоцкая, насчитывала и смоленская рать. Большой полк возглавляли татарский царевич Ибак и воевода князь В. С. Серебряный, Передовой полк — татарский же царевич Кайбула и воевода князь П. С. Серебряный, полк же Сторожевой — воевода князь П. Д. Щепин.

После того как обе рати сошлись бы под Оршей, войско должно было быть реорганизовано на пять обычных полков:

• Большой полк (воеводы — царевич Ибак, князь П. И. Шуйский и З. И Очин-Плещеев);

• полк Правой руки (воеводы — царевич Кайбула, князь В. С. Серебряный и И. И. Очин-Плещеев);

• Передовой полк (воеводы — князья П. С. Серебряный и Ф. И. Татев);

• Сторожевой полк (воеводы — князья П. Д. Щепин и И. П. Охлябинин Залупа);

• полк Левой руки (воеводы — И. В. Шереметев Меньшой и князь Д. В. Гундоров).

К рати должны были также присоединиться головы с людьми из Велижа (князь Афанасий Звенигородский), Невеля (князь Юрий Токмаков), Себежа (Василий Вешняков) и Заволочья (Михайло Чоглоков). Общая численность соединённой рати, по нашим оценкам, не превышала 9000–10 000 «сабель» и «пищалей».

Любопытно отметить, что опасная грамота, выданная по повелению Ивана Грозного литовским послам, подробно перечисляет состав собиравшихся ратей и гарнизонов по литовской и лифляндской украинам. Кого только нет в этом списке: не только дети боярские Московской земли городов и Новгородской земли, но и псковские, торопецкие, луцкие и ржевские дети боярские, испомещенные в лифляндских городах служилые люди по отечеству, головы, сотнии и рядовые стрельцы, князья и уданы казанские и астраханские, князья черкасские пятигорские и ногайские князья, мирзы и казаки, князья и мирзы крымские и черемиса казанская, чуваши и башкиры, мордва и бортники и прочие мещерские люди, городецкий сеит со своим двором и тамошние князья, миры и казаки. А ещё в списке названы черкасы каневские, пермичи и вятчане, жолныри и пушкари немцы и фрязи, не говоря уже о новых царских подданных — уроженцах Лифляндской земли, как немцах, так и латышах и чухонцах. Присутствие в объединённой рати черкасских князей, ногайских мирз-волонтёров, кадомских и городецких татар и прочих инородцев, а также служилых татар подтверждают и разрядные книги.

Иван Грозный отправляет воевод воевать Литовскую землю зимой 1564 года. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Исходя из численности рати, её структуры и включения в неё многочисленных татарских контингентов (по нашей оценке, до 1500–2000 «сабель»), перед войском Ибака и Шуйского не ставилось грандиозных задач. Ни осад, ни больших полевых сражений не предполагалось — только одни опустошения и разорения неприятельских владений по примеру тех, которые русские чинили прежде в Ливонии и в Литве в ходе кампании 1562 года. Подобного рода опустошительный рейд должен был убедить Сигизмунда II и панов-раду в том, что худой мир лучше доброй ссоры. Но оправдались ли расчёты Ивана Грозного и его бояр?

Источники и литература

Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною // Акты, относящиеся к истории Западной России. — Т. III. — СПб., 1848.

Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси. — Т. I. — Вильня, 1867.

Баранов, К.В. Записная книга Полоцкого похода 1562/63 года / К. В. Баранов // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Копия с письма, присланного в Варшаву на имя пана Радивилла великим гетманом литовским // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. — 1847. — № 3. — III. Материалы иностранные.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. — Т. XIII. — М., 2000.

Продолжение Александро-Невской летописи // ПСРЛ. — Т. XXIX. — М., 2009.

Псковская 3-я летопись // ПСРЛ. — Т. V. Вып. 2. — М., 2000.

Пискаревский летописец // ПСРЛ. — Т. 34. — М., 1978.

Разрядная книга 1559–1605. — М., 1974.

Разрядная книга 1475–1598. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. — Т. II. Ч. I. — М., 1981.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством // Сборник Императорского Русского Исторического общества. — Т. 59. Ч. 2 (1533–1560). — СПб., 1887.

Хорошкевич, А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века / А.Л. Хорошкевич. — М., 2003.

Янушкевiч, А.М. Вялiкае Княства Лiтоўскае i Iнфлянцкая вайна 1558–1570 гг. / А.М. Янушкевiч. — Мiнск, 2007.

Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Borromeusza // Pamiętniki o dawnéj Polsce z czasów Zygmunta Augusta. — T. I. — Wilno, 1851.

Lietuvos Metrika. — Kn. № 51 (1566–1574). — Vilnius, 2000.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze – Tarnowskie Góry, 2012.

Stryjkowski, M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi / М. Stryjkowski. — T. II. — Warszawa, 1846.

Ульская конфузия: гладко было на бумаге

Январь 1564 года по праву можно назвать для Ивана Грозного и его бояр месяцем несбывшихся надежд. Начался он с того, что 1 января был погребён в столице скончавшийся после долгой и тяжёлой болезни митрополит Макарий, духовный отец и наставник Ивана, деятельный и активный политик, хотя и допускавший в своих действиях немалые и, как оказалось потом, роковые ошибки. Смерть Макария и его похороны проходили под непрекращавшимся уже которую неделю дождём. Дороги развезло, реки вскрылись, и жизнь остановилась. Позже из-за полного отсутствия точек соприкосновения были прерваны переговоры о заключении перемирия между Москвой и Вильно, которые позволили бы подвести итог Полоцкому походу. Не слишком хорошие вести пришли в Москву и из Ногайской Орды, где умер бий Исмаил, непутёвый и неудачливый союзник Ивана IV. А тут ещё и трения с датским королём Фредериком II, у которого молодой, но ретивый шведский король Эрик XIV под шумок оттяпал несколько городов в северо-западной Эстонии, ранее отданных Иваном датскому монарху по условиям соглашения о разделе ливонского наследства.

В общем, проблемы росли, как снежный ком, и оставалось надеяться на то, что давно готовившийся зимний поход в Литву даст результаты и дело сдвинется с мёртвой точки. Но игра эта шла в две руки. В Вильно, несмотря на все трудности, вовсе не собрались дожидаться, пока московские полки, тронувшись с места по мановению царской руки, вторгнутся в пределы Великого княжества Литовского.

Митрополит Макарий

Литовская диспозиция

К зимней кампании готовились не только в Москве, но и в Вильно. Провал мобилизации предыдущей зимой не мог не произвести гнетущего впечатления на правящую верхушку Великого княжества Литовского. Весной-летом 1563 года Сигизмунд II и паны-рада пытались решить эту проблему. На руку им играл шок, который испытало литовское общество после неожиданного падения Полоцка. «Захват московитами Полоцка больно ударил по честолюбию шляхты», — отмечает белорусский историк А.Н. Янушкевич и, развивая свою мысль, указывает, что «как магнатам, так и рядовой шляхте было понятно, что реализовать реванш невозможно без значительных мобилизационных и организационных усилий».

Ответу на вопрос «что и как делать?» был посвящён созванный в Вильно в мае-июне 1563 года вальный (всеобщий) сейм. После бурного обсуждения делегаты одобрили постановление, которое определяло порядок мобилизации посполитого рушения и характер его военной службы. В нём подтверждалось прежнее требование выставлять полностью экипированного всадника с каждых десяти «служб», а также вводилось новшество: с каждых 20 волок должно было выставить пехотинца-драба с ручницей или рогатиной и с топором. Особо оговаривались наказания для тех, кто дезертирует или же попытается уклониться от службы, прислав вместо себя наёмника. Отдельно рассматривался вопрос о своевременном прибытии шляхты на место сбора войска — в Крево, к 1 августа 1563 года.

Но, поскольку перемирие неоднократно продлевалось, сроки сбора посполитого рушения сдвигались: сначала на 29 сентября, затем на 18 октября, потом на 21 ноября. Эти подвижки не самым лучшим образом сказались на готовности шляхты выступить на великокняжескую службу, не говоря уже о том неблагоприятном воздействии на её решимость воевать, какое оказала перспектива принять участие в боевых действиях зимой. По словам А.Н. Янушкевича, «в зимнее время шляхта неодобрительно смотрела на военную службу, так как содержание их и их боевых лошадей стоило значительно больше, чем летом». В общем, сохранившиеся фрагменты «пописа» явившейся в конце 1563 — начале 1564 года на службу шляхты показывает, что неявка составила примерно ⅓, если не больше, служилых людей.

Четырёхлетний вальный сейм 1788–1972 годов на картине художника Казимежа Войняковского

Видимо, предполагая такое развитие событий, литовские власти попытались перестраховаться за счёт набора наёмников, конных и пеших. Осенью 1563 года началась раздача «приповедных листов» литовским ротмистрам, а на торжищах и в церквях княжеские бирючи зазывали «козаков пеших и волостных людей» «на конях и пешо, яко хто усхочеть, и з бронями, каковую хто мети может, и с чим умее» на государскую службу. Не забыли и о польских наёмниках, коих поначалу набрали почти 9000 конных и пеших бойцов, но затем, в преддверии зимы, бо́льшую часть распустили: войны пока не предвиделось, а содержать это буйное и заносчивое воинство было весьма и весьма накладно для великокняжеского скарба. К началу 1564 года их осталось немногим более 1000 всадников и чуть меньше 2000 пехотинцев-драбов.

Перед битвой

На тот момент расположение литовского войска было следующим. Командовавший сигизмундовой ратью наивысший гетман Миколай Радзивилл Рыжий имел в своём распоряжении примерно 4000 бойцов, преимущественно конницу: наёмные роты, панские почты и остатки посполитого рушения. Впрочем, есть и иные цифры. Например, папский легат в Польше кардинал Коммендони писал о 6000 литвинов в подчинении у Радзивилла. В декабре гетман перевёл свои силы из лагеря под Крево на новое место, под Лукомль. Польские наёмники размещались в районе Борисова, юго-западнее Лукомля, прикрывая направление на Минск. Ещё примерно 2000 пехоты и конницы имел староста оршанский и чернобыльский Филон Кмита, находившийся в Орше.

Перемещения и расквартирование литовских и польских полков невольно наводят на мысль о том, что в «штабе» Радзивилла прознали что-то о намерениях русского командования. Вряд ли, конечно, здесь стоит вести речь о некоей «спецоперации», осуществлённой литовскими «рыцарями плаща и кинжала» совместно с изменниками-боярами, которые, желая вставить палки в колёса царю-завоевателю, выдали литовцам секретнейший план зимнего наступления. Не стоит множить сущности и прибегать к столь сложным конспирологическим теориям, как это делают некоторые отечественные историки. Проблема решается намного проще. У Радзивилла и его коллеги, гетмана польного Григория Ходкевича, хватало «шпегков» и в самом Полоцке, и в приграничных русских городах, которые снабжали обоих военачальников ценной разведывательной информацией. В литовских документах того времени сохранились имена некоторых этих «шпегков». Полоцкие «земяне» Фёдор и Куприян Оскерки «до земли неприятеля нашого великого князя московского ходячи вязнев, значных людей, сынов боярских, казаков и стрелцов, частокрот до нас, господара, и до его милости приводячи, от люду и воевод московъских певные вести» доставляли. Или другой такой «шпегк», оршанский мещанин Игнат Михайлович, «в потребах з людми неприятелскими горла своего не метовал, так теж шпекгуючи в земли неприятелскои чрез купцов и приятел своих выведане чинечи, ему (оршанскому старосте Филону Кмите — прим. авт.) знати давал».

Не будем забывать и о тонком, но непрекращающемся ручейке перебежчиков с московской стороны, которые, по словам Сигизмунда, «слышачи о волностях и свободах в панствах наших», выезжали в Литву и, стремясь выслужиться перед новым господином, сообщали ему и его воеводам свежие новости с той стороны. В общем, литовские гетманы явно не испытывали недостатка в информации, а учитывая задержку с началом похода, которую допустили в Москве, у них было время для принятия необходимых контрмер. И эти контрмеры Радзивилл и Ходкевич, похоже, приняли. Во всяком случае перемещение литовского войска из-под Крево к Лукомлю явно находилось в этом русле, а постоянное наблюдение за долгими русскими сборами позволяло им быть в курсе намерений неприятеля. Одним словом, когда полки Шуйского 23 января 1564 года наконец-то покинули Полоцк и двинулись на юг, на их пути уже стояли литовцы, никак не меньшие по численности и готовившиеся к встрече незваных гостей.

Григорий Ходкевич. Ксилография конца XIX века

На марше

Дождавшись наступления холодов и прекращения проклятой распутицы, Шуйский и его воеводы поспешили к месту встречи со смоленской ратью «на Боране» западнее Орши. Как это происходило, можно представить по аналогии с иными подобными случаями. Утром 23 января большой воевода в сопровождении блестящей свиты (а иначе нельзя: не поймут) отправился в полоцкую Софию, где отстоял торжественный молебен, после чего, получив благословение от полоцкого владыки, вышел из собора, сел на коня и отдал приказ выступать.

Походный порядок войска Шуйского выглядел, скорее всего, следующим образом. В своеобразном «наставлении», которое родилось в недрах одного из московских приказов в годы Смуты, походный порядок царского войска описывался так:

«А яртаул идет перед всеми полками вперед, изо всех … (пропуск в документе; надо полагать, речь идет о полках — прим. авт.) сотни посылают; а за ертаулом идет передовой полк, а за передовым правые руки полк, а за тем сам государь в своем полку идет; а за Государем полк большой, да потом левые рука полк и сторожевое полк; а покрыленя по обе стороны ото всех полков. Да пред государем едут: рында у копья, рында у рогатины, рында у саадака, из ближных людей, а у … (опять пропуск в документе; вероятно, пропущено слово «государь» — прим. авт.) рынды жилцы, да перед Государем … (снова пропуск — прим. авт.) едут самопалники (конные дети боярские, вооружённые колесцовыми и/или кремневыми пистолетами и карабинами — прим. авт.) …».

Выступление рати Шуйского из Полоцка. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Заменив в этой фразе государя на большого воеводу, а рынд и жильцов на просто «ближних людей», ясоулов и прочих «свитских», которые выполняли роль «лейб-гвардии» и посыльных, и убрав самопальников, которые в те времена ещё не появились, получим общую картину походного порядка рати Шуйского.

К этому описанию добавим ещё пару немаловажных деталей. За каждым полком тянулся его обоз-кош. Как сказано было в «походном дневнике» Ивана Грозного, описывающем день за днём события в ходе экспедиции на Полоцк, «а кошем приговорил (Иван Грозный — прим. авт.) идти за полки, которые кошевники которого полку, и тем всякому идти за своим полком». Этот момент для дальнейшего нашего повествования имеет особое значение. По старому русскому обычаю, ратники на походе ехали налегке, сложив оружие и доспехи в обозе. Как в кампанию 1377 года на реке Пьяна: «доспехи своя на телеги и в сумы скуташа, рогатины и сулицы и копья не приготовлены, а инии еще и не насажени была, такоже и щиты и шоломы». Чтобы изготовиться к бою, ратникам нужно было время вооружиться и одоспешиться.

Это время должны были дать «покрыленя» и «подъезды», высылаемые воеводами, большим и полковыми, вперёд и в стороны от основной маршевой колонны с тем, чтобы «над литовскими людьми поиск учинити», вовремя обнаружить неприятеля и дать время главным силам изготовиться к бою. Похоже, опытный воевода, неоднократно успешно водивший царские полки в походы и одерживавший верх над неприятелем, П.И. Шуйский допустил роковую ошибку, не обратив должного внимания на ведение разведки и боевого охранения. Опыт последних его походов в Ливонию и под Полоцк, когда неприятель не оказывал особого сопротивления, сыграл с ним злую шутку. Каким бы ни был гетманом и полководцем Миколай Радзивилл Рыжий, он был не настолько глуп, чтобы не использовать шанс, который опрометчиво предоставил ему русский воевода. Дальнейшее развитие событий в очередной раз подтвердило старую максиму: на войне побеждает тот, кто сделает меньше ошибок.

Рать Шуйского на марше. В правом верхнем углу — литовское войско в засаде. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Начало боя

Картина случившегося вечером 26 января 1564 года на заснеженной лесной дороге к северу от Чашников на реке Ула выглядит весьма противоречивой. Описания, которые можно составить на основании или русских, или литовских и польских источников, существенно отличаются друг от друга, причём в важнейших деталях. Из свидетельств с «той» стороны перед нами предстаёт картина упорного боя, в котором храбрые литовские рыцари опрокинули тьмочисленную рать московитов. Сам Радзивилл писал о 17 000–18 000 ратных, а прочие «свидетели» и «очевидцы» чем дальше находились от места сражения, тем бо́льшим в их описании представлялось русское войско — разброс цифр составлял от 24 000 до 30 000 бойцов. Литовцы гнали и секли бегущих, как траву, взяв немало пленных и огромные трофеи.

Русские книжники, напротив, рисуют картину скоротечной схватки, после которой не ожидавшая нападения русская рать рассеялась по окрестным лесам, побросав весь свой воинский снаряд. Согласно показаниям русских летописей, потери царских полков вовсе не были столь огромными, как это пытались доказать литовцы и в особенности поляки, которые, судя по всему, в битве не участвовали. Можно ли попробовать составить описание битвы, совместив свидетельства с двух сторон? Сложный вопрос, но всё же мы ответим на него утвердительно и попробуем представить свою реконструкцию событий того январского вечера.

Шёл четвёртый день тяжёлого марша полков князя П.И. Шуйского и его товарищей по узким лесным дорогам. Смеркалось (псковская 3-я летопись указывала, что «ульское дело» «прилучилося к ночи»). Уставшие и замёрзшие русские ратники предвкушали остановку на привал, горящие костры, запах горячей овсяной каши, сдобренной салом, солониной и доброй чаркой зелена вина. Однако они не знали, что всё время, пока они медленно продирались через белорусские леса (для того чтобы преодолеть примерно 80 или около того вёрст, русским полкам потребовалось четыре дня — в среднем по 20 с небольшим вёрст — примерно 21,5 км — в день, очень средний темп марша), за ними внимательно следили зоркие глаза литовских сторожей. Радзивилл непрерывно получал от них донесения. Некий литвин в своём сообщении о сражении потом писал, что «певная и частая ведомость о тых людех неприятельских до их милости доходила». Гетман ждал, когда русские подойдут поближе, чтобы нанести неожиданный удар. Во второй половине дня 26 января Радзивилл приказал главным силам своего воинства сниматься с лагеря и выступать навстречу русским. «Доехавши местечка пани Кишкиное Чашник, — писал некий литвин, судя по всему, участник сражения, — прибегли [к гетману] сторожы поведаючи, иж з сторожою московскою виделися».

Нападение литовского войска на походную колонну рати князя Шуйского. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Момент и место, выбранные литовским наивысшим гетманом для нанесения удара, были как нельзя более удачными. Русское войско растянулось на марше на несколько вёрст, обозы загромождали узкую лесную дорогу, мешая коннице в случае чего продвинуться быстро вперёд, ратники утомились и закоченели после тяжёлого дневного марша. Напротив, литовцы, хотя и совершили быстрый марш к месту будущей встречи, не столь вымотались и пребывали в лучшей форме, нежели их оппоненты. Но самое главное, что, владея инициативой, они были готовы к бою, тогда как русские, пренебрегая разведкой, не знали о том, что их ждёт впереди. Московский книжник, кратко описывая случившееся, отмечал с сожалением, что полоцкие воеводы «шли не по государьскому наказу, оплошася, не бережно и не полки, и доспехи свои и всякой служебной наряд везли в санех».

Оплошность русского передового дозора, который, судя по всему, не заметил приближения литовского войска, дорого стоила полоцкой рати. Не подозревая, что значительные неприятельские силы находятся прямо перед ними буквально на расстоянии вытянутой руки, русские полки медленно двигались к выходу из леса, рассчитывая встать на ночёвку. Тем временем Радзивилл отправил на помощь своим сторожам, которые лениво перестреливались с русскими, две роты — Б. Корсака и Г. Баки. Они вступили в бой с переменным успехом с русскими сторожами, которые также получили подкрепления, и запросили помощи у гетманов. В пламя завязавшейся авангардной стычки были брошены ещё две роты, князя Б. Соломерецкого и М. Сапеги, воеводича новогрудского. В свою очередь, воевода Передового полка З.И. Очин-Плещеев продолжил вводить в бой свои конные сотни, подпирая ими сторожи, уже бившиеся с литовцами. Во всяком случае всё тот же неизвестный литвин писал о «московских гуфах». Надо полагать, он имел в виду конные сотни детей боярских, стоявших под своими стягами отдельно друг от друга. Кардинал Коммендони дополнял его информацию, сообщая, что московитские воеводы не только развернули своё войско, но даже несколько отступили назад в гордыне своей, давая место литовцам выстроить боевые порядки.

Решающий момент

Похоже, местность сыграла злую шутку с Захарьей Плещеевым. Он не сразу понял, что перед ним не немногочисленные конные заставы литовцев, а главные силы Радзивилла. Отметим, кстати, что это уже не первый подобный прокол воеводы: пренебрежение разведкой и боевым охранением вместе с неверной оценкой ситуации у него, похоже, было в крови, и урок, который преподал ему орденский ландмаршал под Юрьевом осенью 1559 года, не пошёл воеводе впрок. Полагая, что перед ним небольшие силы неприятеля, он решил, что справится с ними сам, и не стал бить тревогу.

Между тем подтянувшиеся к месту сражения конные роты литовцев в быстро сгущающихся сумерках начали разворачиваться в боевой строй, малозаметные из-за кустарника и молодой поросли. В атаку они не шли, выжидая, пока подтянутся отставшие роты, чтобы атаковать русских разом и опрокинуть их.

«Притягнувши на поле немалое под село при реце Уле, там обачивши московские гуфы застановилися, и, сождавшися, вси сполечне гуфы росправили (…) А когда гуфы росправили, не чинили их милость никоторое переказы, але в справе будучи на местце стояли, и, зготовившися, з росказанья пана гетмана навышшого, пан гетман дворный подступил к ним з людом», —

так описывал эту фазу сражения неизвестный литвин.

Битва на Уле, 1564 год. Гравюра из современного сражению немецкого «летучего листка»

С подходом рот Ходкевича Радзивилл решил, что час настал, и бросил в бой на помощь уже сражавшимся ротам ещё две, чечерского старосты Ю. Зеновича и «почт» польного гетмана. Ввод в бой пусть и немногочисленных, но свежих сил разом решил исход дела. Не ожидавшие этого русские «обратили плещи на бег» и хлынули назад.

Пока ратники Передового полка бились с передовыми литовскими ротами, основная часть русского войска, похоже, собиралась разбить лагерь «на Чашницких полях у села Иванского». К бою они не готовились. Как писал русский летописец, «царевы же и великого князя воеводы не токмо доспехи успели на себя положити, но и полки стати не успели, занеже пришли места тесные и лесные». Когда неприятель опрокинул сотни Передового полка и толпа беглецов хлынула назад, неся с собой панику и замешательство и вовлекая в свой поток всё новых и новых людей, растерявшиеся воеводы ничего не смогли предпринять, чтобы переломить ход битвы в свою пользу. Некоторые из них со своей свитой и своими людьми пытались контратаковать неприятеля, остановить преследование, чтобы дать время ратникам опомниться и сорганизоваться, но безуспешно.

Видимо, во время одной из таких попыток и получил ранение сам большой воевода. Что с ним случилось потом, не совсем понятно. По одной из версий, его изловили местные мужики и «посадили» в колодец, предварительно обобрав. По другой, местный крестьянин убил его своим топором (потом Радзивилл приказал казнить этого «хлопа» за самоуправство). По третьей, его тело было найдено в реке, где утопло множество других бежавших с поля боя московитов. Во всяком случае, позднейший русский летописец сообщал, что «князя Петра Шуйского збили с коня, и он з дела пеш утек и пришол в литовскую деревню; и тут мужики его ограбя и в воду посадили». В плен попали незадачливый воевода Передового полка Захарья Плещеев и третий воевода Большого полка И.П. Охлябинин, сотенный голова И. Нороватый, некий стрелецкий «тысячник» С. Хохулин и несколько других «значных» детей боярских — начальных людей.

Печальные итоги

К счастью для русских, бой начался, как уже было отмечено выше, в сумерках и был скоротечным. С момента первых стычек и до конца преследования, которое велось, если верить неизвестному литвину, пять миль (8 км), прошло около двух часов, так что всё завершалось уже при свете месяца. Одним словом, у беглецов было время скрыться в лесной чаще и оторваться от погони, тем более что литвины бросились грабить оставленный русскими обоз. По разным данным, в руки литовского войска попало порядка 3000, а то и поболе, возов со всяким имуществом, а ещё 2000 комплектов доспехов, что косвенно свидетельствует в пользу немногочисленности войска Шуйского. Литовские и в особенности польские источники сообщали, что побитых московитов было видимо-невидимо. Сам Радзвилл писал о 9000 побитых, Коммендони — о 10 000, а М. Стрыйковский — и вовсе о 25 000 поверженных противников.

Возвращение остатков рати Шуйского в Полоцк. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Московские источники более скромны в оценке потерь. Официальная версия рассказа о сражении сообщала о полутораста убитых и взятых в плен. Более поздний Пискаревский летописец писал о 700 убитых и пленённых детях боярских. Псковский книжник отмечал, что «детей боярских побили не много, а иные все розбеглися», а московский добавлял к этому, что, хотя и были потеряны обозы воеводские и детей боярских, «иные бояре и воеводы, которые в том походе были, и дети боярские и стрелцы и боярские люди ушли в Полтеск своими головами».

Во всяком случае, эти сведения вызывают больше доверия, исходя из примерной численности рати Шуйского и условий, в которых разворачивалась битва, чем победные реляции литовцев и поляков. Однако вне зависимости от того, сколько было убито, ранено и попало в плен русских ратников, успех литовского войска был налицо. Полоцкая рать надолго утратила боеспособность. Смоленская рать, узнав о разгроме войска Шуйского, ограничилась разорением приграничных волостей и после серии небольших стычек с отрядами Ф. Кмиты поспешила назад, вернувшись в Смоленск 9 февраля 1564 года. План русского зимнего похода был сорван.

Литва, уставшая от неудачной и разорительной войны, нуждалась в этой победе. Сигизмунд II и его советники постарались извлечь из этого действительно неожиданного успеха максимальный политический и идеологический эффект. Для Ивана Грозного и его воевод известие о поражении под Улой оказалось сродни ушату холодной воды, снявшему головокружение от успехов. Русские воеводы слишком рано списали Литву со счетов. Гетман Радзивилл показал, что пренебрежение элементарными основами военного искусства может стоить слишком дорого. Взятие русскими Полоцка не сломило воли литвинов к сопротивлению, и война продолжилась.

Источники и литература

Вестовая отписка неизвестного литвина о поражении московского войска под Улою и Дубровною // Акты, относящиеся к истории Западной России. — Т. III. — СПб., 1848.

Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси. — Т. I. — Вильня, 1867.

Баранов, К.В. Записная книга Полоцкого похода 1562/63 года / К. В. Баранов // Русский дипломатарий. — Вып. 10. — М., 2004.

Копия с письма, присланного в Варшаву на имя пана Радивилла великим гетманом литовским // Чтения в императорском обществе истории и древностей Российских. — 1847. — № 3. — III. Материалы иностранные.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. — Т. XIII. — М., 2000.

Продолжение Александро-Невской летописи // ПСРЛ. — Т. XXIX. — М., 2009.

Псковская 3-я летопись // ПСРЛ. — Т. V. Вып. 2. — М., 2000.

Пискаревский летописец // ПСРЛ. — Т. 34. — М., 1978.

Разрядная книга 1559–1605. — М., 1974.

Разрядная книга 1475–1598. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. — Т. II. Ч. I. — М., 1981.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством // Сборник Императорского Русского Исторического общества. — Т. 59. Ч. 2 (1533–1560). — СПб., 1887.

Хорошкевич, А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века / А.Л. Хорошкевич. — М., 2003.

Янушкевiч, А.М. Вялiкае Княства Лiтоўскае i Iнфлянцкая вайна 1558–1570 гг. / А.М. Янушкевiч. — Мiнск, 2007.

Listy Jana Fr. Commendoni’ego do Kardynała Karola Borromeusza // Pamiętniki o dawnéj Polsce z czasów Zygmunta Augusta. — T. I. — Wilno, 1851.

Lietuvos Metrika. — Kn. № 51 (1566–1574). — Vilnius, 2000.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze — Tarnowskie Góry, 2012.

Stryjkowski, M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi / М. Stryjkowski. — T. II. — Warszawa, 1846.

Война «изменою и украдом»

Отправляя в Литву своего посланца Ф.И. Мясоедова, Иван Грозный наказывал ему, помимо прочего, произнести при королевском дворе следующие слова: «Государя вашего люди не умеют имати силою, и они емлют изменою да украдом, а государь наш, надеясь на Бога, да емлет воинским делом». Слова эти были связаны с изборским казусом, когда литовский ротмистр князь А. Полубенский со товарищи «оманом» взял псковский пригородок Изборск, едва не сорвав очередной тур мирных переговоров между Москвой и Вильно об окончании опостылевшей обеим сторонам Полоцкой войны 1562–1570 годов.

Однако изборский «оман» и «искрад» — не более чем малозначительный инцидент в истории тайной войны, которую обе стороны вели все эти годы. Были в этой летописи и другие, более значимые страницы. Пожалуй, самым масштабным и вместе с тем загадочным её эпизодом можно по праву считать кампанию 1567 года. Готовясь к ней, обе стороны широко размахнулись — даже не на рубль, а сразу на червонец. В итоге они ударили даже не на копейку и не на полушку, а так, на мелкий, истёртый донельзя медный грошик, больше навредив себе бессмысленными расходами на снаряжение и подъём в поход немалого войска, которое в итоге несолоно хлебавши вернулось по домам.

Война как процесс

Взяв после короткой осады — воистину блицкриг! — в феврале 1563 года Полоцк, Иван Грозный тем самым сделал серьёзную заявку на победу в начавшейся год назад войне. Однако его литовский «брат» великий князь и одновременно король Сигизмунд, растерявшись по первости от такого афронта, довольно быстро пришёл в себя. Благо русская и татарская конница не появилась под стенами Вильно, как того ожидали в литовской столице перепуганные паны-рада. Вернувшись в обычное расположение духа, король со своими советниками начал размышлять насчёт реванша за пережитый страх и унижение.

Прибытие литовского гонца с королевской грамотой в Москву. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Русские воеводы, чьи головы кружились от успехов, изрядно тому поспособствовали, подставившись под удар литовцев на Уле зимой 1564 года. Однако моральный эффект от этой распиаренной победы очень скоро оказался смазан провальной попыткой великого литовского гетмана Миколая Радзивилла Рыжего вернуть Полоцк осенью 1564 года. Бесцельно простояв под полоцкими валами и стенами три недели в ожидании, что московиты, ничтоже сумняшеся, выйдут в поле искать себе чести, а князю славы (а они взяли да и не вышли), приев взятые с собою припасы и попутно разорив и загадив полоцкую округу, гетманово воинство повернуло обратно.

Война зашла в тупик. И даже «помощь» со стороны крымского хана не дала ожидаемого успеха. Разгневанный тем, что его «брат» в очередной раз навёл на Русскую землю злых татаровей, Иван Грозный отыгрался на Сигизмунде. Отправив своих воевод на пограничную литовскую крепость Озерище, он вскоре получил от них весть, что 6 ноября 1564 года крепость взята решительным штурмом и «никаков человек из города не утек».

Не принёс ожидаемого облегчения и следующий, 1565 год. Список набегов и контрнабегов, предпринятых обеими сторонами в эту кампанию, на бумаге выглядел внушительно. Однако комариные укусы и взятые с бою «зипуны», которые приносила «малая» война на линии соприкосновения, отнюдь не вели к победе. Набрала силу эпидемия, которая в предыдущем году помешала, если верить польским хронистам, гетману Радзивиллу взять Полоцк. Под знаком то усиливавшегося, то слабевшего, но не прекращавшегося полностью мора, который опустошал владения обоих государей, прошла вся вторая половина войны. В общем, хотя Сигизмунд ох как не хотел возобновлять мирные переговоры, однако вернуться за стол переговоров всё же пришлось.

В августе 1565 года в Москву с посланием от панов-рады прибыл некий Ленарт Узловский. В доставленной им грамоте паны предлагали московским боярам ходатайствовать перед государем о «доброй смолве» между Иваном и Сигизмундом и о возобновлении дипломатических контактов. «Добро» от Ивана Грозного было получено. Пересылки меж двумя дворами, московским и виленским, возобновились, и в конце мая следующего года в русскую столицу прибыли долгожданные «великие» литовские послы. Начались переговоры.

Моровое поветрие в городах русского Северо-Запада. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Увы, как и прежде, они проходили по ставшему традиционным сценарию. Обе стороны, на словах ратуя за «добрую смолву» и выказывая желание замириться, на деле, как это повелось с давних пор, задрали ставки до небес и нехотя, мало-помалу сбавляли свои требования. В конце концов литовские переговорщики предложили московским партнёрам заключить мир на условиях размена: Литва признаёт Смоленск русским городом в обмен на возврат Полоцка и Озерища и раздела Ливонии по принципу uti possidentis — «чем владеете, тем и владейте».

Цена «вечного мира»

Вот тут и встал в полный рост вопрос о целях Полоцкой войны. Готовы ли были Иван Грозный и его бояре удовольствоваться разменом Полоцка и Озерища на Смоленск, северские города и Нарву с Дерптом в придачу с одновременным признанием большей части Ливонии за «братом» Сигизмундом? На прямой вопрос царя: «Что делать?» бояре дали прямой и недвусмысленный ответ:

«Смоленск от давных лет во государской стороне, и поступаетца король государю того, что за государем готово; а Полтеск и Озерища как королю поступитца и Вифлянские земли писати на перемирье?».

Следовательно, продолжали бояре,

«с королем на докончанье не делати, а извечные бы вотчины государю в королеву сторону не описывати, а говорити бы с послы о перемирье».

Отвечая так на царский вопрос, бояре руководствовались простой логикой. В московской дипломатии давно сложилась традиция подходить к переговорам чрезвычайно ответственно, вооружившись бумагами (договорами, выписками из летописей и т. д.), в которых документально обосновывалась позиция московской стороны — равно как и неправота притязаний противной стороны. И если бы в условиях «вечного мира» было сказано, что, к примеру, Полоцк или Рига принадлежат Литве, то как тогда в будущем претендовать на спорные территории, города и земли, если их принадлежность раз и навсегда была прописана в условиях этого самого «окончанья»? Логичным было оставить всё в «подвешенном» состоянии — до лучших времён, не связывая себя долговременными обязательствами и прецедентами. Отсюда и отказ московитов принять литовские предложения, ведь в ином случае восточные границы Литвы и её приобретений в Прибалтике могли быть надолго гарантированы. Да и то сказать — упорство, с которым литовские дипломаты стремились закрепить за своим государем права на ливонские земли, наводило московскую сторону на мысль, что эта настойчивость — явно неспроста. Стоит ли в таком случае идти на уступки литовцам?

Переговоры с литовским посланником. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Позицию бояр поддержали и делегаты спешно собранного в Москве «земского собора». Как общий результат, на новом совещании царя с боярами было решено, что раз уж переговоры с литовцами в очередной раз зашли в тупик, то стоит пустить в дело «последний довод королей». Но предварительно отправить к Сигизмунду «великих послов»:

«Проведати бы послом в Литве про все литовские вести, как король с цесарем и с Ляхи в еднаньи ли, и что его вперед умышлением, как ему со царем и великим князем быти».

Ну а пока посольство будет ездить туда-обратно,

«государь к своему походу к болшему на Ливонскую землю в то время велит готовити всякие запасы и наряду прибавити».

Так 5 июля 1566 года было принято решение готовить большой поход в Ливонию. Этот поход должен был если и не поставить жирную точку в затянувшейся сверх меры войне с Литвой, то, во всяком случае, сделать «партнёров» более сговорчивыми и восприимчивыми к русским предложениям и обеспечить русским переговорщикам лучшие позиции при возобновлении дипломатического торга в будущем.

По ту сторону холма

Пока в Москве судили да рядили, выбирая варианты действий на будущее, в Вильно тоже не сидели сложа руки. В очередной раз там начали готовиться к «войне настоящим образом». В конце 1566 года в Гродно собрался вальный, то есть всеобщий, сейм. Проработав до начала января следующего года, он принял ряд важных решений, касавшихся подготовки к новой кампании.

Прежде всего делегаты сейма постановили просить короля явиться в Великое княжество Литовское и, по примеру предков, лично возглавить войско, чтобы отправиться воевать владения Московита. На это предложение король ответил согласием, изъявив желание «воевати того неприятеля нашого в земли его, там, где того час и потреба вкажет». Также сеймовая «ухвала» предусматривала прибавление «почтов земских ездных», выставив в наступающем году для «службы земской» с десяти служб и волок, а где их нет, то с 20 дымов одного «коня». Выставляемый «збройный» и «цветный» всадник должен был сидеть на годном коне стоимостью не меньше 10 коп грошей и иметь при себе

«з живностью воз один двемя конми особливыми, кром почтового коня (то есть не считая коня ратника — прим. авт.), прикрытый сукном черленым, также и возница, а при возе мает мети рыдль железный (то есть лопату — прим. авт.), мотыку, сокиру, рогатину».

Поскольку кампания явно предполагала осаду русских «замков», то сеймовая «ухвала» включала также и прибавку пехотинцев-драбов. Каждый крупный землевладелец должен был выставить на войну при своём почте на двух конных воинов «двух драбов (…) з ручницою, а третее з рогатиною и з сокерою». Прочая же шляхта, за исключением «убогих» шляхтичей, должна была выставить одного пешего ратника с 20 служб или волок или с 40 дымов. Дальше в сеймовом приговоре говорилось, что пехотинцы-драбы

«мают быти при панех своих в тягненью и на местцу у войску, лечь от часу шиху войска до битвы и ку штуръму и до потреб шанцовых мают быть даваны под справою и послушеньством пана гетмана великого».

Правда, эти дополнительные драбы должны были выставляться лишь в том случае, если король действительно явится на войну и самолично встанет во главе своего воинства.

Столь обширные военные приготовления необходимо было соответствующим образом финансировать. «Для большогу способу и войска потужного ку валце и про лепшее убеспеченье особы нашое господаръское у войску» сейм постановил «на люд служебный, жолънеров на шесть тисечей ездных а на чотыри тисечи пеших драбов» собрать с каждой службы и волоки по 30 грошей, а с каждого дыма — по 15 грошей. В довершение сейм решил отправить в Польшу послов, чтобы убедить «панов поляков, яко братья свое милое и суседов ласкавых», принять более активное участие в войне, оказав своим литовским «братьям и суседам» помощь деньгами на покрытие военных расходов.

Одним словом, сейм, закончивший свою работу ещё до того, как московское великое посольство двинулось в путь, продемонстрировал решимость литовской магнатерии и шляхты довести войну до победного конца. В этом смысле он может быть приравнен к московскому «земскому собору» 1566 года. И с той, и с другой стороны общественное мнение было настроено на продолжение войны. Каковы могли быть перспективы дальнейших дипломатических контактов?

Провальная миссия Колычева

Московское великое посольство во главе с боярином Ф.И. Умным Колычевым покинуло русскую столицу лишь в марте 1567 года, с большой задержкой, которую объясняли мором, поразившим Смоленск и сделавшим посольскую миссию небезопасной. Путь был долог и непрост. Колычев потом писал царю:

«Из-под Орши пошли есмя апреля 4 день, на Святой неделе в четверг, а вели, государь, нас приставы тою дорогою, куда преж сего твои государевы послы не хаживали, тесными месты, и держали, государь, нас по многим местом: в Борисове три дни, в Менску десят ден, а пол Новым городком десять недель в поле, а дворов нам стояти в Новом городке не дали; а в Волковыйску, государь нас держали девять ден, и недодачи в кормех были многие, и кормов нам приставы продавати не велели, и безчестья, государь, и убытки нам и твоим государским дворяном от приставов были многие, и людем нашим задоры и бои от литовских людей и от приставовых людей многие были, и людей у нас, государь, литовские люди многих скрали, а сысков, государь, приставы о тех о всех делех нам не учинили».

Только 24 июля послы наконец прибыли в Гродно.

Иван Грозный отпускает в Литву своего посла Ф.И. Умного Колычева со товарищи. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Колычев и его товарищи имели подробнейшие инструкции относительно того, что и как говорить и чего добиваться на переговорах. Послы должны были вести речь только о перемирии «на колко лет пригоже», делая упор на то, что для «вечного мира» нужны дополнительные консультации и обмен великими послами. Но и перемирие должно было быть заключено на русских условиях — Полоцкий повет должно было целиком «написати х Полоцку». В инструкциях содержался подробный перечень всех городков и сёл вместе с «тянувшими» к ним волостями, которые, по мнению Москвы, входили в состав повета. На предложение ради замирения отдать Полоцк Колычеву со товарищи было наказано ответствовать следующим образом:

«Где рати ходят и что где возмут, и где то ведетца, что рати воюют, и то бы отдавати назад?»

Ливонский вопрос послам должно было разрешить таким образом, чтобы граница зон русского и литовского влияния проходила по Западной Двине: всё, что находилось южнее, считалось бы литовскими владениями, а к северу — московскими. Однако Рига должна была отойти на «государеву сторону».

Отдельно ставился вопрос о титуловании Ивана Грозного царём. Вдобавок ко всему послы должны были потребовать от Сигизмунда выдачи государевых изменников, в первую очередь князя Курбского.

Если вчитаться в инструкции и проанализировать их содержание, то нетрудно прийти к выводу, что, переписывая их, Иван Грозный вовсе не стремился к успешному завершению очередного раунда переговоров. Похоже, он преднамеренно ужесточил свои требования к условиям замирения с тем, чтобы в Вильно их отвергли. Впрочем, учитывая настроения, царившие на вальном литовском сейме, вряд ли такая политика Ивана может считаться случайной, равно как и задержка с отправкой посольства Колычева. Московские «доброхоты» в литовской правящей элите, несомненно, очень скоро известили царя и бояр о принятых сеймом решениях. Зная о намерении литовской элиты продолжить войну, Иван с чистым сердцем мог переписать текст своих инструкций: всё равно толку от посольства не было бы никакого.

Ход переговоров только подтверждал ожидания Москвы. Долгий путь послов в Гродно уже сам по себе наглядно демонстрировал, насколько сильно в Вильно хотят мира. Проблемы начались ещё с приема послов. По словам российского историка А.Л. Хорошкевич, «конфликты возникали по разным поводам — из-за церемонии приветствия (послы настаивали, чтобы приставы первыми сходили с коней), отказа послов идти на приём к королю после крымского посла, употребления царского титула» и т. д. Дальше больше. Московские послы жёстко придерживались линии царских инструкций. Литовская же сторона вела себя так, как будто её рати одержали грандиозную победу над московитскими полчищами и ждали от партнёров по переговорам, чтобы те подписали капитуляцию — отнюдь не почётную. Если Колычев пытался держать себя в рамках приличий, то литовская сторона чем дальше, тем меньше стеснялась в выборе выражений.

Прения московских и литовских дипломатов. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Дело дошло до того, что 2 августа литовцы заявили, что если Колычев и его товарищи не переменят тона, то они могут и головы лишиться, благо на то есть и соответствующий пример:

«Государь бы наш за многие причины мог над вами учинить так, как цысарь християнский над угорского короля послы учинил: в кою пору пришли угорского короля к цесарю послы, а в те же поры угорского люди взяли за рубежем в цесареве области жита для корму, а войны и не было (…) И цесарь за то угорского короля послом головы посек и к угорскому королю головы их послал».

Напомним, что «малая» война с обеих сторон на границе не прекращалась ни на минуту.

В общем, изначально обречённые на неуспех переговоры к середине августа 1567 года окончательно зашли в тупик. Небольшая деталь. 12 августа приглашённые на торжественный обед русские послы увидели, что среди окружавших Сигизмунда II литовских магнатов и шляхтичей, восседавших за обеденным столом, присутствовал князь Андрей Курбский — тот самый государев изменник, которого должно было выдать Ивану Грозному в случае заключения перемирия. Спустя четыре дня, 16 августа, Сигизмунд в последний раз принял послов, выговорил им своё неудовольствие и, вернув присланные из Москвы подарки-«поминки», отослал Колычева со товарищи обратно на их подворье. 19 августа русские дипломаты покинули Гродно. Их время прошло, настало время воевод.

Литература и источники

Веселовский, С.Б. Синодик опальных царя Ивана, как исторический источник / С.Б. Веселовский // Проблемы источниковедения. — Сб. III. —М.-Л., 1940.

Ерусалимский, К.Ю. Ливонская война и московские эмигранты в Речи Посполитой / К.Ю. Ерусалимский // Отечественная история. — 2006. — № 3.

Зимин, А.А. Опричнина / АА. Зимин. — М., 2001.

Любавский, М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства / М.К. Любавский. — М., 1900.

Любавский, М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно / М.К. Любавский. — СПб., 2004.

Скрынников, Р.Г. Царство террора / Р.Г. Скрынников. — СПб.,1992.

Флоря, Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI — начале XVII в. / Б.Н. Флоря. — М., 1978.

Хорошкевич, А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века / А.Л. Хорошкевич. — М., 2003.

Янушкевич, А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570 / А.Н. Янушкевич. — М., 2013.

Янушкевіч, А. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г. / Андрэй Янушкевіч // Беларускі гістарычны агляд. — Т. 15. Сш. 1–2. — 2008.

Bodniak, St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8 / St. Bodniak // Ateneum Wileńskie: czasopismo naukowe poświęcone badaniom przeszłości ziem Wielkiego X. Litewskiego. — R. 7. Z. 3–4. — Wilno, 1930.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. — R. IV. Z. 13. — Wilno, 1927.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. — R. V. Z. 14. — Wilno, 1928.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze, 2012.

Выписка из посольских книг о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. // Памятники истории Восточной Европы. — Источники XV–XVII вв. — Москва-Варшава, 1997.

Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Сигизмунда-Августа. — Т. I. (с 1545 по 1572 год). — СПб., 1845.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. — Т. XIII. — М., 2000.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. — Т. III (1560–1571) // СбРИО. — Вып. 71. — СПб., 1892.

Попис войска литовского 1567 г. // Литовская метрика. — Отдел первый. Часть третья: Книги Публичных Дел. Переписи войска Литовского. — Петроград, 1915.

Разрядная книга 1475–1598. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. — Т. II. Ч. I. — М., 1981.

Разрядная книга 1550–1636 г. — Т. I. — М., 1975.

Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного / А. Шлихтинг // Гейденштейн, Р. Записки о Московской войне (1578–1582). Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. — Рязань, 2005.

Штаден, Г. Записки о Московии / Г. Штаден. — Т. 1. — М., 2008.

Kronika Marcina Bielskiego. — T. II. — Sanok, 1856.

«Большии слухи» из-за рубежа

Переговоры о мире между Москвой и Вильно, проходившие в 1566–1567 годах, не принесли ожидаемых результатов. Ни перемирия, ни тем более «вечного мира» подписать не удалось: стороны выдвигали заведомо неприемлемые для «партнёра» требования и, естественно, найти компромиссное решение, которое удовлетворило бы всех участников, оказалось невозможным. Впрочем, а хотели ли Москва и Вильно действительно заключить мир? Идти на уступки тогда, когда перевес в войне (хотя бы по очкам) был на твоей стороне — нет, на такой мир в Москве были решительно не согласны. Но и в Вильно отнюдь не считали, что всё пропало и надо сдаваться на милость победителя. Отдельные частные победы, которые порой одерживали в «малой» войне на линии соприкосновения литовцы и помогавшие им поляки, питали надежды Литвы на реванш. Один удачный поход мог всё изменить.

На границе тучи ходят хмуро

Работа о тайной войне в годы войны Полоцкой (1562–1570) ещё не написана, да и вряд ли появится в обозримом будущем. Однако эта страница истории русско-литовского противостояния весьма и весьма любопытна. Дошедшие до нас отрывочные сведения позволяют утверждать, что пограничным литовским старостам и державцам (не всем, конечно, но некоторым совершенно точно: например, Филону Кмите, сидевшему в Орше, и Станиславу Пацу из Витебска) удалось организовать достаточно эффективную разведывательную сеть по ту сторону границы. Агенты исправно снабжали их сведениями о намерениях московитов и передвижениях царских ратей.

По весне 1567 года от наводнивших русское пограничье литовских «шпегков» всё нараставшим потоком стали поступать известия о военных приготовлениях московитов. Если верить донесениям, приготовления эти приобретали всё более и более угрожающий характер. 1 апреля великий литовский гетман Григорий Ходкевич отписывал брацлавскому воеводе князю Роману Сангушко, исполнявшему обязанности польного гетмана, что неприятель намерен поставить новые замки в ряде спорных мест.

«Тот неприятель подлуг звыклости свое зрадливе панство Его Кролевское Милости поседати и замки на отчизне Его Кролевское Милости будовати змыслил и росказал, то есть в Лукомли, а на Саре», —

сообщал гетман князю и добавлял, что для этих работ в Полоцк нагнали видимо-невидимо посохи.

Прошло три недели. В новом письме великий гетман извещал всё того же адресата:

«Тые новины около умыслу того неприятеля не только не отменяют, але еще што и день слухи большии оттоль там з окраины доходят».

А что это были за «большии слухи», Ходкевич писал дальше. По его словам, с московской стороны «люд немалый, ездный, пеший и посоха на Нищи и на Уле зобрана», и этот собранный посошный люд «дерево вжо от килка недель готует, хотячи замки свои на кгрунте короля Его Милости». А замки эти, продолжал гетман, неприятель намерен поставить в Чашниках, «на Сорице, у пяти милях от Витебска», на реке Саре, «у миле от Дрысы» и «на устьи реки Сволны, где впадывает у Дрису реку, в трех милях от замку Дрисы».

23 июня Ходкевич писал всё тому же Сангушко, что, со слов витебского воевода Станислава Паца, «люди Московские, яко пешие, так ездные на тых часех выходили з Озерищ, огледаючи границою Озерицкою от Витебска городище врочищом на Болицку и на Тесте» и, по слухам, хотят ставить там свои крепости. Кроме того, засланные Пацем «шпегки» сообщали, что московиты «огледали конца врочищом Городка, который Городок ест село на границе Витебской и Озерицской и в борзде замок будовати хочут».

Однако все эти известия о намерениях московитов закрепить за собой спорные территории, построив на них свои замки, спустя месяц померкли на фоне новых вестей с востока. 26 июля 1567 года оршанский староста Филон Кмита сообщал Роману Сангушко, опираясь на слова своих «шпегков»:

«В тых часех до Полоцка тридцать тисеч войска князя великого потегнуло з делы, а до Улы девять тисеч и к тому дей в Можайских полях собрал и положил люд великий, сам (великий князь — прим. авт.) поготову есть и тые дей дела (то есть артиллерию — прим. авт.), которыя по взятю Полоцком заставил на Холмце (в Холме — прим. авт.), выпровадити и вже к поли поготову казал».

Так что же задумал московский великий князь? На этот вопрос Кмита отвечал, что неприятель ждёт вестей от своих послов, которые вот-вот должны были приехать в Гродно. Если переговоры не увенчаются успехом, великий князь намерен со всей ратью и нарядом двинуться прямым ходом на Ригу.

Брацлавский воевода Роман Сангушко. Портрет XVII века

Не прошло и недели, как Кмита поспешил «обрадовать» князя Романа новой вестью. Служебный человек бывшего полоцкого воеводы Станислава Довойны, некий Торгоня, ездил в Москву и вернулся оттуда с четырьмя письмами Ивана Грозного к Сигизмунду II. Вместе с теми письмами Торгоня, писал дальше Кмита, привёз вести о военных приготовлениях царя.

«Сам дей князь великий есть на Москве, люд збирает и отсылает весь до Лук Великих», — сообщал служебный. А ещё великий князь, продолжал он, «наряд увесь, стрелбу выслал з Холмца до Дмитрова, и казал дей всего в двое готовить, куль и порохов, ниж под Полоцком было». Но и это не всё. По словам Торгони, Иван приказал доставить к нему бывшего ливонского магистра Фюрстенберга, захваченного в плен в 1560 году во время взятия Феллина, и «показует дей ему великую ласку; которого за присегою его з иншими Немцами мает слать до Рыги, а сам за ним зов сим нарядом тегнути хочет». Если же поход на Ригу не получится, завершал своё сообщение Довойнов человек, то Иван намеревался предпринять поход на Витебск.

С началом осени грозные признаки готовящегося московского наступления стали обретать всё более явственные очертания. 14 сентября 1567 году диснянский староста Б. Корсак сообщал польному гетману, что взятый в плен московский служилый человек на допросе показал: государь пока находится в Москве, но приказал войску собираться в Полоцке на день святого Николая зимнего, то есть 6 декабря. Кроме того, продолжал староста, Иван велел собрать посошных людей под наряд общим числом 40 000 человек.

Прошло ещё полторы недели, и великий гетман сообщил Сангушко:

«Неприятель Его Кролевской Милости, князь великий Московский, насадивши злый умысл свой на панство господаря Его Милости, никоторого перемиря через послов свои з Его Кролевскою Милостью не постановил, але зо всими силами своими при границах есть готов, о чом нам по достатку есть ведомо».

Предвидя угрозу с востока, Ходкевич наказывал Сангушко, чтобы тот

«у великой осторожности будучи, уставичную, а певную сторожу на местцах небезпечных, порозумеваючи и откуль бы се приходу неприятелского сподеваючи, мети казать рачил и теж беручи от шпегков ведомость, где и куды и в которую сторону войска неприятелские окорочати ся будут, ведомость певную, в скок без кождого мешканя давать бы Ваша Милость до Его Кролевской Милости и до мене к войску казать рачил, постерегаючи того, якобы за каким несплошенством люд неприятелский в панство Его Милости господарьское не вторгнул и шкоды, а плену не учинил».

Московские сборы

Беспокойство литовских воевод и должностных лиц на линии соприкосновения отнюдь не было случайным. Официальное московское летописание сохранилось лишь до осени 1567 года, а разрядные записи за конец того же года отличаются немногословием, однако кое-что нам всё же известно.

Разряды сообщают:

«Лета 7076-го сентября в 3 день приговорил государь царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии поход свой и сына своего царевича князя Ивана Ивановича против своево недруга литовсково короля».

Этот «приговор» запустил в действие московскую военную машину. Передвижения войск, наряда и обозов, сбор посошных людей, своз запасов провианта и фуража в приграничные города и крепости не могли не заметить литовские «шпегки» и прочие «доброхоты», в немалом числе находившиеся в приграничной зоне и на русско-литовской линии соприкосновения на Полоччине и в Ливонии. В агентурной разведке литовцы, пожалуй, превосходили русских на протяжении всей войны. Собранная информация поступала к старостам и державцам восточных и северо-восточных замков и городов, а от них ложилась на стол великому гетману, его помощникам и коллегам. К примеру, 28 сентября уже известный нам оршанский староста Филон Кмита доносил польному гетману, что отправленные им на порубежье заставы сообщали о прибытии в Смоленск немалого числа московских ратных людей. Правда, продолжал он, установить, куда они двинутся дальше, пока не удалось, но он над этим работал.

Царь Иван IV Грозный. Миниатюра из Титулярника XVII века

Спустя несколько дней у старосты появились новые сведения, которыми он поспешил поделиться с князем Романом. По словам Кмиты, в Оршу явились беженцы из пограничного села Любавичи. Они сообщили, что их приятели в Смоленске поведали им: московские служилые люди, дети боярские, стрельцы и казаки, на Покров, то есть 1 октября, собираются выступить в поход в литовские пределы, но куда именно — об этом их знакомцы не сказали. Чтобы разузнать доподлинно, что и как, писал дальше Кмита, он намерен послать на границу своих людей с заданием взять «языка». Великий же гетман тем временем сообщал Сангушко, что по сведениям московского перебежчика, некоего сына боярского Фёдора Дмитриевича,

«дела (то есть пушки — прим. авт.) тые вси, которые были под Полоцком, болший весь наряд, з Старое Руси рушил ся сезде ку нам и на самого дей князя великого везде житницы записуют (московские воеводы немалое значение придавали организации и правильному снабжению своих полков, и сбор провианта и фуража в больших количествах служил надёжным признаком подготовки большого похода — прим. авт.) а сам князь великий з войском до Лук будет».

Из этих сообщений видно, что, вскрыв военные приготовления Москвы, литовская разведка всё никак не могла получить точные сведения о том, куда намеревается идти войной московский государь. Более подробно об этом говорят русские источники.

Согласно разрядным записям, русские служилые люди собирались в нескольких местах: в Боровске (куда съезжались ратники, собравшиеся перед тем в Коломне и Серпухове), Дорогобуже, Смоленске и Ржеве. Из этих пунктов сбора воеводы, которым было поручено встречать здесь съезжавшихся «на дело государево и земское» служилых, должны были вместе с ними выступить в Великие Луки — город и крепость, где по уже установившейся традиции сосредотачивались полки, готовые выступить в поход против литовцев. Руководить ратью должны были именитые и «дородные» воеводы, первые лица в русской военной иерархии: князья И.Ф. Мстиславский, один из трёх «столпов государства», и И.А. Шуйский, «принц крови». Из Великих Лук И.Ф. Мстиславский с собранными ратными людьми должен был двинуться во Дворцы на Новгородчине, где его ожидал Иван Грозный.

Сам Иван во главе блестящей свиты выступил из Москвы 20 сентября и сперва отправился к Троице-Сергиеву монастырю, а оттуда 23 сентября пошёл на Тверь. Здесь к нему должен был присоединиться его двоюродный брат — удельный старицкий князь Владимир Андреевич со своими людьми. Царя сопровождал его полк во главе с князем М.Т. Черкасским, с тремя дворовыми воеводами и восемнадцатью сотенными головами. Видимо, вместе с государем в Тверь и далее ко Дворцам должно было выступить и опричное воинство. Разделённое на три полка, оно с Троицына дня (в 7075, или, по нашему летосчислению, в 1566–1567, году он пришёлся на 18 мая) стояло в Вязьме и Ржеве. Теперь настал его черёд поучаствовать в походе против государева недруга.

Оценить численность московского войска сложно, поскольку подробной росписи полков с указанием их числа и количества сотенных голов не сохранилось. Однако по аналогии с другими походами того времени можно предположить, что опричная рать вместе с Государевым полком, с учётом примерно 1000–1500 стрельцов, насчитывала 8000–9500 конницы и пехоты. Ещё порядка 10 000–12 000 «сабель» и «пищалей» должен был привести князь Мстиславский. С артиллерией, служилыми татарами и прочими инородцами численность царского войска в этом походе могла достичь, по нашим оценкам, примерно 25 000 ратных людей (без учёта кошевых и посошных) и до 100 артиллерийских орудий «болшого», «середнего» и «малого» наряда.

Сборы литовские

А что происходило в это время по ту сторону рубежа? Как собиралось на войну литовское воинство? Сигизмунд II Август, король польский и великий князь литовский, 14 апреля 1567 года писал киевскому каштеляну Павлу Сапеге:

«Тот неприятель (Иван Грозный — прим. авт.) и послов свои до нас шлет, але замков на кгрунте нашом от него побудованных не отступил, и еще к посягненью от панства нашого таковых же замков люди немалые отправил».

По этой причине, продолжал король, «чого же болше терпети не хотечи, складаем збранье войска местцо певное у Молодечно». Сапега должен был «сам, особою своею, конно и збройно, с почтом своим ездным и пешим, ничим не отступаючи от постановленья и ухвалы соймовой и во всем водлуг того заховываючися, у войско на тое местцо назначоное тягнул…».

Аналогичные «военные листы» были разосланы другим магнатам и по поветам для объявления тамошней шляхте. Всем обязанным службою надлежало явиться «конно и збройно, с почтом своим ездным и пешим» на военные сборы в Молодечно к 17 мая 1567 года. Однако по устоявшейся традиции магнаты со своими почтами и поветовая шляхта съезжались ни шатко ни валко. И то правда: если король не спешил выполнять данное на сейме обещание возглавить посполитое рушение, то и шляхта не видела веских причин торопиться на сборы. Великий гетман Григорий Ходкевич в письме Роману Сангушко от 15 августа 1567 года с горечью констатировал:

«Без еханья королевского, кгдыж то им было рецесом соймовым (…) жадным обычаем так с панов, яко и с поветников не рушитися хотели, што се снать по них и дознало, же мешкаючи мне час немалый у Красном Селе, не был на пописе нихто, одно толко з горсть калек приехало было и тые ся зась по утеханью моем здеся, до короля Его Милости, проч розехали».

Лишь когда в сентябре стало известно, что король вот-вот покажется в военном лагере, начали съезжаться магнаты и шляхта. Среди прочих панов 20 сентября 1567 года явился на сборы и князь Курбский. С пожалованных ему королём имений он выставил в поход 80 «коней», снаряжённых «по гусарску», то есть имевших в качестве основного вооружения копья и щиты-тарчи, а также 100 «коней», экипированных «по казацку», с саадаками и саблями, и 58 пехотинцев с ручницами. Основная масса шляхтичей съехалась в войско лишь во второй половине сентября и октябре того же года.

Польский всадник XVI века. Гравюра Юлиуша Коссака

Относительно численности литовской рати оценки исследователей расходятся. Белорусский историк А.Н. Янушкевич полагал, что только посполитого рушения собралось 27 000–28 000 человек. К ним следует прибавить наёмников (если верить цифрам в частной литовской переписке того времени, их было около 4000 всадников и около 5000 пехотинцев) и более сотни артиллерийских орудий: 95 осадных, полевых и «огнеметательных» в самом войске и некоторое количество в панских почтах. Польский историк М. Плевчиньский приводит ещё бо́льшие цифры. По его подсчётам, посполитого рушения было 30 000, ещё 12 000 состояло в королевской наёмной коннице и пехоте, в том числе почти 2500 польской надворной конницы, а также 5000 наёмной литовской конницы и пехоты — итого 47 000 конных и пеших воинов.

В любом случае, в распоряжении Сигизмунда осенью 1567 года было никак не меньшее войско — а скорее всего, и большее (причём существенно больше, чуть ли не вдвое, если принять на веру данные М. Плевчиньского, которые, впрочем, на наш взгляд, существенно завышены), чем у Ивана Грозного. И это войско, видя в полевом лагере короля собственной персоной, было настроено по-боевому и жаждало реванша.

Литература и источники

Веселовский, С.Б. Синодик опальных царя Ивана, как исторический источник / С.Б. Веселовский // Проблемы источниковедения. — Сб. III. —М.-Л., 1940.

Ерусалимский, К.Ю. Ливонская война и московские эмигранты в Речи Посполитой / К.Ю. Ерусалимский // Отечественная история. — 2006. — № 3.

Зимин, А.А. Опричнина / АА. Зимин. — М., 2001.

Любавский, М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства / М.К. Любавский. — М., 1900.

Любавский, М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно / М.К. Любавский. — СПб., 2004.

Скрынников, Р.Г. Царство террора / Р.Г. Скрынников. — СПб.,1992.

Флоря, Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI — начале XVII в. / Б.Н. Флоря. — М., 1978.

Хорошкевич, А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века / А.Л. Хорошкевич. — М., 2003.

Янушкевич, А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570 / А.Н. Янушкевич. — М., 2013.

Янушкевіч, А. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г. / Андрэй Янушкевіч // Беларускі гістарычны агляд. — Т. 15. Сш. 1–2. — 2008.

Bodniak, St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8 / St. Bodniak // Ateneum Wileńskie: czasopismo naukowe poświęcone badaniom przeszłości ziem Wielkiego X. Litewskiego. — R. 7. Z. 3–4. — Wilno, 1930.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. — R. IV. Z. 13. — Wilno, 1927.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. — R. V. Z. 14. — Wilno, 1928.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze, 2012.

Выписка из посольских книг о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. // Памятники истории Восточной Европы. — Источники XV–XVII вв. — Москва-Варшава, 1997.

Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Сигизмунда-Августа. — Т. I. (с 1545 по 1572 год). — СПб., 1845.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. — Т. XIII. — М., 2000.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. — Т. III (1560–1571) // СбРИО. — Вып. 71. — СПб., 1892.

Попис войска литовского 1567 г. // Литовская метрика. — Отдел первый. Часть третья: Книги Публичных Дел. Переписи войска Литовского. — Петроград, 1915.

Разрядная книга 1475–1598. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. — Т. II. Ч. I. — М., 1981.

Разрядная книга 1550–1636 г. — Т. I. — М., 1975.

Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного / А. Шлихтинг // Гейденштейн, Р. Записки о Московской войне (1578–1582). Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. — Рязань, 2005.

Штаден, Г. Записки о Московии / Г. Штаден. — Т. 1. — М., 2008.

Kronika Marcina Bielskiego. — T. II. — Sanok, 1856.

Четыре причины повернуть назад

Характеризуя личность последнего Ягеллона, короля польского и великого князя литовского Сигизмунда II Августа, русский исследователь Г.В. Форстен писал, что «при всей своей женственности, при свойственной ему лени и умственной неповоротливости он нередко был способен на весьма удачную дипломатическую уловку, составлял любопытные проекты, проявлял и лукавство, и жестокость». К этому стоит добавить мнение белорусского историка А.Н. Янушкевича, который отмечал, что для Сигизмунда война была не самоцелью, а лишь одним из политических инструментов, средством дипломатической и политической, внешней и внутренней, интриги. В этом отношении Иван Грозный и его литовский «брат» расходились — и существенно. Более прямолинейный русский царь был не столь искушённым интриганом, как Сигизмунд, и больше полагался на силу меча, тогда как король делал ставку на интригу, на «искрад». Исход осенней кампании 1567 года показал, кто из них был прав, а кто ошибался в своих расчётах.

Приём в Медном

Иван Грозный со свитой и полком покинул Москву 20 сентября 1567 года, через несколько дней после того, как «брат Жигимонт» собственной персоной отъехал к войску. Путь царя лежал к Твери. Подойдя к городу, он разбил свой стан в пригородном селе Медное. Здесь 5 октября, извещённый о том, каким образом принимали и чествовали его послов в Гродно и по пути туда и обратно, царь принял литовского гонца Ю. Быковского.

Иван Грозный. Художник К.В. Лебедев

Обстановка, в которой Иван встретил сигизмундова посланца, была более чем символичной. «И был посланник у государя на стану на Медне, — сообщал неизвестный подьячий Посольского приказа, составивший «Выписку из посольских книг», — а стоял государь в шатрех», то есть по-походному. «А в кое поры был посланник у государя, — продолжал подьячий, — и в те поры государь был вооружен». Царь принимал гостя не один. Его окружала большая свита, также одоспешенная, «царевич Иван Иванович, и князь Володимер Ондреевич, и все бояре, и дворяне были в шатре в доспесех». По пути к царскому шатру Быковскому пришлось пройти через строй детей боярских и их людей, стоявших «перед шатром и по полем в доспесех».

Удивлённого, надо полагать, таким приёмом королевского посланца Иван «приветил» следующими словами:

«Ты Юрья тому ся не диви, что мы сидим в воинской приправе во оружии; пришел еси к нам от брата нашего от Жигимонта-Августа короля со стрелами, и мы потому так и сидим».

И на то были серьёзные основания. В королевской грамоте, что доставил Быковский царю, Сигизмунд всю вину за срыв переговорного процесса и возобновление боевых действий возлагал на своего московского «брата» и заявлял, что теперь он, «имя Божие на помочь взямши, ту кривду (которую, по мнению Сигизмунда, творил по отношению к нему Иван — прим. авт.) оборонь чинить хочет». «А своих рук невинная кровь взочнетца, и на том Бог взыщет», — подытожил свои слова король, де-факто объявляя Ивану Грозному войну.

Памятуя, как привечали его послов в Гродно (долг платежом красен), и имея общее представление о том, какое послание привёз королевский гонец, Иван обошёлся с Быковским более чем холодно. Сама обстановка недвусмысленно говорила о воинственном настрое царя и его окружения. Да и после столь «горячего» приёма сигизмундову посланцу не давали забыть о том, что здесь ему, мягко говоря, не рады. Иван пригласил гонца к столу, не допустив однако к своей руке, как это бывало прежде. На обеде Быковский сидел перед пустым столом, ибо «в столе ему от государя подачи ести и пити не было», равно как и в отведённой для него избе, куда его отвели приставы после встречи, против прежнего обычая «посылка к нему с меды не была».

Тем временем, пока проголодавшийся Юрий Быковский, сидючи в холодной избе, размышлял над тем, что его ожидает, царь совещался с боярами и со своим двоюродным братом о том, что делать дальше. 6 октября они решили, что «посланника литовского Юрья Быковского позадержати, потому что писал король в своей грамоте супротивные слова, и сам король на свое дело идет», у гонца «рухлядь его всю и товары и кони все переписати, и то все велел государь взяти на себя, а посланника послати в Москву и посадити его на литовском дворе, избы две-три огородити и велети его беречь». Под репрессии попали и те литовские гости, которые решили рискнуть и с товарами отправились в свите Быковского искать торговых прибытков в Москве. Их товары также были описаны и конфискованы в пользу царя.

Большая государственная печать Ивана Грозного последней трети XVI века из Гербовника П.П. фон Винклера

Вот так аудиенция в Медном ознаменовала разрыв (уже в который раз за эту войну!) между Иваном Грозным и Сигизмундом Августом. Впрочем, жёсткий приём, который ожидал Быковского в царском стане, стал лишь логическим завершением непримиримых споров, начавшихся больше года назад. В обеих столицах вопрос о возобновлении военных действий был уже давно решен, и обмен дипломатическими миссиями служил лишь ширмой, за которой и Москва, и Литва заканчивали военные приготовления. Итак, несчастный Быковский отправился в заточение, а Иван Грозный спустя несколько дней пошёл «на свое дело к Торшку и к Великому Новугороду».

Государев поход

В Новгород Иван Грозный прибыл 24 октября 1567 года. Через неделю он выступил дальше, двигаясь на ливонские городки и замки Резицу и Лужу (Розиттен и Лудзен соответственно, современные Резекне и Лудза в Латвии). По дороге к царю должны были присоединиться земская рать и наряд, которые выступили из Великих Лук навстречу. 12 ноября на Ршанском яме (возможно, это был так называемый Велильский ям, учреждённый в 1540 году в полутораста верстах к юго-востоку от Новгорода, в Деревской пятине, ныне деревня Ям) состоялось совещание царя с прибывшими к нему земскими воеводами. Помимо самого царя, его сына, Владимира Старицкого и ближних бояр присутствовали великолуцкие воеводы бояре и князья И.Ф. Мстиславский, И.И. Пронский, П.С. Серебряный, а также И.В. Шереметев Меньшой, И.П. Яковлев, Л.А. Салтыков и М.И. Вороной. На этом без преувеличения историческом военном совете обсуждался один, но чрезвычайно важный вопрос: стоит ли царю продолжать поход в Ливонию, к «неметцким городом или поход свой отставить», отменить прежде сделанные распоряжения и повернуть обратно, распустив большую часть войска по домам?

Посовещавшись с воеводами, Иван решил поход отменить. Сам царь со своим старшим сыном и с князем Владимиром должен был через Великие Луки идти к Москве. «Большим» же воеводам с собравшейся к тому времени ратью «для береженья» от нечаянного нападения литовцев совет велел остаться на время в Великих Луках и в Торопце. Наряд же, с превеликими трудами двигавшийся из Великого Новгорода на соединение с войском, решено было оставить пока в Порхове.

Копейка Ивана Грозного

Почему же Иван Грозный пошёл на такой шаг? Какими причинами было обусловлено его решение отменить начатый большой государев поход? В посольской книге (официальная московская летопись за осень 1567 года не сохранилась), в которой приведён достаточно полный отчёт о развитии событий в эти месяцы, указано несколько основных причин, по которым поход был отменён. Прежде всего к концу октября стало очевидно, что сосредоточение наряда серьёзно запаздывало, а без него идти походом на Ливонию не имело смысла — очередной набег, не более того. «Посошные люди многие к наряду не поспели, — говорилось в книге, — а которые пришли, и те многие розбежались, а которые остались, и у тех лошади под нарядом не идут».

Любопытные подробности относительно сбора посохи и доставки наряда сообщают псковский книжник и немецкий авантюрист А. Шлихтинг. Первый писал, что царь Иван «повеле правити посоху под наряд и мосты мостити в Ливонскую землю и Вифлянскую, и зелейную руду збирати; и от того налогу и правежу вси людие новгородцы и псковичи обнищаша и в посоху поидоша сами, а давать стало нечево, и тамо зле скончашася нужно от глада и мраза и от мостов и от наряду». «А во Пскове байдаки и лодьи большии посохой тянули под ливонские городы, — писал дальше летописец, — под Улех, и, немного тянув, покинули по лесом, и тут згнили, и людеи погубили». И хотя в летописи эти события отнесены к 7078 (1569–1570) году, но из описания следует, что книжник ошибся и сместил их на пару лет вперёд.

Немец же сообщал, что, вернувшись домой, царь приказал арестовать и казнить «канцлера» Казарина Дубровского (дьяка Казённого приказа К.Ю. Дубровского). Его обвиняли «в том, что он обычно брал подарки и равным образом устраивал так, что перевозка пушек выпадала на долю возчиков самого великого князя, а не воинов или графов». В составленном в начале 1580-х годов «Синодике опальных», в который царь приказал внести всех, кто был казнён по его приказу, вместе с Дубровским в одну статью было вписано ещё несколько земских дьяков и подьячих, очевидно, проходивших с ним по одному «делу». Гнев царя вполне объясним. Корыстолюбие Дубровского и его подельников поспособствовало срыву важной военной экспедиции, которая если и не закончила бы войну, то, во всяком случае, существенно приблизила бы её конец.

Другая причина, по которой было решено отменить поход и повернуть назад, была связана с тем, что «многим людем, которые со государем и которые с Лук с воеводами идут, в украинных городех прокормитись не мочно», как было записано в посольской книге. И тут нет ничего удивительного. Не только пятая русская стихия, «генерал Грязь», препятствовала подвозу фуража и провианта. Местные власти также не в силах были обеспечить сбор пропитания для ратных людей и их коней. Во-первых, из-за неурожая: в «Соловецком летописце» под 7076, то есть 1567–1568 годом, было записано, что «глад был на Руси велик». Во-вторых, из-за многолетней войны, опустошившей северо-западные уезды. Неоднократные прохождения ратных и свирепость сборщиков налогов разоряли местных крестьян и посадских не хуже неприятельского войска.

Наконец, позднее, отправляя выпущенного из узилища Быковского к Сигизмунду с грамотой, Иван писал своему «брату», что был вынужден отложить поход свой «затем, что по той дороге поветреи». Мор, начавшийся минувшей осенью, продолжал опустошать русский Северо-Запад и не думал заканчиваться. Само собой, это обстоятельство не самым лучшим образом сказывалось на военных приготовлениях Ивана Грозного.

Но была ещё одна причина, которую озвучили на совете воеводы. «Которых языков литовских из Копья из иных порубежных городов и выходцов литовских ко царю и великому князю воеводы присылают, — говорили царю воеводы, — и те языки и выходцы сказывают, что король с людми сбирается в Менску, а иные сказывают в Городне, а бытии ему в Борисове к Николину дни, или как путь станет». Кроме того, продолжали они, по сведениям разведчиков, «гетманы и рохмистры многие со многими людми в Борисове, и в Чашниках, и в Лукомле, и в других местех стоят». «И быти королю со всеми людми в Полотцку, или к Уле, или х Копью, — подытоживали царские стратилаты, — а иные говорили, что королю посылати рать своя на Лутцкие места».

Выходит, что на этот раз, вопреки установившейся традиции, литовцы не опоздали с мобилизацией. Напротив, они даже опережали Ивана и его воевод — и это настораживало. Не в московских правилах ведения войны было ввязываться очертя голову в «прямое дело» с неприятелем. Воеводы старались, насколько это возможно, не вступать в правильное полевое сражение с вражеским войском, предпочитая добиваться своих целей посредством «малой» войны. Прежде регулярные срывы военных сборов в Великом княжестве Литовском способствовали этому. Нынче же, как показывали собранные разведкой сведения, ситуация развивалась иначе.

Поначалу шляхтичи и паны не особенно торопились выступать на земскую службу «конно, збройно и людно». Однако с прибытием на «передовую» короля процесс ускорился. А.Н. Янушкевич приводит следующие цифры, демонстрирующие динамику сбора посполитого рушения осенью 1567 года. К примеру, с конца июня до середины сентября из Виленского повета в лагерь под Молодечно прибыло 65 шляхтичей, за вторую половину сентября — уже 156, за первые две недели октября — ещё 198, а в течение следующего месяца явился оставшийся 71 шляхтич из 490. Лидский повет во второй половине сентября выставил 94 человека и 589 — в первой половине октября. В течение следующего месяца съехалось ещё больше сотни. Более дисциплинированным оказался Ошмянский повет, от которого в военный лагерь до середины сентября прибыло 318 шляхтичей из общего числа 676, отметившихся в гетманских реестровых списках. Все прочие поветы только подтверждали общую закономерность. В целом же, если исходить из данных А.Н. Янушкевича, из внесённых в гетманские списки 27 588 явившихся на военные сборы осенью 1567 года лишь 5053 (18,3 %) прибыли в военный лагерь до середины сентября. Во второй половине месяца съехалось уже 11 500 человек, обязанных службой, или 41,7 %, а в первой половине октября к ним добавилось ещё 8720 человек, или 31,6 %. Вместе с наёмниками и панскими почтами к середине октября Сигизмунд, прибывший к тому времени в военный лагерь, имел людей больше, чем Иван, причём они были собраны в одном месте, тогда как русское войско ещё находилось на марше к месту окончательного сбора.

Сбор посполитого рушения был назначен на 17 мая 1567 года. Напомним, он мотивировался тем, что московиты, мол, намерены возобновить строительство замков на Полоччине и что московское посольство все ещё не явилось. Правда, подписывая «военные листы», в которых указывался означенный срок, Сигизмунд не мог не знать, что московские послы уже пересекли границу и в конце марта прибыли в Оршу. Выходит, король лукавил. Впрочем, это ему было не впервой.

По словам А.Н. Янушкевича, сбор под Молодечно был наибольшим сбором посполитого рушения не только за время Ливонской войны, но и вообще за весь XVI век. Имея в своём распоряжении такие невиданные доселе силы, король уже мог выступить в поход и застать русских врасплох, нарушить планы Ивана Грозного и его воевод и заставить их импровизировать. Импровизация же никогда не была сильной стороной русского командования. Однако Сигизмунд не торопился принимать решение и выступать в поход во главе своего несметного воинства.

Из Молодечно король с ратью в середине октября 1567 года перешёл в Лебедево. «Около месяца, с 20 октября до 21 ноября, — писал русский историк М.К. Любавский, — простоял он (Сигизмунд — прим. авт.) с войском в Лебедево (Иван Грозный с воеводами порешил отменить поход ещё 12 ноября — прим. авт.), а затем передвинулся далее на юго-восток, в Радошковичи, где пробыл до половины декабря, после чего, передвинув войско в Борисов, сам остановился в Койданове». Здесь король пробыл до 18 января 1568 года, а затем покинул расположение войск и отбыл в Кнышин. С его отъездом и шляхта начала разбегаться по домам, мотивируя своё решение нехваткой провианта, фуража и зимними холодами. «Так разбилась попытка «потужной» наступательной «валки» с Москвою», — подытожил результаты осенней кампании 1567 года М.К. Любавский.

Вслед за Иваном Грозным и Сигизмунд свернул военные приготовлении, так и не доведя их до логического завершения. Ещё одна военная кампания закончилась безрезультатно — если не считать результатом убытки, которые понесли обе стороны из-за мобилизации войск и прохождения ратей по собственным землям к местам сосредоточения, да потери в людях и лошадях от болезней, распутицы и холодов.

Литература и источники

Веселовский, С.Б. Синодик опальных царя Ивана, как исторический источник / С.Б. Веселовский // Проблемы источниковедения. — Сб. III. —М.-Л., 1940.

Ерусалимский, К.Ю. Ливонская война и московские эмигранты в Речи Посполитой / К.Ю. Ерусалимский // Отечественная история. — 2006. — № 3.

Зимин, А.А. Опричнина / А.А. Зимин. — М., 2001.

Любавский, М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства / М.К. Любавский. — М., 1900.

Любавский, М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно / М.К. Любавский. — СПб., 2004.

Скрынников, Р.Г. Царство террора / Р.Г. Скрынников. — СПб.,1992.

Флоря, Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI — начале XVII в. / Б.Н. Флоря. — М., 1978.

Хорошкевич, А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века / А.Л. Хорошкевич. — М., 2003.

Янушкевич, А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570 / А.Н. Янушкевич. — М., 2013.

Янушкевіч, А. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г. / Андрэй Янушкевіч // Беларускі гістарычны агляд. — Т. 15. Сш. 1–2. — 2008.

Bodniak, St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8 / St. Bodniak // Ateneum Wileńskie: czasopismo naukowe poświęcone badaniom przeszłości ziem Wielkiego X. Litewskiego. — R. 7. Z. 3–4. — Wilno, 1930.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. — R. IV. Z. 13. — Wilno, 1927.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. — R. V. Z. 14. — Wilno, 1928.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze, 2012.

Выписка из посольских книг о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. // Памятники истории Восточной Европы. — Источники XV–XVII вв. — Москва-Варшава, 1997.

Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Сигизмунда-Августа. — Т. I. (с 1545 по 1572 год). — СПб., 1845.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. — Т. XIII. — М., 2000.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. — Т. III (1560–1571) // СбРИО. — Вып. 71. — СПб., 1892.

Попис войска литовского 1567 г. // Литовская метрика. — Отдел первый. Часть третья: Книги Публичных Дел. Переписи войска Литовского. — Петроград, 1915.

Разрядная книга 1475–1598. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. — Т. II. Ч. I. — М., 1981.

Разрядная книга 1550–1636 г. — Т. I. — М., 1975.

Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного / А. Шлихтинг // Гейденштейн, Р. Записки о Московской войне (1578–1582). Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. — Рязань, 2005.

Штаден, Г. Записки о Московии / Г. Штаден. — Т. 1. — М., 2008.

Kronika Marcina Bielskiego. — T. II. — Sanok, 1856.

Синица в руках польского короля

Осенью 1567 года Иван Московский и Сигизмунд Польский так и не довели начатое до конца, свернув военные сборы и разойдясь в разные стороны. Официальная московская версия объясняла решение царя осенними дождями и распутицей. Добавим к этому проблемы со снабжением, мор, пресловутый «человеческий» фактор — и всё, картинка сложилась. Мотивы Сигизмунда, по мнению исследователей, лежали в области политической интриги: король хотел повлиять на литовскую магнатерию в попытке «продавить» польский вариант унии двух государств, польского и литовского. А особую силу столь необходимые ему голоса шляхты имели в военном лагере. Выходит, всё дело, с одной стороны, заключалось в «обстоятельствах непреодолимой силы», а с другой — в хитро закрученной политической интриге. Однако есть и иные версии, объясняющие столь странный исход осенней кампании 1567 года.

История с подметными письмами

Отмотаем ленту времени назад, в начало лета 1567 года. Пока литовские приставы кружным путём, с долгими остановками доставляли московское посольство в Гродно, в Полоцк из Литвы прибыл человек князей Воротынских, некто Ивашка Козлов. С собой он привёз тайные королевские послания, адресованные наиболее влиятельным и «дородным» московским боярам, «столпам царства» — князьям И.Д. Бельскому, И.Ф. Мстиславскому, И.М. Воротынскому и наместничавшему в то время в Полоцке боярину И.П. Фёдорову.

Жмудский староста Ян Ходкевич. Гравюра XIX века

Грамоты составлялись по инициативе жмудского старосты и великого маршалка Великого княжества Литовского Яна Ходкевича. Выбор их адресатов вряд ли был случайным. Князь И.Д. Бельский накануне Полоцкой войны пытался было бежать в Литву, заручившись «опасной» грамотой от Сигизмунда, но по дороге был перехвачен, арестован и некоторое время провёл под стражей. М.И. Воротынский за упущения по службе (в 1562 году он не слишком удачно действовал против крымцев) попал в опалу и тоже оказался под стражей. В опале у юного Ивана Грозного побывал и Фёдоров: в 1546 году он едва не лишился головы вместе с князем И.И. Кубенским, боярином Ф.С. Воронцовым и дмитровским дворецким В.М. Воронцовым. Пока его подельникам рубили головы, «боярина и конюшего Ивана Петровича Федоровича в те же поры ободрана нага дръжали, — писал составитель Постниковского летописца, — но Бог его помиловал, государь его не велел казнити за то, что он против государя встречно не говорил, а во всем ся виноват чинил». Можно было рассчитывать на то, что у кого-нибудь из московских аристократов взыграют старые обиды и получится повторить историю с князем Андреем Курбским, который, кстати, был в те времена не единственным высокопоставленным эмигрантом из Московии в Литву.

По словам отечественного историка А.А. Зимина, в письмах польского короля выражалось лицемерное сожаление, что в России «нужа творится над «великим людми, так середними и меньшими». Продолжая рассказ об этой странице тайной войны между Москвой и Вильно, исследователь отмечал, что «пытаясь сыграть на феодальной спеси московских вельмож, Сигизмунд II удивлялся, как это так Иван Грозный «унизил» И.Д. Бельского, сделав его всего-навсего владимирским наместником, а И.Ф. Мстиславского — новгородским». «Льстя М.И. Воротынскому, — продолжал историк, — король писал, что его род по своей знатности не уступает великим князьям московским». Наконец, «не забыл король и того, что Иван IV хотел «кровопроливство вчинити» над И.П. Фёдоровым». В общем, перечислив все унижения и обиды, которые нанёс Иван своим вельможам, король вместе со жмудским старостой «всем этим вельможам за измену московскому царю сулили почести и даже «уделы» в Литве, а гарантией исполнения обещаний являлся пример Курбского».

Другой отечественный историк, Р.Г. Скрынников, подробно разобравший историю с тайной миссией Ивашки Козлова, добавлял к сказанному:

«Планы вооружённого мятежа в земщине (во главе которого предлагалось встать адресатам королевских писем — прим. авт.) были разработаны до мельчайших деталей. В частности, предусматривалось, что финансировать заговор против Грозного будут известные своими пролитовскими симпатиями английские купцы, ездившие по торговым делам в Вильну, Нарву и Москву».

Поездка королевского эмиссара закончилась провалом. Козлов был схвачен — по предположению Р.Г. Скрынникова, самим Фёдоровым, — пытан и затем посажен на кол. Четыре боярина отписались королю и гетману Григорию Ходкевичу (по мнению историков, едва ли не под диктовку самого Ивана Грозного) и в резкой форме отвергли щедрые литовские предложения. Сам Иван Грозный в разговоре с английским послом А. Дженкинсоном заявил, что, отправляя Козлова с подметными письмами, король пытался рассорить его с боярами и внушить ему подозрения относительно их верности.

Однако не была ли вся эта история с миссией Ивашки Козлова «операцией прикрытия», за которой разворачивалась более серьёзная и опасная интрига — боярский заговор, имевший своей целью свержение Ивана Грозного с трона и возведение на него Владимира Старицкого, двоюродного брата царя?

Заговор?

История с королевским посланиями видным московским вельможам имела неожиданное продолжение. По свидетельствам с «той» стороны и более поздним рассказам иностранных наблюдателей, миссия Козлова была лишь частью интриги, замешанной в Москве и почти испечённой в Вильно. В случае успеха она привела бы к победе Сигизмунда II над его наследственным неприятелем.

Приведём некоторые свидетельства существования обширного заговора среди московского боярства. Начнём с рассказа польского хрониста Мартина Бельского. По его словам, задача, которую должен был решить королевский посланец, заключалась в том, чтобы склонить видных московских бояр к переходу на сторону короля. Как только Сигизмунд со своей ратью выступил бы в поход против московского, перебежчики должны были арестовать Ивана и передать его в литовские руки. Однако Козлов был схвачен и посажен на кол, поэтому интрига не получила продолжения. Сигизмунд распустил большую часть войска и уехал в Гродно.

В изложении немецкого авантюриста Г. Штадена история с боярским заговором выглядела следующим образом. После введения опричнины очень скоро «у земских лопнуло терпение! Они начали совещаться, чтобы избрать великим князем князя Володимира Андреевича, на дочери которого был женат герцог Магнус; а великого князя с его опричниками убить и извести. Договор (Contract) был уже подписан». И тут «великий князь ушёл с большим нарядом (mit grossen Geschuze); он не знал ничего об этом сговоре (consilio) и шёл к литовской границе в Порхов. План его был таков: забрать Вильну в Литве, а если нет, так Ригу в Лифляндии». Бояре решили, что настал тот самый долгожданный момент, чтобы претворить свой изменный замысел в жизнь. Но не тут-то было. По словам Штадена, «князь Володимир Андреевич открыл великому князю договор и всё, что замышляли и готовили земские. Тогда великий князь распустил слух, что он вовсе не хотел идти в Литву или под Ригу, а что он ездил «прохладиться» (spaziren geritten) и осмотреть прародительскую вотчину (Vaterland und Erbe). На ямских вернулся он обратно в Александрову слободу и приказал переписать земских бояр, которых он хотел убить и истребить при первой же казни».

Другой немецкий авантюрист, Альберт Шлихтинг, попавший в плен при взятии Озерища, в 1570 году, бежав из Москвы в Литву, в своих кратких «Новостях из Московии» дополнил версию Штадена новыми подробностями. По его описанию, «три года назад (то есть осенью 1567 года — прим. авт.) в.к.в. (Сигизмунд — прим. авт.) был в походе, то много знатных лиц, приблизительно 30 человек, с князем Иваном Петровичем (традиционно под ним понимают князя И.П. Шуйского, но скорее всего речь шла о конюшем И.П. Фёдорове — прим. авт.) во главе, вместе со своими слугами и подвластными, письменно обязались, что передали бы великого князя вместе с его опричниками в руки в.к. в, если бы только в.к.в. двинулся на страну». Однако Сигизмунд медлил. Тогда «многие (заговорщики — прим. авт.) пали духом; один остерегался другого, и все боялись, что кто-нибудь их предаст. Так и случилось».

Впрочем, это-то как раз и неудивительно. Как говорил французский политик Шарль-Морис Талейран, «предательство — это вопрос даты. Вовремя предать — это значит предвидеть». В общем, продолжал Шлихтинг, «три князя, а именно: князь Владимир, двоюродный брат великого князя, на дочери которого должен был жениться герцог Магнус, князь Бельский и князь Мстиславский отправились к Ивану Петровичу и взяли у него список заговорщиков (der vorbitnus) под тем предлогом, что якобы имелись ещё другие, которые хотят записаться». Получив же этот список на руки, «предвидевшие» поспешили отправить его Ивану Грозному «с наказом, что если он не хочет быть предан и попасться в руки своих врагов, то должен немедленно вернуться в город Москву». Царь последовал их совету.

Ливонский хронист С. Хеннинг в свою хронику также вставил небольшой рассказ о заговоре московских бояр против Ивана Грозного. Учитывая близость к королю и связи среди литовской аристократии, он изложил ту версию событий, которая была в ходу при дворе Сигизмунда II. По его словам, польский король собрал в Радошковичах большое войско для того, чтобы «оказать поддержку и ободрить многих видных господ в Москве, и в особенности некоторых из самых близких родственников Великого Герцога, которые пришли к согласию промеж себя и решили оставить Великого Герцога из-за его ужасной тирании и перейти к королю Польши». «К сожалению, [их] план дал осечку из-за того, — продолжал ливонец свой рассказ, — что один из заговорщиков (он, как говорили, был единокровным братом Великого Герцога) выдал план [заговорщиков]». Результат доноса был весьма печален, подвёл итог Хенниг:

«Великий Герцог, который уже был ужасным чудовищем, стал ещё более безжалостным, подобно фараону Египта, и отправил своих опричников с приказом убить, изрубить и полностью уничтожить и истребить всех тех заговорщиков, наряду с их всеми родственниками и семьями, их жёнами, детьми, слугами, скотом, собаками, кошками и даже рыбой в прудах — со всем, что они имели, так, чтобы вся память и сведениях о них фактически исчезли от лица земли».

Так что же случилось поздней осенью 1567 года?

Итак, иностранные свидетели, которые считаются достаточно надёжными (во всяком случае, отечественные и зарубежные историки обычно ссылаются именно на них, живописуя ужасы тирании Ивана Грозного), были уверены в том, что при дворе московского государя созрел обширный заговор. Правда, русская версия событий, изложенная в составленном уже после Смуты Пискаревском летописце, выглядела несколько иначе. По словам составителя, после учреждения опричнины «бысть в людех ненависть на царя от всех людей», и «присташа ту лихия люди ненавистники добру сташа вадити великому князю на всех людей, а иныя по грехом словесы своими погибоша. Стали уклонятися [к] князю Володимеру Андреевичю. И потом большая беда зачалася».

Таким образом, русский книжник считал, что заговора не было, но глухое недовольство и разговоры вокруг извечных русских вопросов «Кто виноват?» и «Что делать?» были. Этим и воспользовались некие «лихие люди», оговорившие старицкого князя и его единомышленников.

Старицкий князь отнюдь не случайно оказался в центре интриги. Любопытные сведения, правда, без ссылки на их источник, приводит российский историк Р.Г. Скрынников:

«Летом 1567 г. в земщине широко распространились слухи о посещении царём Кириллова (Кирилло-Белозерского монастыря — прим. авт.). Неосторожными и двусмысленными речами насчёт намерения постричься в монахи Иван дал богатую пищу для всевозможных нежелательных толков в земщине, ободривших оппозицию (…) Толки эти поддерживались также слухами, будто царь и его ближайшее окружение ведут в слободе (Александровской слободе, опричной резиденции царя — прим. авт.) монашеское житьё, как бы примеряясь к монастырской жизни».

В результате в земщине стали обсуждать больной вопрос: кто займёт трон в случае, если Иван действительно отречётся от власти и уйдёт в монастырь? Недовольные царской опричниной полагали, что наиболее достойным кандидатом на освободившееся место был Владимир Старицкий — не потому, что он отличался каким-то особыми талантами и харизмой, но по той причине, что в силу близкого родства с царём и по бесцветности был удобной альтернативой царевичу Ивану Ивановичу, слывшему достойным преемником своего отца.

Иван Грозный в монастыре. Художник В.Г. Шварц

Так кто же прав: Бельский, Хенниг, Шлихтен со Штаденом и другие, или же неизвестный автор Пискаревского летописца? И как относиться к разговору Ивана Грозного с английским посланником А. Дженкинсоном, в котором царь упомянул о взятых у королевского эмиссара Ивашки Козлова грамотах, адресованных к английским купцам в России с просьбой пособить боярам-заговорщикам деньгами «и всякими другими способами»? Иван, правда, потом заявил, что он не верит показаниям Козлова и этим грамотам и полагает, что всё это хитрая интрига Сигизмунда, имеющая своей целью поссорить его с англичанами. Однако это не отменяет того факта, что грамоты были.

А ведь заговоры в придворной среде, имевшие своей целью осуществить перемены на троне, были в то время отнюдь не редкостью. Той же Елизавете I пришлось иметь дело с несколькими подобными крамолами. В организации некоторых из них активное участие приняла даже Испания. Заговорами сопровождалась и ожесточённая политическая борьба во Франции между католиками и гугенотами. И в этой борьбе также не обошлось без иностранного вмешательства — хоть бы и той же Испании, открыто поддерживавшей Католическую лигу. В результате заговора лишился власти и был объявлен сумасшедшим шведский король Эрик XIV, причём свергли его родные братья, действовавшие не без поддержки Сигизмунда II. Да и в Испании сын Филиппа II, наследник престола дон Карлос, вознамерился было бежать в мятежные Нидерланды, но был арестован и отправлен под стражу, где и умер через несколько месяцев. Почему, в таком случае, Русское государство, где вокруг трона в конце 1530 — начале 1550-х годов кипели нешуточные страсти, должно было спустя полтора десятка лет стать островком тишины и благолепия?

В том, что часть недовольного политикой Ивана Грозного боярства могла попробовать (и ведь не в первый раз!) переменить сидящую на московском троне персону, нет ничего невозможного и исключительного, равно как и в том, что свой замысел бояре рассчитывали осуществить при помощи Сигизмунда II и литовских магнатов. Естественно, полное представление о заговоре и его масштабах могло бы дать следственное дело, но оно, равно как и материалы сыска относительно новгородской измены, не сохранилось. Тем не менее слишком большое количество имеющихся в нашем распоряжении прямых и косвенных свидетельств не позволяют отмахнуться от версии о существовании боярского заговора как не заслуживающей доверия.

Аллегория тиранического правления Ивана Грозного. Иллюстрация из немецкого альманаха Давида Фассмана «Разговоры в царстве мёртвых». Германия. Первая половина XVIII века

Ну а если заговор, направленный на свержение Ивана Грозного и возведение на престол Владимира Старицкого, действительно существовал, то многие странности и загадки осенней кампании 1567 года как с русской, так и с литовской стороны перестают быть таковыми. Нет, официальные причины прекращения государева похода в Ливонию никуда не исчезают. Но назвать их принципиально нерешаемыми вряд ли возможно. Ведь тот же Полоцкий поход 1562–1563 годов начинался в схожих условиях: по осенней распутице ратные люди, посоха и наряд стягивались к местам, откуда им надлежало идти в поход. Ещё две-три недели, и наступающая зима сделала бы выступление собравшихся на прежней русско-ливонской границе полков вполне возможным, да и отставшие обозы и наряд за это время подтянулись бы к назначенным местам. А вот известие о зреющем заговоре, да ещё в войске, находящемся в походе, — причина более чем веская для того, чтобы остановить военные приготовления и спешно вернуться в столицу.

Точно так же более или менее понятным становится поведение Сигизмунда. Он не любил войну и старался добиваться своих целей хитроумными интригами. Конечно, король предпочёл бы одержать верх в противостоянии со своим прямолинейным и горячим московским оппонентом не в «прямом деле» (в котором ещё неизвестно, кому улыбнётся удача), а посредством закулисных махинаций. Если московские бояре предлагали ему выдать Ивана Грозного в обмен на помощь и содействие, вплоть до интервенции, то почему бы и нет. А если при этом ещё можно было попутно решить и внутренние проблемы, ускорить заключение унии? Ради этого стоило задержать московское посольство в пути, а потом вести игру на обострение — благо сами послы отнюдь не демонстрировали склонности к компромиссу — и, собрав войско в военном лагере, ждать вестей из Московии от заговорщиков.

Когда же стало ясно, что заговор провалился, а перелом в настроениях относительно унии достигнут, можно было распустить большую часть войска и вернуться домой. Журавля в небе поймать не удалось, но синица точно оказалась в королевских руках. Вот только война на этом не завершилась, продолжившись в следующем, 1568 году. Однако это уже другая история.

Литература и источники

Веселовский, С.Б. Синодик опальных царя Ивана, как исторический источник / С.Б. Веселовский // Проблемы источниковедения. — Сб. III. — М.-Л., 1940.

Ерусалимский, К.Ю. Ливонская война и московские эмигранты в Речи Посполитой / К.Ю. Ерусалимский // Отечественная история. — 2006. — № 3.

Зимин, А.А. Опричнина / А.А. Зимин. — М., 2001.

Любавский, М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства / М.К. Любавский. — М., 1900.

Любавский, М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно / М.К. Любавский. — СПб., 2004.

Скрынников, Р.Г. Царство террора / Р.Г. Скрынников. — СПб.,1992.

Флоря, Б.Н. Русско-польские отношения и политическое развитие Восточной Европы во второй половине XVI — начале XVII в. / Б.Н. Флоря. — М., 1978.

Хорошкевич, А.Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века / А.Л. Хорошкевич. — М., 2003.

Янушкевич, А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570 / А.Н. Янушкевич. — М., 2013.

Янушкевіч, А. Нявыкарыстаныя шанцы рэваншу: ВКЛ у канцы Інфлянцкай вайны 1558–1570 г. / Андрэй Янушкевіч // Беларускі гістарычны агляд. — Т. 15. Сш. 1–2. — 2008.

Bodniak, St. Z wyprawy radoszkowickiej na Moskwę w r. 1567/8 / St. Bodniak // Ateneum Wileńskie: czasopismo naukowe poświęcone badaniom przeszłości ziem Wielkiego X. Litewskiego. — R. 7. Z. 3–4. — Wilno, 1930.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. — R. IV. Z. 13. — Wilno, 1927.

Piwarski, K. Niedoszla wyprawа t.z. Radoszkowicka Zygmunta Augusta na Moskwę (Rok 1567–68) / K. Piwarski // Ateneum Wileńskie. Czasopismo naukowe, poświęcone badanio przeszłości ziem W.X. Litewskiego. — R. V. Z. 14. — Wilno, 1928.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku / М. Plewczyński. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze, 2012.

Выписка из посольских книг о сношениях Российского государства с Польско-Литовским за 1487–1572 гг. // Памятники истории Восточной Европы. — Источники XV–XVII вв. — Москва-Варшава, 1997.

Книга посольская метрики Великого княжества Литовского, содержащая в себе дипломатические сношения Литвы в государствование короля Сигизмунда-Августа. — Т. I. (с 1545 по 1572 год). — СПб., 1845.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. — Т. XIII. — М., 2000.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. — Т. III (1560–1571) // СбРИО. — Вып. 71. — СПб., 1892.

Попис войска литовского 1567 г. // Литовская метрика. — Отдел первый. Часть третья: Книги Публичных Дел. Переписи войска Литовского. — Петроград, 1915.

Разрядная книга 1475–1598. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. — Т. II. Ч. I. — М., 1981.

Разрядная книга 1550–1636 г. — Т. I. — М., 1975.

Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного / А. Шлихтинг // Гейденштейн, Р. Записки о Московской войне (1578–1582). Шлихтинг, А. Новое известие о России времени Ивана Грозного. Штаден Г. О Москве Ивана Грозного. — Рязань, 2005.

Штаден, Г. Записки о Московии / Г. Штаден. — Т. 1. — М., 2008.

Kronika Marcina Bielskiego. — T. II. — Sanok, 1856.

Ульская история

Обменявшись ударами в 1563–1564 годах, в ходе Полоцкой войны, Иван Грозный и Сигизмунд II Август на время отказались от серьёзных военных предприятий. Причины унять «бранную лютость» у обоих государей были разными. Московский царь добился главной цели в войне — взял Полоцк, свою отчину и дедину. Великий же литовский князь и король польский хотя и не вернул утрату, однако сумел воспрепятствовать осуществлению задуманного его «братом» масштабного вторжения московских войск в пределы его владений. Оба государя — один в большей, другой в меньшей степени — испытывали проблемы с финансированием крупномасштабных боевых действий. Да и во внутренних делах было неспокойно: далеко не все «силные во Израиле» и по одну, и по другую сторону границы одобряли и поддерживали политику, которую проводили их «господари».

Однако временный отказ враждующих сторон от активных боевых действий вовсе не означал, что война прекратилась. Нет, она продолжилась, но приняла иную форму: и Москва, и Вильно теперь перешли к войне крепостей, стремясь посредством возведения замков-фортов на оспариваемой территории Полоччины, где находился эпицентр войны, обеспечить себе лучшие условия на случай начала мирных переговоров.

На полоцком «фронтире»

Позицию Москвы по вопросу размежевания на Полоччине чётко и недвусмысленно озвучили «лутчие» московские люди, собравшиеся на «земский» собор 1566 года.

«А что королевы послы дают к Полотцку земли по сей стороне вверх по Двине реке на пятнатцать верст, а вниз по Двине реке от Полотцка на пять верст, а за Двину земли не дают, а рубеж чинят Двину реку — и тому ся сстати мочно ли, что городу быти без уезда? Ано и село или деревня без поль и без угодей не живут, а городу как быти без уезда?», —

заявили они царю в ответ на вопрос о том, стоит мириться с королём на его условиях или же воевать дальше до победного конца. Вдобавок, продолжали «лутчие» люди,

«коли у Полотцка заречья поступитися, ино и посады заречные полотцкие будут в королеве стороне, а на сей стороне Двины Полотцкой повет — все худые места, а лутчие места Полотцкого повета все за Двиною».

Наконец, подвели они итог своим рассуждениям,

«толко в перемирные лета литовские люди город за Двиною поставят, и как перемирье выйдет, ино тогды и неволею Полотцку не простояти».

Следовательно, не мытьём, так катаньем, но нужно было застолбить за собою спорные волости, чтобы потом на переговорах вести торг о разграничении земель: какие останутся за королём, а какие отойдут царю.

Примерно в том же духе рассуждали, очевидно, и литовские паны-рада. Они тоже хорошо понимали, что неподкреплённые реальными действиями и реальной силой претензии на обладание той или иной территорией останутся беспочвенными, тем более если неприятель свои претензии обозначит явственно, поставив на Полоччине зримые знаки своего присутствия и господства — замки. Следовательно, надлежало опередить московитов в гонке крепостей, а те, что они успели возвести, следовало отбить, разрушить или же оборотить против их бывших хозяев.

Итак, когда попытки договориться о замирении очевидным образом провалились, обе стороны примерно представляли, чем они займутся, когда дипломаты смолкнут, а пушки вновь заговорят. Похоже, Москва к новому этапу войны подготовилась лучше и основательнее, чем Вильно. Дальнейший ход событий показал преимущество жёсткой «вертикали власти» на московской стороне над «вольностью» с другой. Московиты действовали более продуманно и последовательно, к тому же у них было меньше проблем с мобилизацией ресурсов и согласованием действий различных властных структур. Это обеспечило им перевес в последовавшей «войне крепостей».

Основные события

В Москве, похоже, имели на руках несколько вариантов действий. Когда мирные переговоры зашли в тупик, из ларя в Разрядном приказе был вынут столбец с планом строительства «фронтирных» замков-фортов.

Почему именно «фронтирных»? Здесь напрашивается прямая аналогия с постепенным выдвижением рубежей Русского государства в Дикое Поле в те же годы. Правобережная Полоччина, именно та её часть, которая оказалась под русским контролем, была территорией слабо заселённой, покрытой густыми лесами и болотами. Съехавшиеся на «земский» собор 1566 года потому и писали, что негоже отдавать за просто так Левобережье — уж больно лакомым был этот кусок по сравнению с тем, что достался Москве по итогам зимней кампании 1562–1563 годов. В каком-то смысле эта территория была похожа на Поле, и сходство ещё больше усиливалось из-за постоянной угрозы со стороны летучих литовских отрядов, развязавших на полоцком «фронтире», подобно татарам в Поле, «малую войну». Иван Грозный выговаривал по этому поводу своему «брату» Сигизмунду:

«Твои брата нашего люди в наш Полотцкой повет приходят и людей наших Полотцкого повета убивают, а иных с собой сводят и животы их грабят и места Полотцкого повета на тебя брата нашего заседают…».

Сигизмунд II Август. Гравюра конца XVI века

Особенно уязвимыми оказались русские коммуникации на Правобережье. Опять же процитируем слова Ивана Грозного, адресованные Сигизмунду:

«А казаки твои Дрыского города и Кобецкого приходят под дорогу невелскую, которая к Полотцку, людей служебных и гостей на дорогах убивают и животы их грабят».

Малонаселённость этих земель создавала проблемы в снабжении размещённых здесь московских войск: детей боярских с их послужильцами, стрельцов и казаков с пушкарями и воротниками. Полагаться на местные ресурсы было сложно, отсюда и необходимость организовать снабжение из коренных русских земель. Как писал по этому поводу А.И. Филюшкин,

«снабжение войск, стоявших в Полоцке, ещё долго шло в основном из России — местная инфраструктура налаживалась медленно».

Защита коммуникаций, связывавших Полоцк с Русской землёй, становилась в этих условиях первостепенной задачей, и именно её в первую очередь и решали стремительно возводимые русскими мастерами замки. Ну и само собой, эти замки-форты должны были стать зримыми знаками русского присутствия здесь всерьёз и надолго, заодно обеспечивая условия для дальнейшего продвижения вглубь спорных территорий.

Итак, решение было принято, а технологию быстрого возведения такого рода крепостцей московские градодельцы отработали до мелочей и едва ли не поставили на конвейер. Папский легат в Польше Ф. Руджиери писал в 1568 году со слов своих литовских и польских информаторов, что московиты,

«обследовав предварительно место, пригодное для возведения крепости, рубят в далёких лесах множество деревьев, пригодных для этого строительства, которые после обработки и разметки спускают на воду, а когда они доплывут до этого места, вытягивают их на берег и в соответствии со знаками на каждом дереве одно за другим вбивают в землю, и таким способом в мгновение ока ставят замки, в которые тут же являются собранные неподалёку гарнизоны, так что король получает известие о том, что они построены, прежде того, как ему станет известно о том, что они возводится или замышляются».

Дальше он писал о том, что в его нунциатуру в Польше московиты возвели на Полоччине четыре таких «скорострельных» замка.

Три из названных итальянцем крепостей составили первую «очередь» Полоцкого укрепрайона. Поначалу московские посошные люди срубили летом 1566 года замок Усвят. В декабре того же года «в Полотцском повете на реке на Дрыси усть-Нищевского устья» в 30 верстах (32 км) к северо-западу от Полоцка появилась ещё одна русская крепость, названная Соколом. Третьей стала героиня нашего рассказа — Ула. Её строительство началось 12 октября 1566 года «повелением государя царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии»

«в вотчине его, в Полотцком повете, на Двине-реке, на Виленской стороне, усть-Улы реки, выше Полоцка сорок верст».

О судьбе Улы, которую, согласно письму Сигизмунда II витебскому воеводе Станиславу Пацу, ставили служилые люди новгородские и псковские, и пойдёт дальше речь.

Бельмо на глазу

Стремительно возведённые русскими мастерами крепости на спорной территории вызвали чрезвычайное беспокойство в Вильно. На литовской стороне не могли не понимать, что со строительством стен шансы вернуть Правобережье стремительно уменьшались, потому и поспешили принять все возможные меры, чтобы воспрепятствовать русскому «крепостному» наступлению.

Иван Грозный на гравюре XVI века

Увы, дипломатические усилия не принесли успеха. Москва на все обвинения в том, что постройкой этих крепостей она нарушает условия установившегося де-факто на время переговоров перемирия, отвечала прямо и недвусмысленно:

«А город на Усвяте воеводы наши поставили в нашей отчине в Озерищском повете, а город Улу и город Сокол воеводы наши поставили в нашей отчине в Полотцком повете, и мы в своей вотчине городы, где хотим, тут ставим, что нам Бог дал, а войною наши воинские люди к брата нашего землю нигде не ходят».

Попытки силой помешать русским завершить начатое были столь же безуспешны, как и дипломатические. По приказу витебского воеводы Станислава Паца отряд тамошних казаков в октябре 1566 года совершил рейд на недостроенную Улу. Атаковавший крепость литовский отряд отбили московские войска, охранявшие посошных людей от подобного рода неприятельских набегов. При этом литовцы претерпели, по их собственным словам, «немалую шкоду» и потеряли три пушки. Несколько позднее Иван Грозный отписывал Сигизмунду, что

«которые места наши воеводы в нашей отчине в Полотцком повете пристраивают на нас, и твои люди брата нашего на те места и на наших людей приходят войною с пушками и с пищалми и нашим людем многие убытки делают».

Очевидно, что он имел в виду именно этот рейд литовцев на недостроенную Улу.

Ула сегодня

Заметим в этой связи, что подобного рода операции московским войскам удавались лучше, чем их противникам. Та же Ула возводилась на месте, намеченном литовцами, где под руководством итальянского инженера уже начались работы над великокняжеским замком. Однако прибывший туда московский отряд разогнал строителей и обеспечил условия для работы государевых градодельцев и посошных людей.

Стремительность, с которой русские возвели новые крепости на спорных территориях, не оставила литовцам времени, чтобы их разрушить. Теперь литовским властям, от великого князя до гетмана и пограничных державцев, оставалось только организовать полноценную войсковую операцию по овладению одной из этих крепостей. Ну или на худой случай рассчитывать на удачу, на «искрад», то есть на оплошку русских воевод и гарнизонов крепостей, которая позволила бы литовским войскам взять такой пограничный «форт» «изгоном», не прибегая к дорогостоящей правильной осаде, на которую вечно не хватало то людей, то денег, то артиллерии, а то и всего этого вместе взятого. Забегая вперёд, отметим, что в ульском случае были опробованы оба варианта, и успех принес второй — «изгон».

Жмудский староста в поход собрался

Осенью 1567 года оба враждующих монарха едва не сошлись на поле брани. Оба решили, что эта осень — самое подходящее время, чтобы организовать большой поход против своего «брата», переломить наконец ход изрядно затянувшейся и поднадоевшей обеим сторонам войны и вынудить «партнёра» подписать мир на своих условиях.

До «прямого дела» так и не дошло. Проблемы со снабжением и стягиванием войск, в особенности обозов и наряда, вкупе с тайными интригами Сигизмунда сорвали планы Ивана Грозного. Не получив из русского лагеря известия о начавшейся смуте, и сам Сигизмунд не решился выступить. Чтобы хоть частично оправдать те усилия, которые были предприняты им и «партией войны» по сбору неслыханного доселе в литовской истории воинства (говорят, что в распоряжении Сигизмунда оказалось чуть ли не 35 000 или даже больше пехоты и конницы), великий князь решил отправить часть сил в экспедиции против окраинных московских замков и уездов.

Ула должна была стать целью одной из таких экспедиций. Расположенная рядом с местом впадения реки Ула в Западную Двину, почти на полпути между Полоцком и Витебском, крепость прикрывала с юго-востока подступы к Полоцку и одновременно создавала угрозу литовским крепостям Кривино и Сорица, с большим трудом воздвигнутых на Двине юго-восточнее Улы. Литовские «шпегки» внимательно следили за тем, что происходит в Уле и в её окрестностях, сообщая литовским воеводам о перемещениях русских войск в этом районе и вероятных планах русского командования. К примеру, 1 апреля 1567 года великий гетман литовский Григорий Ходкевич отписывал своему коллеге, брацлавскому воеводе и исполняющему обязанности дворного гетмана князю Роману Сангушко, что московиты собираются возобновить постройку замков на землях его королевской милости и для того собрали в Полоцке великое множество посошных людей. Спустя три недели он уточнил в новом письме детали готовящейся операции. По словам гетмана, неприятель намеревался построить замок в Чашниках, ещё один — «на Сорице, у пяти милях от Витебска», третий — на реке Саре, «у миле от Дрысы», и четвёртый — «на устьи реки Сволны, где впадывает у Дрису реку, в трех милях от замку Дрисы». Для этого оный неприятель московский «люд немалый, ездный, пеший и посоха на Нищи и на Уле зобрана», и та посошная рать уже «дерево вжо от килка недель готует, хотячи замки свои на кгрунте короля Его Милости». Сам собой напрашивался ответный ход: предпринять экспедицию к Уле, чтобы «срезать» эту больную «мозоль», столь беспокоившую своим присутствием и литовское командование, и местных литовских державцев, а заодно расшевелить обленившуюся шляхту, не изъявлявшую особого желания воевать настоящим образом, в поле, а не в шинках и корчмах.

Князь Роман Сангушко. Портрет XVIII век

Для похода на Улу из собравшихся под знамёнами Сигизмунда II войск был выделен отдельный корпус, начало над которым получил жмудский староста и великий маршалок литовский Ян Ходкевич. По словам польского историка М. Плевчиньского, он имел 12 000 конницы и 6000 пехоты. Правда, белорусский историк А.Н. Янушкевич, ссылаясь на переписку Сигизмунда II с Григорием Ходкевичем, пишет о 2000 конницы и 6000 пехоты, и с учётом той задачи, которую предстояло решить пану старосте, эти цифры представляются более правдоподобными. Если наряд войск был по меркам того времени достаточно внушительным, то с артиллерией вышла незадача. Пытаясь заполучить в своё распоряжение сколь-нибудь приличный артиллерийский парк, жмудский староста и великий маршалок разругался с великим гетманом, так как

«наряд большой имал из Борисова у Григория Ходкевича сильно и пушку большую Витовтову».

Во всех этих хлопотах и дрязгах прошла бо́льшая часть января 1568 года, и только в конце месяца Ян Ходкевич, а также «ходившие» под ним Роман Сангушко и минский воевода и староста Гавриил Горностай вместе со всем своим воинством наконец-то были готовы к выступлению. В начале февраля литовская рать тронулась с места и начала свой марш к Уле.

Устройство Ульского замка

За всеми этими перипетиями литовского военного планирования мы совсем забыли про Улу. Посмотрим, что она представляла из себя к началу 1568 года, спустя год с небольшим после начала строительства. Крепость располагалась на месте, где уже была начата постройка литовского замка. Литовские строители под началом архитектора-венецианца успели выкопать ров, отделивший замок на мысу, образованном при слиянии Улы и Западной Двины, от материка. Склоны замковой горы, обращённые к воде, были покрыты каменной рубашкой. На большее у литовцев не хватило ни сил, ни времени: пришли московиты и завершили начатое уже на свой манер. Сохранились рисунок и гравюра, позволяющие в общих чертах представить себе, какой была Ула в 1568 году.

Итальянская гравюра, датируемая концом этого года, показывает нам схематичный и довольно условный план крепости трапециевидной формы на речном мысу. Крепость имеет четыре угловые полубашни, по две башни на обращенных к Уле и Двине сторонах, а на напольной стене ещё и воротную башню. Последняя, если верить гравюре, имела три яруса, угловые полубашни — по два и предположительно артиллерийскую площадку сверху. Двухъярусными были и боковые башни, однако амбразуры здесь имелись только на верхнем ярусе.

Ульский замок. Гравюра конца 1560-х годов

Более реалистичным представляется рисунок, который сохранился вместе с посланием Сигизмунда II Роману Сангушко с поздравлением по поводу взятия Улы. В своё время это ввело в заблуждение автора этих строк, поскольку изображённые на рисунке события в большей степени соответствуют событиям первой осады Улы в конце зимы — начале весны 1568 года. Так вот, этот рисунок неизвестного автора, выполненный не сказать что рукой великого мастера, тем не менее более реалистичен, нежели творение итальянского гравёра. Единственное, что объединяет два изображения Улы — это местоположение замка на речном мысу, образованном двумя реками.

Форма мыса задала контур оборонительного периметра Улы, разделённого на две части. Крепость была исполнена в традиционной и хорошо освоенной русскими мастерами-градодельцами дерево-земляной манере. На валу, образованном из засыпанных землёй и «хрящом» деревянных срубов, были поставлены деревянные «городни» и башни. На вершине мыса находился «посад», ограждённый 24 такими «городнями». Сам замок имел четырёхугольную форму с угловыми башнями. Со стороны Улы стена имела ещё две башни, между которыми находились ведущие в замок ворота. На противоположной стороне, на берегу Двины, располагалась ещё одна, бо́льшая, чем остальные, башня, явно прикрывавшая ход к воде — назовём её условно Водовзводной. С напольной стороны стена до половины высоты имела земляную засыпку и, равно как и стены башен, похоже, была обмазана глиной. Дополнительную защиту напольной стороны обеспечивал ров, прорытый поперёк мыса, и некоторое подобие плетня. На итальянской гравюре ему была придана форма рогаток — возможно, здесь была сделана засека.

Ульский замок. Фрагмент рисунка конца 1560-х годов

Небольшие размеры Улы и её статус «пограничного форта» обусловили немногочисленность гарнизона крепости. По опыту аналогичных московских крепостей на Полоччине и в Ливонии можно предположить, что в ней на постоянной основе (на «годовании»), переменяясь раз в год, находились две-три сотни стрельцов или казаков и примерно столько же детей боярских со своими послужильцами. Воеводствовал в крепости сын боярский, командовавший детьми боярскими, а в помощниках-«лейтенантах» у него ходил стрелецкий голова или сотник, под началом которого были стрельцы. Немногочисленная артиллерия Улы состояла, судя по всему, из нескольких лёгких пищалей и нескольких десятков тяжёлых крепостных ружей-гаковниц.

Так или иначе, пан жмудский староста и его воинство имели несомненное преимущество над русским гарнизоном Улы и в людях, и в артиллерии, а сами укрепления вряд ли представляли серьёзное препятствие для решительного и храброго противника.

Литература и источники

Акты, относящиеся до истории Западной России, собранные и изданные Археографическою Коммиссиею. — Т. II. — СПб., 1848.

Еремеев, И.И. Древности Полоцкой земли в историческом изучении Восточно-Балтийского региона (очерки средневековой археологии и истории псковско-белорусского Подвинья). — СПб., 2015.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. — Т. XIII. — М., 2000.

Любавский, М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. — СПб., 2004.

Любавский, М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства. — М., 1900.

Милюков, П.Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.). — М., 1901.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III (1560–1571) // СбРИО. — Вып. 71. — СПб., 1892.

Разрядная книга 1475–1598. — М., 1966.

Разрядная книга 1475–1605. — Т. I. Ч. III. — М., 1978.

Разрядная книга 1475–1605. — Т. II. Ч. I. — М., 1981.

Разрядная книга 1550–1636. — Т. I. — М., 1975.

Устинович, Ю.Ф. Система укреплений Великого княжества Литовского и Московского государства во время Ливонской войны на территории Полоцкого воеводства и Витебского повета (1558–1570) // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. Сборник научных статей. — М., 2010.

Филюшкин, А.И., Кузьмин, А.В. Когда Полоцк был российским. Полоцкая кампания Ивана Грозного 1563–1579 гг. — М., 2017.

Янушкевич, А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570. — М., 2013.

Брэжго, Б. Замки Вiцебшчыны. — Вiльня, 1933.

Archiwum ksiąźąt Lubartowiczów Sanguszków w Slawucie. — T. VII. 1554–1572. — Łwów, 1910.

Gwagnin, A. Kronika Sármácyey Europskiey. — Krakow, 1611.

Kronika Marcina Bielskiego. — T. II. — Sanok, 1856.

Paprocki, B. Herby rycerstwa polskiego. — Kraków, 1858.

Plewczyński, M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze, 2012.

Relacye nuncyuszów apostolskich i innych osób o Polsce od roku 1548 do 1690. — T. I. — Berlin — Poznań, 1864.

Stryjkowski, M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. — T. II. — Warszawa, 1846.

Чемодан без ручки

Переход русских к новой стратегии по освоению Полоччины не мог не вызвать ответной реакции у литовцев. В самом деле, право меча было, есть и остаётся правом меча, и никакие бумаги и грамоты с отсылками к древним правам не имеют никакого значения, когда на весы положен булатный клинок. Обе стороны прекрасно это понимали, поэтому Москва стремилась обозначить своё присутствие на спорных территориях, строя на них замки. Вильно же, не поспевая за «партнёрами» в этом хлопотном и дорогостоящем деле, попробовал зайти с другой стороны: если уж не получается помешать противнику строить новые крепости, надо попробовать разрушить те, что уже были возведены на спорных территориях. Построенная на отшибе русскими мастерами и посошными людьми в конце 1566 года крепость Ула представлялась удобной мишенью и стала объектом литовской атаки в конце зимы 1568 года, на излёте Полоцкой войны.

Осада 1.0. Пан жмудский староста под стенами Улы

12 февраля 1568 года великий маршалок литовский Ян Ходкевич подошёл наконец со своим воинством к Уле. Стояние продолжалось без малого три недели и завершилось 4 марта совершеннейшим фиаско: он и его люди отступили несолоно хлебавши, понеся при этом немалые потери. Ходили слухи, что Ходкевич потерял под ульскими стенами аж 5000 человек. Потери литовского воинства, конечно, сильно преувеличены, однако защитники крепости потрепали его рать изрядно.

Иван Грозный повелевает поставить город Улу. Миниатюра из Лицевого летописного свода

О том, как проходила эта первая осада Улы, известно из собственноручного «рапорта» пана старосты, который он направил королю. Поначалу дело как будто спорилось. Взятая чуть ли не с боем артиллерия изрядно поработала. По словам Ходкевича,

«в том часе непогодном зимном, напервей стреляно до одное бакшты, которая ест над Улою»,

так что

«тую бакшту и полстены, которая от нее аж до середнее бакшты походит, також збил и здиравил, иж яко щотка, бервенье з стены и з обламков выпадало».

Казалось бы, вот она, удача. Однако московские градодельцы знали своё дело, и хотя деревянные стены и башня немало претерпели от огня литовской артиллерии, однако же нормальной бреши, сквозь которую воины смогли бы прорваться внутрь крепости, так и не возникло. А ведь ротмистры Ходкевича требовали от пана старосты, чтобы он проделал для них в стенах Улы пролом такой ширины, чтобы в нём мог стоять знаменосец и свободно размахивать флагом!

Раз не помогает артиллерия, тогда имеет смысл попробовать дедовский способ. А что, если отправить людей с факелами поджечь городни и башни Ульской крепости? Понятно, что благородные шляхтичи не собирались участвовать в этой грязной работе. Да и пехотинцы-драбы и собранные с панов с лесу по сосенке мужики, вооружённые кто во что горазд, не спешили проявлять героизм на королевской службе. «Вси по лесе, по ровах и по подречью похоронилися», — писал королю Ходкевич. Все его попытки заставить пехоту идти вперёд не имели успеха, даже когда пан жмудский староста обнажил свой клинок и, как он писал, «окровавил его». Более того,

«чим их (драбов и мужиков — прим. авт.) болш до того гнано, тым ся болши крыли и утекали», —

сокрушался в реляции Ходкевич.

Литовские послы протестуют против постройки Улы и других пограничных крепостей. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Не лучшим образом повели себя и казаки, «которых я был за пенези свои нанял»: по словам пана старосты, они «ледво до перекопу дошедши поутекали». В общем, пехота не собиралась ни идти на приступ Улы, ни пытаться разрушить её стены и башни, и даже личный пример пана воеводы не смог переломить их «непослушенство». Я, сообщал Сигизмунду Ходкевич, самолично

«зсел есми с коня и сам шол на тое местцо, откуль им с приметом ити казал (…) прозьбою и добротою, (…) упоминалом, просилом и росказывалом».

Бесполезно. Лишь под самое утро, «по долгом напоминанью, прозьбою, грозьбою, везаньем (…) и забиванием», воеводе удалось заставить своих людей

«татарским обычаем, примет, купу за купу, дерева кидать, а так бысьмы ся могли до перекопу, а потом аж и под обламки подметать»,

так что можно было надеяться с Божьей помощью «к лепшему концу прийти». Однако засевшие в замке московиты отнюдь не собирались дожидаться, пока литовцы закончат свою работу, и совершили вылазку. Они не только разогнали рабочих и разметали весь примет, но чуть было не захватили литовскую артиллерию в шанцах, которую бросили и литовские пушкари, и отряженные для их прикрытия драбы. Лишь спешив четыре конных роты и послав их в шанцы, Ходкевичу удалось спасти свою артиллерию от уничтожения.

Низкий моральный дух пехоты, отсутствие мощного осадного парка и неспособность имеющимися средствами вынудить защитников Улы капитулировать вкупе с начавшимися проблемами со снабжением провиантом и фуражом и растущим дезертирством вынудили Ходкевича 4 марта 1568 года отдать приказ об отступлении. Первая литовская осада Улы закончилась провалом и большими потерями.

Осада 2.0. Польный гетман под стенами крепости

Неудача разозлила пана жмудского старосту, и по возвращении он захотел отправить вторую экспедицию, намереваясь взять реванш за поражение. Однако и в этом он не слишком преуспел. Русский пристав Андрей Клобуков, сопровождавший посланца Сигизмунда Ю. Быковского обратно в Литву, в отчёте царю сообщал:

«Нынеча сказывают, что в раде староста подляшский Ероним говорил, чтоб го король отпустил под Улу опять, а люди наймовати хотел своими грошми, сколко ему надоба».

Однако, продолжал Клобуков,

«панове рада ему отказала и осенесь деи ты у нас людей перетерял, а не достали ничего».

Насчёт потерь русский посланник в Литве Вислой Булгаков в 1570 году писал в отчёте, передавая слухи, ходившие среди литовских и польских панов:

«Яна Еронимова (то есть жмудского старосту — прим. авт.), не любят всею землею, что ходил к Уле и многих людей истерял, до пяти тысяч человек».

Ула продолжала оставаться бельмом в литовском глазу, и желание убрать его хирургическим путём никуда не делось. В мае 1568 года Сигизмунд II, обеспокоенный вестями, которые приносили «щпегки» и перебежчики с полоцкого «фронтира», отписывал князю Роману Сангушко, что от

«старост и державец замков наших Украинных ведомост нас доходят о злом умысле неприятеля нашого, князя великого Московского, же войско збирает и замки на розных местцах, на кгрунте панства нашого будовати хочет».

Дабы эти злокозненные замыслы недруга его королевской милости не сбылись, король предлагал князю Роману, чтобы тот

«для лепшое готовости ку обороне панства нашого с приставства своего, Головчина, до Лукомля ехал и там со всими ротмистрами наших рот ездных на одном местце положил ся».

Задача, которую надлежало выполнить исполняющему обязанности польного гетмана, состояла в том, чтобы

«естлибы люди неприятелские в панство нашо обернули, або замки где на кгрунте нашом будовати хотели», то «тым людем непрителским отпор, а панству нашому оборону чинил, сколко тобе Бог допоможет».

А королевская милость и деньги всенепременно, обещал Сигизмунд, «без каждого мешканя посланы будут».

Искушённый в искусстве малой войны князь Роман решил попытать счастья там, где Фортуна столь безжалостно показала своё нерасположение пану жмудскому старосте. Князь Роман сделал ставку на быстроту и неожиданность: раз не вышло взять Улу правильной осадой, стоит попробовать взять её «изгоном». Имея немногим больше тысячи всадников и с полтысячи пехоты с лёгкой артиллерией, он выступил из Чашников, где была его штаб-квартира, и 20 августа вышел на ближние подступы к Уле. К сожалению, русские источники до обидного мало рассказывают о том, что случилось потом. Зато польский шляхтич Б. Папроцкий, напротив, был весьма словоохотлив, рассказывая о славном подвиге князя Романа. Опираясь на его рассказ, попробуем реконструировать события последних часов истории русской Улы.

Штурм

Князь Роман подступил к Уле в удобный момент: по донесениям «шпегков» и литовских «доброхотов» по эту сторону «фронтира», в крепости как раз должен был смениться гарнизон. Не совсем, правда, понятно, почему смена прибыла раньше, чем начался новый год, а он начинался с 1 сентября, и в сентябре на смену прежним «годовальщикам» должны были прибыть новые. Ответ, возможно, кроется в сообщении посольской книги. В 1570 году Иван Грозный заявил литовским послам, что

«брата же нашего люди наш город пустой Улу пришед засели, в тое время было на нем Божие посещение (то есть эпидемия чумы, которая в ту пору опустошала русские города и волости на северо-западной окраине Русского государства — прим. авт.), поветрием люди повымерли, и нашим людем убытки многие поделали о те поры».

Осмелимся предположить, что понесший большие потери от мора гарнизон Улы, зная о том, что по реке должна прибыть смена, ослабил бдительность, и когда с запада на речной глади показались струги с ратными людьми, в крепости решили, что это свои. Увы, ульские сидельцы ошиблись: это была колонна литовских казаков во главе с ротмистрами Бирулей, Минкой и Оскеркой. Они быстро высадились на берег и зажгли одну из башен со стороны Двины, а другая группа начала прорубаться через «фортку», через которую защитники Улы совершали вылазки в прошлую осаду. В это время сам князь Роман со своей конной ротой и конными ротами ротмистров Тышкевича, Войны и князя Лукомского и двумя ротами драбов под началом ротмистров Тарновского и Рачковского подошёл к Уле с северо-запада, со стороны Туровли, препятствуя тем самым подходу смены гарнизону.

План осады Улы в августе 1568 года

Ко времени их появления казаки Бирули расчистили от завалов подступы к замку с напольной стороны, открыв тем самым дорогу для драбов. Часть из них бросилась на приступ со штурмовыми лестницами наперевес, а другая прикрывала действия штурмующих стрельбой из гаковниц и ручниц. Опомнившийся гарнизон начал оказывать ожесточённое сопротивление, но защитников было слишком мало, чтобы отражать неприятельские атаки сразу с трёх сторон. Когда казаки Бирули прорубились через главные ворота и открыли путь внутрь крепости конным ротам, исход штурма был решён — и не в пользу русских. Бо́льшая часть гарнизона или полегла на стенах замка, или сгорела в пожаре, или утонула, пытаясь переправиться на правый берег Двины. Польские источники сообщают, что во взятой крепости попали в плен оба русских воеводы — братья Вельяминовы. Сложно сказать, о ком именно идёт речь: в опубликованных русских разрядных книгах нет упоминаний об ульских воеводах. Что же до Вельяминовых, то это семейство происходило из боярской семьи костромичей Зерновых, и родственниками их были Сабуровы и Годуновы. Компанию воеводам составили 300 «зацных» (знатных) московитов из числа «люда рыцерского».

Также поляки писали о 800 ульских стрельцах, по большей части побитых во время штурма, и о взятых в качестве трофеев 27 пушках и 300 гаковницах. Впрочем, другие источники сообщают, что весь ульский «снаряд» — и пушки, и порох — погиб в огне, испепелившем Улу. Кто тут прав, а кто нет, сегодня вряд ли удастся точно определить. Единственное, что можно предположить — польному гетману удалось по дороге перехватить и разбить отряд стрельцов, который двигался в Улу на усиление поредевшего от болезней местного гарнизона. Кстати, согласно разрядным записям, на годование в Туровлю в 1567–1568 годах был послан стрелецкий сотник Григорий Вельяминов, сын боярский вяземский. Уж не он ли со своими людьми шёл к Уле? Отметим любопытное обстоятельство: в родословцах сказано, что Григорий умер бездетным — не в литовском ли плену окончил живот свой сотник?

Данные об этом отряде попали в сводную реляцию князя Романа об одержанной победе, а уже оттуда — в польские хроники и гербовники.

О потерях самих литовцев во время штурма практически ничего неизвестно. Один лишь А. Гваньини в своей хронике писал, что во время «гвалтовнего» штурма Улы получил пулю из русской пищали некий ротмистр М. Венет с Лепля, командовавший пехотой в войске Сангушко. Доставленный в Витебск ротмистр скончался от полученной раны спустя несколько дней.

Головокружение от успехов и отрезвление

Неожиданный успех — неожиданный тем более, если вспомнить о бесславном походе пана жмудского старосты на Улу несколькими месяцами раньше — изрядно вскружил голову князю Роману. Немедля после победы он отписал Сигизмунду и предложил ему организовать подобный рейд на Полоцк. По его словам, в городе было немного русских ратных людей, и неожиданный набег мог вернуть Полоцк обратно под власть великого князя. Обсуждался этот вопрос и с великим гетманом литовским, однако переписка между королём, гетманом и князем Романом так и не привела к какому-то определённому результату. Предложение польного гетмана выглядело весьма соблазнительным, но требовало усиления его воинства и людьми, и артиллерией. Сигизмунд решил, что лучше закрепиться во взятой Уле, сохранив синицу в руках, нежели гоняться за журавлём в небе, и посоветовал Сангушко обратиться за помощью к виленскому воеводе Миколаю Радзивиллу Рыжему, обговорить с ним детали набега на Полоцк, а заодно и испросить у него подкреплений.

Сигизмунд, в отличие от князя Романа, мыслил более широко, и за отдельными деревьями видел весь лес. Король исходил из того, что московиты попробуют вернуть утраченный замок, а ресурсов в его распоряжении было не так чтобы много — во всяком случае, для одновременной атаки Полоцка и удержания Улы их явно не хватало. И ведь как в воду глядел его королевская милость. Ещё не остыли угли Улы, а из Невеля на помощь гарнизону крепости выступила русская «лехкая» рать на три полка, с тремя воеводами, не больше 1000 «сабель» и «пищалей» (впрочем, польские хронисты по своему обыкновению исчислили войско Шереметева в 6000 одних только ногайских татар) под началом одного из лучших воевод Ивана Грозного — И.В. Шереметева Меньшого.

Невельские воеводы, получившие известие о нападении на Улу, не ожидали, что крепость падёт в одночасье. Они полагали, что осада затянется, а тем временем рать Шереметева, действуя на коммуникациях государевых недругов, вынудит противника отступить от замка. Увы, эти расчёты не оправдались, и Шереметев решил не идти к Уле, а отправился опустошать окрестности Витебска.

Однако в Москве от идеи вернуть Улу не собирались так просто отказываться. К сожалению, русские источники не сообщают о новой попытке реванша за августовскую неудачу. Зато в литовских источниках сохранились сведения о ещё одной попытке организовать поход к Уле. В начале октября 1568 года дрисский поручник Ш. Жабровский сообщал исполняющему обязанности польного гетмана, что, по сведениям его «доброхотов» и засланных к неприятелю его королевской милости «шпегков», в Себеже снаряжается новая рать на Улу. Составить её должны были ратные люди Новгородской земли (в частности, с Шелонской пятины), наряд, порох и ядра для этой рати готовились в Полоцке, а возглавить её должны были два воеводы: первым был некий Никифор (уж не о Никите ли Чепчугове, себежском голове в 1566–1567 годах, идёт речь?), а другим — князь Юрий Токмаков. Поручик писал князю Роману, что этот Токмаков пообещал своему государю непременно вернуть Улу. Надо полагать, вряд ли это обещание было беспочвенным, ибо князь Юрий слыл известным экспертом в крепостной войне.

Увы, и на этот раз русским не повезло: удача явно отвернулась от них. Но не потому, что оба воеводы оказались бесталанными. Нет, в ход событий властно вмешался уже упоминавшийся мор. Как сообщал неизвестный информатор поручника, Никифор

«с тым людом тогды тягнул до Улы и вернулся от Полоцка недалеко для поветрея».

Кстати, отметим, раз уж зашёл разговор о море: в декабре 1568 года великий гетман литовский Григорий Ходкевич писал киевскому каштеляну Павлу Сапеге, что

«тою Улою, з Божьего допущенья, на многих местцах, от поветрея в людех великий упад стал, яко в Витебску, в Чашниках, в Могилеве, в Воронычу и на инших местцах».

Мор, передавшийся литовцам от взятых в Уле пленников, утих только к началу декабря.

Мор на русском Северо-Западе. Миниатюра из Лицевого летописного свода

Конец — делу венец

Итак, чума властно вмешалась в большую политику и предопределила исход борьбы за Улу. Русские воеводы отказались на время — а как оказалось, навсегда — от попыток вернуть потерянную крепость. Однако литовцам от этого сильно легче не стало. Покинуть замок (вернее то, что осталось от него после штурма и пожара) было нельзя — и по чисто военным соображениям, и по идеологическим: война и без того развивалась совсем не так, так представлялось и Сигизмунду, и его панам-раде, и шляхте. Оставление Улы стало бы серьёзным ударом по моральному духу литовского «рыцерства», и без того не слишком высокому. Привести же Улу в порядок было той ещё проблемой, учитывая ставшую притчей во языцех традиционную пустоту в королевской казне и не менее традиционную неповоротливость бюрократии Великого княжества. Великий гетман жаловался в письме князю Роману,

«што так Ваша Милость, милостивый княже, рачиш писати до мене около потреб вшеляких, до будованья замку, на оном же копцу Ульском, спешного и прудкого поратованья, яко людми, жолнери, посохи для роботы, живности, пенезей потребуючи, около того сезде уставичне без перестаня и ден и ночи не всипаючи, пильность и старане працовитое чиню, яковых мог што наборздей подлуг наболшого преможенья и усилованя тыми таковыми потребами Вашу Милость подпереть и посилить».

Сангушко, отчаявшись получить необходимые для восстановления укреплений Улы средства, а также людей и наряд для неё, писал королю, что, быть может, стоит отправить в Москву гонца, чтобы якобы возобновить переговоры о заключении перемирия с московитами, а на самом деле «для того, абы потужнейший способ войны за часом быти мог» — в общем, попробовать выиграть время, чтобы довести до конца работы по восстановлению Улы. В самом деле, в распоряжении исполняющего обязанности польного гетмана было не больше 2000 «пенеязных людей» (наёмников), его собственный почт и немного казаков. В самой Уле сидел ротмистр Тарновский с полутора сотнями «коней» (это по списку, а сколько их было в реальности, знали только Господь и сам пан ротмистр) да ещё несколько сот посошных мужиков, ни шатко ни валко работавших над восстановлением ульских укреплений.

К счастью для князя Романа и для великого гетмана, в Москве в 1569 году уже и не помышляли о возвращении Улы. После того, как спала первая горячка, вызванная известием о её утрате, и сам царь, и думные бояре, и разрядные дьяки с подьячими вздохнули с облегчением. Удержание крепости в глубине неприятельской территории в условиях, когда приграничные уезды были изрядно опустошены и войной, и мором, и голодом, превращалось в замысловатый квест, а тут ещё и резкое обострение отношений с Крымским ханством и стоявшим за его спиной Стамбулом! Внимание Москвы всё больше переключалось на южный «фронт», что нетрудно заметить при анализе разрядных записей: события на «крымской украйне» явно выходят в них на первый план. Вряд ли была случайной растущая пассивность русских воевод на литовском «фронтире». В Москве явно решили сконцентрировать силы и средства на разрешении крымского вопроса, а на литовском «фронте» согласиться на перемирие на условиях uti possidetis (поскольку владеете).

Судьба Улы была предопределена. По условиям перемирия Москва молчаливо согласилась с тем, что крепость остаётся под властью Вильно. Позже события развивались таким образом, что ей и подавно стало не до этой пограничной крепости. С утратой Полоцка в ходе Баториевой войны Ула окончательно отошла Речи Посполитой и оставалась на её территории до конца XVIII века.

Литература и источники

Акты, относящиеся до истории Западной России, собранные и изданные Археографическою Коммиссиею. — Т. II. — СПб., 1848.

Еремеев, И.И. Древности Полоцкой земли в историческом изучении Восточно-Балтийского региона (очерки средневековой археологии и истории псковско-белорусского Подвинья). — СПб., 2015.

Летописный сборник, именуемый Патриаршей или Никоновской летописью // ПСРЛ. — Т. XIII. — М., 2000.

Любавский, М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. — СПб., 2004.

Любавский, М.К. Литовско-русский сейм. Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства. — М., 1900.

Милюков, П.Н. Древнейшая разрядная книга официальной редакции (по 1565 г.). — М., 1901.

Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. III (1560–1571) // СбРИО. — Вып. 71. — СПб., 1892.

Разрядная книга 1475–1598. — М., 1966.Разрядная книга 1475–1605. — Т. I. Ч. III. — М., 1978.

Разрядная книга 1475–1605. — Т. II. Ч. I. — М., 1981.

Разрядная книга 1550–1636. — Т. I. — М., 1975.

Устинович, Ю.Ф. Система укреплений Великого княжества Литовского и Московского государства во время Ливонской войны на территории Полоцкого воеводства и Витебского повета (1558–1570) // Балтийский вопрос в конце XV–XVI вв. Сборник научных статей. — М., 2010.

Филюшкин А.И., Кузьмин А.В. Когда Полоцк был российским. Полоцкая кампания Ивана Грозного 1563–1579 гг. — М., 2017.

Янушкевич, А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы: 1558–1570. — М., 2013.

Брэжго, Б. Замки Вiцебшчыны. — Вiлня, 1933.Archiwum ksiąźąt Lubartowiczów Sanguszków w Slawucie. — T. VII. 1554–1572. — Łwów, 1910.

Gwagnin, A. Kronika Sármácyey Europskiey. — Krakow, 1611.

Kronika Marcina Bielskiego. — T. II. — Sanok, 1856.

Paprocki, B. Herby rycerstwa polskiego. — Kraków, 1858.

Plewczyński M. Wojny I wojskowość polska w XVI wieku. — T. II. Lata 1548–1575. — Zabrze, 2012.

Relacye nuncyuszów apostolskich i innych osób o Polsce od roku 1548 do 1690. — T. I. — Berlin — Poznań, 1864.

Stryjkowski, M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i wszystkiej Rusi. — T. II. — Warszawa, 1846.

Content

Виталий Викторович Пенской
«Полоцкий» цикл

«Взятье полоцкое литовские земли…»: пролог драмы

«Взятье полоцкое литовские земли…»: перед большой грозой

«Взятье полоцкое литовские земли…»: силы сторон

«Взятье полоцкое литовские земли…»: начало Полоцкого похода

«Взятье полоцкое литовские земли…»: триумф русской артиллерии

Ульская конфузия: от перемирия к войне

Ульская конфузия: гладко было на бумаге

Война «изменою и украдом»

«Большии слухи» из-за рубежа

Четыре причины повернуть назад

Синица в руках польского короля

Ульская история

Чемодан без ручки