Жук Анатолий

Бульвар

Анатолий ЖУК

БУЛЬВАР

Роман

Он еще не представлял, что это будет за роман, но чувство его начинало в нем жить. Пока неясное, неуверенное, оно медленно прорастало, овладевая всей сущностью, требующей от каждой живой клетки своей доли энергии, которая в результате должна была стать тем сгустком силы, что и позволила бы сначала сесть за работу, а потом каждый день мучительно над ней корпеть. И однажды — один только Бог знает, когда это «однажды» наступит! — наконец поставится последняя точка в конце последнего слова. Ночами в снах проходили отдельные фразы, даже целые эпизоды. И каждый раз он думал, что вот-вот откроет глаза, встанет, возьмет блокнот с ручкой (они всегда лежали рядом на столе) и запишет их. Но — нет: почему-то не делал усилий, чтобы окончательно проснуться, почему-то все эти усилия откладывал на потом... И опять же: определенного понимания на этот счет не было. А когда что-то вырисовывалось, то быстрее всего был страх. Ведь он знал: стоит только начать работу, то потом жалеть себя будет некогда; день и ночь превратятся в одно целое: смешаются, переплетутся — ел не ел, спал не спал, никто не спросит, никто не напомнит. И потянется все к той пресловутой желанной точке после последнего слова. О, этот страх, который каждый раз нужно было переступить, преодолеть, отказываясь от дороги сегодняшнего дня — легкой, вольной, хорошо вытоптанной, которая не требовала тех невероятных усилий, и бросить себя на бездорожье завтрашнего: неизвестного и всегда мучительного.

И все же ощущение жило. Сравнить его можно было, пожалуй, только с женщиной, которая впервые почувствовала, что Святой Дух зажег в ней Солнце...

И он радовался этому чувству, глубоко пряча в себе, ни словом, ни мыслью, пусть даже самой благожелательной, не разрешая дотронуться до него никому другому. Это только его, только он имеет право войти в еще никем неизведанный сад, ходить по нему, открывая для себя и для других те тайные чудеса и радости, печаль и адскую боль, которые жили в его сердце, нервах, крови, сознании... Но пока открывая только для себя: своими чувствами, своим пониманием мира, своим видением его и отношением к нему.

Для других потом. Когда все вызреет, перетасуется одно с другим и, как результат, мыслями ляжет на бумагу. Для других — потом, после пресловутой последней точки.

Боже!.. Кто бы только знал (кроме писателей, конечно), что означает для человека, который однажды, благословенный небесами, впервые взял в руки ручку и блокнот, безоглядно бросив себя в неизведанность такого сада, — последняя точка, после последнего слова?! Одни плакали после нее, другие кричали что-то радостное, третьи — танцевали, четвертые пили до чертиков... А другие так и не доходили до нее, как до звезды, которая где-то светит высоко-высоко, а что представляет собой — вечная тайна.

Отсутствие времени — трагедия. В мире нет ничего выше и дороже времени. Незаметно — как воздух и мысль, невесомо — как солнечный луч, и в него, как в одну и ту же реку, дважды войти нельзя, оно — все богатство мира, отца и матери. Все временно, кроме самого времени. И ты его вечный арестант.

Старая, как мир, эта мысль всегда нова для каждого, потому что для каждого во времени — только свой отсчет.

Ухватив эту мысль — страшно оглянуться. Ему казалось» что жизнь относится милосердно к нему. Почему так думал? Он не знал. Может, и не стоит давать на это точный ответ. Смысл не в том, что и как думаешь. Скорее всего, главное другое: как себя чувствуешь в пространстве и времени? Ведь они всегда единое и всегда последнее, что человеку дано Богом.

И кто другой, как не сам, должен распоряжаться своим пространством и своим временем?! Твое каждое мгновение — от зеленой липкой почки на дереве до золотого листа, который в своем последнем дрожащем полете навеки ляжет на землю, — только твое, и всегда последнее. Как последняя точка в конце последнего слова...

***

Телефон зазвонил в восемь часов утра. Я еще валялся в постели, хотя давно не спал. Делать что-то особенное не было необходимости, потому крутился с боку на бок, мозоля ленью время, когда нужно будет вставать и, выполнив все туалетные процедуры, двигаться на работу. Никогда не завтракаю, даже чай не пью.

Не люблю ранние телефонные звонки. В своем большинстве, ничего хорошего они мне не приносили. А теперь почему-то с рвением схватил трубку, бодро крикнул в нее:

— Да.

— Ты, Чабатарович?

В трубке голос Стаса, Вместе работаем. Стас — педераст. Правда, мне это до лампочки, кто он есть: педераст, транссексуал или еще кто-то из так называемых сексуальных меньшинств. Он — педик, я — бабник. Так что, из-за этого одному на другого плевать?

Хотя, если откровенно говорить, отношусь я к этим меньшинствам (хотя и не подаю вида) с каким-то внутренним неуважением. Скорее всего, тут срабатывает мое воспитание, определить которое на сегодняшний день, пожалуй, невозможно. Чего только в нем не наметалось! И дух крестьянского скупердяйства; и люмпенское «все пропью, но мать не опозорю»; наплевательство идиота на всех и на все и в первую очередь на себя самого; и интеллигентное — «вам стоило бы попросить прощения», и это в то время, когда тебя избивают. Так что, как видно, тут полный набор дегенерата, мутанта, ублюдка, дикаря (выбирай, что пожелаешь все подойдет), созревание которого началось в тот далекий — а может, и не такой уже далекий, потому что он и сегодня дает свои богатые всходы — переворот семнадцатого... Тут уже, как говорят, ни дать ни взять: что есть — то есть; твой вечный крест, твое мучение; каждый несет, что имеет.

И дальше голос Стаса в прямом смысле меня ошарашил:

— Юлик умер.

Пауза.

— Александр, ты слышишь меня?

Пауза.

— Алло, алло!

Пауза.

— Да что за черт с этим телефоном! — и я услышал, как Стас выругался.

Его ругань совсем не была похожа на обычную — грубую и вонючую. Из уст Стаса она звучала мягко, будто тебя нежила шерсть ласковой кошки.

— Не кричи, слышу, — сглотнув воздух, который в первое мгновение железными щипцами сжал грудь, успокоил я Стаса.

— Он теперь в морге. Нужно ехать туда... привести его в порядок... привезти... У тебя есть время?

— У меня репетиция с утра...

— Все репетиции отменили.

— Тогда есть.

— В таком случае, сейчас пять минут девятого, встретимся в десять часов на работе. Будет ждать автобус. Сможешь?

— Смогу! — неожиданно разозлившись, огрызнулся я и, будто извиняясь за свою грубость, добавил тише: — Ну сказал же... — и первый положил трубку.

За окнами конец марта. Снег давно сошел — да и зима не очень снежная была, но погода теплом не тешит. Все время какая-то промозглая, скверная, она держит настроение на границе крутого мата и той надежды, когда наконец утихомирятся северные, что как наждачкой обдирают кожу, ветры, и с юга поплывет желанное тепло, по которому давно соскучилось все живое.

Живое?! Это трава, деревья, рожь, бабочки и разные козявки, это всякие животные и птицы, это вода и ветер... Это все то, что есть на земле. И человек. И все эти жизни подчинены времени, которое только и делает то, что с самого первого их появления под солнцем готовит смерть. Жизнь и Смерть.

Две большие, во все времена неразгаданные тайны. Сколько бы человек не корпел над ними мыслью, сколько бы не создал разного, сжигая себя в поиске истины, сколько бы не наделал глупостей — все равно они тайна. Вечная тайна вселенной. И не будет ей разгадки.

Вот и Юлик. Родился человек, жил человек и умер...

Как все просто на словах: родился, жил, умер. Но это только на словах. Хотя всякое слово несет в себе какое-то понятие, смысл. И насыщено его каждое мгновение солнцем и воздухом, дождем и туманом, слезами и радостью, теплом и холодом, верой и безверием, отчаянием и надеждой... Каждое мгновение! Они непринужденно сменяют одно другое, давая право на новый день, на новое завтра. И только однажды — его не давая...

Вот и Юлику не дали. Не знаю, почему. Хотя могу предполагать, могу догадываться. Для меня он человек не посторонний: много лет спина к спине сидели в одной гримерке; поднимали рюмку и рассуждали про будущее, ругались (чуть не дрались) и жили дальше.

Мне необходимо что-то понять. Пока не знаю что — но что-то нужно. Изо всех сил пытаюсь это сделать — но зря. Голова пустая, пустой экран телевизора.

Так что мне нужно понять? Что? Разве не то, почему вдруг Юлика не стало? Но зачем? Ну, случилось и случилось. Подумаешь, новость: умер кто-то. Один умер, а в то же мгновение родился кто-то другой. Пусть даже на другом конце света. Пока светит солнце — жизни не грозит вымирание.

Но вот только Юлик для меня не кто-то. Некто для меня тот, на другом конце света. Поскольку некто — понятие абстрактное. А Юлик — сама конкретность, точность, чей голос можно было услышать, почувствовать сильную руку.

Большой отрезок жизни, чуть не двадцать лет, замешан на тесных взаимоотношениях. И пусть не были лучшими друзьями, но и знакомыми не назовешь.

Жизнь — это все то, что есть сегодня, что будет завтра, послезавтра и т. д. Ведь все, что вчера — уже только история. Юлик — история.

Сорок четыре весны, лета, осени, зимы — время Юлика под солнцем. Для земной жизни человека — мало. Но только... только для земной. А может, его жизненный отсчет шел в каком-то другом, космическом измерении? Как, например, у бабочек, которые живут только один день, — а для них это целая вечность. Может, и так. Кому дано знать? Ведь сказано: всему свое время...

Мы поднимаем парус, чтобы плыть, чтобы достигнуть тех далей, которые манят нас, которые отнимают наше спокойствие и сон и даже сушат горло, чтобы их изведать. О, эта вечная неугомонность человека! Ненасытность — быть, иметь, знать, желать, чувствовать... Все сразу — дай! Дай!!! И ни на минуту мысли про то, что можно просто надорваться. Парус трещит от натуги, рвется на кусочки, но мы на это не обращаем внимания. Мы плывем. Мы хотим плыть. Нас очаровала та даль, тот горизонт. Мы ослепли от желания, оглохли от мечты, которую себе придумали... Мы плывем! И никого нет рядом, кто мог бы сказать: оглянитесь вокруг и обрадуйтесь; остальное — потом, потом. Те дали и горизонт — мираж. К себе самим плывите. К душе своей...

Немного младше меня — где-то на год, — Юлик успел уже дважды жениться, чего я не одолел ни разу. От первого брака имел сына, с другой, хоть и прожили вместе лет пять, детей не было. Невысокая, но стройная, она могла взволновать мужчину, заинтересовать, потому что, как говорят, — все было при ней: и грудь, и талия, и бедра. Женщина, одним словом. Хотя с лица совсем не скажешь, что красивая. Острый носик. Синевато-серые глаза, невыразительные губы. Все же симпатичная, привлекательная. Она была из тех женщин, кого Господь наградил главным: духом женщины, духом самки... Я это определял по глазам мужчин, в которых, как в зеркале, когда они бросали на нее взгляд, отражалось желание...

Младше Юлика лет на пятнадцать — уже тоже побывала замужем, — она называла его «мой старичок». И в этом не было издевки или какого-то оскорбления, которое обычно возникает между мужем и женой после совместно прожитых лет. Скорее, мне виделось легкое кокетство, даже подчеркнутая гордость за определенный статус — «старичок».

А «старичок», тем временем, был неугомонный, даже жадный к жизни. Быстрый и легкий на подъем, он всегда куда-то спешил и ничего не успевал. Множество разных идей, которые вмещались в его голове — будь то создание свободного театрального профсоюза и многое другое, — обычно так и оставались на уровне разговоров. Талантливый актер. Мало таких. И это подтверждало то немногое, созданное им на сцене, отличие, сверкающее малюсенькими крупинками. Банальная истина: талантливых всегда мало, пересчитать можно... Сказать точнее — единицы.

Юлик и был такой единицей. И не успел. Не успел во всем своем эмоциональном изображении заявить свое, только ему — и никому другому! — Богом данное, внести в мир людского несовершенства свое лучшее и искреннее, даже им самим до конца неосознанное, так как талант не всегда осознает то необычное, подаренное ему Богом, что отдается людям на суд, на их голосование — безжалостное, жестокое. Талант — вечное распятие...

Юлик не успел. Он распинал сам себя. Если не дать выход энергии, которая накапливается в замкнутом пространстве, — будет беда.

Каждый человек — это своеобразный очаг энергии. Одни выделяют ее — будто сгорают сырые дрова, другие — будто горит каменный уголь, третьи похожи на сгорание бензина... А есть и такие, у кого это выделение случается с силой ядерной реакции... И ее выход обязательно должен иметь свое направление и свой спрос. Неизвестное делается известным, когда за него приходится платить наивысшей ценой. Цепная ядерная реакция не имеет границ в выделении энергии. Неразумное к ней отношение требует высшего счета.

Не могу понять, не могу... И не дает покоя нечто такое, что зажег во мне телефонный звонок.

Близкое предчувствие смерти, которая, как тень, всегда ходит рядом с нами, и адское напоминание об этом — смерть Юлика — та редкая минута, когда, забыв про всю земную суету, мы на мгновение задумываемся про вечность. Мы как будто примеряем на себя время, когда сами однажды станем напоминанием другим. И страхом наполняется сердце. Цепляемся за жизнь изо всех сил, спасая свое плотское, которому до боли, до отчаяния нравится все земное, что расцветает под солнцем. Мы боимся, мы не хотим отказаться от себя, от своего нечистого тела, которое сильно провоняло потом и жиром, покрылось струпьями и язвами, сухой чешуей псориаза. Мы любим это тело. Любим самозабвенно и готовы защищать его до последней возможности. Мы не хотим его потерять.

Юлик?! Не могу ответить за тебя. Думаю, и ты не избежал этой отвратительной самовлюбленности ко всему своему телесному.

Человек всегда начинается со слабости, со страха.

И вся гордость и ценность в том, чтобы их превозмочь, преодолеть. А для этого перво-наперво нужно встать на тот путь, решиться. Как легко все звучит на словах — «встать», «решиться», — и как бывает невозможно это сделать в реальной жизни.

Тебя несет жизненное течение, кружит тебя, как ему вздумается — и не борись с ним. И будет тебе, как всем, и ты будешь, как все. И даже согласившись с этим, талантливая душа однажды все-таки не выдержит той смиренности: вдруг вскипит своей болью, диким, неиздержанным противостоянием, пылким желанием сказать свое, уже невозможное держать в себе — и начинает болеть...

Ничего оригинального в Юликовой болезни — если только в болезни может быть что-то оригинальное — не было. Славянское безумство глушилось рюмкой. Когда другие собирались расслабиться, снять стресс, то делали это обычно как минимум вдвоем.

Юлик обычно — один: тет-а-тет.

«Заходи, Юлик», — приглашали к себе актеры, которые снимали стресс, что накопился за несколько дней напряженной работы. При этом закусывая грилем, курицей, лангетом. Здесь нужно объяснить: гриль — кусочек батона, подсушенный на отопительной батарее; курица — кусочек свежего батона; лангет — тонко нарезанный черный хлеб. «Заходи, заходи», — сердечно приглашали Юлика, подавая ему рюмку. «Нет-нет! — отмахивался он. — Месяц как в рот не беру. А вы пьяницы! Презираю вас!». Шутил, топорща усы, и исчезал за дверью.

Через полчаса в коридоре слышались тяжелые шаги, с грохотом открывалась в гримерку дверь и на пороге, с холодным взором, крепко держась за дверную ручку, стоял Юлик. Не совсем подвластными ему губами он приветствовал компанию: «Привет, обалдуи!».

Вопрос, который мучительно засел во мне — почему так, почему? — не имеет ответа.

Неужели поднятые Юликом паруса нельзя было приспустить, как только начиналась буря? Неужели обязательно плыть, когда трещит мачта и на кусочки рвется полотно? Пожалуй, можно опустить, и не плыть можно, залечь, затаиться, но это при условии отсутствия цепной ядерной реакции...

Последний выход Юлика на сцену в им же придуманной роли, какой даже не существовало в пьесе (хотел работать вместе с женой, которая исполняла одну из главных ролей в спектакле), еще раз подчеркнул отличительность его таланта. Таланта невостребованного, таланта терзающегося одиночки.

Месяца за два до сегодняшнего телефонного звонка в Купаловском театре умер актер его лет. А перед ним, в том же театре, похоронили еще одного, такого же возраста. Так вот, на последних похоронах — я сам не слышал, говорили — Юлик сказал: «Теперь моя очередь». Что это?! Неужели можно так чувствовать пространство и время, быть уверенным в том чувстве, что сознательно дошло до сердца, и не бояться его? Ведь все последние дни Юлик внешне ничем не отличался от себя предыдущего. Был — как всегда, обычным: веселым, грустным, пьяным.

И вдруг сказать такое... Подвести последнюю черту. Да и все могло бы оказаться просто словом, звуком, шуткой — хотя вряд ли стоит шутить с этим, если бы не телефонный звонок, если бы все это не сбылось...

Так все-таки, что же я должен понять? Какой тревогой, а может, спокойствием, наполнено мое сердце? Нет-нет, спокойствием — нет. Ведь если спокойствием — так я уже понял бы что-то, как на похоронах друга, сказав: «Моя очередь», понял Юлик.

Его духовное «я» перешло в вечность, слилось с ней. Тело будет предано земле, по которой он ступал босыми ногами и ранил их острым жнивьем и острыми камнями; набивал шишки, лазая по деревьям; разбивал нос, спотыкаясь о тугие корни. А душа слилась с вечностью.

Получив ответ на вечный вопрос детства — а что за тем лесом? — он был разочарован... И... оскорблен. Стерпеть такой ответ может только серая посредственность. Только не он — не Юлик.

Легко расступается вода, когда окунаешься в нее. Так и душа Юлика легко расступалась перед разной мерзостью, отдавая все свое лучшее. А те, нырнув глубже, пили самое дорогое, самое нежное, обнажая пустоту для тяжелой болезни.

И все же Юлик понял НЕЧТО... Так как совсем непринужденно и радостно мчался навстречу своей жизни.

Так что же я должен?..

Телефонный звонок. Опять голос Стаса:

— Ты, Александр? — как и первый раз, его дурацкий вопрос.

Ответил сдержанно и тихо:

— Я, не сомневайся.

— Позвонил брат Юлика, сказал, что забрать из морга можно только после двенадцати часов. Ты сможешь?

Я поспешно крикнул:

— Не смогу! У меня в это время запись на радио.

— Хорошо, найду кого-нибудь другого, — успокоил меня Стас и положил трубку.

Я соврал: никакой записи на радио у меня не было.

Не люблю покойников. Боюсь их.

***

За окнами холодный унылый дождь. Не сказать, что льет, но моросит и моросит. Из дома не хочется выходить, а придется: вечером репетиция. Пытаюсь что-нибудь придумать, чтобы не пойти (уж очень не хочется вылазить в такую сырость), но ничего важного не нахожу. Все доводы, которые мог бы привести в оправдание, не убедительны. Болезнь — подай листок нетрудоспособности. А где его возьмешь? Радио, телевидение — но это в свое свободное время или по договоренности с режиссером; какие-нибудь дальние нежданные гости — полная чепуха! Если только позвонить и сказать, будто лопнула отопительная батарея или проржавела и течет труба, и теперь жду сантехников? Но это я уже использовал. Сделать вид, что перепутал расписание? И такое бывало не однажды. Что еще? Да как будто больше ничего. Не очень-то большой спектр моих оправданий. Просто не пойти и все, а потом на этот счет ничего не объяснять — пусть даже выговор объявят, плевать на него! — но это как- то нетактично по отношению к режиссеру. Тьфу ты! Что мне, наконец, думать за него?! Тактично, нетактично... Не очень-то этой тактичностью актеров балуют. Как ни крути, видно, идти все-таки придется.

Посмотрел в окно — на улице все такая же непогода. Даже передернуло всего. До репетиции остается два часа. Час можно отдохнуть, а потом нужно будет выходить. Поставил будильник на семнадцать, включил телевизор, завалился на диван и с головой накрылся одеялом. Сначала слышал, как диктор говорил про непрочные политические отношения между Южной и Северной Кореей, про напряженную обстановку на Кавказе. Потом все куда-то исчезло, успокоилось — незаметно заснул.

...Голубой тигр назойливо лез на меня, облизывая языком мое лицо. Его голубовато-желтые глаза — именно такие смотрели на меня — пьяно усмехались, а тонкий, как выточенный женский мизинец, может, метра два длиной, член с гибкостью спрута обвивал ниже талии, выискивая тайный объект своего неудержимого сладострастия. Мне было совсем не страшно. И даже приятно. Я отталкивал тигра играючи, с той похотью, чтобы он продлил свою ласку; его необычная голубая шерсть приятно касалась рук, и я с удовольствием запускал в нее пальцы. Мы кувыркались и становилось все заметнее, что тигр начинает шалеть, не находя удовлетворения. Он нервно рычал, скалил пасть, показывая сильные желтоватые клыки, размером похожие на зубья бороны. Но и это мне было почему-то не страшно. А тем временем розовый член тигра обвился вокруг моей шеи и с упругостью резины бил по лицу. Я смеялся, отворачивался, спасая свою невинность, не очень-то старательно отпихивал тигра. И когда почувствовал, что какой-то червяк задвигался в моем рту, сильно сжал зубы. Из голубовато-желтых глаз тигра по морде скользнули две бесцветные бусинки, пасть невероятно раскрылась — я словно заглянул в красный колодец, — и оттуда, из этой красной глубины, раздалось тонюсенькое, обиженное «мя-я-яу!».

Зазвенел будильник. Стрелки показывали семнадцать часов. Нажал кнопку будильника — тот замолчал.

Ну надо же — голубой тигр! И что бы это значило? Разгадывать сны не умею. Мало ли разной чепухи снилось и будет сниться?! А время берет за горло, поэтому — вставайте, граф, вас ждут великие дела!

Господи, как надоели эти репетиции! Не могу воскликнуть: репетиция — любовь моя! Не могу. Поскольку тот, кто однажды сказал эти слова, был по-настоящему влюблен в их смысл. Он был неотъемлемой частью того, что зовется театром, был его действующим органом; как в живом организме есть почки, печень, селезенка. А я — так, сбоку припека; деньги зарабатываю, чтобы как-то сводить концы с концами или, как говорят в народе, коньки не отбросить от голода. Если уж случилось, что пошел путем богемы, в его начале думая и представляя в кисейно-розовых мечтах, что буду обязательно богатым и известным, — тогда и сходить с дороги некуда. Более четырех десятков за плечами. Из них — более двух десятков на сцене. Как говорится, как стал на крылья, так и полетел в одном направлении. Все мое — кровь, сердце, мускулы, мысли — вырабатывало одну волю: понять и разобраться в том, чего нельзя потрогать руками, как гвоздь забить в стену или как вазу поставить на телевизор. Мои кровавые мозоли и набитые синяки были результатом того, что я, как слепой котенок, тыкался во все стороны, ища тот единственный путь, именно свой, ничей другой. Ведь без него ты — дубликат, подделка и ни в коем случае не оригинал. А это, говоря простым языком, дешевка.

И никто тебе на этом пути не будет палочкой-выручалочкой, не будет колдуном, который в одно мгновение может превратить тебя из серости и посредственности в творца. Только Божий знак и к нему — бессонница, пот, мучение, слезы и призрачный попутчик минутного решения проблем — водка.

Я, ничего не подозревая, поскольку никого не было, кто мог бы подсказать в самом начале, чего все это стоит и чем может кончиться, окунул себя в тот водоворот, в котором не одна душа захлебнулась, умерла. Как тот пловец, который пробует научиться плавать, я испуганно и беспорядочно бью руками по воде, чтобы только как-то удержаться наверху, не утонуть. Вижу, как тонут другие — один за одним. И не могу им помочь. Даже если бы хотел — не могу. Этого сначала нужно захотеть. А я не могу и не хочу. Я пока наверху. Еще остались силы, и я плыву. Как умею — плыву. Из последних сил выжимаю из себя ливер — чтоб только быть.

А может, успокоиться? Ну зачем вся эта возня, бессмыслица?! Есть небо и на нем солнце. Есть луг и на нем роса, есть лес и поле, есть птицы и звери, есть источник и разливы рек. Посмотри на все это — и услышишь. И живи. Просто, без всякого выпендрежа, как живут тысячи, миллионы. Как они — делай что-нибудь. В свободное время клей самолетики, поливай кактусы, разгадывай кроссворды, ругайся с женой, воспитывай детей... Купи подержанный «Фольксваген» и каждый день мой его перед соседскими окнами. Одним словом, столько дел, что только пожелай, и довольное выражение твоего лица станет символом благополучия. Тебя могут даже по телевизору показать, мол, вот какого процветания — конечно же, благодаря властям — мы достигли в нашей расцветающей стране. Только пожелай. Если, конечно, ты — не УРОД. Если Господь Бог, как кукушка в чужое гнездо, не забросил в твою душу свое Божье зернышко, чтоб в ней хоть одной тысячной долей проросли Его любовь, Его беспокойство. Спаси тебя и помилуй, если ты стал Его избранником. Неласковая это доля: не один досрочно отправился к Нему на вечный покой. И боги ошибаются: не всегда могут определить земные возможности человека...

...Они спорили третий час. Представить только — третий час! А репетиция обычно длится три-три с половиной часа. И за все время их спора — ни минуты на сцене. Даже шага не сделали, чтобы попробовать какое-нибудь действие. Пустая болтовня. Поток болтовни. Всемирный потоп болтовни, за которым одна тупость и полное отсутствие анализа.

Актеры, Угорчик и Коньков, наседают на Андрона — режиссера. Вцепились, как волки в быка, и душат, пробуя доказать свою правоту (тема спектакля историческая). Чего они хотели добиться, я ни капельки не понял.

— Сцена мертвая, понимаете, мертвая. Она не имеет своего развития, никуда не движется. Как рисунок, на котором все время, сколько на него не смотри, все одинаковое, — нажимал Угорчик.

— Чтобы история ожила и не была застывшей гипсовой маской, нужно сопоставлять ее с сегодняшним временем, — подливал масла в огонь Коньков.

— Ну... — злился Андрон, правой рукой теребя седую мохнатую бороду.

— Что «ну»?! — злился Коньков. — Я не понимаю, что мне тут делать?! Не могу же я стоять пнем и просто говорить текст. Это будет мертво. Да и сама пьеса далеко не идеальная.

— Блуд пришел к Добрыне, чтобы выяснить, как тот отреагирует на известие о смерти Святослава, и что будет делать дальше? Это ясно. Это, так сказать, сверхзадача сцены, но играть ее нужно очень точным поведением, капелька к капельке складывая сценическую ткань пространства и времени, чтобы не получилась черная дырка, пустая болтовня, — дожимал Угорчик.

Коньков поддерживал:

— Блуд — лиса! Его не очень беспокоят проблемы Добрыни.

На роль Блуда назначены Коньков и Угорчик, я — на роль Добрыни. Тем временем Коньков продолжал:

— Блуду даже наплевать на все, что волнует Добрыню. Скорее всего, он хочет понять: какую рыбку ему лично удастся поймать в этой мутной воде?

Я молчал камнем, ни слова не подбрасывая в костер спора. Коньков не унимался:

— Блуд для Добрыни — его глаза и уши, говоря сегодняшним языком — сексот. А вот как человек он для Добрыни ноль, бездомный пес. Добрыня может его в любой момент придушить, прирезать, на кол посадить, живым в землю закопать, закатать в асфальт...

— В то время асфальта не было, — умно заметил Андрон.

— Да черт с ним, что не было! — вскипел Коньков. — Мы не про асфальт ставим спектакль, к слову пришлось.

— Тихо, тихо, чего так нервничать? — мирно проговорил Андрон.

— А я не нервничаю! Я хочу понять, разобраться.

— Разберемся, — дергал свою бороду Андрон, набычившись.

— Ха, разберемся!— холерично подпрыгнул Коньков. — Вторую репетицию буксуем и ни на шаг с места. Не вижу хвостика, за который можно было бы схватиться. Нету его, нету!

Коньков начал нервно ходить по кабинету. Коротко стриженый, с уже хорошо вырисовывающейся лысиной, долговязый, с немного выпирающим животиком, мелкими шагами — три туда, три сюда — измерял помещение. Что-то себе самому говорил под нос, но разобрать было невозможно. Какое-то время длилась эта полутишина.

Я молчал. Угорчик что-то рисовал на роли. Андрон, теребя бороду, настороженно изучал пол.

Тупик. Если только водки выпить, что ли? Может, и сорвались бы как-нибудь с этого мертвого якоря. Такое, бывало, иногда давало результат. Это я только подумал, а вот озвучить не решался.

— Я думаю, что нужно попробовать взглянуть на все с другой стороны, — продолжая рисовать, спокойно заговорил Угорчик. — Блуд — наркоман. Он все время нюхает порошок. И ему пофиг Добрыня со всеми своими проблемами. Одна цель: кайф словить, кайф.

— И что, это современное решение исторической темы? Чепуха! — не соглашаясь, говорил Коньков. — Ты думаешь, если прозвучит тема наркотиков, в которые чуть ли не каждую минуту нас тычут, как щенков в собственное дерьмо, все средства информации, сцена сразу оживет, приобретет современный язык? Тем более нигде дальше она не развивается.

— Я ничего не думаю, — со спокойствием сфинкса ответил Угорчик, водя карандашом по роли.

— А кто будет думать?— хлопнул в ладоши Коньков. — Один молчит, — Коньков посмотрел на Андрона,— второй за все время ни звука не произнес, — взглянул на меня, — третий ничего не думает, — взгляд упал на Угорчика.

У Конькова даже лицо вытянулось, зрачки глаз расширились и довольно хилая грудь приобрела форму разбитого кувшина: впереди колесом, а сзади, со спины, — яма.

Замечание Конькова в мой адрес я никак не воспринял. Мне почему-то стало его жаль. Почему? Да черт его знает. Разве иногда можно объяснить свои чувства?! Жаль — и жаль. И пусть!

— Да ну вас... — махнул рукой Коньков и тихо-тихо, но я услышал: — Засранцы...

Ну, это еще надо посмотреть, кто мы такие. например, с уверенностью могу сказать, что кем-кем, а засранцем себя не считаю. И на выходку Конькова внешне не отреагировал. Взгляд мой устремился на вечернее окно, на лице никаких эмоций. Не знаю, услышали ли последние слова Конькова Андрон и Угорчик, но и их лица были спокойны и задумчивы.

Я даже внутренне улыбнулся этой немой сцене. Чем не последняя сцена гоголевского «Ревизора»? Ситуация другая — а безмолвие одно и то же. Безмолвие. Смысл его всегда один — БЕЗМОЛВИЕ — и никакой другой.

Как бывает брошенное в спину оскорбление, так и ответом на него — безмолвие: будто не услышал, не ко мне, мол; как у старого пьянчужки с медалькой на замусоленном, заштопанном на локтях пиджаке два молодых здоровенных ублюдка отбирают бутылку «чернила», бросив его на грязный асфальт, а тот из последних сил пытается защитить свое единственное сокровище, а вокруг люди — безмолвие; как начальник, ничтожество и мерзость, используя твои мозги, лезет по служебной лестнице вверх, купаясь в роскоши и разврате, даже используя твою жену, одарив ее какой-нибудь бижутерией, а иногда, разозлившись, фиговинкой из серебра или золота, и тогда ей приходится врать (хотя никаких вопросов ты давно ей не задаешь), мол, сэкономила, нужно хоть какое украшение иметь женщине, а ты у него, как собака на цепи: все понимаешь и — безмолвие; бездушный глаз телевизионного монстра безапелляционно плюет враньем, раковые клетки этого вранья отравили чуть ли не все живое в сознании, а монстр харкает бесстрашно и безнаказанно, оглушая смехом дьявола последние чистые источники надежд: отравляет, выжигает, топчет копытами колхозного голодного животного. Что это, что? почему? зачем?— кричит все наше телесное: желудочное, внутреннее. Все просто, все совсем просто — обслуживай примитивные рефлексы: власть редко бывает человеку другом, и уж ни в коем случае мамой, сестрой или хотя бы попутчицей; нет тех эпитетов и сравнений, способных успокоить сердце, облегчить болючие раны; неосторожное движение или вскрик, слова или даже шепот, и вздрагивает душа от смертельной ненависти к тебе, которую изрыгивает оскаленная вонючая пасть власти — и безмолвие!

— ...он бабник, бабник! — кричал Коньков. — Добрыня всегда дает ему в дорогу одну из своих служанок.

— Правильно, — согласно прогундосил Андрон.

— Служанки не могут отказать. Они — никто и ничто, они — немые...

— Правильно — немые, — опять согласился Андрон.

Чувствую, как по спине прошла дрожь и приятными острыми спазмами перекатилась в пах. Это вызвало чувство тошноты. Онанизмом заняться, что ли? Нет, лучше бабу. Ха, бабу! А деньги? Думать надо, шевелить мозгами.

Поднялся, подошел к двери.

— Прошу прощения: репетиционное время закончилось, — сказал я (действительно, три с половиной часа прошло). — Нужно идти на радио деньги зарабатывать.

И закрыл за собой дверь.

Безмолвие.

Люблю вкусно поесть. Правда, кого этим удивишь: кто не любит? Хотя, в отличие от многих других, сутками могу голодать, даже капли воды в рот не брать. Сегодня у меня желание вкусно, даже очень вкусно поесть. И женщину!

Только подумаю про нее — и сразу штаны натягиваются от напряжения члена. На конце чувствую выделение смазывающей капельки, которая жестко вытирается плавками, вызывая чувство брезгливости. У-У, елки-палки!

Незаметно, через карман, зажимаю в кулак член и весь содрагаюсь. Перед глазами юбки, джинсы, платья, шорты, колготки «Леванте», «Фантастика», «Гламур», «Театра»... А под ними музыка, поэзия, архитектура, опера, сим-фо-ни-я. Особенно когда смотришь сзади — с ума сойти можно!

И схожу. Всем своим пересохшим, изболевшимся, замученным существом. Слышу отчаянный зов: приди, возьми, сорви с моего тела ненавистную условную ненужность обманной цивилизации.

Животная, человеческая течка! Всемирная течка!!! Эта грязная, вонючая лава — рождение самого чистого светла, самого высокого звука и самой безупречной тишины. Она все: и сиреневый аромат под окнами, и первый луч солнца, который щекочет лицо, пробиваясь сквозь зеленую липовую крону, а ты закрываешься от него рукой и смеешься; божья коровка, которая куда-то торопится по зеленому листику травинки; уж на солнце; задумчивый зубр с медным отливом глаз; вечерний звон; звонкая струя речушки под ивами; муравьи и птицы в своей вольности. И убийства — тысячи, миллионы... Гниение трупов, болезни, эпидемии — все! Все!!! Эта всемирная течка — Бог!

В моей руке бутылка водки. Несу ее с вызовом, выставляя, как приманку. Начинаю замечать жадные взгляды. Понятно, мужские мне пофиг, а женские — секундные. Ну ты е мое, — ни одна не взглянула так, чтоб можно было подлащиться. До бульвара осталось совсем ничего. А там не очень-то многолюдно сегодня. И пока ни одна не клюнула. Может сделать круг до Комаровки? Да ну его! Ноги устали от ходьбы: километра два прошел.

Откровенно говоря, особой решительностью по отношению к женщинам я никогда не отличался. Вот только когда заносило, то уже равных мне было не найти. Ну а сегодня «не занесло», не получилось. Так что топай, старый, домой, ставь зеркало, наливай рюмку и... начинай разговор с умным человеком. Вспомнил, что хлеба дома нет. Зашел в магазин, взял половинку. Прихватил еще джентльменскую закуску — плавленый сырок. Капуста, яйца, сало в холодильнике есть — разговор будет. До дома совсем ничего — только перейти бульвар. На его середине, где тянется узкая аллея, вдоль которой стоят зеленые скамейки, слышу:

— Мужик, налей.

Я повернулся на голос: на ближайшей, справа от меня, лавке сидела девушка лет двадцати пяти, в больших роговых очках с толстыми стеклами.

— Нальешь? — повторила она.

Вопрос сам собой решил все мои «больные» проблемы — здесь и слон услышит.

— Налью! — отпарировал я. Ее вопросительный взгляд. Мой ответ — также вопросом:

— Отсосешь?

Даже мгновения не раздумывая (как ждала вопроса, и это неприятно полоснуло меня), девушка согласно кивнула головой.

— Пойдем, — предложил я.

— Дай глоток сейчас.

— Здесь пять шагов до меня,

— Да-а-ай! — раздался совсем глухой голос девушки.

— Сушит, как в печи? — пошутил я, откупоривая бутылку.

На мою шутку девушка никак не отреагировала, ее роговые очки с толстыми стеклами пристально держали одно направление: куда двигалась бутылка — туда и они.

— Один глоток, — передавая бутылку девушке, предупредил я.

Она машинально кивнула головой, ни на секунду не отпуская взглядом моих рук.

Водки мне было не жаль. Только вот по собственному опыту знаю, как неприятно, а иногда даже гадко, когда женщина лыка не вяжет, и запах от нее, как от застоявшейся пивной бочки. Тут уже животное что-то, когда начинаешь такую трахать.

Пока девушка делала глоток, я рассмотрел ее более внимательно: короткая коричневая кожаная куртейка, джинсы, на ногах сапожки с тупыми носами — последний писк моды.

«Вроде не из помойки», — отметил про себя, а когда заметил, что девушка сделала уже три глотка, выхватил бутылку.

— Все, хватит, остальное потом.

Девушка хотела что-то сказать, но я решительно ее остановил:

— Договорились — один глоток — значит, один. Тем более что ты успела уже несколько сделать. Пока — точка!

Я переживал, чтоб она не хватила лишнего.

— Дай закурить, — попросила девушка.

— Не курю, — был мой ответ.

— Я без сигарет не могу. Пусть лучше водки не будет — а сигареты обязательно, — немного расслабленными, мягкими устами (выпитое начинало действовать) констатировала дивчина.

Я не мог не согласиться с ее мнением: в студенчестве сам когда-то курил. И помню, когда на какой-нибудь вечеринке заканчивались сигареты — уши начинали пухнуть: так хотелось закурить. Даже про водку забывали. И пусть уже было три-четыре часа ночи (ночных магазинов в те времена не было), бежали на улицу к троллейбусным, автобусным или трамвайным остановкам, собирали окурки. Поэтому девушку я понимал и, коротко бросив «сиди, я сейчас», пошел обратно в магазин.

— Дай подержу бутылку, — услышал вслед.

— Подержишь, когда сыграешь... — не поворачиваясь, тихо буркнул я. Вернулся минут через пять девушка сидела на том же месте и, как я заметил еще издалека, даже высматривала меня.

— Купил?

Я показал пачку «Примы».

— Похуже не было? — упрекнула девушка.

— Не хами, а то и это не получишь. Иди за мной.

Я пошел не оглядываясь. Слышал, что девушка идет за мной, цокая каблуками по асфальту. Остановился только возле подъезда, пропустил ее вперед.

— Первый этаж, квартира номер один, — информировал я девушку, чтобы она не поднялась выше.

В коридоре я помог ей снять куртку, под ней оказалась шерстяная кофточка с черно-белыми полосками.

— Сапожки снимать? — уточнила девушка.

— А ты в постель ложишься в сапожках? — немного рассердился я.

— Да так... — что-то невнятное пробормотала девушка и, держась рукой за стену, начала разуваться.

— Проходи, — подал я голос из комнаты, где нарезал колбасу, сыр, хлеб. Девушка зашла в комнату и села на диван, скептически осмотрев на столе мою сервировку.

— Небогато,— с тусклой усмешкой заметила она.

— А ты на крабы с ананасами рассчитывала? На евроремонт?

— Пошутила, — нетвердой рукой махнула девушка. — Давай выпьем.

Я налил.

— За дело, которое нам нравится, — подняв стакан, провозгласил я тост.

— За дело... — поддержала девушка..

Выпили. Я начал закусывать, девушка закурила.

— Ты съешь сначала что-нибудь, — предложил я.

— После первой не закусываю, — с той же тусклой усмешкой ответила она.

— Ну-ну, — усмехнулся я. — Это мы уже где-то слышали. Тебя как зовут?

— Наташа.

Я засмеялся.

— Ты чего? Что тут смешного?

— Ничего. Если только то, что женщин с именем Наташа у меня почему-то больше, чем с другими именами.

— А какая я буду по счету?

— Тебе интересно?

— Не совсем.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Я снова разлил.

— Правильно, — поддержала меня Наташа. — Молоток!

— Дураком никогда не был, — в тон отозвался я.

— А это по морде видно, — ткнула стаканом в меня Наташа.

— Неужели? — притворно удивился я. — И какая же у меня морда?

— Интеллигентно-бандитская, — не задумываясь, даже не всматриваясь в мое лицо, ответила Наташа.

Меня немного удивила Наташина наблюдательность. Ответ был, как говорят, в десятку: таким «амплуа» в последнее время меня определяли на киностудии.

— Да и вообще, твоя морда мне знакома. Я уверена, что видела тебя где-то.

— Не ошибусь, если скажу где, — подхватил я.

— Ну? — заинтересованно взглянула Наташа.

— В страшном сне.

Мне совсем не хотелось раскрываться перед ней кто я и чем занимаюсь. Никогда об этом не говорил первым встречным, какой и была для меня Наташа.

— Нет-нет, уверена, что видела, — твердо сказала Наташа. — Тебя как зовут? — почти трезво спросила она.

— Александр. И давай оставим это: видела — не видела. Не для того собрались... — постарался перевести разговор на другую тему. — Выпьем.

Сквозь свои толстые стекла Наташа несколько мгновений смотрела на меня, что-то старательно вспоминая, потом выпила и снова закурила.

— Да закуси ты лучше, а то совсем опьянеешь.

— Не бойся, Александр! Наливай по третьей.

Налил. Выпили. Наташа начала закусывать. Из пепельницы тянулся тонкий дымок непотушенной сигареты. Я молча жевал.

Во мне начинало расти какое-то чувство растерянности. Весь мой богатый любовный опыт вдруг куда-то обрушился, будто подмытый половодьем берег. Я чувствовал себя неловко, как малолетка. Меня слегка подташнивало. Тьфу ты! А ведь не первый раз такое.

Я давно понят показушность некоторых моих знакомых, слушая иногда их рассказы: привел, мол, и как кошку — спереди, сзади, в губки... Слушая — не перебивал: пусть потешатся донжуанством. Один так заливал — заслушаешься. Даже неловко делалось за свой примитивизм и неумелость. А в результате выяснилось, что тот «певун» — девственник.

Наташа закусывала. Нет-нет, неправильно: она ела. На нее напал жор. Ела все, что попадалось под руку: сырок, колбасу, огурцы. Даже хлеб пошел, как свежая пицца.

Я был похож на стервятника, который терпеливо выжидает свое время. Только стервятник, судя по его поведению, делает это со спокойствием сфинкса.

Я нервничал. Когда-нибудь она закончит есть? Не позже, чем опустеют тарелки. И тогда снова прикинуться хамом?

Наташа смотрела на меня. За толстыми стеклами очков ее глаза были открытыми и какими-то слегка влажными. Щеки ее покраснели. Лицом она опиралась на левую руку, локоть которой стоял на столе. Сухим горлом, которое вдруг в одно мгновение пересохло, я глотнул, хотел что-то сказать — скорее всего, какую-нибудь глупость — но Наташа меня опередила:

— Ну что, милый, начнем? — ласково, будто прося разрешения, спросила она.

— Ага, — тупо кивнул я, больше всего смущенный обращением «милый».

— Я в ванную на минутку, а ты раздевайся.

Наташа неуверенным шагом вышла из комнаты. Через несколько минут в ванной зашумела вода.

Я отодвинул от дивана столик, начал раздеваться. Чувство легкой слабости и такого же волнения овладели мной.

Наташа вышла из ванной в одних бело-розовых трусиках. Даже очки там оставила. И мне показалось, что без них она смотрит как будто мимо меня. Белая, незагорелая часть круглых, сильных грудей с темно-вишневыми сосками пробила до дрожи. Обняла, поцеловала. В голове шумело.

— Ты что хочешь? — шепнула она.

— Все... — выдохнул я.

— Ты же хотел только минет.

— А сейчас не только этого хочу...

— Тогда сначала поцелую...

И весь разговор — тихо-тихо, на полутонах, лаская друг друга.

Наташа села на диван, ее ладони мягко обвились вокруг моего коренища. Языком щекотливо прошлась от пупка до моей дикой волосяной заросли, несколько раз захватила ее губами и я почувствовал, как мой корень начал тонуть в теплом и влажном, входя все глубже и глубже. Я совсем опьянел.

Вдруг Наташа содрогнулась всем телом, откуда-то из живота раздался глухой звук; она оттолкнула меня, еле-еле успев выскочить в ванную, где ее вырвало.

Посмеиваясь над собой, точней, над тем, что случилось, начал одеваться.

Наташа вернулась минут через пять, уже одетая, в сапожках.

— Не злись. Все было бы хорошо, если б не так глубоко взяла... — объяснила она. — Жадность взяла свое.

— Знаю такую женскую слабость, — усмехнулся я.

— Не злись. Не последний день живем, старый.

— Я не злюсь.

— Молодец. Я возьму сигарету?

— Забирай все, я не курю.

— Спасибо, пока.

— Пока.

***

За несколько недель репетиций мы не продвинулись почти ни на шаг. Как и раньше, пустая болтовня, чтобы что-то выяснить, не совсем удачная попытка походить по сцене в декорации.

Признаться честно, я заметил в себе какую-то постылость относительно моей работы, точнее - профессии. Она начала мне казаться выпитой бутылкой, которую можно уже выбросить. Отрыжка от нее. Чувствую, как кислота в желудке поднимается. Начинаю думать: зачем все это, какой в этом смысл? Возможно, только один: чтобы удовлетворить свое плебейское самолюбие, которое имеет намерение доказать всем, кто придет в театр на спектакль, что я умею что-то такое, что другим не дано. А может, аплодисменты на поклоне, которые начинают звучать сильнее именно на мой выход? Или приглашение на спектакль хорошенькой глупышки, которая, ничего не понимая в театральном искусстве, балдеет только от моего присутствия на сцене и от того, что мне аплодируют полтыщи зрителей? И в ее примитивном представлении самки я становлюсь особенным, исключительным? Затем, используя эту исключительность, трахнуть ее? А она будет думать, что владеет сокровищем, и искренне радоваться...

А может, тут совсем другое: профессия актера всегда подчинялась профессии режиссера. И это закон, табу. Смысл в этом немалый, если не сказать — основной. Актерское творческое время планирует режиссер, иногда сумбурно, бестолково. Извергая желчь и отвратительную зависть к чужому успеху, если только этот успех хоть как-нибудь не был связан с его именем. А если что и связывало, пусть даже самое отдаленное, маленькое, тогда этот успех уже не был успехом того, кто наполнил его дух своей кровью, кто сорвал, напрягаясь, нервы, чтобы на всю силу звучал талантливый голос. Он был осуществлением, признанием, победой, праздником — успехом режиссера.

О, как они умеют это делать, будто шакалы, отдирая от живого существа все самое значимое, чтобы набить требухой свое самолюбие и кинуть кость прилипалам, которые всегда существуют при них и которые, чтобы отблагодарить за брошенную им милостыню, с той же хваткой шакала готовы стать на защиту их неприкасаемого имени.

И глубоко в тень отходят те, кто до крови мозолил душу, сердце свое, тело, неся эту тяжесть мучений на себе.

Можно плюнуть им в морду, послать на х..., запачканной подстилкой не стелиться под это дерьмо. А они все запомнят, они не простят. И тогда ты обязательно станешь вольной птицей на широком просторе безработицы, где суетится не один десяток таких же вольных, которые только и ждут того момента, чтобы сесть в твое гнездо. И не со зла они — от безысходности.

Страх, что имеет свои тысячелетние корни, срабатывает в десятку. Но чувство страха, данное человеку природой, как реакция на какую-нибудь опасность, если только все нервные функции организма не имеют патологических отклонений — это нормальное чувство. И совсем ненормально — когда страх рожден гулаговской системой, когда страх генетический. Словами его не объяснишь. Он не поддается логике, осмыслению. Он, как страшный, неизлечимый микроб, во всем и во всех: рабочих, поэтах, инженерах, художниках, уборщицах, актерах, министрах, президентах, убийцах, насильниках, ворах; он даже в воздухе, в деревьях, в птицах, в зверях, в цветах, в животных...

Не могут, не умеют люди искренне сказать друг другу самое простое — добрый день; не умеют улыбнуться и порадоваться, что увиделись; не хочет воздух, чтобы им дышало все живое; не хотят расти цветы и деревья; одичали звери и птицы; страдают и плачут животные; слезами захлебываются озера и реки. Страх! И для нас здесь ничего нового, все, как мир, старо. Успокаивается вольный дух, подчиняясь рабскому чувству.

Неужели я этого хотел, этой мечтой желал наполнить свой мир?

И вот сижу в зале, в который раз смотрю скучную репетицию. И лезут мысли, лезут: зачем все, зачем?!

Э-э-э, старею, старею. Нужно зарабатывать какую-нибудь копейку. Жить святым духом еще никто не научился. И, само собой, я исключением не стану.

Да и что я умею еще в жизни, кроме актерства? Воровать — не научился, торговать, купи-продай, — скорее от стыда умру. Как-то своего коллегу по театру увидел на Комаровке. Тот продавал зимнюю куртку. Я опустил голову и постарался пройти мимо, чтобы он меня не увидел. Сердце кровью облилось — даже больно стало, будто я стоял в торговом ряду, а не он. Ну не позволяет что-то во мне заниматься этим делом. Хоть ты умри — не позволяет. Каждому свое на земле: один крадет — другой его ловит; один конструирует разную новизну — другой пользуется ею; один пишет песни — другой их поет; один стоит с протянутой рукой — другой ему подает... И только старая с косой — для всех матушка: одной любовью любит.

На сцене все еще репетировали эпизод, который по расписанию минут сорок назад должен был закончиться, а за ним начаться мой с Владимиром. И, как это часто бывает, затягивается репетиция одного эпизода и, понятно, отодвигается репетиция другого, а на третий — времени не хватает: переносится на следующую репетицию.

Смотрю на часы — до конца работы чуть больше часа. Значит, выйти на сцену, возможно, еще получится. А чтобы пойти домой — даже думать не стоит. Позовут минут через пятнадцать, тебя нет, могут и выговор влепить. Может, плевать на это, но полетит квартальная премия. Пусть мизерная, но если учесть, что вся зарплата — мелочь, то относительно нее эта премия все-таки что-то: примерно бутылок десять водки купить можно.

Широко зевнув, я вышел из зала, неспеша пошел к себе в гримерку.

На втором этаже, где все мужские гримерки и только одна женская, по телефону разговаривала Саша. Звонко и как-то фальшиво звучали ее голос, смех, которым она разбавляла разговор, видно, так реагировала на что-то сказанное ее собеседником. Ее левая рука кулаком упиралась в крутой бок бедра, правая нога, сильно обтянутая джинсами, в модной с тупым носом туфлей, была кокетливо отставлена на каблук. Я уже почти прошел мимо, как услышал последнее:

— Я тебе перезвоню, — и обращение ко мне: — Александр Анатольевич!

— Слушаю, — повернулся я.

Маленькая пауза, а в ней — тайные Сашины мысли, прищуренный пристальный взгляд на меня и все та же кокетливая поза.

— У вас спичек не будет?

— Я не курю.

— Жаль.

— Что жаль? Что не курю или что спичек нет?

Снова небольшая пауза и мягкий взгляд влажных, светло-синих, с глубоким блеском глаз.

— А вы угадайте, — игриво сказала Саша.

Я пошел в наступление:

— Насколько я помню, вы тоже не курите.

Я называл Сашу на «вы», хотя она младше меня чуть ли не вдвое, и тем самым подчеркивал эту разницу.

— Не курю, — призналась Саша.

— А-а-а, значит, вы хотите использовать спичку в качестве зубочистки, — немного язвительно заметил я.

Искорки в Сашиных глазах пропали, и теперь она смотрела на меня, издеваясь.

— Я хочу ее использовать так, как хочу, — сухо ответила Саша.

— И как это?

— Вот так! — и, подняв левую руку, Саша щелкнула пальцами.

— Ясно! Гарсон, кружку пива! — тотчас подхватил я.

— Причем тут гарсон? — не поняла Саша.

— А при чем тут вот это? — и я повторил ее жест, щелкнув пальцами.

Саша немного помолчала, все с той же издевкой глядя на меня, потом выразительно, неспеша, сказала:

— У вас женщина просит спичку, а вы пробуете ей доказать, что она не курит. Вам не кажется, что в лучшем случае вы выглядите... нетактичным?

— Возможно. И сразу прошу прощения,— признал свою вину я, — будьте так любезны, подождите минутку, я обязательно найду. Уже бегу.

— Спасибо за сочувствие! — резко сказала Саша и исчезла в гримерке.

Я давно положил на нее глаз. Даже делал несколько заходов: пару раз в парке, на проспекте, под грибками, которые летом выносят из магазинов и превращают во временные уличные кафе, пили шампанское. Накладно, правда. Но что только не придумаешь, чтобы заинтересовать? Легко тем, у кого денег много. Им думать не надо. Есть классический подход: цветы, кафе, ресторан, шашлык на даче. Мало кто выдерживает такой натиск. Женщина — натура слабая. Сразу пойдет голова кругом, поплывет звездными мечтами: вот оно, желанное, долгожданное! Еще немного усилий — браслет на руку, цепочка с крестиком на шею и... «бьются ноги в потолок».

Немного посидел в гримерке, листая старый номер журнала «Новый мир», где была напечатана вторая часть романа Солженицына «Раковый корпус». Потом пошел за кулисы. На сцене происходили все те же нерешительные действия. Часы показывали, что до конца репетиции остается сорок минут. Даже не выходя на сцену, я уже устал. Мое ожидание, пустое хождение по театру, длилось почти два часа.

— Прошу прощения, — выглянул я из-за кулисы. — Полтора часа назад я должен был выйти на сцену. Давайте репетировать мой эпизод или отпускайте меня.

— Можно еще минут пятнадцать? — спросил Андрон.

— Нельзя! — категорично отказал я.

— Только пятнадцать, — попросил Андрон.

— Нельзя! — упрямо ответил я. — Или давайте репетировать, или отпускайте.

Я, конечно, вел себя по-хамски и лез на рожон. Если выписали репетицию, то сиди и жди своего времени. Три с половиной часа отдай, и только тогда можешь качать свои права. Но я уже больше не мог терпеть. Андрон пыхтел в бороду, недовольно глядя на меня, потом коротко бросил:

— Идите.

— И очень прошу вас, чтобы в будущем подобных задержек не случалось, — меня понесло. — Рассчитывайте как-то время, придерживайтесь расписания. Актер не тумблер. Его нельзя включить в одно мгновение, чтобы он сразу заработал. Если бы я сейчас остался, я просто отбывал бы свое время. И не потому, что мое упрямство тут срабатывает. Я выпотрошенный весь, как сельдь на тарелке. Ноги гудят от пустой беготни. С самого утра радио, потом театр, после театра телевидение, и вот теперь, вечером, опять театр. Я уже тринадцатый час на ногах. Какая тут может быть, простите за пафос, творческая отдача? Одна чернота в голове. Скажете: не бегай, никто не заставляет. Только театр — и все! А на что жить? До зарплаты еще неделя, а в кармане ветер гуляет. И хоть на радио и телевидение тоже копейки — все же прибавка. Вам не кажется, что мы похожи на мазохистов? До свидания!

По глазам Саши, которая стояла за кулисами, я понял, что монолог получился почти гамлетовский. Да и Ветров с Амуром прибалдели на сцене. Андрон слушал молча.

А мне, честно, стало легче. Выговорился.

***

Троллейбус полупустой. Я действительно чувствовал себя выпотрошенным и был похож на механическую игрушку, которая движется только потому, что ее завели. Так и я, заведенный, двигался по направлению к дому. Хотя свободные места в троллейбусе имелись и можно было присесть, я стоял на задней площадке, опираясь на поручень, смотрел в окно. Просто так смотрел, без всякого интереса, от нечего делать. Даже не замечал того, что происходит на улице. Разве что машины, похожие на глазастых чудовищ в этом неоновом освещении.

Какой-то глубокий уголочек моего сознания отметил, что все увиденное напоминает мне морг: я — мертвец, стою, смотрю тупым взглядом в окно. Вокруг меня такие же мертвецы повесили головы на грудь и дремлют, а за троллейбусными окнами идет игра в какое-то движение. Этот рисунок убаюкивал меня безучастностью ко всему, что видели мои глаза и слышали уши. А если не забывать, что сущность моя человеческая, чей телесный образ состоит из мяса, костей, крови, то действительно, со всем моим холодом, безразличием, отсутствием интереса ко всему и всем, я — труп. Остается только начать гнить физически, острым смрадом отравляя все живое вокруг себя. Но, кто знает, может, я давно уже гнию, только воняет от меня неслышным запахом. И от своей глухоты и темноты ни один — ни далекий, ни близкий — даже глазом не ведет. Все открывается потом, как факт страшный, непоправимый. А пока я праздную. Я — гниль! Я — смрад, отрава. Я над всеми вами. Незаметный: без запаха и явного виденья моего зла. А вы — слепые муравьи. Ваша гордость — тупость и страх. Я дарю вам сифилис, рак, СПИД.

Пронзительным самолетным гулом гудит троллейбус. Остановился. Открываясь, громыхнули двери. Кто-то вышел, а кто-то зашел. Дверь закрылась. Поехали.

— Граждане пассажиры, предъявите свои билеты, — голос за спиной, какой-то вязкий, как размазанное по кастрюле тесто. Мгновенно во мне вспыхнуло что-то неприятное. Нет, не та чуть ли не патологическая неприязнь к контролерам, которая возникает с их появлением. Что-то совсем другое.

Я не без интереса повернулся: страшилище, под два метра ростом, в зимней нутриевой шапке и длинном пестром шарфике, наброшенном поверх джинсовой куртки, двигалось по проходу, брало из рук пассажиров талоны, надрывало их.

В какой-то момент одна женщина, лет сорока, вскочила с сиденья, чтобы прокомпостировать талон, но страшилище, с торжеством хищника, перехватило ее руку.

— Смотрите все, заяц! А проще говоря, — вор, так как обворовывает всех нас.

— Я забыла... Я задремала... — чуть ли не плакала женщина.

— Ты думаешь, штраф заплатила — и все! Можешь быть спокойна?! — философствовало страшилище. — Не выйдет. Не позволим.

Его лицо, будто дождем размытый рисунок, было совсем невыразительным, мутные глаза плавали в глазницах, как чешуя в ухе. Я понял, что он был хорошо пьян. Страшилище продолжало:

— Скоро в Палате представителей Национального собрания мы примем закон насчет вас — зайцев. Судить будем. В тюрьму сажать.

— Я штраф заплачу. Простите. Я забыла, задремала... простите, — плакала женщина.

— Смотрите-ка, она забыла, она плачет, она просит прощения. А еще очки на нос нацепила. Интеллигентка, — издевалось страшилище.

Троллейбус остановился. Громыхнули двери. Кто-то поспешно вышел. Несколько человек зашло. Это была и моя остановка. Я остался.

Убей меня Бог, но какое-то глупое упрямство, себе в ущерб, вцепилось в меня и будто молотком прибило к троллейбусной площадке: стой! Нечего убегать.

Стукнули двери. Троллейбус поехал.

— Ксиву покажи! — по-блатному обратился я к страшилищу.

— Что? — не понял тот.

— Ксиву дай, падла! — грубо прошипел я.

Проверяющий удивленно смотрел на меня, будто сам у себя спрашивая: кто такой? Откуда взялся он в этом замкнутом пространстве? Тут я хозяин, и тут мой закон.

Его тугие, закостенелые мозги никак не могли сообразить, что я от него требую, чтобы хоть как-то отреагировать. Скорее всего, он не понимал, что означает «ксива». Я помог ему:

— Ксиву на шмон, вертухай!

Наконец, после долгой паузы, в его невыразительных рыбьих глазах на мгновение мелькнуло что-то живое.

— Вот, — показал он закомпостированный талон. — Я пробил и имею право проверять других. Покажи свой! — это уже ко мне и даже с агрессией.

Весь троллейбус настороженно молчал. Многие не смотрели на нас, всем своим видом показывая, будто то, что сейчас происходит, не имеет никакого отношения к ним.

— Покажу, покажу, — тихо и даже ласково говорил я, пытаясь скрыть дрожь, которая начинала меня бить. — Граждане, вот мой проездной, — показал я всем свой билет.

— Ты мне покажи,— требовательно протянул руку проверяющий.

— И тебе покажу, — тем же ласковым голосом пообещал я, пряча билет в карман. — Потом покажу...

Резким сильным движением я подхватил проверяющего подмышки и бросил к средним дверям. Он упал на нижнюю подножку, и я прижал его между поручнями.

— Прошу прощения, граждане, — с каким-то отчаянным весельем звучал мой голос. — Чтобы не мешать вашей дреме, с вашего позволения, я предъявлю этой личности проездной на улице.

Я бы не сказал, что мои действия смутили проверяющего. Неожиданность, с которой он был брошен, наверное, даже просветлила его мозги. Он с интересом смотрел на меня, не пытаясь освободиться.

Троллейбус остановился, скрипнули двери, и проверяющий спиной сам выпрыгнул на тротуар.

Не успел я еще выйти из троллейбуса, как услышал крик:

— Неформал! Смотрите, люди, неформал! Ни за что бьет меня! — кричал проверяющий.

Человек десять на остановке подозрительно смотрели на меня. Я чуть сдерживался: так хотелось заехать по морде этому животному. Но не мог. Как докажешь людям, что ты не верблюд? А тот набирал голос:

— В троллейбусе начал ко мне приставать. Пьяный видно. Ругал власть. Вызовите милицию, а я присмотрю за ним.

Ну это он уже слишком насчет власти. Большая честь ей будет, чтобы ругать в троллейбусе. Но лезть на глазах у всех в драку было бы неразумно с моей стороны.

Гуляя желваками, перешел на другую сторону улицы, чтобы вернуться на остановку назад. Зло сопел в нос, ожидая какой-нибудь транспорт.

— Мужик, ты чего? — дернул меня кто-то за рукав.

Это был проверяющий из троллейбуса. Меня даже подбросило на месте — так закипела злость. И я, почему-то, несказанно обрадовался. Будто кто-то предложил мне поучаствовать в необычном зрелище.

— Ты чего разошелся? — усмехнулся он. — Нервы лечить надо.

На остановке были люди, и это мне совсем не импонировало. Проверяющий опять мог что-нибудь вытворить.

— Отойдем,— предложил я ему, показывая на арку, которая туннелем прорезала длинный кирпичный дом и давала выход во двор. «Там темней и никаких свидетелей», — думал я.

— Нет, давай тут все выясним, — не соглашался проверяющий.

— Здесь базара не будет, голубок, — я отвернулся и сделал несколько шагов в сторону арки.

Я выбрал тактику непринужденного заманивания, говоря образно — раненой птицы: когда человек или какой-нибудь зверь очень близко подходит к ее гнезду, она вылетает из него, чтобы спасти своих птенцов, и садится недалеко от незваных гостей, тем самым все внимание переключая на себя и всем своим видом показывая, что лететь не может — крыло перебито. Нежданный гость — за ней, надеясь на легкую добычу. Та, несколько раз подпрыгнув, машет крыльями, немного отлетает, потом снова садится. Небезопасный гость — за ней.

Птица опять повторяет тот же прием. И так много раз, пока не убедится, что птенцам ничего не угрожает. Тогда легкий взмах крыльями и... будь здоров, разиня!

— Не буду я с тобой разговаривать, не хочу, — я уже почти зашел под арку.

— Да что ты сцышь, мужик? Возьми бутылку, и концы в воду. Я на тебя не обижаюсь, — не отставая, тянулся за мной проверяющий.

Когда, наконец, арка прикрыла нас своей темнотой, я резко повернулся к своему ненавистнику — тот от неожиданности даже отступил на шаг — и, чувствуя дрожь во всем теле, дал волю своим чувствам:

— Говоришь, бутылку, и концы в воду? И никакой обиды?

— Бутылку и концы... И никакой обиды... — чувствуя опасность, запереживал тот.

— Будет тебе и бутылка и концы... — чуть сдерживая себя, пообещал я. — А еще, падла, я тебя очень обижу.

Мой плевок в ненавистное лицо и за ним сильный удар в челюсть. Он спиной прислонился к стене, начал оседать. Но совсем не сел. Потянулся вверх, оттолкнулся от стены — и на меня. Мой второй удар посадил его на задницу.

Я побежал. Двор был хорошо освещен, и я не боялся споткнуться. Вместо того чтобы бежать через детскую площадку, где было много разных развлечений для детей — домики, грибочки, песочницы, качели, лестницы, — что является преградой для любого автомобиля, я, как одноклеточное существо, помчался по тротуару. «Уазик» прервал мой стремительный бег, догнал меня и затормозил перед самым носом.

— Чего бежишь от нас? — схватил меня за руку милиционер.

— Во-первых, с вами встречаться нет никакого желания. Во-вторых, у меня вечерний моцион.

— За что мужика в арке бил? — открытый вопрос милиционера.

Елки-палки! Ну не рассказывать же ментам ту гнусность, которая произошла в троллейбусе?! Да и кто поверит, когда ни одного свидетеля. А ментам главное свидетель. Ау-у-у! Где вы, обиженные и оскорбленные? Молчание. Вот и доказывай, что ты не верблюд.

— Никого я не бил и никого не видел. У меня вечерняя прогулка, и я бегаю. Или нельзя? Может, указ какой вышел о запрещении вечернего бега? Так просветите меня. Я гражданин законопослушный и буду только ходить.

— Веселый говорун, образованный, — саркастически заметил милиционер. — Садитесь в машину, — уже на «вы» обращаясь ко мне, сказал он.

— Зачем? — уточнил я, и мне стало немного не по себе. Не раз приходилось подъезжать на таких бесплатных авто. И чего это стоит, хорошо знаю. — Ну, правда, зачем? — не унимался я.

— Экскурсию для вас проведем, — коротко объяснил милиционер.

Чтобы не будить спящую собаку (милиционер не выпускал меня из поля своего зрения), я безо всякого энтузиазма впихнулся на заднее сиденье машины.

— Поехали, — дал команду милиционер водителю.

— Куда? — уточнил водитель.

— В арку. Поищем другого...

«Уазик» развернулся и на скорости помчался к арке. Я молился, чтобы там никого не было.

В темноте арки, на асфальте, милиционеры нашли шапку и шарфик.

— Что на это скажете? — спросили меня.

— Ничего не скажу, я не сыщик. Если только одно — выкинул кто-то или потерял.

— Посмотрим. Поехали вдоль улицы, — распорядился милиционер. — Думаю, другой будет там.

Машина выехала на улицу и медленно покатилась вдоль нее. Милиционеры внимательно всматривались в прохожих на тротуаре. Я снова молился. И в какой-то момент заметил своего обиженного: узнал по джинсовой куртке. Засунув руки в карманы, быстрым шагом, немного наклонившись, он куда-то целенаправленно шел.

Я весь напрягся.

Мы проехали мимо: милиционеры не заметили его. Мне сразу стало легче.

Подъехали к перекрестку, где обычно я выхожу, чтобы пересесть на другой транспорт.

Я сказал:

— Моя улица. Здесь недалеко я живу.

— Где? — уточнил милиционер.

— На бульваре.

— Остановись, — скомандовал милиционер.

«Уазик» остановился.

— Ну что ж, выходите и считайте, что вам повезло. Бегайте и дальше. Указа насчет запрещения бега пока нет. Стране нужны здоровые люди. Больных только Бог любит.

***

Весна закипала песнями птиц и шумом детских голосов. Они будто соревновались звонкости, не желая уступать друг другу. Но это было не то глупое упрямство двух оппонентов, которых иногда сводит жизнь, порой непонятно для чего. Если только для того, чтобы просто свести, чтоб чубы трещали, а потом — смехом все оскорбить да поиздеваться над дураками. Тут уже ограниченность какая-то, критическая черта, за которой может наступить бог знает что... Ведь в дурости нет сердца и светлой радости, только животный инстинкт.

А это никем не контролируемое весеннее бешенство птиц и детей хоть и не отмечено в календаре красным, но настоящий праздник. О, куда там до него другим праздникам, которые празднуют взрослые, делая дома богатый стол и надевая на себя все самое лучшее. Куда там?! Даже близкого подобия нет. Разве можно сравнить полет духа с земным и реальным, пусть даже утонченным.

Где тут птичьи песни, а где детские голоса — уже не разберешь: единое, нераздельное что-то — великий Божий хор, который поет хвалу жизни.

А еще — океан синего неба, айсберг красного солнца. А под ними — место для всех, не обозначенное никакими границами и запретами.

Они, эти большие вольные творцы — птицы и дети — живут сегодня: в этот час, в эту минуту. Никакое светлое завтра их не привлекает. «Завтра», «светлое» — что это такое? Разве может быть нечто большее, чем сегодня? Сегодня распирает грудь от радости и доброты, от нестерпимого желания успеть все осуществить. Сегодня! И только огорчает то, что нужно будет идти спать — ведь ночь впереди. Но в душе, как вулкан, полыхает желание: быстрей бы она прошла, ненавистная, чтобы опять проснуться сегодня.

Мне захотелось вплести свой голос в эту непридуманную, никем не срежиссированную суету, в это гениальное безумство. Пробужденное духом того далекого, давно минувшего, которое свое гнездышко в сердце никогда не покидает до последней искорки сознания, даже засаднило мне — засвистеть, закричать, закукарекать, залаять, заквакать... Поспорить с кем-нибудь, доказывая что-то важное и обязательное, как, например: этот камень не камень, а большой грузовой автомобиль, который может перевезти целый дом; а этот кусок доски — боевой вертолет, который как хочешь летает и везде садится... и про все, про все забыть, без остатка, занавесив сознание своей серой зрелости вечно озабоченного мудака обратным полетом в розовое время...

И вот уже серьезный и озабоченный своей взрослой серостью мудак — далекий маленький мальчик: счастливый, радостный, легкий; рядом с ним молодые мать и отец, такие же, как он, маленькие, хоть и немного старше, два брата и сестра. И бесконечность неба и солнца, воздуха и воды...

Но вот еще немного мгновений — и уже снова мудак, снова серьезный и озабоченный, с ощущением всех жизненных реальностей.

Смотрю в окно. Думаю. Понимаю. Усмехаюсь. Слушаю. Всю эту птичье-детскую песню, эту поэзию и музыку, пока земля и все живое на ней не превратится в пыль и туман, год за годом будут слушать другие миры. Будут удивляться и завидовать, делать попытки понять и перенять для себя, чтобы надышаться запахом и ароматом такого же счастливого безумства. Уверен: таким калейдоскопом красок, звуков, запахов не владеет ни одна планета Вселенной. Мы одни такие. Одни! И нам это не страшно, потому что нас не покидает весна. Она все равно приходит, даже после самой холодной зимы. И зеленеют, шумят деревья, своими кронами раскачивая и раскрашивая облака; цветут цветы, украсив новый день миллионами разноцветных знаков открытия и чистоты; журавлиным криком оглашаются леса и луга, озера и реки, острова и земляничные поляны; в трепетном сиянии расправляют бабочки свои тонкие нежные крылья; и всей этой весенней новизне придают смысл трудяги-пчелы, медным гулом наполняя разомлевшее под солнцем вольное царство Широкого пространства.

***

Какой-то шум заполняет мою голову, и я все чаще, нервно и жадно, оглядываюсь по сторонам: на улице, в транспорте, в магазине. Даже в церкви. А куда здесь денешься? Если только глаза повыкалывать? Тогда начну руками трогать воздух вокруг... А если их отсечь — то буду звать, выть... И не я виноват в том первобытном животном дикарстве. Я, может, самый пристойный из всего человеческого рода.

Я люблю музыку и дождь, тонкие тропинки среди ржаного поля и наглые в своей красоте васильки, величавую грусть дубов на зеленых лугах и в дремучих лесах, раскаты грома, красочное телевизионное шоу и народные гуляния в далеких глухих деревнях. Я люблю вкусно поесть и поспать, а еще, без учета времени, работать — и терять, работать — и находить. Мне нравится крутить колесо — калейдоскоп времени— с одержимостью холода, ливня, урагана. И не могу, не желаю вытравить, кастрировать, забить, заплевать свое необузданное желание дикой природы, свое — хочу! — уродливой пристойностью педанта, проеденного молью плешивого интеллигента или импотента, который прячет свою немощность под знаком воспитанности.

Сотворил же Бог Ее и Его. И наказал Бог, чтобы не пропал род человеческий. И наделил он это желание такой сладостью! Так что, он — провокатор или сознательный враг своему, почти наилучшему шедевру на Земле?!

Если так, то веником ему под зад!

Не пожелает мать своему сыну зла. Горькими мучениями не будет испытывать его на верность и преданность ей. Сама, родив его в муках, она будет его просто любить, радоваться тому, что он ест, что говорит слово «мама» и что нуждается в ней. И только где-то там, в глубине души, чуть-чуть таить самую корыстную из всей материнской корыстности надежду: что и он ее любит. Требовать чего-то большего — уже не материнское чувство, оно будет больше похоже на сделку: ты мне — я тебе.

А Бог рожал не в муках. Он взял и родил. От скуки. От нечего делать. И чтобы как-то коротать время — а, как известно, время у Бога бесконечно, — глядя со своих высот на бессмысленную суету человеческого рода, как это делаем мы, просматривая остросюжетный художественный фильм. Бог создал себе игрушку. И пусть. И спасибо ему за это. Спасибо, что из миллиарда пылинок мира он создал нас, людей, и наделил логическим мышлением. И что научил нас рисовать и строить дома, петь и играть музыку, сочинять стихи и писать сказки. А еще... любить. Все это выросло из одного, Богом данного нам понятия: я хочу!

И я хочу. Я не могу не хотеть. Я — посуда, переполненная спермой. Она заливает мои мозги. Одурманивается ясность, зажигается нервная жадность в глазах, кровавым бычьим отливом. И дрожью пронзает тело. Каждая мышца в нем требует освобождения...

Настоящее пекло эта весна! Не с кого умный пример взять. Все с глазами солнечных идиотов.

С бездумной легкостью полупьяного выкидываю себя из квартиры в уличный бражный хмель...

«Офис» — так называли гримерку номер шесть сами актеры, которые там сидели, гудел гулом небольшого ядерного реактора. Немного постояв под дверью, постучал.

— Свои все дома, — услышал ответ, но понимать это нужно было так: двери не закрыты, чего дуреть.

Вошел. Встретили по-разному, но без неприязни. Шулейко, чей голос я услышал еще за дверью, с красным лицом, впрочем, как и у всех (их было шестеро), сразу съязвил:

— Ну конечно, с таким нюхом пройти мимо — так потом всю ночь спать не будешь, что пропала халява.

Я отреагировал без обиды:

— Не думал, что в это время кого-нибудь найду. Ноги имею — иду в магазин.

Было около пятнадцати часов. Дневная репетиция закончилась, спектакля вечером не было. Работа опять начиналась в восемнадцать часов. И только для тех, кто был задействован в репетиции. Как я понял, «задействованных» здесь не было: все были свободны.

— Я пошел, только дайте какую-нибудь сумку, — попросил я.

— Не торопись, пока не горит, — унял мой пыл Ветров. — Амур, налей рюмку.

Амур подал мне небольшую пластмассовую кружечку, наполовину наполненную водкой. Салевич сунул в руки бутерброд с килькой. Я заметил, что закуска в этот раз была просто отменная: рыба, сыр, колбаса и даже порезанный на мелкие дольки помидор. Обычно удовлетворялись «антрекотом», «курицей», «грилем». Тем не менее называли их всегда с уважением, жевали, будто настоящее мясо, иногда даже причмокивая. И никто никогда не нарушал правила игры. Вот только пьянели по-настоящему.

— 3а что пьем, кроме нас? Есть что-то конкретное? — спросил я, поднимая свою кружечку.

— Есть. За Юлика... За его память. Сорок дней сегодня, — пояснил Ветров.

Я почувствовал неприятный холодок на сердце, будто его на минуту засунули в морозилку. Черт! Ну пусть не друзья, а коллеги. Почти двадцать лет в одной гримерке спина к спине. И вот так забыть... Да не нужно никаких слез и горя, показной скорби на лице — просто вспомнить...

Ах — я! Ах — засранец! Ах — поносная дрянь! Ах — жмурик в памперсах! Примитивный болтун!

Молча выпили.

Про что говорили парни до меня, я не знал. Начинать опять вспоминать Юлика было бы с моей стороны не лучшим действием. Был уверен: ребята говорили, вспоминали. Я ждал продолжения их разговора, чтобы непринужденно вплестись в него своими мыслями. Забытый мной день Юликовых сороковин отбил все желание что-то говорить. Было мгновение, когда я подумал: может, уйти, сославшись, например, на срочную запись на радио. Мне показалось, что я не вписываюсь в круг поминающих. Но потом все-таки остался, только засуетился немного.

— Так я в магазин. Десять минут, и буду, — предложил я.

— Не нужно. У нас еще целая батарея, — успокоил меня Салевич.

— Вот это допьем, а потом смекнем, — блеснув влажными глазами, срифмовал Амур.

— Поэ-э-эт, — немного издеваясь, сказал Салевич, и его круглое лицо со светлыми негустыми усами и такой же бородой расплылось в улыбке.

Салевич сам писал стихи, довольно неплохие, и этим своим хобби часто доставал меня, требуя внимания. Я слушал — чаще хвалил. А когда находил, как мне казалось, нечто далекое от поэзии — огорчал замечаниями. Салевич не обижался, а мой искренний анализ понимал как приглашение почитать новые стихи, тем и пользовался. А я не мог отказать, слушал, делал замечания, потому что понимал: поэту нужен хоть один, профессиональный — таким я себя считал — слушатель, который может подсказать что-то основательное, похвалить или покритиковать.

— Поэ-э-эт, — еще раз повторил Салевич.

— Амурчик — не трубадурчик, — подзадоренный Салевичем, забавлялся Амур, выдавая новый экспромт.

Другой раз, играя в шахматы — целые баталии происходили здесь, с руганью и обидами — Амур выдавал такие стихотворные забавы (по-другому не назовешь), что если бы хотел — нарочно не придумаешь. Вот например: Амурчик слоником на Борьку, а Борька коником лепсь с горки. Или вот забава — нескладуха: гымы, шымы, шигыгы, хочешь я, а хочешь — ты... Как-нибудь комментировать эти шутки, наверное, излишне. При встрече со знакомыми женщинами он каждой поцелует ручку, скажет что-нибудь приятное, что ласкает им слух. И как результат — прозвище Амур. Ему самому оно нравилось. Сам себя любил называть этим прозвищем: «Амурчик все знает», «Амурчик быстро вернется», «Амурчик не злится». Балдел от своего прозвища. А по паспорту был Адась Викентьев.

— Налей ему еще, — имея в виду меня, распорядился Ветров. — Мы уже в хорошем забеге — пусть догоняет нас.

— Парни, не гоните коней, я свое возьму,— не очень-то активно отпирался я.

— Догоняй, догоняй. Иначе Юлик на том свете обидится. За его память. Он любил тут посидеть, поговорить, выпить рюмку. Давай, давай, — сунул мне в руку кружечку с водкой.

— За Юлика... Светлая ему память, — я выпил.

Салевич подал мне бутерброд. На этот раз с колбасой и долькой помидора.

— О, заработала, морда покраснела, — глядя на меня, скалился Шулейко.— Еще полкружечки ему — и на равных.

— Нет-нет, — теперь уже активно замахал я руками. — Успеется. Дайте осесть выпитому.

— Осядет. Амур, полкружечки ему! — сказал Шулейко. — И про нас всех тоже не забудь.

Глаза Шулейко, как серо-зеленые маслины, выпирали из глазниц, отсвечивая мутным елейным блеском.

Голову, с полным лицом и приплюснутым боксерским носом — хотя к боксу никакого отношения он не имел — с коротким безвольным подбородком, под которым свисал другой, похожий на зоб, он держал немного откинув назад, глядя на всех как бы на расстоянии. Владея прекрасным чувством юмора и острым словом в компании или просто в обычной жизни, он никогда не проявлял этой своей способности на каких-нибудь «жизненных» для театра собраниях или сборах труппы. Сидел тише, чем мышь под веником. Никогда не поставит подпись в письме в высшую инстанцию, которое имеет намерение кого-нибудь защитить из обиженных коллег от узурпаторства местных чиновников или, наоборот, чтобы освободить от занимаемой должности того или иного узурпатора, который не справляется со своими обязанностями. А это обычно или директор, или главный режиссер, ниже в своей деятельной организованности актеры не опускаются. От их выпендрежа часто отдает примитивным диктаторством, а еще чаще — элементарным неумением работать. И актеры защищаются: выступают на собраниях, пишут письма в министерство культуры, в разные комиссии при президенте. Бывает, что и статьи в газету пишут: это уже чуть ли не последняя инстанция, где можно добиться справедливости. И вот тогда, когда большая половина актерских подписей утверждала положительность такого письма — потому как, что ни говори, а письма для интеллигентов, как камень у пролетариата: их оружие — ставил свою подпись Шулейко. Он заболел мыслью получить звание. И натолкнули его на эту мысль друзья-актеры, как-то на собрании «от балды» предложив включить его в список.

Шутки на этот счет — жестокие шутки. Здесь нет у актеров трезвой, реальной самооценки. Полностью отсутствует. Не дал им ее Бог — и все! Не дал!!!

А болезнь разъедает самолюбие, заливает плавленым воском слух реальности, куриной слепотой туманит глаза, представляя в мыслях — мечтах такой желанный медальный блеск.

— Помянем, — поднял рюмку Шулейко. — Светлая память Юлику. Пока живы — будем помнить.

Все встали, тихо выпили.

После этой кружечки я почувствовал, что медленно начинаю набирать разбег, который вот-вот поднимет меня на крыльях... Земная тяжесть потихоньку отступала, я обретал легкость. Ребята вспоминали. Каждый пытался рассказать свое, не слушая другого. Каждому казалось, что его история самая интересная.

— Мы в Могилеве тогда работали,— говорил Угорчик. — После репетиции решили отдохнуть немного, про все забыть. Выскребли все до копейки как раз две бутылки вина. Юлик чего-то задержался, а мы с Легиным рванули в магазин. Он был недалеко, но нужно было пройти через небольшой парк.

— Я знаю этот парк, — подхватил Салевич. — Мы там на гастролях после спектакля, я тогда в Гродно работал, с Сергеем Коленко сняли чувих...

— Подожди, дай доскажу, — махнул рукой на с левича Угорчик. — Чуть не бегом через парк, так как через пять минут магазин закрывался на обед. А тут у нас на дороге человек семь аборигенов встали. «Стоп, мужики! За проход в нашем парке платить надо, — требуют. — Это наша территория».

— Первые ласточки приватизации, — заметил Семенник, который до этого все время молчал с придурковатой улыбкой на лице.

— Парни, говорю, — продолжил Угорчик, — сами чуть на две бутылки наскребли. Признаюсь честно, так как знаю, что все равно карманы перетрясут. Все-таки семь человек. Один из них, видно, главарь, рассудил: «Тогда по-братски поделим: одна вам, другая — нам». Е-мое, думаю, последнее грабят! Какие-то слезы в кармане — и те отдай. Нет, говорю, так не пойдет. Наше пусть у нас останется, а на ваше мы не заримся. Да к тому же у нас еще третий есть — вот-вот подойдет. Это я сказал, чтобы хоть немного уравновесить силы. Но это они пропустили мимо ушей. «Ха!» — засмеялся абориген. «На наше они не зарятся. Попробовали бы только! Не хотите по-доброму делиться — так ничего иметь не будете. Братва, на уши их!» — и всей толпой на нас. Начали драться. Мне саданули, Легину фингал под глаз. Но пока на ногах стоим, защищаем свои кровные копейки. Да все-таки силы не равные. И в какой-то момент, честное слово, подумал: а черт с ним, пусть забирают эту мелочь. Фейс разукрасят под цвет радуги — как тогда на сцену выходить? И тут появляется Юлик. В руках у него был зонт с длинной ручкой, на которую он при ходьбе опирался, как на палку. Схватив его как шпагу, он, не раздумывая, бросился в драку. Одному звезданул, другому, и вдруг абориген-заводатор как закричит: «Стой, братва!». Все остановились от неожиданности. Он посмотрел на Юлика. «А я тебя знаю, ты артист! Играешь в спектаклях «За все хорошее — смерть», «Орфей спускается в ад». «Правильно», — говорит Юлик. «А они тоже артисты?» — спрашивает заводатор, показывая на нас. «Артисты», — подтвердил Юлик, «Стоп, братва! — командует заводатор войску. — Ошибочка получилась». — уже обращаясь к нам. — «Своих не трясем. Просим прощения».

— Мы с Юликом в Смолливуде... — попробовал перехватить инициативу Салевич, но его остановил Ветров.

— Подожди со Смолливудом. Амур, наливай. Хорошего человека нужно помянуть по-хорошему.

На кончике носа у Ветрова повисли очки, и он смотрел поверх их. Осторожный, раздумчивый во всех жизненных вопросах и вечных театральных конфликтах, тактичный и внимательный к коллегам по театру и просто знакомым, он полностью менялся, когда брал рюмку: делался агрессивным, занудливым прилипалой, которому раз плюнуть нахамить любому и любого оскорбить. Прилипал, как банный лист, и тянул из собеседника жилы, доставал занудством и оскорблением, при этом нередко выставляя свои заслуги и звания.

У Довлатова есть повесть «Заповедник», в которой один герой высказывает следующую мысль про другого: трезвый и он же пьяный — настолько разные, что безошибочно можно сказать: они не знакомы друг с другом. И если перенести это на Ветрова — точнее не придумаешь.

А вот артист он — от Бога.

Есть наученные артисты, образованные. Таких я называю «сделанные». Чаще всего, это люди непьющие, никогда не опаздывают на работу, старательно выполняют все поручения руководства и всегда готовы ему угодить... Раньше из них выбирали парторгов, комсоргов, профоргов. Правда, теперь остался только профорг. Два первых канули в мутных водах истории. И сегодняшний наш профорг из той же когорты.

Ветров — от Бога. Тут ни дать, ни взять. В любом состоянии работает. Он и сказочный дедок, и трагический шекспировский шут, и неповторимо смешной комедиант в староитальянской комедии масок. Ему все подвластно.

Одним словом — профи.

Сейчас Ветров болтался посреди гримерки. Уже не тот, какой он есть на самом деле, но еще и не тот, другой, каким он делался в результате выпитого. Ветров говорил:

— Я не знаю, что Юлик знал... Но сегодня он уже мудрейший из нас. Он там, где открываются все тайны. И если б мог — он передал бы их нам. Не может. И никто не может. Там — последнее... значит, дурак тот, кто туда спешит. И Юлик дурак. Неумеха. Что ему делать там, в его-то годы? Так он нет — быстрей туда... ближе к Нему... Ты тут поживи. Попробуй. Поучаствуй активным членом в строительстве вечно светлого будущего... Посмотри в глаза бешеного пса... Потрись нервами о грязные подошвы бесчеловечности... Намотай их на свой затаенный крик — и живи! Живи!!! Не дай недоброжелателям радости твоего плена, твоей капитуляции. Пусть захлебнутся мочой от бессилия, глядя на твою веру. Так нет, ты пошел... ты сломался... Ты слабак, Юлик.

— Ну, Ветров, ты что-то не туда коней погнал, — тихо заметил Салевич.

— Понесло, понесло уже! — вскрикнул Шулейко.

— Не перебивать, когда говорит старший! Я еще не закончил, — не уступал Ветров.

— Так ты до утра нам будешь лекцию читать, — весело шутил Шулейко.

— До утра не буду, но еще одну минуту займу, — уточнил Ветров.

— Только одну! Засекаю, — веселился Шулейко.

Несколько мгновений Ветров молчал, глядя поверх очков в окно, за которым почти сразу выявлялись стена и окна здания Дома пионеров, откуда слышалась веселая танцевальная музыка.

— Ты слабак, Юлик, — как бы про себя повторил Ветров. — Тонкий, нежный слабак. Выдержать всю эту черноту могут только толстокожие и глухие. Пусть тебе будет хорошо там, если ты так решил...

— Ну вот... хорошо закончил, — заметил Шулейко.

Ветров немного приподнял рюмку, выпил. Остальные поддержали.

Мой разбег набирал скорость, шире раскрывались крылья. Одной ногой я уже оторвался от земли.

Разговаривали все сразу, не слушая друг друга. Пили и разговаривали опять.

Я летел — свободный, легкий. Все было хорошо, без проблем. Ничто земное не тяготило мне душу. Иногда встревал в разговор, что-то рассказывал, смеялся, слушал других. Оставалась одна сложность: доехать домой. Но об этом я пока не думал.

***

Голубой тигр раздирал мой череп и загнутыми длинными когтями царапал мозг. Будто циркулярная пила звенела в моей голове. А он продерет когтями и в глаза ласково смотрит, продерет — и смотрит. Моя голова трещала от этого невыносимого въедливого звона, который болезненной волной прокатился по мне.

Дзи-и-инь! - уже в который раз, и усмешка тигра, и моя безвольная слабость, чтобы его оттолкнуть. Я не мог пошевелить свое разбитое неподвластное мне тело, которое, будто холодец, расползалось по дивану. Оно не подчинялось никаким моим командам. Только под когтями тигра закипал в голове циркулярный звон, и всего насквозь пронзала болезненная дрожь. «Отойди-и-и... не трогай мою голову... ты — фашист...» — как-то так хотели защититься мои пересохшие губы от тигра. Но дальше хотения дело не шло; на этой примитивной стадии все обрывалось. Мне так делалось жаль себя за свою немощность, что даже две слезинки выкатились из глаз. Не знаю, кому жаловался: «Я совсем один, никому не нужен, никто меня не любит, никто не пожалеет... И этот ненавистный тигр! Зачем он расколол мне голову?! Чего он хочет? Я не желаю его видеть! Ну заберите кто-нибудь, выгоните из квартиры это животное. Подоприте двери рельсом, на окна повесьте решетки, чтоб он не залез опять. Лю- ю-ю-ди-и-и! Братья и сестры! Я же тоже вам брат. Неужели на погибель бросите человека? Голова... моя голова... Гоните, гоните... Не могу больше терпеть эту циркулярку!..»

Тигр скрутил огромную фигу, облизал ее, понюхал, торжественно, будто символ своей славы и силы, поднял над собой, а потом со всего размаха сунул мне в анальный проход.

Я проснулся, сел на диване. Почувствовал, что под задницей что-то трет. Засунул туда руку — и вытащил рюмку.

На столе возле меня стояла начатая бутылка «Вермута», там же на газете лежали надкусанная луковица, погрызенный кусок хлеба.

В дверь звонили. Резкий, действительно циркулярный звонок. Он достался мне от бывших жильцов. И хоть его звон раздражал своей дикостью — пока не менял на новый, более благозвучный: не было финансовой возможности.

Опять его циркулярный вопль.

Сижу.

Опять...

Сижу. Ни движения. Как каменный Будда смотрю в одну точку. Что-то полужидкое, полутуманное перед глазами, отточенное расплывчатым лиловым разводом.

Голова, как пустая бочка из-под прокисшей квашеной капусты.

Будто не я — а кто-то другой заселил мою телесную оболочку.

Еще звонок.

Часы показывают без десяти девять. Какой дурак в такую рань звонит? Что нужно этому уроду? Ну нет меня, нет. Я улетел в Париж. Я прогуливаюсь по его бульварам. Я вышел на Пляс Пегаль. Я оседлал Эйфелеву башню и мочусь с нее на весь Париж. Моя струя выше Гималайских гор. Я над Парижем. Я мочусь... Парижане думают, что дождь идет... Ха-ха-ха!

Я безвольно откинулся на подушку. Звонок больше не беспокоил. «Пивка бы», — подумалось. Но двигаться было выше всяких сил. Даже чай пока оставался недосягаемой мечтой. Нутро жгло горячим костром. Перед глазами потолок, а я— тряпичная кукла на диване.

Было двенадцать часов, когда я, наконец, смог себя пошевелить. И пусть пока без легкости, но уже положительно чувствуя точность своих физических действий.

Нужно было вставать и чем-нибудь заниматься. Завтрашний день меня не тяготил: понедельник — законный выходной. А сегодня я был свободен: ни спектакля, ни репетиции не было.

Решил распределить занятия следующим образом: сначала привести себя в надлежащий внешний вид (откровенно говоря — задача непростая), затем сходить попить пивка, а, может, даже подумать насчет бутылочки вина. И хоть на столе у меня стоял только начатый «Вермут», я знал: если стакан выпью — его будет мало и придется бежать в магазин.

Так лучше сразу взять. Перспектива показалас заманчивой и я, как только мог, бодро вскочил с дивана. Круги в голове и искристые звездочки предупредили: не храбрись, парень, не молодой уже, не та кровь в жилах, и с тем я сразу согласился. Несколько минут сидел, пока все физические функции организма не справятся с ударом, который вчера нанес по ним на Юликовых сороковинах.

Потом неспеша встал, пошел в ванную.

Из зеркала на меня смотрело что-то доисторическое. Я подмигнул этому чуду-юду, оно мне, и мы с пылкостью взялись за сложный переход от доисторического облика в облик современного интеллигента. Где-то через полчаса мы все-таки чего-то добились и уже не без симпатии смотрели друг на друга. Денег у меня было тысяч десять. И это с учетом того, что жить на них нужно почти неделю. Небогато. Но чьей голове боль, кроме моей?! Да и не очень меня смущает их количество. Сегодня есть — а завтра подумаешь. Если б впервые это, так, может, и затревожился бы. А если все время с финансами напряг — тогда это уже способ существования, ибо куда и как использовать значительную сумму — моя фантазия не одолела бы.

Для нас, восточных славян, законодателей лагерного социализма, испытание толстым кошельком равнозначно чуть ли не смерти — сопьешься! Вложить в какое-нибудь полезное дело — не умеем. Да и нет того полезного дела. Не родили от октябрьского переворота, потому что сам переворот гермофродитом оказался, гомиком, педерастом. А они не рожают будущее, не рожают завтра и послезавтра. Не дают право на жизнь другим: право на доверие и ответственность за него; право на закон и справедливость. Все загадили ложью, изменой, страхом, насилием. И только знают праздник своих вонючих гнилых внутренностей, праздник грыжи и недержания мочевого пузыря, праздник похоти и геморройных колик. Наша сыновняя и дочерняя преданность этому монстру прямо пропорциональна его преданности нам. Вот и получается, что деньги с множеством нулей — для нас беда. Так что с легкостью понесем свои немного нулевые до ближайшего гастронома. И уж как ими распорядиться я знаю точно. И никаких проблем. Я иду. Я свободный. На мне ни пылинки грязи. Я — птица в небе. Я лечу. Мне легко. Я приветствую тебя, мой Париж!

На дверях, со стороны подъезда, за тонким дермантиновым ремешком (дермантином была обита моя дверь) я заметил кусочек белой бумаги. Это был прокомпостированный талон для проезда в общественном транспорте. А для меня — условный знак, что приехала Лина. Так она всегда обозначала свой приезд ко мне, когда меня не было. Теперь я понял, кто мне все утро звонил.

Приезд Лины требовал кардинального изменения планов. Талон обозначал: вечером она будет у меня. Значит, что можно? Кружку пива, ну и, пожалуй, стакан вина, не больше. Перспектива напиться до прихода Лины ничего хорошего не сулила. Кому приятно видеть перед собой покрасневшее хмельное чудовище, которое начинает нести разную чушь да еще делать запросы на любовь. Можно обидеться даже. Да и к тому же встречи с Линой совсем не частые: человек она иногородний. Значит, жесткая коррекция всех планов и... сила воли. Правда, тут возникает другая дилемма: чем заниматься до ее прихода? Это же целый день! Но хватит!!! Пока хватит. Сначала пиво и, может, глоток вина, а все остальное потом. Только бы не поддаться соблазну на большее.

Моя улица, на которой я живу, где Солнце и Луна, сменяя друг друга, по очереди отдыхают на крыше моего четырехэтажного дома и, обязательно на несколько часов заглянув в окно, ласкают надеждой на здоровье и хорошее настроение, а еще на желанную неожиданность, которая зажигает сердце свободой птичьего полета, — моя улица — бульвар Шевченко. Он, как прогулочная аллея в каком-нибудь небольшом парке: в одном конце плюнь — долетит до другого. Всей ходы от «А» до «Я» пять минут, не больше. «А» — это небольшой барельеф Тарасу Шевченко, в честь которого и назван бульвар, «Я» — кинотеатр «Киев». Тенистые каштаны и клены создают сплошную непроглядную крышу, под которой и в дождь можно сидеть не промокая. В самую невыносимую жару здесь свежо и прохладно — легко дышится.

А осенью, тихой порой, мягкие солнечные лучи, неслышно скользя по золотым листьям вниз, делают воздух желтым-желтым, будто глаза кошки.

Есть на бульваре и небольшой импровизированный базар, который своим разнообразием продуктов и Комаровке мало в чем уступит. Весной здесь купишь и первый свежий огурец, и помидор, и петрушку, и лук, и укроп, и капусту. Летом, осенью, зимой — все, что огород дает, а еще — молоко коровье и козье, творог, яйца, кур, сало, самодельную копченую колбасу, вяленых щук, плоток, лещей.

И местные путаны здесь гуляют себе.

Как-то ближе к осени, когда тепло еще не оставило землю и в природе ласково и хорошо, а уходящее лето приобрело свое яркое выражение в цвете деревьев, травы и даже воздуха, я с одним знакомым шел к пивбару. В руках у меня была бутылка водки. Дотянулись до этого «криминального сборища». «Криминального» потому, что никто никаких налогов в казну не платил: ни торгаши, ни путаны. Все, как всегда, существовало на свой страх и риск. И первых, и вторых не оставляла без внимания милиция. И если путаны во время милицейского налета могли маскироваться под покупателей, то бабулькам — а в основном они составляли ряды торговавших — некуда было спрятаться: их «преступная деятельность» просматривалась со всех сторон. И с ними не церемонятся: несколько человек бросают в машину (на всех мест не хватает), везут куда-то, остальных разгоняют. Было и такое, что отбирали сигареты, у кого они были, остальных не трогали. Но все равно после большого или маленького разгона базар возрождался, как пресловутая птица Феникс, и негромким шумом шумел опять до новой милицейской операции. Вечная жизнь вечных мучеников! Слезы и боль, горечь и разочарование. Проклятие в адрес власти и покорное ее обожание... Так вот: дотянулись с бутылкой водки в руках до базара, отоварились нехитрой закуской — солеными огурцами, поллитровой баночкой маринованных опят, небольшим кольцом домашней колбасы, и решили идти ко мне; может, метров сто до моего дома. Вдруг одна бабуся-торговка остановила нас.

— Вы б, ребята, нас угостили, а то в нашу сторону и смотреть никто не хочет. Мы же не всю жизнь были такие, как теперь. Может, еще красивее, чем эти молодицы, — показала она на двух девушек лет по восемнадцать, которые стояли рядом, жуя жвачку.

— Наша водка — ваша закуска, — совсем неожиданно для меня отреагировал на бабусю мой коллега.

Я не ожидал от него такой прыти. Обычно он такой степенный, а еще, как любят говорить женщины бальзаковского возраста, — видный мужчина. А тут в одно мгновение исчезли куда-то и степенность, и «видность». Мужчина стал — палец в рот не клади.

— Так у вас ведь есть, — сказала бабуся, показывая на купленные нами продукты.

— А нам их жаль, — отпарировал друг.

— А водки не жаль? — скалила бабуля свой щербатый рот, выставляя напоказ три последних зуба.

— Водки — нет! У нас ее больше, чем воды в кране. А вот с закуской напряг: так что решайтесь.

— Мы согласны.

— Кто это мы?

— Я и Петровна, — показала бабуся на свою соседку.

— Мы вдвоем — и вы вдвоем. Всего понемногу — как в Ноевом ковчеге.

— Принимаем! С такими эрудитками не соскучишься, — усмехнулся друг.

— А разве может быть скучно с женщинами? — хитровато удивилась бабуля.

— Даже больше, чем с березовым поленом, то хоть горит. А у женщины, бывает, кроме «ужас!», «ну!», «класс!» — слова другого не найдется. А тут, предчувствую, интеллектуальную беседу и до утра не закончим. Разве не так? — и друг весело посмотрел на меня.

В ответ я развел руками, мол, с этим нельзя не согласиться.

Смеялись. Пили. Наливали всем, кто хотел. Пустая бутылка, как законная дань за внезапно организованный фуршет, единогласно досталась Игнатовне — бабусе-заводатору. Наконец распрощались, поблагодарив всех за хорошую компанию. Я предложил коллеге взять еще бутылку и зайти ко мне.

— Нет-нет, хватит. Домой нужно. А то жена мне все усы повыдергивает,— сказал коллега.

Мы разошлись. Я пошел домой. В своем дворе почувствовал, что кто-то дернул меня за рукав. Это была одна из тех молодых девиц, которые стояли на базаре, жуя жвачку, и которым мы тоже наливали.

— Может, договоримся?.. — предложила она.

Я понял ее вопрос и с сожалением, что круто загнет и мне придется отказать (хоть я был совсем не против), спросил:

— Сколько?

— Если дома есть шампанское, для тебя пять баксов, — неожиданно дешево оценилась девица.

— Баксов нет, а по курсу нашими возьмешь? — спросил я.

— Возьму.

— И еще: вместо шампанского вино или водка пойдет?

— Пойдет, — согласилась девушка.

Она назвала себя Светой, и через несколько минут мы уже раздевались в моей квартире.

На стол — немного отпитую бутылку «Экстры», полбутылки «Вермута», тарелку с колбасой и огурцами, в миске маринованные опята, хлеб. Одна, вторая рюмка и никаких душевных разговоров.

Когда Света вернулась из ванной, я был удивлен тем, что ее лобок совсем голый — ни одной волосинки на нем. Только прорезался темноватый шнурок щели между слегка выпуклыми губками, похожими на два белых, отполированных до блеска водой плоских камешка, будто приложенных друг к другу.

— Э-э-э, так не пойдет! Только этого мне не хватало! — вскрикнул я.

— Ты про что? — не поняла Света.

— Ты что, пациентка Прилукской? — уточнил я, показывая на оголенный лобок.

— Обычная гигиена. Одни целую клумбу между ног носят, другие подстригают, подбривают. Я полностью оголяю. Так что не волнуйся— у меня все чисто, — успокоила меня Света.

Я решился: что будет — то будет!

Часа полтора под нашими хаотичными движениями стонал диван. Как ни удивительно — Света отдавалась по-настоящему. Я думал, она будет отрабатывать свои деньги — и не более. Ее губы и руки находили мои интимные места и мягко ласкали их. У меня даже сложилось впечатление, что она сама хочет испытать наслаждение, как любимая... В работе путаны обычно, у нее этого нет. Она — машина: пришла, включилась, отработала, деньги в карман и — гуд бай, Америка! Она — такси на подхвате. Впрочем, такси разные бывают. В одном и стереомузыка, и парфюмерией пахнет, и у хозяина улыбка с лица не сходит. В другом — грязно, воняет и хозяин, как собака на цепи. Света принадлежала к первой категории.

Мы продолжали мучить диван. Бедный, бедный мой диван! Что он только не перенес, каких только ураганов на себе не испытал! Какие только вулканы на нем не бушевали, извергая свою лаву на его беззащитную равнину! Какие только нежные запахи его не дурманили! Какие только бархаты женских тел его не ласкали!

Они будоражили тебя, мой диван-мученик. Ты восхищался ими, любил их. И незаметно пролетело время...

Держись, родимый, держись! Будем жить. Будем!

Я рассчитался со Светой, как договаривались.

— Захочешь еще меня увидеть— знаешь, где найти! — сказала Света и пошла на коридор одеваться.

Я начал убирать со стола, как вдруг услышал:

— А где мои туфли?

Я выглянул из кухни.

— Где поставила, там и ищи.

— Я их здесь поставила, — Света показала место, где стояла моя обувь.

— Значит, там и должны быть, — сказал я и снова исчез на кухне.

Через несколько минут у меня за спиной закричала Света:

— Вор! Ты вор! Ты украл их, украл! Здесь их нет...

Несколько мгновений я глотал слюну. Куда-то провалился язык. И я ничего не понимал.

Света кричала:

— Отдай, слышишь, отдай! Тебе это даром не пройдет. Думаешь, на дурочку напал?! Дудки! Боком они тебе выйдут!

Мое бешенство было совершенно реальным. Правда, я не знал, какое оно, в сущности, есть. И, как в бубен, громко крикнул:

— Бонзай!

Света замолчала: испуганно вытаращилась на меня неподвижными глазами куклы.

— Что? — тихо, спокойно спросил я.

— Туфли, мои туфли. Итальянские. Семьдесят баксов... Их нет... Где они? — быстро и требовательно говорила Света.

— Молчать!— обрезал я обвинения моей гостьи. — Пойдем, покажешь, где ты их оставила.

Мы вышли в коридор, где у меня стоял старый, неработающий холодильник, который служил сундуком для всего, что можно было туда запихать: пустых банок, бутылок, старой обуви.

— Здесь, — уверенно показала Света.

Туфлей не было.

— Отдавай! — требовала Света.

— Да не брал, честное слово, не брал, — оправдывался я перед Светой.

— Издеваешься! Я скажу своим хахалям— они тебе морду набьют. Отдавай, слышишь! Иначе я шагу отсюда не сделаю. Туфли итальянские, семьдесят баксов!.. — брала высокие ноты Света.

И видя, что я стою, как лавка на городской аллее, зашла в комнату, села на диван, и оттуда пригрозила:

— Пока не отдашь — хрен выгонишь!

Я совсем растерялся. Эта глупость никак не помещалась в моей голове.

Я заглянул в ванную, осмотрел все углы — нету; посмотрел на антресоли — нету; в холодильнике, который служил сундуком, — нету. Мне стало нехорошо. Ну не брал я их, не брал — Богом клянусь! И тут мысль — даже жарко стало — будто я забыл закрыть дверь на замок. И пока мы трахались, кто-то неслышно зашел и украл эти злосчастные туфли. Семьдесят долларов все-таки! Чем отдавать? Как докажешь, что ты не был в сговоре с тем вором? Даже рука дернулась, когда брался за дверную ручку, чтоб проверить. Дверь была закрыта на замок. Теперь я вообще ничего не понимал. И совсем глупое подумалось: может, я действительно их где-нибудь припрятал да забыл? Ерунда полная! Где искать еще — я не знал.

Я зашел в комнату, стал перед Светой.

— Давай разберемся спокойно, — сказал я.

— Что спокойно?! Не вешай мне лапшу! Они птицы крылатые: замахали крыльями и в форточку улетели? Я в милицию заявлю. Ты попал, понял! Цепляешь таких, как я, а потом обворовываешь и думаешь, что они молчать будут, побоятся заявить!..

Я громко рассмеялся.

— Ты жлоб, жлоб! — почти кричала Света.

Наконец, успокоившись, я сказал:

— Расставь ноги!

— Что?! — задыхаясь, спросила Света, поняв мою просьбу по-своему.

— Ноги расставь и посмотри под диван, — повторил свою просьбу я.

Ожидая подвоха с моей стороны, Света медленно опустила голову, немного раздвинув ноги, заглянула под диван.

Как раз между ног, под диваном, стояли черные, остроносые, на высоких каблуках, итальянские Светины туфли.

— Я их туда поставил, чтоб украсть?— мягко спросил я Свету.

Света покраснела и, глядя на меня из-подо лба, немного надув губы, как-то безвинно шепнула:

— Прости.

Только теперь я заметил, что Света красивая и ей не больше двадцати лет: беловолосая, круглолицая, с серыми глазами, прямым, немного вздернутым на конце носиком и небольшим ртом с пухлыми губами.

Света сказала:

— У меня было такое: один ментяра к себе пригласил, обобрал — и туфли, и деньги, и даже бикини французское, а потом выгнал среди ночи. И пожаловаться некому было...

— Иди, — без злости и раздражения сказал я.

— Прости меня, прости! — потянулась ко мне Света.

— Сказано тебе — иди, — стоял я на своем.

— Ну хочешь, я верну тебе деньги?

— Ты их заработала.

— А хочешь, я тебе так дам?.. Сейчас, или когда пожелаешь. И даже несколько раз. Ты же знаешь, где меня искать. Кстати, как тебя зовут?

— Зачем ты этим занимаешься?

Света как-то сразу успокоилась, ее лицо приобрело смешное выражение и, надев туфли, она встала с дивана, близко подошла ко мне.

— Чтоб ты не умер от тоски... — ласково сказала Света и легонько провела рукой у меня между ног.

...Я прогуливаюсь по бульвару. Моя улица, мой бульвар Шевченко!

Выходя утром на работу или отлучаясь по какой-нибудь другой необходимости — если не считать командировок или поездок в другие города, — я обязательно возвращаюсь к нему вечером. Я тут живу уже шестнадцать лет. Если считать, что человеческая жизнь длится в среднем семьдесят два года — то это совсем не мало. Больше всего — семнадцать лет — я прожил на одном месте на родине в деревне. Все остальное время проживания в разных местах, которые мне, как пасынку, подбрасывала жизнь, длилось не более трех, пяти лет. А было, что и намного меньше.

Я человек, который привязывается к старым вещам. Даже когда они уже вышли из употребления, мне тяжело и жалко с ними расстаться. И совсем не потому, что их нечем заменить: они становятся для меня не просто домашними предметами, а приобретают значение живых существ. Я чувствую их тепло, их энергетику, которая питает мою душу, — особенно воспоминаниями.

Мой бульвар — грустная тень сладких воспоминаний: радостных и горьких. Их гнезда здесь в тишине его кленов, во дворах, на тонкой аллее и тротуарах. А еще, обязательно, то завтра, что обозначится новым светом и ветром, глотком воды и кусочком хлеба, может, даже верой, что все будет хорошо, и потом обязательно ляжет в ту же копилку памяти.

***

Я выпил кружку пива, но только на несколько минут обманул жажду. И все же больше пить не стал. Чай и кефир всегда были для меня спасением. Ими и лечился. Но сегодня я хотел вина. Я свободный — и хочу вина! Только бы не забыть, что вечером у меня гости.

Я держался мужественно, не поддаваясь соблазну «расслабиться». А до этого был один шаг: достаточно было взять желанный стакан вина. И все! И понесет меня легкий челн по волнам быстротечной реки, убаюкивая мечты и фантазии самыми цветочными красками.

Все же устоял, не уступил своей слабости. Занял себя тем, что поехал в театр, хотя никакой нужды у меня в том не было. Ничего нового в расписании — все, как и прежде: репетиции не моих сцен, на сцене не мои спектакли.

Зашел в гримерку.

Званцов (теперь уже с ним мы сидели спина к спине: гримерный столик Юлика достался ему) и Клецко из соседней гримерки, с глазами «повышенной влажности», курили сигареты. Из репродуктора звучали голоса репетирующих на сцене. Поздоровались.

— Александр Анатольевич, вам кроличьи тушки за полцены не нужны? — обратился ко мне Званцов.

— Не понял, — сказал я.

— Кроличьи тушки за полцены! — размахивал руками, объяснял мне Званцов. — На Комаровке они четыре тысячи стоят, а тут две.

— Где это тут и откуда такая щедрость? — удивился я.

Глаза Званцова стали еще более влажными, приобрели какую-то новую яркость, блеск, будто у него резко поднялось артериальное давление.

— Знакомый мой на кроличьей ферме работает. Продает. Говорил, сколько хочешь можно взять. Андрон и директор заказали по пять штук. Куль десять берет. Так будете брать? — пулеметной очередью выдал Званцов, активно размахивая руками.

Я прикинул в голове: четыре тысячи и две — разница очевидная. Почему бы и не взять? Хотя кроличье мясо мне не очень нравится, но в голодное время пригодится.

— Возьму две тушки, — согласился я.

Званцов втянул коротко стриженую голову в плечи, его лицо покраснело, глаза наполнились слезами и он, хрюкая, отрывисто засмеялся.

— Шутка, — успокоившись, сказал он.

Поняв, что лоханулся, через несколько мгновений я тоже начал смеяться. Не первый раз попадаюсь на его приколы. И не я один. И Салевичу он продавал дешевый кубинский табак для трубки, и Конькову белые летние тапочки почти бесплатно, а Ветрову велосипедное колесо обещал за копейки. Были и других его прикольные обещания.

В результате все заканчивалось одним словом — «шутка!» — и веселым смехом. Никто не обижался. Все проглатывали его смешинку и смеялись вместе с ним.

Вот и сейчас он смеялся до упаду и я тоже — от розыгрыша.

— Ну ты даешь, Званцов! — пытаясь защититься от этого беспардонного шутника (что ни говори, а я все-таки чуть ли не вдвое старше Званцова), воскликнул Клецко.

— Не бойся, — хлопнул его по плечу Званцов. — У Александра Анатольевича с юмором все в порядке.

И ко мне заговорщицки:

— Сотку потянешь, Анатольевич?

Я отчаянно замахал руками, отказываясь. Соблазн вновь подступил так близко, что я чуть не поскользнулся на нем. Устоял-таки. Понял: если буду еще бродить по театру, то обязательно нарвусь на какой-нибудь запретный плод. И сорвусь.

Быстро попрощался со Званцовым и Клецко — и вон на улицу. Вслед услышал голос Званцова:

— Александр Анатольевич, если будут за полцены тушки фазана, вам звонить?

— Звони, Званцов, звони! — не оглядываясь, бросил я в ответ.

— Это без обмана! — кричал Званцов.

— И без обмана звони!

— Званцов, брось свои дурацкие хохмы, — прозвучал за моей спиной голос Клецко.

— Это уже серьезно. У меня действительно есть знакомый на птичьей фабрике, я несколько раз брал у него фазанов. Могу договориться, — теперь полностью переключившись на Клецко, убеждал его Званцов.

_ Да пошел ты... в баню! И на свои хохмы ты меня не возьмешь, — отмахнулся Клецко.

По лестнице в гримерку поднималась Саша.

— Добрый день, — поздоровалась она.

— Добрый...

— Куда так торопитесь? — ее немного прищуренные глаза нахально смотрели на меня.

— Если скажу в Париж, то обману. И признаюсь честно: стараюсь забыть этот город и никогда о нем не вспоминать.

— Что так? Париж — мечта каждого! Это «Праздник, который всегда с тобой».

— Вот поэтому и пытаюсь забыть. Иначе можно сойти с ума от желания видеть его, владеть им. Он так близко и так бесконечно далеко... А мечта не дает спокойно жить. Разве может быть радостно, когда не сбывается то, чего так сильно желаешь? И какой смысл всего, что вокруг тебя происходит, если оно цветом серой мыши и тенью вчерашней ненадобности?

Мини-монолог, который я выдал, даже за большие деньги не смог бы опять повторить. От моей речи глаза у Саши округлились, и теперь она смотрела на меня как-то насмешливо и немного растерянно. Мне нравилась эта наглая кошка. Я хотел ее. Но внешне никаких знаков симпатии не проявлял.

Назвать Сашу красивой было бы неверно: как у рыбы, круглые, светло-синие, иногда бесцветные глаза. Правда, отточенные легким азиатским разрезом, что придавало им бесспорную привлекательность; вытянутое узкое лицо с продолговатым носом; всегда немного сгорбленные плечи, будто ей все время холодно, легкая косолапость при ходьбе. Но все же вечная женская тайна ее не обошла. И меня тянуло заглянуть в эту тайну: понюхать, потрогать... Казалось бы — чего там?! Все одинаково похоже друг на друга: такой же мшистый с ложбинкой цветок, который объединяет вершины двух основ. Ничего нового, ничего необычного. Результат известный: удовлетворить свой животный инстинкт, животную потребность. Тут не стоит вопрос о продолжении рода. Просто так — для забавы, для утехи своей низкой, грязной плоти.

Можно упрекать и стыдить за такое желание. Мол, как не стыдно, где твоя воспитанность, ты же умный, образованный человек. Наконец— она чужая жена, а сказано: не возжелай жены ближнего своего.

Все так! Все правильно! По писаному, по морали, по-философски, по-божьему. И ничего нет, чтобы противопоставить всем этим веским, научным аргументам. Если только одно — маленькое, слабенькое, совсем необоснованное: я хочу! Я хочу!!!

И все. После этого ничего не существует: ни морали, ни философии, ни Бога... Я хочу! И нет ничего другого, и не будет — когда легкая кровь течет по жилам, когда мускулы упругие и эластичные, когда ход сердца ровный и надежный, когда дух свободный и парит. Нет другого и не будет! Я хочу!!! И не лезьте в мою душу своей неполноценностью. Я вам не мусорница, куда можно бросать грязь вашей фарисейской никчемности, и не скорая помощь, которая будет спасать от бессилия и немощи.

Я хочу! Вот вам моя философия, мой Бог. Не будет на этом свете другого такого дня. Не будет такого солнца, месяца, воздуха, хлеба; таких звезд, цветов, птиц, ползучих гадов; такой воды и зеленой травы.

Каждому дню — своя неповторимая отличительность, на смену которой обязательно придет новое, такое же неповторимое, чтобы усмехнуться над тем, что прошло, поправить его несовершенство и установить себя и свое.

Вот поэтому отличительную неповторимость своего времени я хочу использовать со всей силой желания, любви, ненависти, веры, отчаяния, надежды. Не откажусь даже от самой маленькой пылинки, которая как будто случайно появилась в моем времени, потому что уверен: без нее я не смог бы существовать. И времени моего не было бы. Природой все предусмотрено. И ничего в ней случайного, ненужного, лишнего нет. Все до мелочи продумано, все ей необходимо. Каждый час, минуту, секунду кто-то рождается и что-то происходит: любовь, музыка, убийство, грабеж, обман, насекомое, птица, рыба, животное, человек, и умирает, уступая место новому — наглому и агрессивному. И мое «я хочу» — не спонтанная случайность и не исключение особи в человеческом облике, а закономерность. И я хочу эту кошку! Хочу заглянуть в нее: ощупать, обнюхать, облизать. Хочу пройти по ней первооткрывателем, иначе и быть не может.

В заключение нашего разговора с Сашей я коротко сказал:

— Простите. Всего хорошего. Иду на улицу, — и прошел мимо.

***

Солнечная теплая погода по-настоящему радовала. Шел домой пешком. Времени до Лининого прихода оставалось много. По дороге зашел в бар, выпил пива. Пиво не страшно, пиво можно: с тормозов оно не спустит.

Оставшийся путь домой пробовал разобраться в чувствах: рад я или не рад неожиданному приезду Лины? Почему она приехала? Скорее всего, вынудила какая-то институтская необходимость: подтянуть «хвост» или, может, привезла какую-нибудь преддипломную работу. Лина заочно училась в педуниверситете, и этот год был у нее последним.

Мы познакомились четыре года назад, зимой, сразу после Нового года. У себя на бульваре я выходил из хлебного магазина, она стояла на тротуаре, в нескольких шагах от крыльца. Дело было вечером, я возвращался после спектакля домой и был немного навеселе. Настроение бодрое, игривое и, конечно, не мог пропустить грустную девушку. Поинтересовался, почему она грустит одна. Она сказала, что приехала к подруге, а той не оказалось дома. И она решила ее подождать. Я предложил сделать это у меня — чего мерзнуть на холоде?! — заодно и Новый год отметить. Немного помявшись, она согласилась. Мы просидели часа два, пили шампанское, разговаривали. Она оказалась учительницей начальных классов в Вилейке, после педучилища решившей закончить педуниверситет. На следующий день она позвонила, и я не без труда вспомнил ее имя, потому что после ее ухода ко мне зашел сосед, и мы хорошо посидели с ним по поводу Нового года. А еще через день она опять была у меня в гостях и осталась ночевать. Почти всю зимнюю сессию — две недели — она жила у меня.

А в тот вечер, когда она осталась, мы пили «Вермут», целовались, и я отметил, что отдается она этому страстно. Попросила выключить свет и, как только разделась, достала из сумочки презерватив, предложила мне надеть. Я сказал, что никогда ими не пользовался (это действительно было так). А если она боится чего-то плохого, скажем, «французского насморка» или чего-нибудь похуже, так пусть не сомневается: я чистый. А с презервативом это то же самое, что купаться в резиновом костюме. Если боится забеременеть, то я в последний момент выйду из нее. Лина ответила, что знает меня мало и лучше все-таки надеть, хотя и ей с презервативом не очень нравятся: она любит ощущение того живого тепла, которое вливается в нее из мужской плоти. А забеременеть она не боится... Я был немного удивлен. Ведь чуть ли не все мои женщины только и заботились о том, чтобы не забеременеть. Позже Лина призналась, что даже мужу не позволяла кончать в себя. И это потому, что не любила его. Замуж вышла, поддавшись уговорам матери: мол, парень неплохой, из богатой семьи. Родила дочь, но чувства к нему так и не появились. В конце концов, развелись.

В первые наши встречи, когда мы начинали раздеваться, чтобы лечь в постель, Лина обязательно просила выключить свет. Это меня удивляло и смешило: совсем недавно замужняя женщина, мать — и стесняется. А она не притворялась: так и было. Однажды очень обиделась на меня: я включил свет (сделал это специально), когда она была совсем голая. Это был такой крик, как будто ее интимный покой внезапно нарушил неизвестно откуда взявшийся незнакомец. Она плакала, и мне пришлось ее уговаривать и просить прощения. «Меня муж никогда не видел раздетой», — всхлипывала она.

«Ну что ж, пусть будет так, как есть, — думал я. — Существуют птицы ночные и дневные. Лина — ночная, пока ночная. Не нравится ее пуританская скромность — гони. А нет, тогда терпеливо жди эволюции, когда из темноты она постепенно начнет выходить на свет, привыкать к нему и быть уверенной во всех своих действиях и в своем поведении. Как это было' миллионы лет назад, из глубин океанов на сушу выползали разные создания, обживали ее, и уже никогда не возвращались назад, во мглу вечного безмолвия, так как тогда опять нужно было бы отказаться от солнца, от ветра, от запаха цветов, от птичьего пения».

Вот такая же незаметная эволюция происходила и с Линой. И, конечно, не без моего участия: на минутку свет позже выключу, когда начинаем раздеваться; бывает, включу его среди ночи, когда лежим с откинутым одеялом после бурной любви, как будто только для того, чтобы найти кружку с водой, которую заранее засовывал куда-нибудь подальше.

А пиком моего тонкого непринужденного вмешательства в Линин эволюционный процесс были попытки заняться любовью под утро, когда уже светло. Сначала это был испуганный, даже агрессивный отказ: натягивала на себя одеяло и закрывалась со всех сторон. Но с каждой новой моей попыткой сопротивление слабело. И однажды, будто сквозь сон, Лина преодолела свой комплекс дневного света. Притворяясь, будто спит — только неровное, прерывистое дыхание выдавало живое и несдержанное волнение — Лина не ухватилась за одеяло, когда я откинул его, впервые предстала перед моим взором во всем своем колдовском великолепии, не подала голоса протеста. Будто спала. Будто ничего не заметила.

И тогда я начал с наслаждением ласкать ее руками, губами, переворачивая со спины на бок, с бока на живот, потом опять на спину. Своими действиями я будто говорил Лине: твою игру в сон я принимаю, тогда принимай и мою — открытую, свободную, без комплексов, с запахом зеленой травы и горячего солнца, с живительной прохладой и запахом вербы, с бурливой нежностью водяных водорослей и вечно хмельным шумом журавлиной песни.

Принимай, бери в свою копилку любви — хочу, и буду хотеть; в копилку — как прекрасно все и как радостно; в копилку — я люблю сегодня и обязательно буду любить завтра; в копилку — буду, буду, буду! Я хочу!

Лина оказалась способной ученицей. За определенное время плод чудесно созрел. Теперь прелюдия любви у нас начиналась с медленного раздевания. Ложиться не спешили: долго ходили по комнате совсем раздетые — либо пили вино и закусывали, либо просто так без всякой нужды, якобы не обращая друг на друга внимания.

Лине нравилась ее неприкрытость передо мной. Она царствовала! Я был ее рабом и не скрывал этого. Наоборот, выказывал свое восхищение юношеским блеском глаз, взволнованными вздохами. Лина хмелела от чувств, до этого ей неведомых. Я это видел. Я радовался.

Мой вклад в ее эволюционную перемену был, пожалуй, решающим. Хотя суть его заключается только в том, что я ни одним кривым взглядом, ни одним неосторожным движением не возразил ее тайным фантазиям, ее тайным желаниям, которые жили и блуждали в ней, требуя удовлетворения. Я будто подтолкнул лодку, которая села на мель. И, подхваченная потоком чувств, которые словно звуки волшебной музыки меняются каждое мгновение, она поплыла навстречу неизвестному ни ей самой, ни кому-нибудь другому...

***

В восемь часов вечера мой циркулярный звонок резанул по ушам. На пороге стояла Лина с улыбкой на лице и чуть заметной тревогой, которая просматривалась из глубины карих глаз.

— Привет,— ее тихий, чуть взволнованный голос.

— Привет, — так же тихо и ровно ответил я.

— Можно войти?

Именно этот вопрос объяснял всю ее настороженность. Как-то Лина призналась: приезжая ко мне, она всегда боялась, что я не открою ей дверь, не желая видеть ее, или потому, что в этот момент у меня будет женщина, ведь я и не скрывал их приход. Да и глупо было бы: человек я вольный, без обязательств Разве может быть по-другому? Я иногда посмеивался над Линой: как это она в самом расцвете лет может так долго обходиться без мужчины (она призналась, что после развода у нее никого не было)? Не закодировалась случайно?

На мою шутку Лина спокойно отвечала:

— У себя дома я не женщина, а учительница.

— Так можно? — глядя на меня все так же настороженно, спросила Лина.

— Конечно, конечно! — развеял я все сомнения и пропустил ее в коридор.

В коридоре мы обнялись, поцеловались, потом я помог ей снять черную кожаную куртку и мы прошли в комнату.

Лина великолепно выглядела: белая тонкая кофточка, черные узкие штаны, хорошо облегавшие ее стройную фигуру.

Наверное, не буду оригинальным, если скажу, что толстые женщины мне не нравятся, как и худые. Люблю золотую середину, и Лина отлично вписывалась в такое мое видение. Я смотрел на нее с восторгом и не скрывал этого. Лина заметила это и немного покраснела.

Мы опять обнялись и поцеловались, и я почувствовал, как по-кошачьи мягко, ласково она прижимается ко мне, вот-вот замяукает. Я коснулся Лининых губ так, будто слизал кремовую начинку с торта.

— Подожди. Я с дороги и весь день на ногах в университете. Душ приму.

— И я с тобой.

Лина не возразила.

Теплые струи воды ласкали нас, и мы не отворачивались от них. Мои руки, будто потеряв ориентир, хаотично двигались по телу Лины, ее руки — по мне, неизвестно что ища. Губы пили губы, иногда опускались друг перед другом на колени, освежая дыханием поцелуя самое тайное и вечно желанное...

Лина хмелела от свободы и легкости, горячо и безоглядно отдаваясь порыву, который под крылья радости гнал ветер новых неизведанных чувств, поднимающих ее до высоты блаженства. Одеяло, которое когда-то натягивалось на себя, чтобы быть невидимой и примитивной — далеко отбросилось и забылось. Лина хотела быть и чувствовать, удивляться и верить в то, что эти чувства у нее не последние. Завтра опять взойдет солнце и наступит утро, потом его сменит день, а день — вечер. И, наконец, вечер перейдет в Божью тишину ночи, где все живое ищет спокойствия. И в этом бесконечном полотне природы, которое меняется одно на другое и отличается только цветом и звуком, запахом и температурным балансом, слышалась она — новая, удивленная и пораженная сама собой...

Мы перебрались в комнату на диван, сладко мучая друг друга. Мой малыш, казалось, лопнет от напряжения, требуя своего вулканического извержения. Входить в Лину я не спешил. Наши руки и ноги переплелись, солнечным огнем горели тела. Не хватало воздуха. Мои губы прилипли к Лининым губам. Иногда я отрывался, и по очереди — вначале одну, потом другую — целовал бусинки ее сосков. Потом ниже зарывался лицом в ее пушистую ложбинку, кончиком языка чувствуя ее солоноватость. В коленях согнутые ноги поднимались вверх, колыхаясь мачтами парусника на крутых волнах, выписывая невероятные линии и круги, а потом, как оборванные канаты, обвивали мои плечи.

Лина захлебывалась в своей дикой необузданности. Полностью отдаваясь мощному животному инстинкту первобытности, она забыла про мораль и стыд, культуру и цивилизацию, про вечно попрекаемую по причине и без причины пристойность и, пожалуй, про самое страшное — страх показать» шлюхой. Сейчас она была ей. Она хотела ей быть Подсознательно всю жизнь мечтала об этом. И как голодная собака никогда не выпустит кость из своих зубов, так теперь и Лина никогда бы не отказалась от этих минут наивысшего самосгорания.

— Войди... — прижала Лина меня к себе.

И я всем своим упругим желанием, которое туманом затягивало мои мозги и начинало звенеть одной нотой, нырнул в ее возбужденный океан.

Радостным гневом и ненавистью он закипел. Мы до крови кусали друг друга, царапали, слюнявили лицо и шею, и нам было несказанно хорошо. И в последний момент этого взлета, когда небо обрушилось на нас, опустошенные и мокрые, мы откинулись друг от друга и, тяжело дыша, лежали молча.

Моим желанием было отодвинуться подальше и чтоб никто в этот момент не дотрагивался. Даже чувство неприязни возникало от самого случайного прикосновения. И я был благодарен Лине за тишину этих пустых, ничем не заполненных минут. Через некоторое время я услышал, как Лина попросила: «Пить хочу».

— У меня вино в холодильнике, хочешь?

— Нет, лучше попить чего-нибудь.

Я принес холодный чай, который обычно готовлю для себя. Лина с удовольствием выпила целую кружку.

— Еще, — попросила она, облизывая губы

— Холодного чая больше нет. Дать горячего?

— Нет, тогда лучше вина.

Холодное вино мы пили маленькими глотками. Оно отлично утоляло жажду и легко туманило голову.

— Где ты был с утра? — спросила Лина.

— На радио работал, — обманул я (не рассказывать же ей мою эпопею утреннего пробуждения).

— В полдевятого? — удивилась Лина. — Так рано?

— Во-первых, не в половину, а без десяти девять ты позвонила.

— Откуда ты знаешь, во сколько я была у тебя? Ты же на радио работал, — можно сказать, со всеми потрохами взяла меня Лина. Мне показалось, что я даже покраснел от своего глупого прокола.

— Да нет,— начал нелепо оправдываться я. — Вчера в театре посидели...

— У тебя кто-то был? — тихий, робкий вопрос Лины.

Я понял, если начну еще говорить какую-нибудь глупость, тогда совсем пойду на дно и ничего не докажу. И в какой-то момент разозлился на себя: почему я должен оправдываться, что-то доказывать? Кому и зачем? Моя жизнь — это моя жизнь. Я живу как хочу и как умею. И делить ее с кем-нибудь или нет — опять-таки мое право. Я человек свободный, никому и ничем не обязан. Если только родителям, но их нет — умерли. Только их могилки — знак суда и памяти. Все остальное — суета и бессмыслица. Даже Родина — абстрактное понятие. Точное представление имеет только то, что несет на себе вес ответственности и заботы. И, конечно, ни в коем случае дикое и животное: дай и сгинь! Родительское — дай и сгинь! — не существовало. Не могло существовать. Если бы такое было — то уже не родительское. Дай и сгинь! — требовала Родина. Жестоко, безапелляционно. Указывая, что это твоя обязанность, и ты не имеешь права отказать. Твое тело для нее — гной. Твоя кровь для нее — вода. До последнего твоего: пота, слез, боли, ненависти, измены, мужества, — все для нее. Ты только вещь, которой можно распоряжаться по своему усмотрению. И нет никакой разницы, кто определяет и утверждает ее деятельность, кто, от ее имени бьет в колокола и кричит о вечной преданности ей, и требует от других неоплатного долга..

Ах, ты моя милая Родина! Родинка! Родимочка! Травушка-муравушка да тоскливая небесная синева. Ничего не видел более горького и обманного, чем твоя проституционная невинность, украшенная ненасытным: дай и сгинь! Сквозь тусклые сумерки твоей вечности просматривается только глаз вампира и кровососа, который своим жадным взглядом никак не хочет измениться до Христового «люблю». Дай и сгинь — как звон и набат звучит в наших жилах, сердцах, мускулах. Ничего другого не знает. Везде оно: в словах, взглядах, жестах, просьбах, заклинаниях, молитвах, молчании. Своими гениями заселили, не найдя уголочка для их души, на своему вечном и кровном.

Ах, ты моя милая!.. Ах, ты моя последняя!.. И что ты такое?! Или только земля, обозначенная границами — с полями, лесами, лугами, с богатым черноземом, с синей унылостью льна и глухим дремом пущ, с оскверненными могилами предков? Или ты что-то совсем другое? Разве возможно, чтобы только это тебя определяло? Разве можно назвать родину родиной без ее духовности, без окрыленной мысли и осознания свободы и праздника? Пусть мгновенного, пусть болючего праздника, но сущного, который от самого Бога. А это уже привилегия человека, его воля, начало и основа всего. Только он может дать ей имя. Он — Человек! Даже живя далеко от родных мест, мы носим в себе ее образ. Значит, родина — мы, люди; наша святость и вера, наша память и грусть, песни наши, неозвученные родным словом. Поэтому и отвечать нам за все!

Цепочка последовательных мгновений — наша жизнь. А они такие короткие и хрупкие, эти мгновения. Такие незначительные своей численностью. Так зачем портить недоверием и ревностью то единственное, которое никогда под солнцем не повторится?

— Знаешь, моя птица кареглазая! На свете ничего нет: ни плохого, ни хорошего и, естественно, никакого совершенства, — начал я нести чушь, тем самым отвлекая Лину от больного для меня вопроса.

— Как это? — не поняла Лина.

— Понимаешь, точно нельзя определить: где хорошее, а где плохое.

— Здесь все как на ладони, — твердым голосом говорила Лина.

— Например? — наступал я.

— Миллион примеров, — стояла на своем Лина.

— Приведи хотя бы один.

Лина глубоко вдохнула, села на кровать и начала свое рассуждение:

— Вот хорошее: люди встретили друг друга, полюбили... Чудесно?

— Ну... — неопределенно кивнул я.

— Человек придумал автомобиль. Раньше на лошадях сто километров сутки ехали, теперь — часа полтора.

— А плохое?

— Предательство, обман, — короткий, без всякой паузы ответ Лины.

— Хорошо, — немного протянул паузу я. — А теперь давай попробуем посмотреть на это более внимательно, будто через увеличительное стекло.

Еще небольшая пауза, и я начал заливать дальше:

— Ты говоришь, встретились, полюбили. Ну а если девушку любит другой парень или парня — другая девушка?

— А при чем тут это? — удивилась Лина.

— Очень даже причем. Мы говорим про добро. Значит, оно должно быть всесторонним. А если оно хоть с какой-нибудь стороны прихвачено болью — то как тогда его назвать? Ведь те, кому отказали в чувствах, и руки, бывает, на себя накладывают. И потом: эти двое, что полюбили друг друга, не начнут ли через несколько лет выдирать один одному глаза? А у них же, наверное, дети — им как такое? Ну, а если даже и хорошо все во взаимоотношениях вдруг обычная смерть заберет кого-нибудь из них? Это как?

— Тебя послушать, так вообще не нужно жениться, — ехидно попрекнула Лина.

— В данном случае мы говорили про добро. А нужно жениться или нет — тебе лучше знать.

Лина поняла мой намек и ее глаза наполнились слезами.

— Прости, я совсем не хотел тебя обидеть, мы ведь просто рассуждали на тему.

Отвернувшись от меня, Лина, насупившись, молчала. Я продолжал:

— Теперь про автомобиль: я думаю, ты имеешь в виду развитие всего, так сказать, технического. Здесь совсем полный завал. Да — быстро, удобно, легко, весело, свободно... А леса умирают, реки отравлены, животный мир гибнет. Да что там! Посмотри на людей. Во что их превратил этот автомобиль, этот прогресс? Они же стали подопытными крысами, правда, не известно, для кого и чьей лаборатории. И страшнее всего — если сами для себя и сами в своей, эксперимент на самих себе.

Я продолжал дальше, сделав небольшую паузу.

— А теперь давай перейдем к плохому: предательство. Девятый круг по Данте. Самый последний, самый низкий. И все-таки, мне кажется, что нет более распространенного явления, чем предательство. Оно на самом высоком уровне: страна, которая еще вчера была в союзничестве с другой страной, под нажимом более сильной и влиятельной — отказывается от дружбы и взаимопомощи. И это в то время, когда необходима военная помощь. Предательство? Безусловно! Плохо? Безусловно! Но, отказываясь, она сохраняет мир, благополучие, спокойный и сытый завтрашний день для своих людей. Хорошо? Хорошо! Властелины, правители — это из истории — переходили из одной веры в другую и наоборот. А это является, как известно, самым высоким религиозным предательством. Но этим самым они сберегли тысячи людей. Хорошо? Хорошо! И так во всем. Помнишь, в Библии: кто из вас без греха — пусть первым бросит в меня камень. Ну, а обман, как ты говоришь, так он во всем, этот верный спутник: на хорошее — он плюс, на плохое — минус. Вот и вывод из всего: ни хорошего тебе в мире, ни плохого: пятьдесят на пятьдесят. И никакого совершенства...

Только через несколько минут Лина заговорила:

— Не понимаю, зачем ты мне прочитал эту лекцию?

— А я и не собирался читать тебе лекцию.

— А как по-другому можно назвать твою речь? Ты разговаривал со мной как с идиоткой.

— Я разговаривал с тобой так, чтобы ты смогла меня понять. И к тому же, это ответ на те сомнения и претензии, которые прозвучали, пардон мадам, в вашем предыдущем вопросе: у тебя кто-то был?

Лина шмыгнула носом, перелезла через меня, подошла к стулу, где висела ее одежда, и начала одеваться.

— Ты чего? — спросил я.

Лина не ответила.

— В чем дело, Лина? — спросил я и тоже встал с дивана.

— Издеваешься? — вскинулась Лина.

— Совсем нет! Какой вопрос, такой ответ.

Лина стала одеваться еще быстрее.

— Лина, ты что?

Я не хотел, чтобы она уходила.

— Ты спросила, я ответил, как умел, — пытался успокоить я Лину.

— Не мог просто, двумя словами...

— Ну пожалуйста: Лина, у меня никого не было

— Дуру из меня делаешь! — всхлипнула Лина.

Мое терпение заканчивалось, но нужно было себя сдерживать. И у меня это получилось.

Я обнял Лину со спины, останавливая ее суетливые движения,

— Прости, — шепнул я ей на ухо. — Ну, прости.

Она сразу успокоилась, прижалась к моей груди.

— Давай ляжем, — так же тихо сказал я.

Ее штаны и кофточка опять оказались на стуле. Подхватил Лину на руки... и диван вновь под нами стонал, скрипел, смеялся, плакал... Потом, удовлетворенные, спокойные, мы пили вино, разговаривали, смеялись...

Было бы глупо спрашивать о цели ее приезда. Я и так все отлично знал и понимал, но все же поинтересовался. Лина ответила, что привезла контрольную работу в университет. Нужно подтянуть хвосты — год дипломный. Да и вообще... соскучилась. Последнее мне было приятно, ибо я знал, что оно и было главным.

Вообще, Лина училась легко, а хвосты специально оставляла для того, чтобы был лишний повод приехать в Минск, — призналась мне как-то она.

Вместо двухразового приезда в год (после Нового года и весной) на сессию Лина приезжала раз десять, а то и чаще: то якобы по институтским делам, то, например, по магазинам походить. Нужно же было какое-то оправдание придумывать этим визитам в Минск. Родители вопросы задают, чего так часто ездишь, муж под боком, хоть и разведены, но живут в одной квартире, соседи не без интереса. Провинция. Все на виду. А должность — учитель. Брось на нее тень — не отмоешься. Город, он все спрячет, утопит, сбережет любую самую сокровенную тайну. А там, в маленьком городке, видно далеко, а слышно еще дальше. Вот поэтому Лина старательно придумывала оправдания своим визитам в Минск.

Остаток ночи прошел тихо, спокойно: без сцен ревности, выяснения отношений. Пили вино, что-то говорили, легкое, пустое, не нужное. А потом был сон, глубокий, сильный.

В девять часов утра Лина вскочила и, глядя на будильник, ойкнула.

— Проспала!

— Так ведь всего только девять, — лениво зевнул я.

— Я в это время уже в институте должна быть.

— Никуда твой педагог не денется. Успеешь сдать свою работу. День длинный.

— Очень даже может деться. У него не один институт: работает в двух или трех. Уедет куда-нибудь, где потом искать? Придется опять приезжать, — быстро и хитро глянула на меня Лина.

— Приедешь. Будет повод, тебе же нравится это, — и я попробовал прижать Лину к себе, чувствуя, как сладкое желание снова возникает во мне.

— Нет-нет, — мягко оттолкнула меня Лина. — Вечером. Я еще буду ночевать, — и, встав с дивана, начала одеваться.

Вечером Лина не пришла. Я был очень рассержен, так как из-за нее даже репетицию отменил, которую должен был проводить в качестве режиссера.

В прошлом году я восстановил спектакль, который долго не показывали, так как он требовал замены актеров: предыдущие исполнители главных ролей уже не смотрелись, как говорят, выросли из этих ролей, и на замену им нужно было вести молодых, что я и сделал. И именно этим вечером мне предложили провести репетицию. Пришлось врать, чтобы отказаться, сказать, что съемки на киностудии. Вот поэтому и злость моя была обоснованна. И еще, что-то там почувствовал, отчего мне стало неуютно, тоскливо. Может, позвонить кому-нибудь? Поздно, наверно. Двенадцать ночи. Все же достал и начал листать записную книжку с телефонными номерами, и не мог остановиться на ком-нибудь. Наташа — даже три их у меня, Галя, Таня, Нина, Рита, Оксана, Валя...

— Алле, Люду можно?

— Посмотрите на часы, если имеете, — в трубке мужской низкий голос, — Люда спит. Передать ей утром что-нибудь?

Я положил трубку. Очень не хотелось быть одному. Даже не припомню, чтобы такое когда-нибудь со мной было. Опять начал листать записную книжку. Света! — почему бы и нет? Сама говорила: когда пожелаешь... и даже бесплатно. Вдруг гуляет где-нибудь по бульвару?

Я выскочил на улицу. Свет фонарей слабо пробивался через плотную листву кленов, и бульвар казался сумрачным и затихшим. Окутанный мягкой, ласковой ночью, пропитанный тонкими ароматами зелени, сирени, жасмина, он утопал в ленивой дреме, все свои дела отложив на завтрашний день.

Прошелся вдоль по бульвару. Светы нигде не было. Только редкие парочки на лавках.

Вернулся домой злой и дикий. Вино, закуска на стол — начал гудеть. Выпил все. Головой уткнулся в подушку.

***

Театр словно замер: пустой, тихий, спокойный. Оно и понятно: весна везде и всем. С какими-то отрешенно безумными лицами по улицам прогуливались люди, и в глазах у них было все, что хочешь, только не серость насущных проблем.

Становились бешеными собаки, сбивались в свору. Насмерть забивали друг друга кобели за право быть первыми на празднике сучьей течки. С кровавыми глазами бросались на соперника, острыми клыками раздирая кожу, кусками выдирая мясо. И никто не хотел уступать. Никому не было страшно. Необъяснимой силой желания и жажды утверждали себя великой истиной — быть!

Каким-то ярким, наглым цветом зеленели листья на деревьях, трава на газонах. Машины на улицах гудели по-другому, совсем не так, как в зимние холода. Все, от самой безмозглой маленькой пылинки до фантастического человеческого мышления, переполнялось весной.

Только занятые в «Полочанке» старались не замечать всей этой великой безрассудности космического воздействия. Как тягловые лошади, впрягались в оглобли, топтались на месте, не имея силы вырваться из болота «нерешенности».

Андрон нервно теребил бороду, актеры за кулисами ругались про себя и не только про себя... Я тоже никак не мог собрать свой образ в какой-то целостный рисунок. Не знаю, как кому, а мне всегда нужно увидеть свою роль как бы сбоку: словно в фильме, или пусть даже во сне. Только тогда я начинаю ее чувствовать и понимать. А пока у меня, как у слепого: ночь — день — все сумрак. Я не мог ни за что зацепиться. Спокойной лодкой плыл по тихой воде средь ровных берегов. И это меня совсем не радовало. Я начинал срываться: пока только словом, до водки дело не дошло. Тогда я пытался взвинтить себя — это для меня не новый способ поиска. Пользовался им и раньше. И он, случалось, давал результат. Иногда, можно сказать, на ходу вскакивал в роль, как в автомобиль, который на всей скорости пролетает мимо. Я зажигал себя до последнего светлячка, который мог во мне вспыхнуть, дать хоть маленькое сияние ясности и чувств или хотя бы незаметную искорку, способную привести к взрыву. Но опять-таки: ни светлячка, ни искорки. Труха какая-то. Она не то что гореть, тлеть не хотела, даже малю. сеньким дымком коптить.

Иногда мной овладевало отчаяние. О, это чувство бестелесности, пустоты и невесомости, тупого отсутствия всего. Как во сне: хочешь крикнуть — и не можешь, поднять руку, чтоб защититься — и не под- нимается. И некому пожаловаться на свою немощь. Один. Сам с собой.

Никчемная профессия! Складывается из ничего.

В ней только текст. Но текст можно прочитать, взяв книгу. И это может быть еще более интересно, чем его будет пересказывать кто-то другой, навязывая свои интонации.

Актерство — это не чтение и не пересказ. Самый виртуозный музыкант держится за материальную оболочку своего великого мастерства: скрипач — за скрипку, пианист — за пианино, флейтист — за флейту и т. д. Самый великий художник имеет кисть, краски, мольберт, полотно. Актерство — дым, воздух, луч, радуга... Оно то, до чего нельзя ничем и никогда дотронуться физически. Возникает из ничего и порой воздействует на людей с такой силой, что молитва оказывается под угрозой. И не желая терпеть конкурента, служители церкви (когда был взлет их великой деятельности) запретили хоронить умерших актеров на кладбищах. Только за изгородью, как самоубийц, объявляя их детьми дьявола.

Актеры?! Дух вечной муки, отчаяния и высокого вознесения к звездам! Нет исключения. Другого не дано. Если только самообман, а он занимает не последнее место, чтоб спастись, чтоб выжить, чтоб выстоять...

Я ругался. Может, и терпел бы как-то, но Андрон крикнул на меня, мол, не можешь запомнить простой мизансцены: выйти на середину круга, повериться лицом к заднику и громко ударить в ладоши. Не думаю, что это была сознательная провокация Андрона — режиссеры пользуются таким методом, чтобы сорвать застоявшегося актера с места, — но мое терпение кончилось, и я заревел, как бык.

— Пошел ты на х..! Я не буду этого делать.

Это был крик отчаяния, но эффект получился необычным. Правда, ничего такого я не думал и не планировал. Само собой получилось. На сцене и за кулисами воцарилась тишина. Боковым зрением заметил, как вытянулось лицо у помрежа. Круглое лицо Савелича покраснело. Званцов заморгал, будто заведенная кукла, а Коньков расплылся в улыбке. И это только те, кого я мог видеть. Остальные стояли молчаливой неподвижной тенью.

Такой всплеск меня самого немного удивил. Чересчур — что и говорить. Но отступать было поздно. Да я и не собирался этого делать.

— Ерунда эта ваша мизансцена. Сути никакой. На что она работает и какая у нее перспектива? В лучшем случае — картинка, да и только. Думаю, далеко не лучшая. Вы поставьте задачу: что я тут должен сделать, — и я выполню ее. А вы как попку водите меня из пункта «А» в пункт «Б», — сказал я. И упрямо закончил: — Не буду делать так, и все!

Через некоторое время из темного зала прозвучал, как мне показалось, насмешливый голос Анд- рона.

— Вы, конечно, мастер, Александр Анатольевич. Разве с вами поспоришь? Я что мог то предло- жил, как говорится: чем богаты... Простите, пожалуйста, — еще с большей насмешкой сказал Андрон. — Буду ждать ваших не пустых предложений. Тем более как артист высшей категории, мастер сцены, заслуженный артист, вы обязаны это делать. А сейчас десять минут перерыв.

До конца репетиции оставался еще час, и я пощед в гримерку. Зашел в «офис». Ветров с Салевичем расставляли шахматы. Коньков сидел перед зеркалом с ролью в руках. Амур со шкафчика, который сам сделал и прикрепил к своему трюмо, доставал рюмки ставил на свой гримерный столик. Ветров сказал:

— Правильно, нефиг с ними церемониться. Приходят гении и начинают требовать, сами не зная чего.

— Правильно, правильно, — подхватил Амур, нарезая кровяную колбасу, — по-настоящему выдал. Пусть немного подумают и пошевелятся. А то мы для них — что хочу, то и ворочу.

Коньков тоже не молчал.

— Ты же дома подумай! Идешь на репетицию — так принеси какие-нибудь свои заготовки, возможные варианты решения сцен. А то все на ходу: давайте попробуем так, давайте эдак, или вообще — как-нибудь вверх головой. Как говорится, «от фонаря».

— Молодец, молодец! Пусть поймут, что актеры что-то значат. Дергают нас, как марионеток, за ниточки, а нам только квакать остается.

— Я вообще не понимаю, что он от меня хочет? — Коньков даже дернулся. — Подходит как-то и говорит: сыграй так, чтоб мне смешно было. И это там, где Блуд приносит известие про смерть князя! Потом, где действительно смешно должно быть, говорит, сыграй так, чтобы я заплакал. Странный он какой-то.

— Есть у них такая слабость, — опять имея в виду режиссеров, говорил Ветров, глядя на шахматную доску и двигая вперед коня.

— Это не слабость. Это или тупость, или выпендреж, — давал волю чувствам Коньков, — нам выходить на сцену и смотреть в глаза зрителю, а он может и не выйти даже на премьеру спектакля. Не получилось — подумаешь, невидаль какая! В первый раз, что ли? Чего стыдиться? Вот пусть актеры отдуваются. Все вопросы к ним. Они все стерпят.

Честно говоря, никакого утешения и тем более сочувствия я ни от кого не ждал. Опускаться до этого было бы в высшей степени не разумно. Двадцатилетний опыт работы в театре научил меня отвечать за свои промахи, ничего не перекладывая на чужие плечи. Здесь лучше всего подходит зэковское: не верь, не бойся, не проси. Из своего болота, в которое попал, сам и должен выбираться, в одиночестве. Руки никто не подаст — еще глубже подтолкнут, если будешь за чужие цепляться. Не кричи зря, не зови раненой птицей, попав в силок. Только по-волчьи: попав в капкан— перегрызай свою лапу, как бы больно не было, если хочешь быть. Сам перегрызай, своими клыками, своей слюной зализывай рану, чтоб не сдохнуть от потери крови. Нет и не будет помощи там, где вспыхивает молния успеха. Жестокая истина и правда в том, что если даже от самых грязных обстоятельств будет зависеть актерская удача — пусть даже мгновенное сияние той молнии — актер примет и полюбит эти обстоятельства. Ничего нет святого на пути к успеху — все гной, который может дать энергию, силу, чтобы пробиться сквозь пласты зависти, интриг. Главное — найти тот маленький уголек в роли, который можно раздуть до яркого пламени. Все остальное ерунда, в лучшем случае — игра в дружбу (пока не нужно будет делиться тем самым успехом), игра в скромного человека (с мыслями хама и жлоба), внимательного коллегу (которому на чужую боль и удачу к наплевать).

Помню, как-то на художественном совете я высказался против одного главного режиссера, который довел театр до уровня самодеятельности дома культуры. В репертуаре оставался только один вечерний спектакль для взрослых. Остальное — сказки для детей. Опустились, можно сказать, до последнего круга. И высказался жестко, круто, без всяких извинений: «Вы разложили театр, разленили его, разучили серьезно работать. Играем только зайчиков и луковичек и еще задние ноги коня. Зритель перестал относиться к театру, как к настоящему, живому. И зазвать его к нам стало большой проблемой. Вам нужно подать заявление и уйти с должности главного режиссера. Срочно подать, пока потолок не рухнул нам на головы и не раздушил всех окончательно, как жаб, и т.д.».

После моей речи настала гробовая тишина, и никто из моих коллег (а там были и Ветров, и Коньков, и Угорчик) не поддержал меня, только стыдливо опустили головы.

А все сказанное было чистой правдой. Горькой, болючей правдой. И не однажды за кулисами в гримерке ее говорили те же самые Коньков, Ветров, Угорчик. И знаю, что от сердца говорили, о самом наболевшем, о самом мучительном. Но там была другая диспозиция. Другая линия защиты, другая атака. Словно в бункере — никакая артиллерия не достанет. И если даже кто-то донесет в дирекцию, мол, недовольны, критикуют, ругают (а эта сфера в театре имеет богатую почву и дает пышное цветение), то можно сказать, что все это слухи, клевета, интриги, зависть бездарей.

А на художественном совете — было в лоб, грудь в грудь. Никакого спасительного бункера, где можно все списать на клевету и интриги. Здесь нужно отвечать за свои слова, держать удар. Но головы были опущены. Царило безмолвие.

Вот потому и цену их похвалы моего поступка отлично знал. А взорвался я, потому что был загнан в угол. Спасался. Нет кочки, на которую можно было опереться, чтобы вскочить, набрать разгон — и вперед к своему открытию, к неопределенности, к удивлению самого себя. Иначе все напрасно, все зря. Иначе ты просто чтец, который навязывает свою интонацию авторского текста зрителям, которые и сами могли еще с большим интересом прочитать пьесу дома, подключить свои фантазию, представляя героев по-своему. Мне необходимо оторваться от простого чтеца, изгнать его из себя и стать актером, вознестись к его космической высоте, где Солнце, Луна, звезды становятся друзьями, осветляя чистым, трепетным светом путь истины. Сознательно или несознательно, я все бросил на весы этого безумного результата.

Амур нашел рюмки, подал одну мне.

— Нет, спасибо, — отмахнулся я. — Мне еще на сцену выходить, да и после репетиции запись на радио. Язык будет заплетаться.

— Да брось ты! Сцена — ерунда, не привыкать. А в эфире даже лучше будешь говорить, чем трезвый, — предложил Амур.

— Честно, не выпендриваюсь. Сцену осилю, но на радио десять страниц текста — их выговаривать надо. Спрятаться не за кого. Один на один с микрофоном, — отнекивался я.

— Что ж, наше дело предложить, — сразу согласился Амур и обратился к Салевичу:

— Будешь?

— Ты ж знаешь, что водку я не пью, пиво с удовольствием, — сказал Салевич.

— Это ты будешь сам себе покупать. Здесь не ресторан, Михайлович! — подал рюмку Ветрову.

— Будь что будет. Актеры тоже люди. За нас! — сказал Ветров и выпил.

У меня после репетиции действительно запись на радио и десять страниц текста. Но, честно говоря, это была не основная причина моего отказа. Я наконец-то начал чувствовать внутреннее состояние своего героя. Но еще пока слабо, неуверенно, и я всеми чувствами старался втянуть его в себя, запомнить. Это нужно было делать сейчас: в эти минуты, секунды, в эти мгновения. Потом будет поздно. Как нежданный звук, который резко возник — и его уже нет. Не остался в памяти, не запомнился. Я ходил, я что-то говорил, у кого-то что-то спрашивал и кому- то отвечал. Я смеялся и шутил, но во всем этом был уже не я. Через секунду я не помнил то, что только что говорил, не слышал, что делал, что происходило вокруг меня. Я исчез как зернышко в почве, которое начинало давать жизнь новому колосу. В почве моей души медленно прорастал тот, кто так долго не хотел появляться. Я боялся растерять это чувство или, не дай Бог, совсем утратить.

Последний час репетиции прошел спокойно: никакой ругани, никакой грубости по отношению друг к другу. Мои чувства меня не обманули. Сценическое пространство, по которому я двигался — а это был уже совсем не я — и где звучало мое слово и дыхание согревало близких, понемногу представлялось мне другим миром; деревянный пол под моими ногами превратился в песок, траву, камень; кулисы — в нетронутую глухомань пущ и боров; темный пыльный задник светился звездами далекой старины. А главное — чувство. О, это хмельное, чуть ли не первой влюбленности, святое чувство не самого себя!

Это заметил и Андрон. Орбиту, которую я для себя обозначил и по которой с осторожностью хищника подбирался до решающего прыжка, он не нарушил ни звуком, ни жестом. Андрон сам превратился в охотника, добычей для которого был я, точнее, мой результат. И он ждал его, затаив дыхание, со страхом, с надеждой. Он молился на этот результат. Он молился на меня. Ведь только я, и никто другой, мог сейчас его показать и тем самым вознести на крыльях признания Андрона как режиссера, утвердить его профессионализм работы с актерами. Андрон молился на меня.

Я был Богом!

Ровно в четырнадцать часов Андрон объявил:

— Репетиция закончилась. Вечером работаем по расписанию. Прошу не опаздывать, — и обратился ко мне: — Александр Анатольевич, вас попрошу на минуту задержаться.

«Ну вот и началось выяснение отношений», — подумал я. Сначала хотел повернутся и уйти: рабочее время закончилось. Только это совсем уж неуважительно было по отношению к режиссеру. Подошел к Андрону, который стоял в зале возле самой сцены.

— Тебе мое отдельное спасибо, — и Андрон протянул мне руку.

— Это мстительная шутка? — смутился я от такой неожиданности.

— Самая искренняя правда, — без всякой усмешки ответил Андрон. — Наконец произошло. Ты почувствовал свой уверенный шаг, и я знаю, дальше ничто тебя не собьет. Спасибо.

Мы пожали друг другу руки. Несколько пар удивленных глаз заинтересованно наблюдали за нами из-за кулис.

***

Запись на радио задерживалась. Сорок минут инженеры не могли настроить аппаратуру: фонило, звенело, шел какой-то побочный шум. Инженеры ругались.

Так случалось не раз. Записывающая аппаратура старая - ей давно пора на свалку. Но выкинуть - это не купить новую. А вот купить - вопрос практически неразрешимый. «Мани, мани, мани!» - как поется в песне из фильма «Кабаре».

Актеры тратили время впустую. Актерское время всегда кому-то подчинено: режиссеру, директору, помрежу, балетмейстеру и др. Актер — подчиненный!

Наконец подали знак, что можно работать.

Я закрылся в маленькой студии, куда не проникал ни один посторонний звук, сел перед микрофоном. Я любил эту мертвую тишину студии. Из аппаратной прозвучала команда режиссера:

— Пожалуйста, на пробу.

Я прочитал несколько фраз из текста.

— Прекрасно, будем писать, — режиссерский голос из аппаратной. — Начали!

— Земля под белыми крыльями, — зазвучал мой голос в микрофон.

***

Лина позвонила через несколько дней. Сказала, что вынуждена была срочно вернуться домой: заболела дочь. Узнала про это, когда позвонила после института домой, и так спешила, что не смогла меня предупредить.

Не знаю, почему, но я ей не поверил. Она поступала так уже не раз. Да я не очень по этому поводу переживал.

На Линин звонок ответил обычно: все, что ни делается, — к лучшему. Будешь в Минске — заходи.

***

Есть роли, которые играешь легко, после них не устаешь. А есть — после которых ни ног, ни рук не чувствуешь. И голова — как топором ее оглушили: резко поднимается давление. И тогда одно желание: быстрее домой, принять душ и, вытянувшись на диване, смотреть телевизор.

Спектакль по пьесе Гоцци «Счастливые нищие» не то что все силы забирал — чуть ли не мертвым делал. Вот и сегодня, почти три часа не уходя со сцены, я тянул на себе все его сложности: танцы, песни, насыщенные образами темпераментные итальянские диалоги. Весь спектакль я играл легко, весело, на одном дыхании. И только когда последние аплодисменты оставили зал, еще даже не закрылись за моей спиной двери, которые вели на сцену, — та самая тяжесть невыносимо навалилась на меня, будто кто-то выключил мой энергетический будильник. И я потянулся в гримерку мягко, рыхло, как пластилиновая кукла.

После спектакля я лежал на диване, светился экран телевизора, я смотрел на картинки, которые менялись на экране, не вникая в их смысл.

Звонок в дверь перебил мои мысли. Кого там еще принесло? Так хорошо лежать. Даже шевелиться не хочется. После душа все тело расслабленное, спокойное. Ровно бьется сердце. Опять звонок.

Нужно вставать. А может, меня нет дома? На работе или еще где-нибудь. Ладно, если еще раз позвонит, поднимусь, а нет — так нет.

Звонок.

Открыл дверь и был приятно удивлен. На пороге стояла Света.

— Привет. Гостей принимаешь?

— Почему бы и нет?

Света прошла в коридор.

— Теперь я обувь тут оставлю, — усмехнулась она, глядя на меня и снимая с ног остроносые (наверное, те же самые) черные туфли на высоких каблуках.

Прошли в комнату.

Я был в одних плавках, поэтому поспешно начал натягивать на себя шорты.

— Не нужно, — остановила меня Света, — у тебя душно. Я тоже разденусь. Дышать будет легче.

И одним движением сбросила с себя свою кожаную юбку на пол. А через мгновенье туда же упала и блузка. Как и я, Света осталась только в бикини.

— Выпить есть?

— Ничего нет, — покачал я головой, — но могу сбегать в ночник.

И, опять схватив шорты, начал одеваться.

— Не торопись, — остановила Света. — Будешь должен.

И достала из пакета бутылку шампанского и шоколадку.

— Бокалы где?

— Там, на кухне. В буфете.

Света принесла бокалы.

— Открывай шампанское. Чего стоишь, как на вокзале, — распоряжалась Света.

Я открыл бутылку. Одним залпом Света выпила весь бокал и счастливо вздохнула:

— Думала, умру от жажды. Эта жара замучила.

И, глядя на меня, рассмеялась.

— Ну ты правда, как на вокзале. Пей, расслабься. А я в душ. Смою с себя всю уличную грязь, не скучай, я скоро.

В душе зашумела вода, а я все еще стоял с бокалом в руке, не сделав ни одного глотка.

Каким-то непонятным дивным чувством наполнилось все мое существо: радостным и грустным, тревожным и спокойным. На мгновенье мне показалось, что я знаю Свету очень давно, только на некоторое время забыл. Что-то знакомое просматривалось во всем ее поведении: несдержанном, решительном, безрассудном. Даже образ ее мне очень знаком, как будто встречались много лет назад, в другой жизни, под совсем другим солнцем и звездами.

Глоток шампанского освежил меня, вернул к реальности. Я поднял Светину юбку и блузку с пола, аккуратно повесил на стул. Еще глоток — и вся прежняя усталость, которую после спектакля я принес домой, как дождь с жестяной крыши, стекла с меня, новым ярким светом высвечивая горячее желание...

Света вышла из душа с полотенцем на плечах, держа в руках бикини. Потом она бросила их на пол, а сама упала на диван.

— Налей шампанского, — с блаженным видом попросила она.

Я налил и подал Свете.

— Себе тоже налей.

— У меня есть.

— За встречу, — подняла бокал Света.

Мы чокнулись и выпили.

Я был в хорошем настроении, в предвкушении чего-то прекрасного. Меньше чем полчаса назад я чувствовал себя старой развалиной. И вот теперь, почти в одно мгновенье, дух моего существования переключился на новый лад: решительный, сильный, полный желания. Сотворить такое чудо может только женщина, если не брать в расчет какие- нибудь критические ситуации, связанные с риском для жизни.

От Светы приятно пахло, и я потянулся к ней, как голодный к полной миске.

Эта кукла, с молочно-розовым цветом кожи, совсем белыми, похожими на выбеленный лен волосами (я понял, что они у Светы крашеные, скорее всего, она была шатенкой), с прямым, ровным, немного вздернутым носиком, капризными пухлыми губами, нравилась мне все больше. Ее пропорционально сложенное тело — высокая упругая грудь, талия тридцать восемь, от которой круто разбегались бедра — хмелило меня, как водка. И если при первой нашей встрече совсем выбритый лобок смутил меня, то теперь у Светы между ног красовалась темная полосочка волос. И этот маленький штришок обновления до удивления манил и будил мое воображение.

— Подожди, успеется. Вся ночь впереди, — остановила мой порыв Света, мягко отстраняясь от меня и маленькими глотками выпивая из бокала шампанское.

Я покорно подчинился и тоже взял в руки бокал.

— Переключи телевизор, — попросила Света. — Может, музыкальное что-нибудь найдешь.

Нажимая кнопки пульта, я прошел по всем каналам: музыки нигде не было. Везде или политические или военные действия. На одном канале попался мультик.

— Оставь! — вскрикнула Света. — Люблю мультики.

Показывали «Ежик в тумане». Света даже рот раскрыла от удивления.

«А ежик думал про коня: как он там, в тумане?» — прозвучало с экрана телевизора.

— Сколько раз смотрю его, всегда балдею, — призналась Света. — Этот мультик мне больше всего нравится.

— У тебя хороший вкус, — похвалил я Свету.

— А почему он должен быть у меня плохим? — удивленно спросила она.

— Ну, понимаешь, это такое дело... В магазине вкус не купишь, и на улице не найдешь. Его воспитать нужно. А для этого немалые усилия приложить требуется.

— А интуиция?

— Что интуиция?

— Разве она не может подсказать?

— Может. Но чтобы разбираться в искусстве, одной интуиции мало. Здесь знания нужны.

— Это безусловно. Но учитывая то, какую оценку ты мне дал, интуиция меня не подводит? — немного кокетливо спросила Света.

— Не подводит. Это что касается мультика, — с оговоркой согласился я. — Насчет остального — не знаю.

— А что остальное? — насторожилась Света.

— Как что? — удивился я. — Разве искусство — это только мультики? А фильмы, музыка, картины художников, театр, литература, наконец.

— Да ничего тут сложного и хитрого. Если хорошее, то сразу видно. А нет —значит, нет. И нечего мудрить. Если нравится фильм, то умные разборки здесь ни к чему; картины художников все как на ладони; музыка — ну, здесь дело вкуса: одному нравится рэп, другому рок, а кому-то классическая; театр — это уже кто любит его; а литература — тут совсем просто: я например люблю детективы, так что ничего сложного.

Я даже разозлился от такого примитивного рассуждения.

— Сразу видны дырки в носу. А настоящее искусство — как подземный источник. Его нужно почувствовать и понять сердцем, долго готовясь к этому. А глаз воспринимает только то, что сверху, что ярче светит. Так происходит у обезьяны, в лучшем случае у индейца-дикаря.

— Ты чего вскипел так? — весело усмехнулась Света. — Я сказала то, что думаю и как понимаю. А тебя понесло, будто оскорбили твои лучшие чувства.

У меня мелькнула мысль: старею, начинаю раздражаться на глупости молодости, ведь два десятка нас разделяет со Светой. А это уже другие люди, другой взгляд на мир и его явления и, конечно же, на искусство.

Маленькими глотками мы попивали шампанское, и я с терпением охотника в засаде ждал Светиных манящих движений. Наконец дождался.

— Поставь бокал, — попросила Света. И ее рука мягко легла на мою шею, а потом притянула к себе.

Я поцеловал ее в губы и почувствовал, как ее язычок вошел мне в рот, прогуливаясь по зубам, языку небу. Потом ее руки закинулись за голову, и Света открылась мне — ровная и белая, во всей своей беззащитной нежности, чистоте и доверии.

У меня перехватило дух от такого величия и почти сказочной нереальности. Я как будто вознесся над самим собой, отрываясь от всего суетливого, грязного, серого и сделался похожим на полую оболочку, которая возвысилась над мелочью, никчемностью, гадостью и начала наполняться звуками чудесной музыки, теплом и светом.

Самое реальное и нереальное — интимная встреча с женщиной. Эти противоположности, как плюс и минус, дают наивысший разряд чувств, громом и молнией шарахнув по нервной системе. Даже не понятно: живешь ты в этот момент или возвышаешься к Богу? Невесомость... Полусознательность... Полусон...

Я целовал Светины груди, я пил их сладость. Впадина между ними стала влажной — я с наслаждением зализывал ее, лаская руками бедра, потом опустился к тонкой темной полосочке. Света подтянула к себе ноги, согнув их в коленях, потом раздвинула в стороны, и, когда я поцеловал ее лоно, бросила их мне на плечи. Они, как ужи, обвивали мою шею, плыли по спине. Иногда поднимались надо мной, как фонтаны, потом опять падали на плечи. Я задыхался от ненасытности и желания. Мне хотелось нырнуть в Свету целиком, раствориться в ней, исчезнуть, утонуть навсегда в этом штормовом океане любви.

Света выдохнула — иди! — и я осторожно, своим упругим и плотским, слился с ней. Ее ногти кровавыми рисунками расписывались на моей спине. Неожиданно Света оттолкнула меня, повернулась на живот и лицом уткнулась в подушку, вознеся передо мной две симметрично-округлые, слитые одна с одной, матово-белые вершины. Своей упругой плотью я вошел в кратер между ними, плавно и мягко утопая в его дышащей, густой влажности, лаская руками груди, целуя спину и шею.

В какое-то мгновенье горячая огненная лава вулканом хлынула в этот кратер, девятибалльным землетрясением всколыхнув всего меня. Со стоном я навалился на Свету всей своей тяжестью. Она повернула ко мне лицо и наши губы сошлись в поцелуе.

Откинувшись друг от друга, мокрые и опустошенные, мы молча лежали, глубоко дыша. Шторы на окнах не были завешены, и от уличных фонарей в комнате было совсем светло. Я хорошо видел, как Светино лицо светилось счастьем.

Света не нарушала тишину, и я тоже не торопился этого делать. Мне даже показалось, что Света задремала. Я хотел накрыть ее одеялом, но она меня остановила тихим голосом:

— Не нужно, и так тепло. Лучше налей шампанского.

Бутылка была пуста.

— Я сбегаю в ночник, — предложил я.

— Было бы неплохо, если не ленишься, — совсем не настойчиво сказала Света.

— Не ленюсь, — вскочил я с дивана и начал натягивать майку и шорты. Я достал кошелек и пересчитал деньги: полторы тысячи. Шампанское отпадало, если только самые дешевые «чернила», но они никак не подходили к сегодняшнему вечеру. Мелькнула мысль одолжить у соседей: посмотрел на часы — уже поздно, наверняка спят, а будить неудобно.

Света заметила мою суету и спросила:

— Какие проблемы?

Было неловко, но ничего другого не оставалось как честно признаться в своем полном банкротстве Света попросила подать ее сумочку и, покопавшись в ней, достала пять долларов, подала мне. Я далее растерялся сразу. Пользоваться деньгами женщины — не в моих правилах, поэтому и стоял как дурак, переминаясь с ноги на ногу.

— Бери, бери, — не обращая внимания на мое смущение, сказала Света, — я тебе не даю, а одалживаю.

— Согласен, — обрадовался я такому объяснению, — через пятнадцать минут буду.

В ночнике я обменял доллары, купил бутылку шампанского и, как и обещал, через пятнадцать минут был дома.

Света спала, глубоко и спокойно, раскинувшись на весь диван.

С нескрываемым восхищением я рассматривал это чудо. Сон женщины одна из великих тайн природы. Тайна чистоты и порока. Желания и презрения. Я будто подглядывал в щель. Света была передо мной вся такая, какая была от солнца, от ветра, от дождя, от тумана, от жары, от холода. От всего того, что приходит на землю с высоких космических высот. Самое прекрасное на земле — человек, в многомиллиардной своей неповторимости. Самое уродливое на земле — опять же человек — в своем многомиллиардном количестве. Бог и Дьявол — его два вечных полюса. И только сон мирит эти бесконечные противоположности, отбрасывая все земные пороки. Во сне каждый — ребенок.

Места возле Светы мне не было. Будить не стал. Осторожно прикрыв одеялом, из кладовки достал раскладушку, лег и почти сразу заснул.

Проснулся от осторожного толчка: надо мной стояла Света, уже одетая, свежая, с запахом солнечного весеннего утра.

— Доброе утро, — усмехнулась она.

— Доброе... — ответил я.

— Как спалось?

— Лучше не бывает.

— Почему не разбудил меня?

— Очень сладко спала.

— Мне нужно идти, — чмокнула меня в нос Света. — Обязательно позвоню. Какой твой телефон?

Я назвал номер.

— Запомню, легкий. Сегодня не знаю, но завтра-послезавтра обязательно позвоню. Жди, если не против.

— Не против. Забери шампанское и сдачу с пяти долларов.

— Оставь себе, до зарплаты еще несколько дней, верно?

— Нет, я дотяну, не переживай, — засуетился я, пихая Свете деньги в руки.

— Я не переживаю,— спокойно ответила Света, — я же сказала, не даю, а одалживаю. Будут — вернешь. А шампанское оставь. И чтоб ни с какой другой не выпил. Оно наше с тобой. Иначе беда будет, — серьезно сказала Света и погрозила пальцем. Ее глаза улыбались.

— Ни с какой другой, только с тобой, — так же серьезно ответил я.

Уже на пороге Света спросила:

— Кстати, а как тебя зовут?

***

В театре опять готовились военные действия против Андрона. Его хотели выжить с должности главного режиссера. К наступлению готовились актеры, перспектива которых, с точки зрения Андрона, была малообещающей.

Ничего нового и ничего неожиданного для такого организма, как театр. Это его профессиональная болезнь, хроническая, так сказать — выживать главных режиссеров. Она имеет корни в каждой театральной почве, и когда-нибудь эти корни обязательно начинают давать свои побеги.

Это чаще всего наблюдается тогда, когда в работе главного режиссера начинаются сбои: не совсем удачный спектакль, дисциплина среди актеров резко снижается.

Но больше всего на это действие большую часть актеров подталкивает их бесперспективность: все время оставаться на вторых ролях. А таких в каждой труппе большинство. Так было в театре всегда и так будет. Это его закон: есть актеры первых ролей и есть вторых. Первых всегда меньше. Но с этим никто не хочет мириться. Каждый видит себя ведущим актером.

Вот тогда и начинают обиженные искать себе подобных и, поддерживая друг друга, сыпать упреки в адрес режиссера на собраниях: мол, как художник выдохся, спектакли неинтересны, зритель не идет на них, неспособный руководитель, не умеет вести творческий процесс... Вечерами телефонные звонки в поисках новых волонтеров в свои ряды с уговорами, обещаниями, даже угрозами, письма в министерство.

Примерно такая же схема переворота и в спектакле под названием «жизнь». А как известно, ни один спектакль не обходится без своего режиссера. Режиссуру здесь осуществлял Куль — заместитель директора по хозяйственной части.

Некогда закончив театральный институт, он какое-то время работал актером в театре. Дела не совсем заладились: определился как актер второго плана. И после одной, другой неудачно исполненной роли он оказался в рядах неперспективных, не подающих надежд актеров. Каждым новым режиссером, который приходил в театр, Куль назначался на эпизодические роли или выходил в массовых сценах.

Смириться с таким положением способен не каждый, особенно если внутри все кипит и рвется наружу. А самолюбие жжет, пылает домной, заливает кипятком все разумное и реальное. Слепит душу и сердце темной тиной неудовлетворенности, поэтому и хочется растоптать, разбурить, до последней песчинки вымести, чтобы хотя бы в этом хаосе быть в первых рядах.

Оставив актерство, вначале стал завпостом, потом, стараниями своей неуемной энергии авантюриста (здесь он был действительно мастер), убрал с поста бывшего замдиректора по хозяйственной части и сел на его место. Никаких принципов морали, совести не знал. Шел напролом, как танк.

С приходом Куля на должность замдиректора каждый год, когда театр уходил на отдых, в нем начинался ремонт: перекрашивали стены с желтого цвета в серый, на следующий год — с серого в желтый. Через год менялись кресла: деревянные, которые во время спектакля стучали, на мягкие, а потом мягкие опять на деревянные. В гримерках переклеивались обои. Скручивались, а потом и совсем убирались дорожки из коридоров, которые вели в гримерки, деревянный пол покрывали линолеумом.

А во время весеннего таяния снега или самых обычных дождей с потолка текло, театр заливало: в кабинетах, гримерках плесенью покрывались стены, на сцене вода капала актерам на голову. А в костюмерном цеху не капало — текло, корабли можно было пускать. Портились дорогие костюмы и обувь.

Со спокойствием бронзового идола, который чернеет на площади Независимости, смотрел на все это Куль, рассуждая примерно так: будет течь — будет рушиться, а где рушится — там нужен ремонт, а на каждый ремонт выделяются деньги. Подсчет их (куда и на что затрачены?) не всегда можно сделать. Даже невозможно сделать. Затрачены на ремонт, и все...

Просто, легко и в духе времени. Как и все остальное, к чему Куль прикладывал свои старания — просто и легко.

И эту простоту и легкость он превратил в свой талант, в свою соловьиную песню достатка и процветания. Его хлеб насущный всегда был с маслом, чего нельзя сказать про актерскую братию, да и многих других работников театра. Еле сводили концы с концами. Не кормила их профессия. А вот Куля кормила. Он брал от нее все и даже больше. Но от этого «больше» уже тянуло криминалом. Однако сидел он на должности на удивление прочно. Никакие выступления против него на собраниях, походы и письма в министерство, не могли сместить его. Видно, где-то и кому-то он был нужен. Ходили слухи, будто столярный цех, который непосредственно подчинялся Кулю, изготавливал кухонную мебель для чиновников из министерства. А как говорится — дыма без огня не бывает.

Но все же кое-что положительное Куль имел: глядя на него, я не хочу — мне даже страшно от такой мысли! — хоть как-нибудь быть похожим на него. Хотя чего там? Жизнь многолика!..

И в ответ на эту энергию разлада и разрушения приходилось выставлять свою: организовываться, тратить немалые силы. Вечная революция. Вечный бардак. А все мы их дети: без веры, без Бога.

Теперь антисилы собирались против Андрона. Собирались основательно, с очевидной надеждой на победу. В ход пускалось все: слухи, сплетни, угрозы, обещания, обман...

Куль процветал. Его талант авантюриста загорался красной звездой, звучал песней.

Художественный совет, который в скором времени состоялся, очень ясно выявил лицо большинства членов. Назвать это оппозицией нельзя, так как оппозиция всегда имеет за собой какие-нибудь объективные доказательства, уверенность — пусть даже ошибочную, наконец, обычную логику поведения. Ни первого, ни второго, ни третьего в этом нападении не наблюдалось. Было только одно: убрать, стереть, затоптать Андрона. Это звучало в каждом выступлении кулевских сторонников. А их, как я уже говорил, на художественном свете было большинство. Они выбрали для себя самую примитивную мерку в определении искусства: количество. И под эту примитивную мерку Андрон никак не подпадал в качестве достойного должности художественного руководителя. За пять лет он поставил только два спектакля. Второй — «Полочанка», даже еще был в процессе. Только его «Лорд Фаунтлярой» с неизменным успехом собирал полные залы. Так что количество было выбрано не случайно. Как мерка — она на все сто против Андрона.

Была она против и относительно ведущих артистов. По мерке количества главное было то, сколько спектаклей актер сыграл за месяц, за квартал. А у них, ведущих, обычно две, три главные роли в вечерних спектаклях, которые играются не так уж часто.

Одних актеров (обычно это актеры из андроновского меньшинства) за хорошо сыгранную роль всегда отметят и заметят. Других же, из большинства художественного совета, старались не замечать, будто ничего такого не произошло. Признание приходило со стороны критики, от коллег из других театров, от зрителя. И закономерно то, что открытия совершались одними и теми актерами. Редко кто новый заявлял о себе, хотя возможность проявить себя давалась каждому.

И это совсем не значит, что такую возможность имели актеры из других театров. Там мои коллеги годами сидели на таких ролях, как «кушать подано». Многие так и не дождались своего дня. Одни оставили профессию, другие спились... И это те, тонко и остро ее чувствовали.

Но все же самые упрямые и постоянные в ней — серость. Они почти не пьют, не нарушают дисциплину, вовремя приходят на работу. Когда назначается субботник — они обязательно будут. Нужно будет мыть окна — будут мыть, подметать пол — будут подметать, убирать туалеты — и это будут делать. Они от «А» до «Я» исполнят все поручения дирекции. Правда, все это уважительное старание — только вид. Им приказывают — они делают вид, что исполняют. Вот только нельзя делать вид, выходя на сцену. Тут — как на ладони, как в зеркале. До мелочи виден полет твоей души, твоей фантазии и способностей.

Есть искусство — и почти искусство. Первое — талантливый оригинал, другое — подделка, копия.

И чтобы сотворить первое, нужно владеть чем-то отметным, Божьим. Чтобы делать другое, достаточно вовремя приходить на работу.

Глаз и душа серости не отличает первое от второго, для них все одинаково. Для них все серо. И измеряют они количеством. И часто добиваются своего. Их много. Они агрессивные.

И здесь хочется отметить одно довольно обычное, но важное обстоятельство: когда главный режиссер выпускает из своих рук сильное, даже жесткое управление — все начинает рушиться в театре. Как грибы из-под мха вырастают серые, группируются — и в атаку. Мутная вода — их стихия. Здесь можно и категорию важную выловить, и, не сделав ничего замечательного, даже звание хапануть. Демократическим большинством они проголосуют за любого «обиженного», рассуждая так: все мы равны, и нечего давать звания только одним. На всех делить надо. По очереди. Выпустил Андрон бразды правления из своих рук. Выпустил незаметно, просто и легко. Вот и результат.

Художественный совет начался с того, что Андрон огласил повестку: первое — выдвижение кандидатов на президентскую персональную премию, другое — разное.

По первому вопросу он зачитал положение, где говорилось об условиях выдвижения кандидатов. В частности: выдвигались творческие работники за отличный вклад в развитие культуры. Им устанавливается ежемесячная премия (сроком на один год) в размере тридцати тарифных ставок первого разряда.

Как камнем в лоб прозвучал размер премии. Возникла пауза. Каждый в уме подсчитывал сумму. Она впечатляла. Если перевести на доллары, то получится примерно триста пятьдесят.

— Кого будем предлагать? — тихо и осторожно спросил Куницын.

Тишина.

— Леонид Юрьевич, чего вы молчите, вы как официальное управляющее лицо театра — предложите, — обратился Куницын к директору.

— Я думаю, что здесь должен выдвигать главный режиссер, так как он работает с актерами.

Ситуация становилась пикантной. Брать на себя ответственность и выдвигать две или три кандидатуры — значит, вызвать недовольство почти всех оставшихся членов труппы в свой адрес. Ведь каждый считал себя достойным получить эту премию. Признаюсь, что и меня такая соблазнительно-гадкая мысль посетила. И я не мог от нее отбиться. Она тянула к себе, ломала мое слабое сопротивление. А в кабинете висела тишина.

— Будет кто-нибудь, наконец, из руководства предлагать или мы начнем сами это делать? — имея в виду членов художественного совета, немного раздраженно сказал Куницын.

Молчание.

— Тогда давайте расходиться, если нет никаких предложений. Чего зря время тратить? — не унимался Куницын.

— Подождите. Ну зачем же так? — взял слово Андрон. — Вопрос непростой. Нужно основательно и серьезно к нему подойти.

— Так подходите! — так же нетерпеливо сказал Куницын. — Вы художественный руководитель, вам и карты в руки.

Опять возникла пауза, после которой снова заговорил Андрон:

— Еще раз напоминаю положение о персональных премиях: за отличный вклад в развитие культуры и искусства. Теперь называю персонально, — в комнате наступила гробовая тишина. — Народный артист Ветров, заслуженная артистка Каболерова и...

Третьим был назван я.

— Я предлагаю в этот список добавить еще главного режиссера, — сказал Угорчик.

Были ли названные имена неожиданностью для тех, кто присутствовал на заседании, — думаю, что нет. Но каждый в душе хотел услышать свое имя.

Теперь возникшая тишина была зловещей, словно затишье перед бурей. От напряжения у Семенчика даже лоб вспотел.

— Боже, Боже... Я же никогда никуда не лезу. Вы же знаете. Я всегда говорю только правду. Мне самому ничего не нужно... Но почему не вспомнить, что есть такой народный артист Куницын. Больше сорока лет работает в театре, что-то делает... Просто так, к слову, вспомнить, — каким-то дрожащим, женским голосом, тихо заговорил Куницын. — Я не знаю... я не знаю... Тогда почему не предложить Зорцеву, Семенчика, Квасчанку? — они тоже работают.

— Согласен, работают, — поддержал Андрон, — но еще раз напоминаю: в положении сказано: за отличный вклад в развитие культуры и искусства. За последние годы названные мною кандидаты имели отличные работы, высоко оцененные критикой и театральной общественностью. И я считаю названных мной артистов достойными президентской премии. А свою кандидатуру, предложенную Угорчиком, я снимаю.

— Это же такие деньги, такие деньги... — возбужденно прыгал Куницын. — И целый год, целый год... Каждый месяц. Я предлагаю, если кому-нибудь выделят эту премию, то пусть делит ее на всех или хотя бы на половину труппы.

— Мы не можем заставить того, кто получит премию, делиться, — заметил Андрон.

— Тогда давайте откажемся от этой премии, — подала голос очередной режиссер Бляшева, с лицом невинного ангела. — Напишем письмо, что мы не стоим премии, так как у нас нет кандидатов с большим вкладом в развитие искусства.

— Я думаю, чиновник, который будет читать наше письмо, подумает, что у нас не все в порядке с головой.

— Деньги большие хоть? — дернул меня за рукав Коньков, так как опоздал и ничего не слышал.

— Большие, большие, — отмахнулся я, напряженно наблюдая за всем, что происходило.

— Я свою кандидатуру тоже снимаю, — не выдержал Ветров. — За последние годы у меня вроде больших и значительных ролей не было.

— А я все-таки считаю вас достойным этой премии, — настаивал на своем предложении Андрон. — Ваши последние работы в «Счастливых нищих» и в «Маленьком лорде» дают на это право.

В ответ Ветров только развел руками.

— Сколько, какая сумма? — не унимался Коньков.

— В пять раз больше оклада, — цыкнул я.

— Ё-ё-ё! — схватился за голову Коньков.

— У меня тоже за последние годы почти ниче особенного в ролях не было, — осторожно проверяв на членах художественного совета свою кандидатуру Каболерова.

— Ну что ты, а твои роли, сыгранные ранее, тоже можно засчитать, — успокаивала Каболерову главный художник Куль, жена вышеназванного замдиректора.

— Там только за последние три года засчитываются роли, — нервно потирая ладони, смущенно говорила Каболерова.

Опять взяла слово Куль:

— Ну не знаю... Но думаю, ты могла бы претендовать, — и это из ее уст прозвучало как-то неуверенно, безразлично.

Я молчал. Я понимал своих коллег. Но играть в игру «посмотрите, какой я скромный» и не думал.

А от в словах Ветрова и Каболеровой действительно была правда. Особенно у Каболеровой: почти ничего значительного за последнее время. Меньше у Ветрова, ибо он имел очень хорошую роль в «Счастливых нищих» и, может, ниже по значительности, роль в «Маленьком лорде». Но при всем при том за всю работу в театре, за преданность ей они заслуживали этой премии больше, чем кто.

Я же выгодно отличался от Ветрова и Каболеровой, так как имел на счету за последнее время три большие главные роли, одобрительно оцененные критикой и зрителем. Можно сказать — было мое время, а точнее, мне везло. И поэтому мое самолюбие упрямо охраняло меня от примитивной, показушной пошлости — я не достоин. Наоборот: достоин! И только я!!!

— Так какие будут окончательные предложения? — нарушая молчание, которое уже слишком затянулось, спросил директор театра Гута.

— Мое предложение прозвучало, и я буду на нем настаивать, а свою кандидатуру, как и сказал, снимаю, — подал голос Андрон.

— А я хочу вернуться к своему предложению, — настойчиво высказывалась Бляшева. — Написать письмо и отказаться: нет у нас достойных.

— Люди, вы что? Подумайте только: вам предлагают деньги, а вы от них отказываетесь, живя при этом в нищете. Действительно, это какое-то безумие! Вы думаете, другие театры откажутся? Да они ухватятся за эту премию хваткой бульдога и будут доказывать, что только они и достойны этой премии. А мы в позу невинных становимся: чистые и справедливые и не хотим опускаться до обмана, вранья и порока. Бросьте. Наши артисты, предложенные главным режиссером, на все сто процентов соответствуют требованиям этой премии. И не нужно унижать себя разными угрызениями. Я понимаю, деньги большие, и не все их могут получить. Но, тем не менее, сегодня эти трое — лучшие и достойные, — на одном дыхании выдал Коньков.

— Будем голосовать, — взял слово Андрон. — Итак, поступило два предложения: первое — премировать троих вышеназванных кандидатов, второе — писать письмо и отказываться от премии. Голосуем: кто за первое?

— Я не желаю принимать участие в этом фарсе, — сказал Семенчик и вышел из кабинета.

— Что же, это личное дело каждого, — спокойно заметил Андрон. — Будем голосовать.

За предложение Андрона было семь голосов, за предложение Бляшевой три.

Андрон наживал себе новых врагов. Активисты, противники Андрона, шастали среди артистов и собирали подписи под новым посланием в министерство. Это было заметно на следующий день, после заседания художественного совета.

***

Со Светой мы встретились через три дня. Она по звонила и коротко сказала — хочу! Я был свободен. Как раз перед ее звонком я вернулся с радио, вечерних репетиций у меня не было. И еще радовало то что я был при деньгах: получил аванс в театре и на радио заплатили.

Холодильник был пустой, и сразу после звонка я бегом в магазин. Приятно иметь деньги, человеком себя чувствуешь, хозяином, уважение к самому себе просыпается — чувство довольно редкое, но стоит того, чтоб за него бороться каждый день.

В магазинную корзину загрузил бутылку водки, шампанского — хоть и Светино шампанское дома было, но еще одна бутылка не помешает. Взял хлеб, колбасу, шпроты. На уличном рынке купил бананы, апельсины, ветку большого синего винограда, две большие груши.

По дороге зашел в банк, купил пять долларов.

Стол получился отличный. Во всяком случае, я так думал. Принял душ, побрился, почистил зубы, надел новое чистое белье, рубашку, штаны.

Свету увидел через окно. Красиво шла: шаг ровный от бедра. Волосы — белый лен, подбрасывались вверх при каждом шаге. Белое платье с глубоким вырезом впереди, с чуть заметными, как небо, голубыми цветами, парусом развевалось на ней. На мгновенье я даже заметил белые плавки под ним. И легкая волна чувств пробежала по моему телу. С замиранием сердца ждал звонка. Когда он резанул короткой циркуляркой — сердце екнуло.

Вот гадость! Давно нужно его сменить. Разве нормальный человек терпел бы такое чудовище, которое каждый раз пугает своим звуком!? А я терплю. У меня руки не доходят заняться им. То денег нет, то времени. Хотя отговорки все это. Здесь самая обыкновенная лень и безразличие к быту. А еще руки, как говорится, не из того места растут.

На пороге Света поцеловала меня в щеку, быстро сунув мне в руки сумочку.

— Держи, я в туалет. Еле дошла.

Я прошел в комнату, стал ждать. В тишине слышно, как струя звонко бьется об унитаз. Зачарованная и непонятная тоска возникла в моем сердце. Во мне было что-то такое, чего я никогда в жизни не чувствовал и, честно сказать, не знал. Мне до дрожи, до безумия захотелось стать под этот кипучий ливень чистоты всем своим, что дал мне Бог великой щедростью, обмываться, заплакать, попросить прощения за все-за все у тех, кого знал и не знал... кто были и будут еще...

— Что с тобой? — дернула меня за рукав Света.

— Ничего... А что? — встрепенулся я.

— Ты какой-то странный... У тебя дрожат губы.

— А-а-а... Это я проигрывал про себя роль, которую сейчас готовлю.

— Какую роль? — удивилась Света.

Я понял, что проговорился; где и кем работаю, я Свете не говорил. Теперь не знал, как выкрутиться, чтобы сохранить в тайне свою профессию.

— Так какую роль ты проигрывал? — настойчиво выспрашивала Света.

Не нашелся, что соврать, поэтому признался честно:

— Я актер, в театре работаю.

— Актер! — удивленно воскликнула Света.

Ее глаза раскрылись на всю ширину своей удивительной голубизны.

— А что тебя так удивляет? — спокойно спросил я.

— Да нет, все нормально, просто я никогда не была знакома ни с одним артистом, — ответила Света.

— Теперь будешь.

- Буду, теперь буду, — и добавила: — А ты свинья!

— Почему? — даже растерялся я.

— Ты до сих пор не пригласил меня в театр.

— Мы совсем недавно знаем друг друга. Времен не было. Не успел.

— Отговорки, отговорки все это! — застучала своими кулачками мне по груди Света.

Потом обняла и поцеловала.

— Ты совсем не заметила мой стол! — перевел я разговор на другую тему.

— Заметила, я все заметила, — сказала Света.

Оторвала от ветки ягодку винограда и бросила ее в рот.

— Вкуснотища! — причмокнула Света языком. — Люблю виноград.

— Тогда прошу к столу. А я за шампанским. Холодное. Пить хочешь?

— Хочу. Все хочу! И шампанское хочу, и виноград, и тебя хочу. И все, что есть на свете хорошее — хочу! — обнимая, шептала мне на ухо Света. — Но вначале у меня есть другое предложение.

— Какое?

— Давай перед нашим домашним застольем сходим в кафе. Ну хоть на часик — ласково глядя мне в глаза, попросила Света.

Честно говоря, такой поворот событий мне не совсем понравился. Все упиралось в деньги, которых, даже получив аванс и на радио — было как кот наплакал. Правда, на один поход в кафе их хватило бы, и даже неплохо посидеть. Но наступит завтра, послезавтра и еще почти две недели до зарплаты. А есть что-то надо. Тем не менее я не мог отказать Свете. Тем более что она сказала, что у нее сегодня день рождения.

— Сколько тебе? — забыв про все денежные проблемы, поинтересовался я.

— У женщины про ее возраст не спрашивают, — кокетливо заметила Света.

— Прости, не буду. Ну я и свинья, — обозвал я себя.

— Ладно, тебе скажу, — зашептала Света. — Ужас! Только двадцать один.

Я был на двадцать три года старше ее.

— Деньги у меня есть. Я плачу, не переживай, — успокоила меня Света.

— Отлично! — перебил ее я. — Но если позволите, приглашаю вас я, и все остальные расходы за мой счет, — звонко, четко, с расстановкой выдал я и напоследок добавил: — Кстати, ваши пять долларов, которые на днях одалживал.

Света не отнекивалась. Молча взяла и положила их в сумочку.

— А мое шампанское есть? Не выпил ни с кем? — радостно вспомнила она.

— Ну разве я мог с кем-то другим его выпить?

Удивительная правда прозвучала в моем ответе. Мне самому непонятная. Была в ней самая настоящая искренность, самая глубокая правда. На самом деле, не мог я выпить ни с кем другим эту бутылку шампанского, купленную несколько дней назад за Светины деньги. Хотя, казалось бы, чего там? Выпил бы с какой-нибудь незнакомкой, случайной гостьей, а завтра купил бы в магазине другую. Мол, вот твое шампанское. Радуйся. Да все же не то. И правды в этом нет, если есть, то совсем другая, в основе которой нет чистоты и доверия, — а вранье и обман. Большой ли, маленький, — а обман. И только совесть этому измерение.

Вот что-то такое непонятное подумалось мне в тот момент.

Кафе было полупустое. Мы заняли столик в углу возле окна. Итальянская кухня, как было написано в меню, ничем итальянским нас не порадовала. Блюда были, как и в самом обычном кафе. Мы заказали по рыбному салату, салату из помидоров, отбивные, бутылку шампанского и двести граммов текилы. Последнее заказали для экзотики, так как выяснили, что ни Света, ни я ее не пробовали. Еще я попросил принести и зажечь нам свечу. И через пять минут теплый огонек мерцал на нашем столе. Потом появились салаты, шампанское, текила.

Вначале без всяких тостов попробовали текилу.

— Ничего, пить можно, — сказал я.

Света сморщилась, ей не очень понравилось. Потом я налил шампанское.

— Я поздравляю тебя. Дай Бог, чтоб то лучшее, что несет в себе жизнь, не обошло стороной твою тропинку надежды. Верь и знай, что все еще впереди. Радости тебе и здоровья, — был мой короткий тост.

Света поблагодарила, мы поцеловались и выпили. Потом я пил текилу, Света — шампанское.

Я уже давно не бывал ни в кафе, ни в ресторанах. Хотя раньше, в студенчестве, любил в них посидеть, послушать музыку, потанцевать с незнакомкой. Одним словом, «побалдеть». Обычно мы ходили в ресторан «Лето». Сбрасывались по пять рублей, и это даже было слишком. Этот ресторан мы выбрали из-за его оркестра. Репертуар его состоял в основном из блюзов и медленных мелодий, которые нам очень нравились. Да и сам ресторан был очень уютным, чистым и даже немного интимным. Другие рестораны, которые мы знали, были похожи на стадион: большие, шумные, бездушные, с музыкой, от которой уши закладывало. Наше «Лето» было настоящим летом: ласковым, уютным, теплым. Все было знакомо, как дома. Можно было действительно расслабиться и не бояться, что тебе может кто-то нахамить, испортить праздник. «Лето» — это был праздник души, праздник созревания, первых самостоятельных шагов, которые мы делали, оторвавшись от родительской опеки. Это был наш выбор. Спасибо тебе, «Лето», за все.

Кафе, в котором сейчас мы сидели со Светой, было небольшим, но в нем очень уж отдавало казенщиной. Вроде и тихое, и музыка уши не закладывает, а какое-то холодное, неуютное. Только мерцающий огонек нашей свечки скрадывал это грустное безразличие.

Мы пили не спеша, смакуя (текила начинала мне нравиться все больше), заглядывая друг другу в глаза. Наш разговор был ни о чем. Никаких вопросов и ответов, никаких решений насущных проблем и обсуждений серьезных тем.

Пили, закусывали, говорили, смеялись.

Горела свеча.

Мы медленно отделялись от всех. Плыли на свой маленький островок, на котором кроме нас никого не существовало. Наша музыка звучала в нас самих и именно такая, которую мы хотели слышать.

Пути Господни неисповедимы. Тем и велик Он, равных себе не зная. Ведь если знать все наперед, умереть можно. Никакой жизненный поворот ни будет тебе загадкой и неожиданностью, ни открытием, ни радостью, ни болью. И не станет перед тобой вечный вопрос, вопрос жизни и смерти. Будешь течь, как вода из крана: ровно, тихо.

Я уже даже был рад, что Света вытянула меня в кафе. Дома — это дома. А тут совсем другая обстановка.

Тут за наш стол, рассчитанный на двоих, подставив стул, без разрешения, подсел парень Светиных лет. Короткая стрижка, цветная рубашка навыпуск, на среднем пальце левой руки серебряная печатка. Лицо вытянутое, худое, с небольшими глазами желтого цвета. Под носом светлый редкий пушок, который прикрывал заячью губу, когда он говорил, губа оголяла зубы.

— Здорово, Муха! — поздоровался незнакомец

— Привет, — немного напряженно сказала Света.

— Что-то ты совсем пропала, не купила ли случайно новое рабочее место?

— Это мое дело, — был резкий Светин ответ.

— Не скажи, не скажи, это как посмотреть, — сверкая глазами, сказал парень.

— А как посмотреть? — насторожилась Света.

— Долг за тобой.

— Какой долг? За что? Я же за все с вами рассчиталась, — уже немного паникуя, говорила Света.

— Нет, не за все, мы тут недавно помозговали, сделали перерасчет и получилась тонкая арифметика: с тебя еще триста долларов, и можешь садиться на любое говно, Мушка.

— Триста долларов?! Да за что? — воскликнула Света.

— За бывшее место работы, — сухо и жестко ответила заячья губа.

Я понял, что мое время настало. Тянуть дальше было бы не по-джентльменски. Эта разрисованная, обскобленная, недопеченная вошь, выражаясь блатным языком, надоела. Чувствуя себя безнаказанным, он нагло хамил, отравляя живой воздух грязью и гнилью. Меня он не замечал, я не существовал для него. Даже обидно становилось, хотя, что там обидно, зубы начинали стучать. Сдерживался, как мог.

— Молодой человек, во-первых, вы не попросили разрешения присесть за наш столик, а во-вторых, будьте любезны, оставьте нас, — тихо и почти спокойно сказал я.

— Ой-ой, — воскликнула губа. — Я думал, это памятник, а это живой человек. Здравствуй, живой человек!

— Здравствуй и до свидания! — так же тихо сказал я.

— Почему до свидания, мы еще даже не познакомились, — весело сказал губа. — Муха, это что, твой дедуля? А ты ничего про него не рассказывала. Ты все говорила, что сирота. Мы тебе из-за этого скидку делали, а выходит, обманывала нас.

Ах, как мне хотелось рвануть его на себя, кулаком заехать в его заячью губу, потом бросить на пол — топтать до животного страха этих желтых собачьих глаз.

— А может, дедуля заплатит твой долг? Мы не против. Для него, я думаю, триста долларов — мелочь, — не успокаивался парниша.

— Заплачу, внучек, заплачу, сейчас получишь, — и мои два пальца правой руки, как тиски, прищемили ему нос. Он заскулил тонким жалостливым звуком, на высокой ноте.

Не отпуская его, я поднимал его на ноги, и он ухватился худыми ручками за мою руку, со стоном тянулся вверх. Пырская слюной, губа кричал:

— Отпусти, сука, больно, отпусти! — и поскольку пальцы я не разжимал, продолжал скулить на высокой ноте.

Возле нашего столика появился человек со здоровой и толстой шеей в черном пиджаке и красной бабочке на белой рубашке.

— Какие проблемы? — спокойно и уверенно спросил он.

Я расслабил пальцы, а парниша двумя руками прикрыл свой нос. И так быстро, будто боялся, что я его опять прищемлю. Он хотел рвануть в сторону, но громила, положив на его худое плечо широкую ладонь, остановил.

— Так в чем дело? — еще раз повторил он.

— Все нормально, командир, просто внучек любит поиграть в ладушки. Мы поиграли — он проиграл. А проигравшего водят за нос. Вот я и поводил его немного.

— Да? — с усмешкой глянул на губу громила.

— Ага, — все еще прикрывая руками нос, согласно кивнул парниша.

— Иди, — легко подтолкнул его громила.

— Прошу прошения, отдыхайте, приятного вечера, — сказал громила и ушел.

Вечер перестал быть приятным. Света напряженно и тихо сидела за столиком, отрешенно колупая вилкой отбивную. Левой рукой она подпирала голову, не поднимая на меня глаз.

Белые распущенные волосы закрывали ее лицо. Стыдно ей было за все, что произошло. Стыдно и больно, что я стал свидетелем этого унижения.

Удивительно, но мне было приятно смотреть на Светины страдания. Света предложила пойти домой, и я рассчитался с официантом.

Шли пешком, так захотела Света. Да и недалеко было.

Света шла не спеша, вся в своих мыслях, и я не мешал ей. Никаких попыток поднять ей настроение не делал. Думаю, что правильно. Нужно время, самое обычное, чтобы отошло, стерлось все плохое и неприятное.

Дома Света приняла душ и оттуда вышла почти с тем же настроением, с каким явилась сегодня ко мне. Я дал ей свою чистую рубашку, и она утонула в ней. Сам переоделся в шорты и легкую маечку. Мой сервированный стол ждал нас, и мы продолжили отмечать Светин день рождения. У меня нашлась свечка, зажгли ее, и больше никакого другого света. Его и не нужно было. Хорошо и уютно было в комнате. Шум с улицы почти не доносился.

Все будто самое простое и обычное: свеча, шампанское, женщина. Но за всем этим одно вечно желанное: спокойствие.

С каким-то удивительным чувством я словил себя на мысли (и это уже во второй раз), что Света мне кого-то напоминает, что я знал ее раньше, еще до того, как мы встретились. И походка, и облик, и манера разговаривать показались мне знакомыми. Даже то, как она выходила из душа, смыв с себя французскую парфюмерию, и когда мы начинали заниматься любовью, — до пота, до крови на губах, — глубоким воспоминанием чего-то далекого, хорошо знакомого прорезалось в моем сознании.

Непонятность этого чувства меня совсем не смущала. Было даже приятно; ведь если человек нравится, то в нем все кажется тебе дорогим и знакомым. Наконец вспомнил такие минуты (а они бывают, наверное, у каждого), когда впервые посещаешь те или иные места и кажется, что ты тут уже был когда-то, многие детали тебе знакомы. Бывает, что-то впервые происходит с нами в нашей жизни, даже самое обычное событие, и мы предугадываем его исход. И он сбывается. Так и мои чувства по отношению к Свете можно просто и легко объяснить.

— Иди ко мне, — тихо позвала Света.

Как крыло бабочки, трепетало пламя свечи. Иногда испуганно и тонко, будто задыхаясь, готовое вот-вот умереть, а временами тянулось высоко и плавно, бросая свой свет широким разливом, уверенно утверждая радость существования. В какой-то момент, совсем растопив свечу, в последний раз приподнялось, отчаянно дернуло своим красным крылом и, выдохнув, медленно ушло в небытие. Стало темно... и тихо-тихо.

***

Смешно, но тут правда такая, что и не смешно совсем. Если бы сказал, что выдумал, то было бы банально и примитивно. А можно было бы про это рассказать как анекдот, для смеха. Но все-таки, мне кажется, что-то есть в этом не совсем нормальное...

Так вот, в последнее время ко мне стали проявлять нездоровый интерес собаки. Кто из нормальных людей может назвать нормальным проявление интереса к себе чуть ли не каждой чужой псины? Разве что идиот. А я им пока себя не считаю. При моем появлении в последнее время все собаки как с цепи срываются: стоит только пройти рядом — гав да гав, в самое лицо. Ладно если бы какие-нибудь большие, овчарка или бульдог, например, а то такса, болонка, пудель — кукольный лев, туда же норовят. Как увидят меня, начинают надрывать свои пискливые связки, и фокстерьер аж заходится от злости при моем появлении, будто я ему на яйца наступил. А однажды чуть не обомлел от удивления: проходил мимо двух молодых девушек, которые мирно обсуждали свои женские проблемы, как вдруг от них откатились два маленьких, я бы даже сказал малюсеньких клубочка, как те мыши, не больше, и с таким ультрафиолетовым лаем бросились на меня, что уши заложило. Ну, это же ненормально! Раньше ведь все было как нужно: и рядом медленно проходил, и, бывало, пробегал, что очень опасно, ибо собаки часто бросаются именно на бегущих людей — все было хорошо. А тут на тебе. Может, во мне что-то звериное проснулось? А почему бы и нет? Может, в моем организме что-то произошло такое, что нарушило жизненный ход всех органов. Настал полный кавардак и разлад. А значит, и дух не тот, и запах не тот, и энергетика от меня злая исходит. А может, я вообще уже на четырех лапах хожу, но этого не замечаю, как и все люди. Только собаки не утратили способность видеть и чувствовать мои перемены. А они, несомненно, произошли. И обратиться за помощью — не к кому. Одна надежда — время...

***

Через несколько дней я пригласил Свету в театр на спектакль «Лорд Фаунтлярой». Для меня было неожиданным то, что я волновался, выходя на сцену. Обычно это чувство у меня проходит почти сразу после премьеры. А тут я волновался. Самое настоящее волнение било по нервам.

Я понимал, это потому, что где-то в темноте зала дышит и смотрит на меня Света.

На поклоне я нашел ее глазами. Она не аплодировала. Я ощутил в груди что-то неприятное. Переодевался и снимал грим с тем же неприятным чувством. Подумал, что зря ее пригласил. Не нужно было этого делать. Все же театр требует к себе подготовленности, умения читать его язык, понимать условность сценических знаков, символов. Театр — это не жизненное проявление ситуации, как многие считают. Театр — это фантазия и мечта, полет души в поднебесье, грусть света и тени, страх любви и ненависти.

Все настоящее, что имеет в себе жизнь, — не театр: грязь и примитив. Не может она быть точным отображением, пусть даже того, что видит наш глаз.

Театр не как в жизни — а как... в театре... как у Бога. А как там у Бога — один Бог знает. Думать, что ты понял театр до конца, было бы неверно. Как нельзя познать вечность — так и театр никогда не откроется своим глубинным дном бесконечности. И это про тех, кто изо всех сил отдавая себя ему, наивно верил в истину полного познания театра.

Как-то на одном юбилее купаловцев известный режиссер высказал мысль, что за всю свою театральную жизнь он так и не понял природу театра до конца. А в театре он прослужил более полувека. Многие поставленные им спектакли вошли в энциклопедию, стали классикой театрального искусства. Он имел высшие награды государства. Наконец он был настоящий режиссер, художник, первопроходец многих театральных явлений. Я с ним работал и знал это точно. И вот такое признание на склоне лет, признание, образно говоря, в вечерних сумерках жизни. Без кокетства, без самолюбования, сухо жестко, даже отчаянно.

Света ждала меня возле центрального входа. Сразу взяла под руку, и мы пошли под горку до проспекта. Шли молча. Что-то существенное говорить у меня не получалось, а лишь бы что не хотелось.

Да и разговор, как я понимал, должна была начать Света. И темой мог бы стать спектакль, который она посмотрела. А я не просто артист, который исполнял главную роль. Что ни говори — знакомы и даже более. И даже если не понравился спектакль, лживым комплиментом сморкнуть нужно. Так всегда среди знакомых: спектакль не очень, актеры слабоватые, ну а ты один — просто супер!

Понятно, ерунда полная, но с какой радостью актер в нее верит! И пусть только в эти мгновенья, в эти минуты, но верит. Актер — это ребенок. И эти слова — самая драгоценная игрушка для него.

Света молчала. И я почему-то был благодарен ей за молчание. Она предложила пройтись несколько остановок, и мы пошли через сквер, где струился фонтан, в котором стояла небольшая скульптурная композиция «Мальчик с лебедем». Мы шли не спеша, и я почувствовал, как Света мягко прижимается ко мне. Ее тихое присутствие приятно волновало, и мне было необыкновенно спокойно. Редкие минуты такого чувства я знал в жизни. Его даже нельзя объяснить. Если только пожелание: чтоб вот так на всю оставшуюся жизнь. Наивно?! Может быть. Но я только человек. Самый обычный человек: слабый, затюканный, с достоинствами и недостатками. И нет во мне никакой особенности, никакой отличительности от других, поэтому имею полное право на такое желание.

Был теплый тихий вечер. Как-то совсем не заметно перебрасываясь незначительными фразами, дошли до бульвара.

Дома Света приняла душ и, как вчера, утонула в моей рубашке-пижаме.

— Теперь ты иди, — скомандовала она. — Я приготовлю чего-нибудь перекусить.

— Я сам приготовлю, ты отдыхай, — возразил я. Но Света перебила:

— Это тебе нужно отдыхать, ты работал. А я кайф ловила. И не спорь! — твердо сказала она.

Я подчинился.

Теплые струи воды остро и колюче били по плечам, и я чувствовал, как мускулы медленно приобретают эластичность, сбрасывая напряжение и усталость. Спектакль, который все еще жил во мне, будто нехотя отпускал свои тиски. В голове полный хаос, среди него тонкая паутинка мысли: похоть и страсть, запах сирени и вонь гноя, блеск разноцветной радуги и слепая темнота ночи.

Похоть и страсть! Вечные пороки человечества. Никого они не обошли и не обойдут! Даже самый влюбленный в свою единственную, случайно узрев что-то небесное, что в какой-то момент возникло неизвестно откуда и неизвестно кем посланное, хоть на минуту, хоть на мгновенье вспыхнет чувством сладострастия. Дьявольское семя, как палочка Коха, живет в каждом из нас, дождавшись удобного момента для удара, блеснет молнией, громом ударит по мозгам, и уже измена: похоть и страсть!..

Неожиданно к моей спине прикоснулось прохладное, упругое тело, и тонкие, белые руки обняли мою грудь.

— Не поворачивайся, — шепнула Света, сильно прижимаясь ко мне. Несколько минут мы стояли молча, и я почувствовал, как температура Светиного тела медленно поднимается до уровня моей. В какой-то момент мы слились воедино...

— Я плакала, — тихо шепнула Света.

Я не понял, что она имела в виду, поэтому уточнил:

— Что?

— Я плакала... На спектакле. Мне очень понравилось. А ты... Я тебя люблю. Я даже аплодировать в конце не могла.

Сердце мое застучало отбойным молотком, вырываясь из тесной грудной клетки. О, этот, казалось бы, обычный кусок человеческого мяса, наделенный необъяснимой силой чувств, страсти и холода. Только оно во всей человеческой плоти несет в себе такое. И никто не ответит: почему и зачем? В эти мгновенья я летел к небесам. Теплые струи воды смывали с нас все земное и обыденное. Света кусала мои губы сладко и страстно. Руки обвивали шею и сжимались в немом желании дикого первобытного инстинкта.

Потом мои губы ласкали ее груди, переходя с левой на правую, с правой на левую. Языком вылизывали ямку, нежный пупок, а затем, тонко касаясь живота, опустился ниже, но Света подхватила меня за голову, подняла на ноги и, глядя мне в глаза, шепнула:

— Я-я-я...

Я почувствовал, как ее руки легонько прошлись по моему животу, еще ниже, и осторожно, словно боясь нарушить что-то святое, добрались и до моего малыша. Я даже не вздрогнул от этого нежного прикосновения. Света исчезла где-то внизу. Ничего не успев сообразить, я почувствовал, как мой малыш утонул в чем-то мягком и теплом. Он нырял то в глубину, то мельче. Я задыхался. Голова звенела колоколами... и вода, все время вода: острая и ласковая.

Выдохнув, я подхватил Свету под мышки, поставив рядом с собой, а потом жадно и страстно припал к Светиному лобку. Потом еще ниже... и мой язык потерял над собой контроль. Он как обезумел! Будто впервые ощутил сладость и увлечение этой женской, созданной великим творцом неповторимости.

— Иди ко мне! Ну иди же!!! — отчаянно шептала Света.

Я поднялся. Света обняла меня за шею, повисла на мне. Я подхватил ее за бедра и осторожно, но с силой, вошел в вечность вечного...

Каждый мускул, каждая ниточка звучала музыкой. Они сливались в единое могущественное звучание. И плыла эта музыка выше земного.

А сверху на нас падала Ниагара...

***

Репетиция выматывала меня. Я нервничал, рвал жилы, стараясь не выпустить жар-птицу, которую однажды удалось схватить за несколько перышек крыла. Всем было понятно, что до отпуска спектакль не будет сдан — не успевали технические службы, да и в плане актерской игры было далеко до совершенства, — работали интенсивно, без всяких скидок на последнюю и предотпускную неделю.

Стояла невыносимая жара, и казалось, что мозги плавятся на сцене от напряжения. Но срабатывала профессиональная необходимость, и прогоны спектакля, которые вскоре начались, дали свой неожиданный результат.

Первыми оценку новому спектаклю (так уже сложилось с годами) дают работники технических служб, которые являются первыми его зрителями — а это уборщики, работники гримерного, реквизи- торского, а также других цехов. Их первоначальная оценка редко когда расходилась с оценкой профессиональной критики. После первого прогона, который шел не в полной декорации и не в окончательных костюмах, не полностью отрегулированном освещении, а также с остановками, они поставили высший балл.

Мы поняли, что победили, но это было еще только на уровне подсознания. Оставалось самое малое, что в нашей профессии является самым важным и главным: жилы каждой роли наполнить кровью, на кости нарастить мясо, а походку сделать своей — и все это оживить духом правды. Одним словом, оставалась ерунда. С Божьей помощью и ее перьями украсим.

А пока, в свободные минуты, я потихоньку готовился к отпуску. Мыслями я был уже в деревне — на моей родине. Раньше я очень часто ездил отдыхать на юг, получая истинное удовольствие, в первую очередь от моря. Теперь об этом можно было только мечтать. Деньги — вот причина. Причина того, что человек не может поехать туда, куда хочет, и делать то, что захочет.

Деньги — мысль. Они решение этой мысли. Они сегодня, они завтра. Мое сегодня было в ожидании отпускных, а мое завтра — деревня.

Нужно было везти с собой все продукты, кроме хлеба: и сахар, и сало, и яйца, и масло. Купить это все там было проблематично. Раньше за такие продукты, как сало, яйца, масло, картошка, хозяева отказывались от денег, отдавали даром. Приходилось, как говорится, силой пихать. Теперь же и за большие деньги почти невозможно ничего купить. Вывелся в деревне хозяин. Точнее, вымер. Что-то случилось, произошло новое, непонятное, название которому еще не придумали. Система-мутант начала жить по своим, другим законам. Точнее, жить по понятиям.

Вот и приходилось паковать сумку в Минске. Как-никак, а месяц чем-то питаться надо. Да и чувствуешь себя независимо, когда свое имеешь.

И вот, наконец, последний репетиционный день. Прогона не было. Андрон решил ограничиться подведением итогов сделанной работы. Было видно, что он доволен и спокоен за окончательный результат, который придется показывать в следующем сезоне перед критикой и театральной общественностью. Он шутил, смеялся, одним словом, вел себя, как никогда.

Некоторые успели уже расслабиться: глаза Званцова сверкали блеском начищенных синих пуговиц. Рядом с ним с лукавой усмешкой и мутными глазами примостился Клецко. Раскинувшись на кресле позади всех, о чем-то мечтал Амур. Ветров, сев в первых рядах, слушал Андрона. Не то что бы внимательно, просто слушал. По должности положено: режиссер говорит, делает замечания — актер слушает. Весь женский контингент спектакля — сама легкость и открытость во всем: в лицах, в одежде. А еще какое-то непонятное спокойствие среди них, даже немного грустное.

Отпускные получали на следующий день, всей толпой. Те, кто первыми успели получить деньги, — пили в гримерке прощальную. Как обычно, начиналось со ста граммов, и все. Но «все» никогда не получалось. Посылали гонца, и «прощальная» продолжалась. Невысказанное и невыясненное за театральный сезон высказывалось и выяснялось за рюмкой этим последним предотпускным днем. Иногда с руганью и прощениями, а иногда с любвеобильными объятиями и прощением друг другу всех грехов.

Компания пока была еще небольшая и состояла из Званцова, Клецко, Амура, Ветрова, Салевича. Правда, Салевич уже давно не пил водки, только пиво. И за день мог выпить чуть ли не ведро. Отчего и увеличился сильно в размере. Даже многие костюмы с ролей ему приходилось расшивать. Немного позже присоединился Шулейко. Своих отпускных он пока еще не получил (а за рюмкой и вовсе про них забыл), пользовался тем, что наливали.

Подходила моя очередь, и во мне вспыхнула внутренняя борьба: присоединиться к компании или пойти домой? Оно и неплохо было бы посидеть, поговорить, выпить рюмку-другую, тем более что спешить мне было некуда. Но я хорошо понимал, что такое одна-другая рюмка. Если немного выпью — потом не остановлюсь. Значит, крутой разворот — и на улицу, домой.

По дороге зашел на Комаровку, купил разную мелочь: чай, несколько кубиков «Galina Вlапса», несколько банок тушенки. Все для отдыха. Я был почти собран, чтобы ехать. Да и что там собираться? Продукты в сумку, туда же шорты, несколько маек, плавки, на себя спортивный костюм — и все сборы. Только еще телевизор «Юность», который я брал у соседа — мелкого предпринимателя. Он держал несколько торговых палаток. Он же и обещал меня отвезти в деревню на своем автомобиле. Бензин, понятно, мой. Но ехать мы договорились только завтра, во второй половине дня. Так что времени у меня еще было много, и я не представлял, чем можно заняться.

Почти неделю не появлялась Света, даже не звонила. И удивительно, но мне не хотелось за это время встречаться с какой-нибудь другой женщиной. Даже ни разу и не подумалось об этом. Странно..

Я еще раз проверил собранную сумку (не забыл ли чего?) и отметил, что вроде все взял. Завтра оставалось разморозить холодильник и забрать приготовленные для отпуска продукты.

Был уже шестой час вечера, но жара и не спадала. Впрочем, У меня в квартире было очень даже хорошо. Окруженная со всех сторон домами и деревьями, она почти не впускала солнце, поэтому всегда было прохладно, свежо и легко дышалось. Я ходил по квартире в одних плавках и чувствовал себя после улицы отлично.

Ничего интересного по телевизору не показывали, и я не знал, куда себя девать. Даже пожалел, что не присоединился к ребятам в гримерке. Но возвращаться не хотел. По такой жаре — ужас!

Зазвонил телефон. Я — со скоростью ветра к нему.

— Да!

— Привет, Анатольевич! — в трубке голос Валерки, жены Иванова.

— Привет, — тихо сказал я.

— Чем занимаешься?

— Да к отъезду готовлюсь.

— А ты один?

— В каком смысле? — не понял я.

— В смысле: гостей или гостьи в данный момент нет? — объяснила Валерка.

— Один, как Робинзон Крузо, — ответил я.

— Я вот насчет чего, — дальше объясняла Валерка. — У нас тут дома парилка, дышать нечем (они живут на пятом этаже, солнце весь день светит в окна). А сыну поспать бы часик (малому три года), но никак не может в такой жаре заснуть. У тебя, я знаю, всегда прохладно. Может, мы к тебе спустимся и побудем немного, если ты, конечно, не против.

Я был, конечно, против, но завтра Иванов меня везет в деревню. Отказать нельзя, поэтому согласился.

— Только условие: я в пляжном виде. Согласна?

— На любые условия, а то у малого глаза слипаются. А заснуть в этой жаре не может.

Минут через пять с сыном на руках Валерка была на пороге моей квартиры. Светлые волосы малыша прилипли к потному лбу, лицо красное, как после парилки. Я разложил кресло-кровать и Валерка, постелив на него простыню, положила сына. Малыш сразу уснул.

Валерка села на диван, обмахиваясь руками. По ее вискам тонкими ниточками стекал пот. Я принес полотенце, она вытерлась, приложив его к лицу на несколько минут, а потом начала обмахиваться им.

Какое-то время мы сидели молча. Я переключал телевизионные каналы, не находя ничего интересного.

Валерка предложила:

— Может, выпьем?

— Почему бы и нет, — не раздумывая, сказал я.

— Только вино, если есть.

— Дурак! — вслух заругал себя я. — Это я должен был предложить тебе выпить. У меня же отпуск начался. Как говорится, должен проставляться. Короче, посмотри, что там есть в холодильнике, а я мигом в магазин.

Быстро оделся — и в гастроном.

Вернулся с двумя бутылками вина. Принял душ, так как взмок, надел опять только плавки.

На столе уже был порезанный сыр, помидор, лимон. Разлил по бокалам вино.

— За удачный отдых, — пожелала Валерка.

— Спасибо.

Дзынькнули бокалы, мы медленно начали пить. Вино хорошо утоляло жажду, правда, было теплым, поэтому вторую бутылку забросили в холодильник Почувствовал, как от выпитого взмок лоб. У Валерки опять потекло по вискам, и она начала обмахиваться полотенцем. Подогретые вином, мы плавились. Я меньше, так как был в одних плавках. Валерка в платье обливалась потом. Глядя на ее мучения, я предложил ей снять платье — легче будет.

— На мне нет купальника, — ответила Валерия, — только белье-

— Это разве не купальник? — спросил я.

— Ну, не совсем, — не слишком категорично ответила Валерка.

_ Тогда парься. Похудеешь, на пользу пойдет, — я я опять разлил вино по бокалам. Еще несколько минут Валерка боролась с жарой, старательно обмахиваясь полотенцем. Но вино делало свое дело, и пот потек у Валерки даже по рукам.

— Ну, все! — наконец воскликнула она. — Расстегни молнию, — и повернулась ко мне спиной. Желто-синее платье легко соскользнуло по телу на пол, оставив Валерку в одном белье, цвета кофе с молоком.

Через некоторое время Валерка с удовлетворением призналась:

— И правда, дышать стало намного легче.

— А ты боялась, глупенькая! — шутливо заметил я.

Говорили про мой отдых на природе, на свежем воздухе. Валерка с завистью вздыхала. Сочувствовали тем, кто проводит все лето в городе, в этом пекле. Ей с семьей тоже придется все лето провести в городе: что сделаешь? У Иванова работа, не бросишь. Да и у Валерии по работе много дел (она преподавала театральное искусство). Пустая бутылка легла в ведро для мусора, и новая, из холодильника, освежила нас. Легкая прохлада приятно хмелила и дурманила голову. От выпитого лицо Валерки опять покрылось капельками пота.

— Пойду, обмоюсь немного, — поднялась она. — А то градусы на градусы дают очень сильный тепловой эффект.

Двери в ванную не были закрыты, и я слышал, как шумит вода и под ней довольно фыркает Валерка. В комнату она вернулась вся в водяных каплях — наверное, не вытерлась после душа, и бусинки грудей ярко проступали через тонкий бюстгальтер, а на плавках вырисовывался темный треугольник.

Легкое волнение колыхнуло меня, но я смог с собой совладать. Валерка снова села на диван.

— И я пойду обмоюсь, — сказал я, чувствуя, что тоже взмок: то ли от вина, то ли от Валеркиного вида.

Через несколько минут, свежий и бодрый, я сидел возле нее на диване. Маленькими глотками потягивали вино, все тот же разговор ни о чем. Зазвонил телефон.

— Алло, — рванул я трубку.

Попросили какую-то Ирину Петровну. С нескрываемым разочарованием я ответил, что такая здесь не живет, ошиблись номером.

— Ждешь кого-то? — поинтересовалась Валерка.

— С чего ты взяла?

— Очень уж импульсивно отреагировал на звонок, — заметила Валерка.

— Это моя индивидуальность, — неестественно ответил я.

— Если мы мешаем, то можем уйти.

— Если бы мешали, я бы сказал тебе это еще по телефону. Так что расслабься и отдыхай.

Я заметил, что Валерка не без интереса бросила на меня короткий острый взгляд. Но больше ни о чем не спросила. Мы с наслаждением продолжали потягивать приятное, с чудесным тонким запахом полыни, вино. Мне очень нравились два вида этого напитка: «Вермут» и «Херес». Сейчас мы пили сухой «Херес». Острый, с легкой горчинкой, вкус, чудесный аромат, которому я никак не мог найти сравнения. Я даже иногда брал рюмочку перед выходом на сцену. Работалось тогда легче, радостнее. И на сердце хорошо и свободно. Мне показалось, что от Валерки пахнет полынью. Вся комната наполнилась этим ароматом. Как наркоман, я глубоко вдыхал его, и хмелел больше, чем от вина.

На мгновение я закрыл глаза, и мне вспомнилось детство: я, еще совсем маленький, заблудился в огромных зарослях полыни. Полынь намного выше меня, и, как бесконечный лес, окружает со всех сторон. Голова кружилась от ее запаха. И я без оглядки, без опасений, пошел в самую глубь зарослей. Я был околдован тем, что ощутил: необычный хмельный воздух, от которого я опьянел и поплыл к облакам, к небесной синеве, а оттуда — к высоким горам, к волнообразным океанам, к желтым пескам пустыни, которых я никогда до этого не видел, но они представлялись мне как давно знакомые, уже изведанные. Сколько это длилось, не знаю — мне казалось, одно мгновение, — как неожиданно наступил вечер. Я проснулся. Побежал в одну сторону — непроходимая гуща, в другую — то же самое. Вправо, влево — везде глухая стена зарослей. А под ногами увидел белые черепа и кости. Чем дальше шел, тем больше их становилось и казалось, они начинают оживать: черепа стучать зубами, а кости складываться в скелеты. Вокруг стало еще темнее.

Я заплакал, закричал немым голосом. Мама услышала меня, прибежала, спасла. «Там живые черепа, кости!» — плакал я на ее руках. «Нет сынок, они не живые. Это кости и черепа животных. Люди туда их выбрасывают. Надо закапывать, а они выбрасывают». Я, помню, еще долго после этого плакал.

И вот сейчас этот запах полыни — сильный, хмельной, почти как тогда в детстве, дурманил мое сознание.

У Валерки ноздри расширились, вздрагивают. Пот по всему телу. Темные круги от пота на плавках и бюстгальтере. Черные кудри прилипли к вискам. От жары и духоты было трудно дышать, и Валерка, как ворона, приоткрыла рот и часто дыи На лице чуть заметная полуулыбка.

Канал клипов, на котором я остановил свой выбор, крутил их один за одним. И хоть к поп-музыке отношусь безразлично, на другой не переключал.

Валерка поднялась и подошла к малышу. Наклонилась над ним, краешком простыни вытерла пот со лба. Она стояла ко мне спиной, и ее сильные бедра как два космических астероида, гипнотизировали меня до безмолвия, до глухоты. Валерка наклонилась над сыном еще ниже и как бы непроизвольно шире расставила ноги. Плавки натянулись, и ее бедра-астероиды стали несоразмерно космического объема.

Я тяжело дышал. Я был весь мокрый. Пот тек у меня даже по ушам. Запах полыни хмелил меня, как в детстве. Я потянулся, чтобы подняться, но вдруг зазвонил телефон. Заметил, как у Валерки вздрогнули плечи. Я сел на место. Телефон звонил.

Только внутренним вздрагиванием я реагировал на его звук, но не делал ни одного движения, чтобы поднять трубку.

— Телефон. Разве ты не слышишь? — подала голос Валерка.

— Слышу, — безразлично ответил я.

— Вдруг что-то важное.

— Я в отпуске, и никаких важных дел у меня нет, — спокойно ответил я. Телефон не переставал звонить.

— Можно, я возьму трубку? Вдруг Иванов меня ищет.

— Возьми.

Валерка прошла мимо меня (я чуть не задохнулся от полынного запаха), взяла трубку.

— Да... — мягким глуховатым голосом сказала Валерка. Маленькая пауза и дальше: — Есть. Одну минутку, — протянула мне трубку. — Киностудия.

Мое лицо выражало недовольство. Валерка это заметила.

— Ты будешь разговаривать или нет? — настойчиво спросила она. Я взял трубку.

— Слушаю.

— Добрый день, — донесся из трубки женский голос. — Александр Анатольевич? — уточнил голос.

— Он самый.

— Вас беспокоит ассистент режиссера художественного фильма «Кукла», Людмила Ропат.

— Очень приятно, — банально ответил я.

— Мы хотим пригласить вас на пробы одной роли в нашем фильме, как вы к этому относитесь?

— Отрицательно.

На другом конце провода возникла пауза, потом послышалось что-то невнятное, несвязное:

— Простите... Вы... Я не поняла.

— Я не хочу сниматься в вашем фильме, — четко и ясно определил я свой ответ. Долгая пауза, после чего растерянный голос продолжал:

— Все ясно, но у нас очень интересная роль, поверьте.

— Верю, охотно верю. Но я не хочу! — повторил я.

— В конце концов, деньги платят неплохие, хоть это и государственный фильм, даже очень неплохие, сто пятьдесят долларов съемочный день, — уже более активно наступала ассистентка, точно зная, на какие болезненные точки нажимать.

Теперь я немного замялся (деньги действительно по нашим меркам неплохие), но все же не уступал:

— Уважаемая Людмила, большое спасибо за приглашение. Дело в том, что у меня с сегодняшнего дня отпуск, и я хочу от-дох-нуть! — специально выделив последнее слово, парировал я. — А денег всех не заработаешь, так что еще раз большое спасибо.

На другом конце телефона — уже совсем спокойный голос ассистентки:

— Что ж, очень жаль. Признаюсь честно: режиссер и оператор будут расстроены, тем более что они сами вас предложили.

— А кто это? — скорей по инерции спросил я.

— Режиссер-постановщик Трусов, оператор-постановщик Калачников.

— Анатолий Калачников? — уточнил я, так как был еще один оператор с такой же фамилией.

— Да, Анатолий, — в голосе ассистентки прозвучало удивление моей неожиданной заинтересованностью.

Анатолий — мой друг. Он меня снимал в нескольких фильмах. И все, как говорится, с его легкой подачи. И теперь отказать ему я, конечно, не мог. Окончательно удивив ассистентку своим противоположным ответом, я дал согласие:

— Завтра в одиннадцать часов я буду у вас. Вы согласны?

— Даже очень! — довольно воскликнула ассистентка.

Я откинулся на диван, взял бокал, сделал несколько глотков вина. Оно не было уже таким холодным, как раньше, но вкус тот же: оскомистый, полынный.

— Что-то интересное предложили? — потягивая вино, поинтересовалась Валерка.

— Пробы на роль в фильме.

— Ну вот видишь, а ты не хотел трубку брать.

Сказать, что я почувствовал удовлетворение от предложения сниматься, было бы неверно. Скорее, привкус горьковатого чувства неудовлетворенности овладел мной. Зачем поддался минутной слабости? Это же не что-то срочное и неотложное, что только я один могу решать. Десяток актеров, а то и больше, нашлись бы на эту роль. И хоть я уверен, что мою кандидатуру предложил Анатолий, в моем отказе никакого предательства не было бы. Анатолий тоже, я уверен, понял бы. Так нет — черт за язык дернул. Теперь можно быть уверенным, что никакого отдыха не получится, если, конечно, утвердят на роль.

Отпуск всегда был для меня необъяснимым табу, даже религией. И делить его с чем-то я не хотел. Относился к нему с чувством эгоиста. Он только мой и больше ничей. Его чашу удовольствий я должен выпить до дна.

А после — будь что будет, как пойдет жизнь. Вот поэтому я не был рад, что все-таки согласился на пробы.

Все же оставалась надежда: а вдруг не утвердят?

— Что такой невеселый? — толкнула меня Валерка. — С тебя причитается.

Вторая бутылка вина была допита, и я уточнил:

— Сейчас сходить?

— А зачем откладывать на потом то, что можно сделать сейчас? — лукаво взглянула на меня Валерка.

— Понял, одна нога здесь, другая там.

Когда я вернулся с бутылкой хереса, Валерка уже спала, раскинувшись на диване. Рот был приоткрыт, и она даже слегка похрапывала. Ее плавки немного сползли, и черные волосики нагло и маняще выглядывали из-под них. Женская красота необъяснима: такая разная, совсем не похожа одна на другую. И идет она, эта красота, не от внешности, а из внутренней глубины каждой женщины.

Какое-то время я любовался Валеркой, чья свобода и беззащитность каждой своей линией вызывали во мне желание дотронуться до нее руками, губами, всем телом... Но, зажав в себе это чувство и прихватив бокал и тарелку с закуской, осторожно вышел на кухню. Несколько минут стоял без единой мысли в голове. Потом налил вина, залпом выпил и сразу подумал про завтрашние кинопробы. И опять возникло чувство сожаления. Ну зачем мне это надо?! Отпуск на носу, середина лета, жара, вино, женщины... Целый месяц ни перед кем никаких обязательств! Хоть по макушкам деревьев ходи или по морю, как Иисус, или, как Икар, поднимайся на крыльях. Свобода, мысль, фантазия, радостное восприятие жизни. И ни одного критика рядом, который будет чего-то от тебя требовать, кровь из тебя пить. Ты один, ты независим, ты чистый, как небесный звездныйИ путь.

И все это перечеркивали съемки, подминали под себя, затаптывали.

Вечно берем Дьявола.

И никто не может подсказать путь к Божьему... Мы сами придумали себе страх, в котором живем, добровольно загоняем, подчиняем ему наши души, кровь, сердце, мысли и чувства — все, что даровано нам Богом. И все это будто с нашего согласия. Катаемся на упругих волнах бытия, ищем успокоительную радость существования и тешимся ей, будто постояльцы желтых домов.

Никто никогда не сможет постигнуть этот мир, в котором каждый несет свой сперматозоид, как высший знак дегенеративного счастья и благополучия, вулканической дрожью сотрясая спинной мозг.

И животное постигает молитву на уровне звука. На таком же уровне звука все мы, все наше...

Понятно, что космическим прибоем мы выброшены на маленький земной островок для никому не известного, космического эксперимента. И этот островок в космической бесконечности такой же слабый, шаткий, как все мы на нем.

Земля — просто женщина, которая требует своей любви и оргазма. И она получает желанное. И, как женщина, содрогается в сладких конвульсиях ревом вулканов и стоном смерчей, дикой разъяренностью океанов и морей, млея от наслаждения. А потом молчаливо замирает, страдая от течки, от болей трипперно-сифилисной заразы, от страшных гниющих вонючих язв, от белокровия, инсультов, проказы. Изувеченная, растоптанная, брошенная на позор и муку, Земля от самого своего рождения — в вечном поиске недосягаемого, которое зовется истиной.

И только одна надежда на познание: из космоса примчит что-то такое, что оплодотворит Землю новой мыслью, новым воплощением. И начинается возрождение от всей этой мерзости, ибо Земля, как все живое, — живая и требует очищения и обновления.

Ее тело голубое из космоса — цвет надежды. И этот цвет дает право надеяться на самое лучшее всем, кто на ней живет и дышит ее воздухом, и, конечно, в первую очередь тем, кто умеет логически мыслить — людям, и кто, опять-таки, в первую очередь, является злейшим ее врагом. И это парадокс — глупый, страшный, необъяснимый, который не имеет решения, от минуты появления человека на этом космическом островке.

Зазвонил телефон. Я тихонько зашел в комнату. От звонка проснулась Валерка и села на диван.

В трубке послышался голос Иванова. Он попросил к телефону Валерку.

— Откуда Иванов знает, что ты у меня? — поинтересовался я, передавая трубку Валерке.

— Я оставила записку, — потом в трубку: — Что за проблемы возникли? — Немного помолчав, слушая мужа, опять заговорила: — Сейчас идем. Послушай, а может, ты к нам спустишься? Малыш еще спит, — и после паузы добавила: — Заходи, ждем.

Валерка положила трубку, повернулась ко мне и, подняв вверх руки, лениво потянулась.

— Даже не заметила, как уснула. Прости, — улыбаясь, сказала она.

Ее круглые сонные глаза смотрели на меня с каким-то легким сожалением. Черные волосы по-прежнему нагло торчали из-под плавок, и Валерка будто этого не замечала. Потом вдруг вспомнила.

— Нужно одеться. А то Иванов, увидев нас в таком виде, может не так понять...

Я одел на себя тенниску, шорты, Валерка — платье. Минут через пять появился Иванов. Мы посидели, допили вино, а когда малой проснулся, они пошли домой.

***

Кинопробы прошли удачно. Я заметил одну особенность, связанную с киностудией. Если тебе пофиг и ты не очень хочешь сниматься в фильме, то все получается как нельзя лучше. Без напряжения, без натяжки, с полной органикой и живыми глазами, точным восприятием каждой реплики партнера (у меня была партнерша) и ответом на нее.

— Пожалуй, на нем и остановимся, — послышался голос режиссера.

— Все в порядке, старик! — похлопал меня по плечу Калачников, когда мы отошли с ним в сторону.

— Это ты предложил мою кандидатуру? — поинтересовался я.

— Да нет, честное слово! — усмехнулся своим красным лицом Калачников, обнажая редкие зубы. — По картотеке нашли.

Ну и пусть! Он, не он — какая теперь разница?! Все же было приятно, что без его дружеской руки, а в этом я был уверен, тут не обошлось. Не в первый раз он «продает» меня на съемки. Что ни говори, а какая-то копейка в карман ляжет. Я чуть не подпрыгнул от радости, когда помощник режиссера объявила, что общие съемки начнутся в конце июля, а мой еще позже: в середине августа.

Все складывалось для меня наилучшим образом: и отдохну, и денег заработаю. Дома еще раз проверил сумку: не забыл ли какую-нибудь мелочь для отпуска, например бритву, зубную щетку, плавки и, отметив, что все на месте, заварил чай, включил телевизор. На нескольких каналах (а у меня их девять) американские боевики — надоели; еще на нескольких — политические разборки; на одном что-то про колхозы; три другие не работали и, наконец, приятная неожиданность — мультик «Ежик в тумане».

«...А ежик думал: все-таки хорошо, что мы вместе. А еще ежик думал про коня: как он там, в тумане?»

После мультика начались политические новости, и я переключил на канал клипов.

Потом ходил по комнате и повторял:

— Как он там, в тумане? Как он там, в тумане?

Заглянул в буфет: может, найдется что-нибудь выпить? Пусто. Надел шорты — по-прежнему была жара — и в магазин.

Другой нужды, кроме как купить вина, у меня не было. Взял бутылку и пошел домой.

Лавочки на аллее, вдоль которых я шел, были заполнены: люди пожилого возраста — их значительно меньше, в основном молодежь. Шум, смех, в руках бутылки с пивом.

У некоторых вино, но его не очень выставляют напоказ, так как иногда прохаживается милиция. Вся молодежь одета очень легко: парни в майках и шортах, девчонки в коротких юбчонках и маечках на бретельках или в легких платьях. В этой жаре, на почве Южного созвездия, загорался их северный темперамент и закипала кровь в безудержных желаниях. Выражались эти желания во всем: в одежде, в голосе, в движениях, во взгляде, в походке, в поведении.

Момент великой течки! Ее опьяняющий запах разъедал ноздри, уши, почки, печенку, до боли ломил поясницу. Человек от этого дурмана превратился в животное, подчиняясь только одному инстинкту: хочу! хочу! хочу!

Все остальное — созданная тысячелетиями человеческая культура — ослепло, отошло назад перестало существовать.

Дома я опять уткнулся в телевизор. Шла французская комедия «Разиня» с участием Бурвиля и Луи де Фюнеса. Видел ее и раньше, но теперь опять решил посмотреть, потихоньку потягивая вино.

Выезжать с Ивановым договорились в девять часов утра. Так и сделали. Света не позвонила. С чувством неудовлетворения я покинул город.

***

Моя родина разговаривала со мной голосом печали, безмолвия, покорности, безысходности. Так и не подняв головы, отчаянным языком Купалы, сама себе шептала слова, которые когда-то написал этот гений: «Паўстаньце, рабскія натуры, пакіньце свой адвечны сон...».

До боли обидно, что так медленно набирает духовную высоту мой люд.

Пьет босота, пьет! Забыв про все, пьет. И нет другого желания, другой цели в жизни. Не рисуют фантазия и воображение большего. Все остановилось, последней точкой замкнулось.

Только вошел в дом, как через несколько минут на пороге возник сосед, с припухшим серым лицом и круглыми влажными глазами. Сразу полез обниматься.

— Здорово, Анатольевич! — хлопал он меня по спине, воняя блевотой. — В отпуск приехал, молодец! Нигде нет лучше, чем дома. У нас тут речка, лес, грибы, ягоды. Отдыхай — хоть залейся... — говорил он всякую ерунду, наверняка сам не понимая, что говорит. И в конце, с тоскливой надеждой, спросил:

— Может, нальешь?

Было видно, что у человека нутро горит, губы высохли, даже потрескались. И никакой водой, молоком, чаем его не остудить. Здесь извечное: клин клином вышибают. Хорошо ли, плохо ли, а другого не придумаешь.

Как же засветились его глаза, когда я выставил на стол бутылку водки, которую привез с собой. Хотел достать из сумки чего-нибудь перекусить — земляк меня остановил.

— Не нужно больше ничего, не нужно! Водой запьем.

— Так воды же нет, ведра пустые. Я только что в дом вошел.

Без слов сосед подхватил ведро и — опрометью на улицу, к колодцу. Да с такой прытью, что позавидовать можно. Куда только делась убогая неуверенность в походке?

Хлеб и несколько кусочков колбасы все-таки на тарелку положил.

Выпили по первой, и земляк мой воспрял: засветился, задышал. Разгладились морщины на лице, и его серый цвет стал приобретать красноватый оттенок. Опять появился смысл жизни. Еще по рюмке — и все окончательно стало на свои места. Земляк — так я его называл, ибо забыл его имя, да и друзьями мы с ним никогда не были (он младше меня лет на десять)— немного взмок, взял сигарету. Все было прекрасно. Весь мир засветился для него розовыми цветами. Передо мной сидел счастливый человек. И вряд ли кто-то мог быть в эту минуту более счастлив. Бутылка допита, и оживленный счастливый земляк покинул мой дом.

Потянулись теплые, ленивые дни отдыха. Я действительно был свободен, никому ничем не обязан. В каждом своем желании сам себе хозяин. Не было никаких указаний, которые нужно обязательно выполнить, никаких ни перед кем обязательств, ни даже случайных просьб. Я ходил на Неман купаться, избегая компаний, которых в эти горячие дни на берегу немало. Забирался куда-нибудь подальше, чтобы побыть одному, или переплывал на другой берег, бродил по местам детства, местам первой любви. Радовал себя воспоминаниями, и от этого даже смешно становилось, так как был похож на старого деда, у которого уже все осталось в прошлом.

Я ходил по когда-то заливному лугу, где росла лучшая во всей округе трава и которую сотками давали людям за работу. Пока еще полные надежд и веры в лучшее будущее — косили, шутили, смеялись, легко и весело брали рюмку. И любовь кружила голову... Было кому и кого любить: молодежь была в каждом доме. Какой-то удивительной казалась та жизнь, даже нереальной по сравнению с тем, что наблюдал я сейчас. Теперь под моими ногами лежал не заливной луг, а какое-то пустое, вытоптанное поле. От той травы, что когда-то красовалась здесь, ничего не осталось. Луг давно перестал быть заливным. Уже многие годы во время весеннего половодья Неман не выходит из своих берегов. Только некоторые низкие места были заполнены водой. Не было такого моря, как когда-то, с голубой дымкой над ним и множеством чаек в полете и на воде. Даже после самых снежных зим ничего не менялось: как плыл, так и продолжал плыть, зажатый берегами. И вся беда была в том, что в половодье Неман всегда наполнялся не за счет снега, который под весенним солнцем превращался в воду (хоть и это имело значение), а теми бесконечными болотами и тысячами родников, которые окружали его со всех сторон и извечно утоляли его ненасытную жажду.

Теперь не было ни болот, ни родников — все высушили, вытравили. Там, где раньше земля прогибалась под ногами — трава на болоте росла хорошая, сочная, косили косами ее, местами выносили на сухие островки, складывали в стога, где они находились до зимы, пока болота не замерзали, и только тогда их можно было оттуда вывезти, — теперь ходят трактора, тягая за собой сенокосилки. А тогда, бывало, идешь по травяной пленке, она опускается под твоим весом, вот-вот разорвется, и ты с ужасом думаешь, что сиганешь вниз, и не будет спасения, и станет болото твоей вечностью.

Теперь ничего этого нет, ничего не осталось от прошлого. Все живое исчезло с осушением: и бобры (их в Немане много водилось, не сосчитать), и водяные выдры, и несколько видов птиц. Остались единицы, и те вот-вот исчезнут. Обеднел Неман, осиротел. В одиночестве спасается, как может, всеми своими силами исправляя человеческую глупость.

Перемены, которые произошли в природе, потрясали и, судя по всему, мало кого беспокоили: ни тех, кто властью наслаждался, ни тем более тех, кто под этой властью нес жизненный крест.

Да и сам быт, сама жизнь кардинально изменились. Думаю, что даже корни ее дали мутацию. Помню, как наши родители боролись за каждую охапку сена, за каждый ряд картошки в поле. С раннего утра и до позднего вечера не знали покоя ни их руки, ни их ноги, ни их пылкое желание выжить в этой одурманивающей безысходности. Как волки, со всех сторон обложенные загонщиками от власти, из последних сил пытались выжить. Они мечтали, они ждали, они видели завтра, они верили в него, ибо, несмотря ни на что, хотели видеть и верить. С отчаянной надеждой смотрели на каждый завтрашний день, ожидая светлого будущего. Но оно не наступало. И подходило их земное существование к последней черте, так и не получив ничего, о чем мечтали и чего жаждали их сельские души, отходили в мир иной, оставляя детям неопределенность и разлад. А дети начинали смотреть на мир по-своему. И не могло быть иначе. Каждое время требует своего решения проблем. Какие бы ни были сложности, люди приспосабливаются к ним: живут и выживают. Как? А это уже тема для размышления, момент поиска и решения обстоятельств.

Со своим школьным другом — он работал инженером в колхозе — сидели в теньке под ольхой на берегу Немана, выпивали за встречу. А как же иначе — год не виделись. Разговор, как обычно, обо всем и ни о чем. Больше про политику и про дела местные. Я спросил его: почему он не хочет взять гектаров десять земли и выйти из колхоза, стать, как говорится, фермером? Так вот, на мой вопрос друг не удивил ответом:

— А на хрена мне это надо? — говорил он. — Дети учатся, не голодные и, чтобы жить, необходимое имею. Чего не хватает, в колхозе украду. А гектары, которые ты предлагаешь взять, так я на них сдохну. Во-первых, налоги, которые жмут по самые помидоры; во-вторых, где я возьму технику, запчасти к ней? За спасибо никто не даст и за красивые глаза тоже.

— Ну, хорошо, ты... А дети? Неужели хочешь, чтоб и они так? — спросил я его.

— Нет, дети нет! — встрепенулся мой друг. — Чтоб так, как я — боже упаси! Учу и буду учить, пока есть силы. А там, может, повезет, за границу уедут, если здесь не найдем мы опоры и счастья.

— Да ты и сам еще не старый, в самом расцвете сил, можно сказать, и жена тоже. Что об этом думаешь?

— А ничего. Хозяйство какое-никакое есть. Да и колхоз пока еще существует. А когда совсем до ручки дойдет, смотришь, какой-нибудь бюргер выкупит его, а с ним и нас, как в России.

— Так у бюргера не украдешь. Враз выгонит.

— Да ну, что-то будет...

Такие рассуждения я слышал не только от него, поэтому не удивлялся им.

При всей хозяйской неслаженности каждое государство — одно целое. И город и деревня несут один и тот же дух, его, так называемой стратегии. Все то же, что и деревня, только в более разносторонних проявлениях, имеет в себе и город: и то же рабство, и то же безразличие, и те же Содом и Гоморра. Город всегда был колыбелью самых невероятных революционных начинаний, которые обязательно должна была примерить на себя и деревня. Лишь этим они и отличались, ибо никогда никаких революций деревня не рождала, добровольно не лезла в тот хомут. Только под жестким кнутом принуждения и насилия, которые раздирали, кровавили ее душу и тело.

Города, разные по архитектуре, по сохранению культурного наследия прошедших веков, по парковым насаждениям и чистоте, по развитию научных центров, а также искусству и спорту, имеют одно бесспорное сходство, как близнецов их объединяющее: холодную бездушную наглость.

Нет у них любви к человеку. И во все века не было. Мне, в сущности, все равно, откуда я: из деревни или из города. Все эти условности временного существования несут в себе непостоянство шлюхи, и очень часто, безо всякой на то причины, бросают из одной крайности в другую. И я понимаю свое сходство с моим другом, которому на хрена эта земля, как на хрена мне больше, чем я имею. Отчего пессимизм убил в нем нужду и жажду жизни, жажду стать лучше, ведь к этому его зовут костел, церковь, традиции предков.

***

Только тем и живу, что пью, ем, плаваю, сплю. Удовлетворяя свои инстинкты, уподобляюсь животному, не более. Икая жирной отрыжкой отчаяния, спокойствия, безразличия, со свинской тупостью тяну минуты жизни, которая сейчас качает меня своих волнах условности.

Ни остротой чувств, ни сознания не отличаюсь: какая-то мыльная, скользкая тишина. Будто не живу настоящей жизнью, со стороны за всем наблюдаю, смотрю какой-то серый, бездарный фильм и не делаю никаких попыток, чтобы что-то изменить.

Правда, сразу может возникнуть вопрос: а что и в какую сторону менять? Да и зачем? Отпуск — отдыхай! Нежься под солнцем, купайся, любуйся белыми бабочками-пушинками, от которых пестрит в глазах, если следишь за их неровным, броским полетом; слушай, как разговаривает сад, почти неслышным шепотом рассказывая про что-то свое, только ему известное, и может, даже про тебя, что наконец вернулся, навестил его, вспомнил; обжигайся холодной росой, которая зажигается разноцветными бусинками под молчаливыми утренними стрелами огненного солнца; смотри в ночное небо на Луну и звезды — и думай, если получается думать... И все! И нечего больше терзать себя глупостями насчет каких-то перемен. Мечтал же я в городе о том, чтобы никто не стоял надо мной, не посягал на мою свободу, мое что хочу — то и делаю, куда надумал, туда и иду.

Но, оказывается, не просто распоряжаться, казалось бы, банальным и всеми желанным постулатом — свободой. И чаще всего делаем попытки найти для компании другого, может, даже третьего..

И здесь больших усилий не нужно. Только свистни — и наполнится день легкой ясностью, и все вопросы свободного времени, точнее, той знаменитой свободы, решаются мгновенно. Но пока свиста я не подавал. Меня радовало уединение, и я наслаждался им.

А лето задыхалось от жары. Все живое — и трава, и деревья, в поле рожь и картошка, домашние и дикие животные, сами люди — изнемогали под солнечной активностью. Температура превышала тридцать градусов даже в тени. А синее-синее небо и не думало хмуриться, не спешило проливаться дождем.

Может, раз десять за день я ходил к Неману и, как аллигатор, залегал в воду. А когда выходил — сразу шел домой. Лежать на берегу под таким солнцем или даже в тени было душно.

Признаться честно, меня такая погода радовала.

Да и что может быть лучше для человека в отпуске, чем тепло? Можно купаться, загорать, проводить время, ничего не делая и не имея никаких обязательств.

Однажды вышел из воды, собрался идти домой, как меня окликнула одна компания из четырех человек, которая сидела неподалеку.

— Анатольевич, подходите к нам! — услышал я голос и, думая, что только на минутку, подошел.

— Присядьте, не побрезгуйте, — пригласили и подали рюмку. Я не побрезговал, выпил, хоть и не думал в то время баловаться рюмкой.

Компания была из трех мужчин, лет по тридцать пять, и немногим моложе женщины. Двое мужчин и женщина были мне не знакомы. Только лицо того, что позвал меня, показалось знакомым. Кто он — вспомнить не мог, но вида не подал.

Моя минута затянулась на несколько часов. За это время я узнал, что женщину зовут Валей, ее мужа — один из мужчин был им — Алексеем, того, кто показался мне знакомым — Степаном, и что был он чуть ли не мой сосед. Имени последнего, третьего, я так и не узнал, ибо за весь разговор его никто не назвал, и он почти все время просидел молча.

Алексей со Степаном интересовались «тонкостями искусства», а именно как это актеры запоминают столько текста, и не подсказывает ли им кто-нибудь во время спектакля, так как в школе они сами с трудом запоминали стихотворение в несколько строчек. И когда я ответил, что никаких подсказчиков или, как их там называют, суфлеров, теперь нет, и все тексты нужно запоминать, искренне удивились, сочувствовали такой сложности и смотрели с неподдельным уважением. Потом говорили опять-таки про политику, и говорил в основном я — больше слушали. Выпитое вино освободило меня ото всякой самоцензуры, и я с хлестаковской легкостью решал любые предложенные мне вопросы. Никаких сложностей ни в чем не было. Моим изобретательным рассуждениям было все подвластно. А мои собеседники даже рты раскрыли, слушая.

Валя с Алексеем пригласили меня к себе в гости. Я не отказался, только сказал, что забегу домой, немного оденусь, так как выходил на Неман в одних плавках и маечке да еще с панамкой на голове. Благо Неман был почти сразу за огородом, и я напрямик шел к нему. Таким же путем, через мой огород, мы вернулись назад. Это оказался самый короткий путь к Валиному с Алексеем дому.

Жили они в «новой» деревне, которую начали строить лет десять назад, в западной стороне от старой. Дома строил колхоз и выдавал их в качестве квартир молодым специалистам. Но постепенно эти квартиры выкупались по какой-то там условной цене и становились собственностью хозяев. Квартиры были двух типов: одноэтажные, в виде коттеджей, где жила одна семья, и двухэтажные — на две семьи. Валя с Лешей жили в двухэтажном доме на втором этаже.

Были они не местные, приехали откуда-то из-под Новогрудка, как приглашенные специалисты после сельскохозяйственного техникума. Валя работала заведующей молочной фермой, Алексей — бригадиром.

Мы сидели в зале (квартира была трехкомнатная), за богатым столом, на котором цветом и запахом дразнили помидоры, деревенская копченая колбаса, ветчина, маринованные опята, свежие огурцы. Под эту без преувеличения сказочную закуску пили водку, которую я прихватил с собой из дома.

Вечерело, жара немного спала. Валя периодически выбегала из-за стола, быстро делала какие-то хозяйские дела, потом опять возвращалась.

Разговаривали. Когда я расспрашивал про колхоз, Валя и Леша отмахивались и чуть ли не в один голос отвечали:

— Не про что говорить! Одно слово — колхоз!

И просили рассказать про театр, про актерскую профессию. Я рассказывал — больше придумывая, чем говоря правду, чтобы было интересно.

Валя смотрела на меня с нескрываемым интересом, и в глубине ее глаз я читал тайный вызов...

Допитая водка хорошо ударила в голову. Леша больше выпил, чем я, и когда Валя поставила на стол еще бутылку вина и Леша выпил рюмку, то совсем окосел. Валя помогла ему перебраться в спальню и, вернувшись через несколько минут, констатировала:

— Упал, как сноп, и сразу захрапел.

Мы пили вино, и Валины синие глаза на круглом лице открыто раздевали меня, звали, желали...

Подогретый выпитым, я почувствовал, как во мне отозвалось желание, передаваясь моему малышу, который мгновенно приобрел упругость.

— Иди сюда, — позвал я Валю, которая сидела на табуретке напротив, и посадил рядом с собой на диван.

Я слышал, как Валя тяжело дышала. Я взял ее за руку и, не чувствуя никакого сопротивления, засунул в свои спортивные штаны. Какое-то время Валина ладонь, прижимая моего малыша к животу, лежала без движения, потом, обвив пальцами, начала мягко массировать. Незаметно резинка моих спортивных штанов съехала вниз, и в какой-то момент мой малыш свободным взлетом вскочил наверх.

Дыхание Вали стало дрожащим, и ее голодающий взгляд остановился на моем освобожденном малыше.

— Выпьем! — предложил я.

— Не хочу. Пей один. Я потом, — на одном дыхании шепнула Валя. Я налил, выпил, закусил ветчиной, тихо откинулся на спинку дивана.

Как притянутые магнитом, и Валина рука, и Валины глаза не могли оторваться от моего, готового лопнуть от напряжения, малыша. А он даже начал поднывать тупой болью, требуя срочной разрядки.

Валины губы приоткрылись, обнажив на удивление белые, ровные зубы, и она, глотая слюну, облизывала их языком.

Я взял ее за голову, и она, от неожиданности моего действия, мгновенно, даже немного тревожно бросила на меня затуманенный взгляд. Поняв мое желание, сразу расслабилась. Я поцеловал ее. Своей другой рукой, обхватив меня за шею, она жадно покусывала мои губы, а рука, которая ласкала малыша, так сжала его, что мне стало больно. Я инстинктивно оторвался от нее и шепнул в лицо:

— Полегче, это же не милицейская дубинка!

— Прости, — машинально ответила Валя, не вникая в смысл сказанного. Осторожным движением руки я направил Валину голову вниз, как бы подталкивая на более решительные действия. Через несколько мгновений мой отупевший, до боли напряженный малыш утонул в теплой Валиной радости. Сначала ее голова медленно качалась из стороны в сторону, потом стала ритмично двигаться сверху вниз.

Совсем разомлевший, я сначала гладил Валю по волосам, потом прошелся рукой по спине, вытянул из-под нее платье, оголив белые, как молоко, бедра (ни плавок, ни трусиков на ней не было). Поглаживая бедра, переместил руку вперед, и осторожно пальцем вошел в ее промежность. Нащупав на верхней стенке небольшой бугорок, мягко и осторожно начал его массировать.

Валя повела бедрами, томно и сладко застонала, но малыша из губ не выпустила.

Совсем расслабленный, я закрыл глаза, чувствуя, как тепло от моего малыша заполняет все тело. А пальцем продолжал массировать бугорок на верхней стенке Валиной промежности. Ее стон делался более глубоким и пронизывающим.

В какой-то момент ее вдруг дернуло, всю сотрясло дрожью и, освободив моего малыша от своей влажной горячей ласки, она бросила голову мне на грудь, выдохнула стоном наслаждения и возбуждения.

Резкая остановка мгновенно остудила мой полет чувств, и я чуть ли не силой наклонил Валину голову вниз. И вновь почувствовал, как возвращается несказанное блаженство. Через несколько минут прилив взбесившейся трепетной волны подкатился к сердцу, и мой малыш, готовый вот-вот лопнуть от перегретого чувствами напряжения, взорвался острым освободительным фонтаном.

Валя закашлялась, но ее губы малыша не оставили: осторожно и нежно, по уже спокойному и обмякшему, прошлась по нему губами, напоследок коснувшись языком головки, и откинулась рядом со мной на диван. Из левого краешка ее губ выкатилась мутно-белая капелька. Валя почувствовала это, вытерла ее рукой, растерла на ладонях. Какая-то необъяснимая полуулыбка показалась на ее лице.

Несколько минут мы сидели молча, глубоко вдыхая и медленно выдыхая воздух. Я налил вина. С легким просветлением, взглянув друг другу в глаза, без слов выпили.

Валя прислонилась к моему плечу, и я услышал ее тихий голос:

— Ты не подумай что-нибудь плохое. У меня такое впервые. И, не буду врать, — очень понравилось.

— Так начни практиковать с мужем, — предложил я.

— Нет, он не поймет! — отмахнулась Валя и, как мне показалось, с ноткой легкого сожаления.

— Почему?

— У мужей другая логика...

— Какая еще логика?

— Сразу начнет выяснять, где я этому научилась, откуда такое умение? И, понятно, ревность, ссоры... А я нигде этому не училась! Просто чувствую, хочу... Нет, с мужем все просто: я снизу, он сверху, и чаще в темноте.

— А ты все-таки попробуй проявить инициативу: незаметно, осторожно — вдруг ему понравится,— не скажу, чтоб настойчиво, рекомендовал я Вале.

— О, нет! Лучше жить спокойно, тихо, тем более что он очень ревнивый. Да и вообще — муж совсем для другого: с ним детей рожать надо, воспитывать их, и чтобы в доме была полная чаша. Ну а для души — вот ты у меня появился, — хитровато блеснула глазами Валя, прижимаясь ко мне.

На такое рассуждение Вали я только усмехнулся, да и что можно на это сказать?!

Уже было далеко за полночь, когда мы допили вино, и Валя провела меня на улицу.

Ночь была теплая, ясная, лунная. Глянешь на улицу — далеко видно. Только тени от деревьев и домов непроглядны.

В тени Валиного дома мы остановились, и она, обвив руками мою шею, жадно впилась своими губами в мои. Я повернул ее спиной к себе, она немного наклонилась, схватилась руками за забор. Задрав на бедра платье и держась за них руками, одним движением своего малыша я вошел в Валин источник...

Валя стонала.

— Тихо, тихо, — успокоил ее я. — Соседи могут услышать.

Моя трезвая логика не действовала на Валино так неожиданно возникшее увлечение, которое, может, впервые открылось для нее какими-то мгновениями своей неисчерпаемой, бездонной тайны любви. Да и сам я начал тонуть в ощущении нового сладкого чувства. Со страстным стоном, мы почти одновременно кончили наше дикое безумство.

Еще любовным огнем согревался мой малыш, медленно сменяя свое напряжение на удовлетворенную легкость, как я услышал взволнованный Валин голос:

— Господи, как же хорошо!

Несколько дней подряд мы развлекались с Валей. Случалось, даже днем, когда Леша был на работе или ездил в район по каким-то колхозным нуждам, и Валя забегала ко мне, будто набрать белого налива, которого у меня было много и который успел уже созреть.

Иногда собирались вечером у них после работы. Понятно, было застолье. От выпитого, или от усталости, или от обычного неумения пить Леша как- то быстро пьянел и шел спать. А мы с Валей давали физическое воплощение нашим любовным фантазиям. Валя оказалась способной партнершей, и это было здорово, чтобы проводить мое лишенное всяких мыслей и забот время.

***

Как-то отправился в магазин купить хлеба и спичек. Все остальное пока не обременяло меня своей необходимостью: запаса еды, которую я привез с со. бой, хватало еще на несколько недель, и я был споко ен. К тому же, признаться честно, едок я слабоватый хотя поесть вкусно совсем не против. Да и разница в этом кардинальная: много съесть — и вкусно поесть

Вспоминаются строки стихотворения Хайяма: «Ты лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало».

Я бы отметил, что мысль этих строчек полностью соответствует моим жизненным принципам. Как и первое — насчет голодания, так и второе — насчет дружбы (а я «вместе с кем попало» понимаю именно так) определялось как-то незаметно под воздействием той среды, в которой я жил и двигался, чаще всего не имея никакой ориентации. Я вслепую, наощупь, методом «тыка» определял ее себе сам, где напрягались до последнего звона нервы и чувства, трещали кости и вылетали зубы, убеждался в ее сущности и только тогда двигался дальше или, получив результат измены и обмана, менял направление поиска.

Я шел один. Я искал один. Я думал один. Я тонул один. Я блуждал один. Я выбирался один. Я плакал один. Я смеялся один.

Никогда, ни один флюгер не показывал мне нужное направление, ни одна рука не протянулась для спасения. Может, только давным-давно, когда голова моя была острижена наголо, или на ней оставался небольшой чуб, и шершавая материнская ладонь гладила ее, с надеждой и верой на лучшее. Тогда подсознательно я был уверен в обязательном решении самых наивысших сложностей, уверенно чувствовал непоколебимость вечности. И только после, когда, полный надежды и веры, оттолкнулся от берега детства и, подхваченный вихрем жизненных невзгод и потерь и очень редко — удач и приобретений, на пути суетливых, поспешных лет, я понял вечное одиночество человеческого сознания.

Одиноким человек приходит в мир, одиноким движется по жизни, одиноким отходит в вечную тьму. Никто никогда не возьмет на себя его муки, его боль, его страх и отчаяние, его ужас перед последней чертой...

Я купил хлеб, спички и решил навестить друга, который жил около магазина. Прихватил с этой целью бутылку вина.

Здесь нужно сказать несколько слов о друге. Раньше он жил в Минске, работал на стройке. Был и плотником, и штукатуром, и маляром. Почти все умел, что касалось строительства. Но оно никогда не было его мечтой, его единственным великим желанием и любовью. Была вынужденная необходимость зарабатывать на кусок хлеба и одежду. Он мечтал о театре, о сцене... Он видел себя артистом и никем другим. Он был им, он родился им... Не получилось...

И как часто бывает в жизни, не смог переключить себя на другое... А был, пожалуй, самый умный в школе — участник всех научных олимпиад: математических, химических, литературных. Да все зря! Ничто не увлекало больше, ничто не перебило мечту про театр: болезнь оказалась неизлечимой. И поплыл по течению жизни выброшенной щепкой. БАМ, стройка в Сибири и, наконец, стройка в Минске ослепили, оглушили мечту, и легла она в нем на дно души, как ложится на грязный асфальт осенний желтый лист, которому уже никогда не взлететь на дерево и не стать вновь зеленым.

И вот уже более пяти лет Вова (так звали друга) покинул Минск и жил в родительском доме (родители давно умерли), нигде не работая. Жил на то, что свою минскую квартиру сдавал то ли племяннику, то ли племяннице, которые за это что-то платили, и это позволяло ему как-то существовать. Сколько видел его за последние годы, ходил он всегда — и зимой и летом — в старом, видно, оставшемся еще от родителей ватнике неопределенного темного цвета, штопаных штанах, стоптанных, высушенных, как кость (понятно, никогда не ваксовались) кирзовых сапогах. Пил он каждый день с тех пор, как уехал из Минска. С длинной дедовской бородой, которую огпустил, он был похож на семидесятилетнего старика, хоть за плечами еще полсотни не имел.

Как только я переступил порог дома, в нос ударило затхлостью и вонью. Будто окунулся в поток грязи из сточной канавы. Заплеванный черный пол, множеством затоптанных на нем окурков, слева от стены, друг против друга, две неширокие железные кровати, с перевернутыми сбитыми подушками, одеялами, матрацами. Справа от входа, с обломанными двумя ножками, наклоненный к полу диван, разукрашенный рыжими пятнами с беловатым обводом. На стенах рваные, выцветшие, грязно-свелого цвета обои с черными точками от погашенных о них сигарет.

В доме, кроме хозяина, было человек семь мужиков в возрасте от двадцати пяти до шестидесяти лет. Некоторых я знал, лица других были знакомы, но имен не помнил, а двух самых молодых вообще видел впервые.

Неожиданностью и полным дисбалансом была среди них молодая, лет двадцати, может, немногое старше девушка. С короткой стрижкой, достаточно большими, светлыми, с зеленоватым оттенком глазами и немного вытянутым аскетическим лицом. На ней были кирпичного цвета кофточка, светло-розовые штаны, на ногах — белые босоножки. Это был резкий контраст среди грязи и однообразной серости мужских одежд.

Кроме хозяина и девушки — в ее взгляде на меня я прочитал неподдельную заинтересованность — мое неожиданное появление встретили почти враждебно. Так бывает, когда к стае, которая бешеной привязанностью тянется за сучьей течкой, хочет прибиться еще один кобель.

Весь этот домашний рисунок завершал стол с десятком пустых бутылок, черной буханкой общипанного хлеба и насыпанной на газету солью.

— О, мне тут нечего делать! — сказал я и обратился к хозяину: — Вова, если есть время, я бы поговорил с тобой наедине, но думаю, в другой раз, — и повернулся к выходу. Вова остановил меня.

— Подожди! — вскликнул он и обратился к присутствующим: — Мужики, все! Бутылки пустые, расходимся.

Нехотя поднимаясь, гости покидали дом. Некоторые, кто меня знал, выходя, здоровались за руку, но с какой-то натянутой полуулыбкой. Они будто от вкусного корыта отрывались.

В доме остались только Вова, девушка и я. Она даже не шевельнулась, чтобы попытаться покинуть помещение, будто была у себя дома. Светло-зеленым взглядом смотрела на меня внимательно и заинтересованно.

— Ну, здорово, браток! — протянул мне руку Вова. — Говорили, что ты приехал, да все никак не мог до тебя дойти. То пьяный, то погода жаркая — из дома не выйдешь, в яичницу спечет, — смеялся он.

Мы пожали друг другу руки.

— Может, познакомишь нас? — показал я на девушку.

— Виолетта, соседка моя, — коротко сказал Вова.

Я хотел назвать себя, но Виолетта меня опередила:

— Вас я знаю. Мне Вова рассказывал... Вы артист. Не раз по радио слышала, видела по телевизору, даже в клубе в кино.

Было приятно услышать ее слова, прозвучавшие как подтверждение моей известности, даже популярности. И пусть себе только на родине... Все равно приятно!

Но главным было не это. Главное было в другом. Виолетта заинтересовалась мной. Даже невооруженным взглядом можно было это заметить. И я заметил, отметил это про себя.

— Жаль, но и мне придется вас оставить, — поднялась Виолетта.

— Почему так быстро? — поинтересовался я.

— На работу нужно, коров доить.

— Вы на ферме работаете?

— Приходится.

— Что ж, действительно жаль, — не без сожаления отметил я, открыто глядя в светло-зеленые глаза Виолетты.

— Думаю, мы еще встретимся, — осветляя лицо улыбкой, ответила Виолетта.

— Надеюсь, — искренне ответил я. Виолетта пошла, бросив на меня с порога еще один, волнующий мое сердце, взгляд.

— Кто она? — обратился я к Вове, когда остались вдвоем. — Что-то не помню у тебя таких соседей.

— Падчерица Демина. Со своей матерью — как кот с собакой живут. Вот днями, а бывает и ночью, проводит время у меня. К тому же видишь — мужики вереницей за ней. И холостяки, и женатые. Как-то даже дрались из-за нее, — смеялся Вова.

— А я подумал — она твоя пассия.

— Да какое там! — отмахнулся Вова. — Я к этому давно остыл. Моя возлюбленная — бутылка. Вот тут и получается самая простая арифметика: Виолетта у меня — и все с бутылкой сюда.

Вова смеется и удовлетворенно дополняет:

— Халява!

— Ну, если ты про бутылку заговорил, то и я не с пустыми руками, — и выставил на стол чернила.

— Вот то, что надо! — обрадованно воскликнул Вова, потирая ладони, и подвинул рюмки. — Наливай.

— Давай выйдем на воздух, — предложил я. — Ты не обижайся, но в доме у тебя... ну, честное слово, у иного хозяина в хлеву чище бывает.

— Это все пиздюки эти! — воскликнул возбужденно Вова. — Придут, наплюют, нагадят. Сколько раз говорил не срать в доме, да разве они послушают?! И палкой выгонял, но все равно, притянут бутылку и уже хозяева, бля. Даже Виолетты не стесняются.

— Не нужно в дом пускать, тогда никто гадить не будет.

— Ну, ты тоже скажешь! — искренне удивился Вова, — А халява? Как-никак, а почти каждый день выпью.

— Так пусть бы Виолетта немного прибрала, если самому лень.

— Да если бы не она, ты сюда не вошел бы. Несколько раз на неделе убирает. А мне не лень. Раньше почти каждый день убирал. Но вот уже почти полгода как ноги начали отказывать. Не болят, падлы, но и ходить не хотят. Но заставим. Пошли...

Вова уперся руками в стол. Тяжело поднялся с табуретки. Рядом лежала самодельная клюка, которую я сразу не заметил, и, опираясь на нее, почти не отрывая ног от пола, подошвами сапог зашаркал к выходу. Через порог перебирался как ребенок, который только научился делать первые шаги. Вцепившись руками за косяк, сначала переставил одну ногу, потом другую, и, очутившись на улице, опять оперся о клюку.

Ах, как у меня закололо сердце, ах, как пересохло в горле, глядя на эти... странные движения друга, для меня еще совсем не понятные и, казалось, еще такие далекие...

— Может, на Неман сходим? — неуверенно предложил я.

— Далеко, — не согласился Вова. Полчаса будем тянуться.

В том, что полчаса, с Вовиной ходьбой я не сомневался. А вот что далеко, неправда: до Немана метров триста, не больше.

Через дорогу, напротив Вовиного дома, был небольшой парк. Сразу за ним в небо возносилась огромная каменная церковь восемнадцатого века с отделенной от нее колокольней, от которой вокруг церкви шло широченное каменное ограждение. В парке, напротив церкви, мы присели на чахлый ковер травы. По сравнению с открытыми местами, где деревья не бросали на землю свою тень и та уже с утра начинала дышать жарой, как раскаленный кузнечный горн, здесь было достаточно прохладно, легко дышалось. Маленький рай под невыносимостью вечного светила, которое — жизнь всему живому, и всему живому — смерть. Что сейчас решало это светило во времени и пространстве, щедростью своей энергии проливаясь на этот кусок земной суши, которая называется Беларусь, только ему было известно.

Вино мы закусывали печеньем, которое я купил в магазине. Противный напиток «чернило», но пить водку в такую жару было бы тяжело. Вот и душились этой дрянью. Точнее сказать, я душился, ибо у Вовы процесс питья проходил спокойно и просто, даже с удовольствием.

В разговоре, вспоминая годы молодости, дошли даже до школьных времен. Какое-то удивительное спокойствие колыхало меня на своих крыльях, окутывая чувством легкой печали и тревоги, которая неизвестно почему возникала. В эти минуты чувства были той необыкновенностью, тем непонятным глубоким открытием, которые приходят к человеку если только во сне. Всем своим существом я будто растворился в этих ощущениях, в празднестве света и тени, жары и прохлады, сливаясь с ними каждым своим нервом. Вся бессмысленность моего существования в городе, которое занимало большую, основную часть моей жизни, с ее суетой, обманом, изменой, внезапно исчезла куда-то, как болотный туман развеялся в этом тихом и вечном, и на все мои года едином, сущем пространстве. И оставались только парк и тень, легкая прохлада и жара, друг и я... И все мы перед церковью. И над всеми нами небо...

Главной составляющей человеческой жизни однозначно можно назвать надежду. Все остальное — прилегающее к ней: вера, любовь. И вот когда это не бесконечное чувство однажды вытравливается, оголяя холодное, жесткое дно бытия — наступает время отказа, минуты невыносимости и безразличия. Еще обмытый жизнью — ибо дышит, видит, говорит, ест, пьет, — человек будто отсутствует во всех его проявлениях, не имея и не желая иметь к ним никакого отношения. Наступает такое время, когда человек перестает желать прихода нового дня, радоваться ему. Я не знаю сущей невероятности этой минуты. Только могу об этом догадываться, рассуждать. Но все это только предположения. Действительное где-то там, сбоку, в высших сферах, не досягаемых для разума.

Никто не ответит, почему однажды человек восклицает: «Я не хочу видеть завтрашний день!». Вечная тайна природы в живой ее цепи, одним из звеньев которой является великомученик этих отчаянных слов.

Не человек все расставляет на свои места — время. Мысли, желания, действия — дело только его невидимых рук, его сильной воли. Оно решает все, определяет то, что должно быть, когда и где.

Нет больше, чем есть. Не будет больше, чем будет.

Вот и Вове время дало то, что дало, определило то, что определено.

«Я не хочу видеть завтрашний день!» — кричала вся Вовина человеческая сущность, внешняя и внутренняя.

Мы допили бутылку, и почти сразу Вова предложил:

— Возьми еще одну.

Минут через десять опять разливали вино по рюмкам. Я то и дело незаметно бросал взгляд на Вову, и каким-то холодком пробирало меня. Ощущение было понятным: в Вове я будто видел себя завтрашнего... И я пугался этого. И не хотел соглашаться с такой перспективой своего нового дня. «Я не желаю! Стой!!! Тихо, тихо... Я желаю видеть... быть... любить... Я желаю ощущать вот такую прохладу и жару, видеть траву и деревья, людей и животных, хочу зимой блуждать под вьюгой и кормить с рук снегирей. Я желаю все, что определяет время и что оно мне даст еще. Я хочу мучиться в поисках создания образа на сцене, хочу любить и ненавидеть все творческие распри, ругаться и мириться на этом тернистом пути. Я этого всего хочу, как можно больше, все желаю, люблю...»

Я даже закашлялся от этого неожиданного чувства, которое внезапно нахлынуло, будто какой-то знак предостережения, предупреждения...

На заборе, который ограждал парк, на деревьях, просто на траве, поодаль от нас, широко раскрыв клювы, словно пациенты в стоматологических креслах, сидели галки, вороны. Духота усиливалась, время перевалило за полдень.

— Как ты думаешь, я алкаш? — спросил Вова, и вопрос показался мне каким-то глупым, даже непонятным для взрослого человека, тем более что прозвучал он на полном серьезе, без всякого подсмеивания над собой.

Так играют дети в свои игры, без тени усмешки, рассказывая друг другу самые невероятные несуразицы и задавая такие же несуразные вопросы.

Так же серьезно, как прозвучал вопрос, я ответил:

— Думаю, алкаш.

— Нет! — вскинул голову Вова. — Я не алкаш, я — пьяница.

После небольшой паузы я сухо и упрямо декларировал свой вывод:

— Пьяница, Вова, я, а ты — алкаш.

Мы выпили еще. Вова опять задавал вопросы, рассуждал, а я с детской серьезностью отвечал, слушал.

— Думаешь, я не смогу?

— Не знаю.

— И я не знаю. И главное, пожалуй, то, что я не желаю знать.

— Почему? — мой вопрос, скорее, риторический, для поддержания беседы.

— Во всем должен быть какой-то смысл. А тут — никакого...

— Разве не имеет значения, с чем завтра проснешься, с какой надеждой и какими мыслями?

— Мне все равно! А тебе?

— Ну, у меня все-таки есть какая-то надежда... Да и мысли забирают определенное внимание...

— А моя надежда и мысли вот! — и Вова пальцем щелкнул по бутылке. — Наливай.

Мы выпили.

— На этом свете у человека нет ничего сущего, кроме одиночества, если, конечно, не брать во внимание какие-то материальные ценности, — рассуждал дальше Вова. — Но это грязь. Поддавшись на их манящий блеск, душой нужно умереть, проще — сдохнуть. Вроде ходят, руками машут, что-то кричат, чтобы ухватить свой кусок благосостояния, едят, пьют — а мертвецы, трупы. День и ночь трясясь над своим призрачным богатством, они еще глубже зарываются в одиночество. И слепнут, глохнут ко всему живому, радостному... Немало таких видел. Вот и получается: одиночество — праздник человеческий, серый праздник.

Вовины рассуждения удивительным образом сов падали с моими, и я не без интереса слушал, а он продолжал:

— Все мы дети природы. А в ней как? Родило дерево или цветок зернышко, сбросило его на землю и начинает из этого зернышка расти такое же дере! во или цветок. Но растут они сами по себе, только солнцем, дождем да ветром обласканы. Взрослые деревья и цветы уже не имеют к своим младенцам никакого отношения. Почти то же самое и у зверей: только пока слепые и беспомощные — кормит свое потомство мать. А отец вообще не знает, что оно у него есть. А как подросло потомство, — так и нет для них больше мамы: сами себя кормите, голубчики. И нет ни брата, ни сестры. А если встретятся на узкой тропинке — горло перегрызут друг другу. О-ди-но-чест-во! В отличие от зверей, где главным выступает инстинкт самосохранения и продолжения рода, у людей есть чувство любви. Сколько про него спето и сказано! И как ужасно, когда после непродолжительных, бурных ее проявлений, где вначале будто и понимание, и единство взглядов, оно однажды обозначается незаживающими душевными ранами. И уже у каждого из бывших возлюбленных свой смех, свои слезы. И только дети еще удерживают, как бы являясь связующим звеном от окончательного разрыва, одновременно рождая и воспитывая в себе свое одиночество. Этот пример полностью про мою племянницу.

Вовину племянницу я знал: красивая. Пробовал даже ухаживать за ней, но совсем ненастойчиво, скорее, по привычке. Слышал, что муж ее наркоман. А в глазах их шестилетнего сына действительно читалась глубокая сосредоточенность на самом себе.

— О-ди-но-чест-во! — еще раз протянул Вова и, немного помолчав, воскликнул: — А если алкаш, то хрен с ним! Мне нравится. И, знаешь, эти последние мои пять лет, которые я провел здесь, если не брать детство, как ни удивительно, были самыми настоящими, самыми существенными...

Мы выпили еще, и сильно пьяному, — ибо чуть передвигал по земле ноги — я помог Вове дойти до дома.

— Ты в отпуске? — уточнил он, когда я собрался уходить.

— Уже вторую неделю, — ответил я.

— Заходи завтра, — попросил Вова. — Мне приятно с тобой разговаривать. Здесь не с кем умным словом переброситься. Одни алкаши.

— Зайду, — улыбнулся я. — Обязательно зайду.

— И вот еще что: ты Виолетту приласкай... Она согласна.

— Откуда ты знаешь? Она же тебе ничего не говорила.

— А мне и не надо говорить. Я же видел, как она на тебя смотрела.

А ты к ней... действительно без всяких чувств?

— Да брось ты, какие там чувства?! Если только иногда попрошу за грудь подержаться. А этим всем козлам, что за ней стелются, ты так сопли утрешь, что заикают от злости, — и Вовины глаза блеснули каким-то недобрым огоньком.

***

На следующий день мы опять сидели с Вовой за рюмкой. Теперь в доме. В нем было подметено и убрано и, как мне показалось, пол был даже вымыт. Кровати застелены, диван прикрыт темно-зеленым покрывалом.

— Виолетта с утра постаралась,— объяснил Вова. — Вчерашние слюнтяи приходили — никого не пустила, — потирая руки, радовался он.

— А где она сейчас? — поинтересовался я.

— На ферме. После работы обещала зайти.

В этот раз, направляясь к Вове, я взял сразу бутылки, чтобы не бегать туда-сюда. Еще прихватил пачку печенья, банку сардин в масле, триста граммов колбасы.

Никакого хозяйства Вова не держал и, естественно, ничего своего не имел. И, как я понял, случайная закуска и была его едой.

Помню, раньше, года два назад, он разводил кроликов. Но поскольку постоянно ходил пьяным, часто забывал их кормить, и выжить они не смогли; одни сдохли, другие каким-то образом смогли убежать, а может, разворовали, точно Вова и сам не знал. Но не очень огорчался по этому поводу. Нет животных— и забот никаких. Как-нибудь переживется.

— И птица живет, и волк живет, и лось живет, ибо все — дети природы. А я кто? Тоже ее дитя! Значит, и мне что-нибудь перепадет. Буду жить, сколько Бог определил, — весело насмехался над собой Вова, отвечая на мой вопрос, что он ест, не имея никакого хозяйства.

С улицы постучали в двери, которые я по просьбе Вовы закрыл на засов: «Чтобы не сунулась никакая «халява», — объяснил Вова.

И вот халява тут как тут. Вначале стук был осторожный и тихий, потом становился все более сильным и требовательным. Наконец прозвучал наглый голос:

— Открывай! Я же знаю, что ты не спишь.

И дверь опять застонала под грохотом. Били, похоже, ногой.

— Басота, падла, — зло прошептал Вова. — Вечный халявщик. На Виолетту виды имеет, а та ему — от ворот поворот. Один раз, напившись, так запал на нее, что Виолетта не выдержала и говорит: хорошо, дам, только посмотреть, будешь? Буду — говорит. Чуть глаза не повылазили. Даже слюна текла. И теперь, как смола: дай хоть посмотреть, дай хоть посмотреть...

— Он все еще холостяк? — поинтересовался я.

— Бобыль! — махнул рукой Вова. — Хоть уже за тридцать перевалило.

Двери опять отозвались стуком. Вова не выдержал, закричал:

— Пошел ты на х.., урод! Выйду — лоб клюкой проломлю!

За дверью на какое-то время наступила тишина, потом тихий, угодливый голос попросил:

— Вовка, пусти. Я же знаю, что артист у тебя, и вы пьете. А у меня в груди жжет все, жить не хочется.

— Ну и сдыхай! — отрезал Вова. — Может, людям без тебя легче станет.

Через минуту Басота — кличка у него такая, а зовут, если не ошибаюсь, Даниилом — жалостливо завопил:

— Жестокий ты, Вова, нет у тебя сочувствия к больному человеку...

— Нет и не будет! Иди-иди, — горячился Вова.

— Анатольевич, — поменял тактику Басота, обращаясь ко мне, — налей полстаканчика, и я пойду. Спаси Божью душу.

Я вопросительно посмотрел на Вову и, поняв мой взгляд, тот коротко ответил:

— Обойдется, не хлеба просит! — и громко бросил Басоте: — Пошел вон, козел!

За дверью Басота чуть не простонал:

— Ну хорошо, посмотрим еще... Придет время, может, придется вам у меня просить.

Через окно мы видели, как Басота вышел на улицу и, бросив мучительный взгляд на окно, за которым мы сидели, медленно потянулся в сторону магазина.

— Все они с одной мыслью сюда идут — выпить, — глядя через окно на пустую улицу, говорил Вова. — Ничего другого за душой: ни Бога, ни черта. Да простые, самые обычные человеческие чувства — сочувствие, дружбу — забыли, утопили в этом сивушном дурмане.

— Да и ты же в него нырнул не слабо, — не без горечи осторожно заметил я.

— Не слабо, — спокойно, безо всяких эмоций и как мне показалось, немного мечтательно, повторил за мной Вова. — И не хочу выныривать оттуда. Мне хорошо в этом заплыве: спокойно, тихо и никакие копья не нужно ломать, сражаясь с воздушными мельницами.

Уже знакомое чувство, которое возникло во мне вчера, когда мы сидели в парке перед церковью, от теперешних Вовиных слов, опять облило волной испуга и растерянности... Будто знаком нового предупреждения прозвучало оно. Каким-то непонятным образом эти слова отозвались во мне холодной отрешенностью, смирением и безразличием ко всему живому и деятельному, приторным бальзамом отравляя мой живой — и очень хотелось бы верить! — пока еще чувствительный нерв.

Своей, как я думал, не совсем дурной головой я никак не мог понять: как же могло случиться, что самый умный среди нас, самый талантливый (а в этом я ни на минуту не сомневался, ибо он был первым артистом в школе) сейчас на моих глазах отказался от всей жизненной сути, которая только однажды осветляется Богом. И как мне казалось — сделал это сознательно.

— У тебя друзья в Минске есть? — неожиданным вопросом озадачил меня Вова.

— Не знаю, — вспоминал я. — Коллеги... Товарищи...

— Нет-нет, это совсем другая категория. Друзья, именно друзья, есть? — категорично ставил вопрос Вова. — Хотя бы один?!

— Так сразу сказать не могу, — в раздумье сказал я.

— Значит, нет! — точный и короткий ответ Вовы. — Если бы кто-нибудь был, назвал бы сразу. Над этим вопросом не задумываются.

— А что такое друг? Чем он отличается от коллеги, товарища, знакомого? — остро бросил я Вове.

Вова ответил не сразу, как бы подбирая слова для такого ответа.

— Друг — храм, защита. А товарищи, коллеги знакомые — грехи, которые мы несем в храм, чтобы их нам отпустили. А еще они первые предатели, которые всегда бьют исподтишка. Я исколесил половину бывшего Союза: и в Сибири был, и на целине. И людей встречал много. Все они были коллеги, товарищи, знакомые. Но до дружбы ни с кем не дошло: ни тогда, ни потом, ни теперь. Только с тобой: как со школьных лет ты был моим другом — и сегодня им остаешься. Хотя с твоей стороны отношение ко мне другое.

Было бы глупостью переубеждать Вову, что он мне тоже друг. И, слава Богу, у меня хватило ума этого не делать. Тем более что я даже растерялся от Вовиных слов насчет дружбы и не находился, что ответить. Очень уж неожиданно прозвучало его признание. Совсем не к месту, как говорят, под пьяную лавочку. А это похоже на «...ты меня уважаешь?», и относиться ко всему этому серьезно было бы смешно.

Только смеяться мне почему-то совсем не хотелось. Что-то настоящее прозвучало в Вовином голосе. И я услышал это.

— Знаешь, Матрос, — это уже моя детская кличка, и так тепло она звучала в Вовином признании (ведь где еще, как не тут, у истоков своего детства, я мог ее услышать?!), что даже слезы на глаза навернулись. — Завидую я тебе.

— В чем?

— В том, что получилось все у тебя...

— Ну-у-у, — протянул я.

— Не нукай, — перебил меня Вова. — Пусть не все здесь, может, я немного преувеличил. Ведь никогда не бывает, чтобы все... Но главное получилось...

— А что ты имеешь в виду под главным?

— Да то, что каждый раз ты просыпаешься и думаешь про работу, на которую нужно идти, не с ненавистью, а с радостью и желанием. Ты сам мне когда-то про это говорил.

— Так это давно было...

— Нет, не говори. Раз было — значит, есть! И до последних твоих дней будет. Это у тебя как потребность в воде, в хлебе. Если их всегда имеешь — кажутся привычным, само собой разумеющимся. А вдруг исчезнут — задыхаться начнешь, сдохнешь. Твоя работа для тебя и хлеб, и вода, и воздух. Вот поэтому и завидую: по-белому и по-черному. Давай выпьем.

Выпили. Вова заговорил:

— До того как сюда перебраться, смотрел не один твой спектакль в театре, фильмы с твоим участием, телеспектакли, чуть ли не каждый день слышал по радио. Зритель тебя знает и, скажу без преувеличения, любит.

— Ну, если только такие доводы являются доказательством того, что у меня получилось, то тогда, наверное, так оно и есть. Хотя, признаюсь тебе честно, Вова, все перечисленное тобой— мишура: и известность моя, и якобы любовь зрителя ко мне — фуфло! Тешиться всеми этими игрушками может только дурак. А я тебе скажу без обмана: я ненавижу свое актерство. Оно съело меня всего. Под корень вытравило все те задатки, что были во мне: и желание рисовать, и писать, и быть учителем, и выращивать цветы, и строить дома и мосты. Эта профессия, как ревнивая блядь: не терпит никакого соперничества. Ей должно принадлежать все до мелочей. Она мне полюбить никого не позволила. Правда, давно, в студенческие годы, я испытал это настоящее чувство. Оно было во мне. Но это случилось тогда, когда бандитская профессия еще не проникла в мои клетки ненасытным раковым чудовищем.

— Никогда не думал, что все так сложно... Мне казалось, на твоем пути только розы и фанфары.

— Как видишь, тебе только казалось.

— Так что тогда радость? Где она? Какой меркой меряется? — глянул на меня Вова.

Я молча пожал плечами.

Через минуту Вова засмеялся, закашлялся, высморкался, весело воскликнул:

— Все правильно: истина — в вине! Наливай!

И наши стаканы опять дзынькнули.

***

Мы допивали вторую бутылку, когда появилась Виолетта. Увидели через окно, как она шла по улице.

Я открыл ей, даже не дождавшись стука в дверь, и встретил на пороге. Открытой, благодарной улыбкой она усмехнулась, и нескрываемая радость светилась в ней.

Мы пили вино, разговаривали, и я временами ловил пристальный Вовин взгляд то на себе, то на Виолетте. Но никакого значения этому не придавал. Полностью увлеченные друг другом, мы с Виолеттой не замечали третьего, точнее, не хотели замечать. Между нами рождалось и созревало желание окунуться друг в друга, задохнуться от наслаждения, выпить неизведанную чашу наших чувств. Ибо в каждых таких встречах ее напиток всегда новый, неожиданный. А предчувствие этой сладости еще больше возбуждало, сильнее, чем вино, хмелило.

Когда допивали третью бутылку, Вова совсем опьянел. Мы с Виолеттой сняли с него телогрейку стянули сапоги, помогли лечь в кровать, накрыли одеялом. Он все время что-то бормотал, но я ничего понять не мог. Только отдельные слова: «Матрос... не нужно... ты друг... люблю...». И захрапел.

Мы вышли на кухню, Виолетта закурила. Курил когда-то и я, но уже лет десять как бросил и, слава Богу, тяги к этой не лучшей человеческой привычке больше не испытывал.

Время, пока дымилась сигарета, было минутами нашего внутреннего приспосабливания друг к другу, моментом безмолвной проверки наших чувств на взаимность.

Виолетта решилась первой: обняла меня за шею, щекой прижалась к моей щеке. Я ответил взаимностью, обняв ее за талию и сильно прижав к себе. Мы поцеловались. Чувствуя мой горячий, нетерпеливый порыв, Виолетта, взволнованно дыша, попросила:

— Может, не надо теперь — вечером...

— Когда вечером? — шепнул я ей на ухо.

— Сразу после работы. У меня еще вечерняя дойка, — волновалась Виолетта.

Я не хотел отступать и добивался своего.

— Вечером будет вечером. А теперь день, и у него свое право на утеху.

— Я и сама хочу... Но вечером, вечером, — не слишком настойчиво защищалась Виолетта. — И домой еще нужно забежать, дочь посмотреть — как она там?

Последнее, насчет дочки, меня сразу остудило и я, немного удивленный, поинтересовался:

— У тебя есть дочь?

— Была замужем.

— Почему была?

— Потому что развелась.

— Сколько ей?

— Семь. В этом году в школу пойдет, — Виолетта чмокнула меня в щеку и, ласково взглянув на меня с порога светло-зелеными глазами, заверила: — Я обязательно приду. Часов в одиннадцать жди, — и исчезла за дверью.

Вова спал мертвым сном.

Я тоже пошел домой. По дороге зашел в магазин, купил три бутылки хорошего виноградного вина — лучшего, которое было — молдавскую «Кадарку».

Стрелки часов показывали шестнадцать часов. До прихода Виолетты оставалась уйма времени.

Какое-то время я лениво валялся в кровати, без всяких мыслей и желаний, только иногда вспоминая о нашей сегодняшней встрече с Виолеттой. Захотелось сходить на Неман окунуться, но жара еще не спала. Решил отложить на попозже. Достал из сумки роль «Полочанки» — первый раз за две недели — начал просматривать, некоторые сцены даже проигрывать для себя. Вспоминал лучшее, что удалось в последнем прогоне перед отпуском и что не совсем получилось, как нужно было, читал замечания, сделанные Андроном. Их я записывал в отдельный блокнот, который тоже раскрыл и начал просматривать. Время, что прошло после последнего прогона, а это почти три недели, сделало более ясным и точным реальное осознание результата нашей работы. В напряженной замороченностм последнего дня все мы, кто был занят в спектакле, не могли с нужным вниманием относиться к замечаниям Андрона, понять их. Мы были очень уставшими и глухими к любой информации относительно спектакля, которую своими замечаниями пытался донести до нас Андрон. И, понимая, что эти ценные слова, сказанные режиссером, в одно ухо влетят и из другого вылетят, даже маленьким следочком не оставшись в памяти, я записывал их. И выработал такую привычку записывать всегда, каждого режиссера, с которыми приходилось работать. Не помню кто сказал: «Тупой карандаш лучше самой острой памяти». Смысл этих слов полностью соответствовал моей необходимости. И я использовал его при каждом случае.

И вот теперь, через определенное время, когда я читал замечания Андрона, мне многое становилось понятным в моих промахах на последнем прогоне. Правда, понимать — это одно, а сыграть и получить желанный результат — совсем другое. Между мыслью и ее реализацией — космос. На пути от одного к другому и боль, и муки, и слезы, и отчаяние... И совсем не редкость в актерской профессии, когда мысль так и остается только мыслью.

В дверь постучали, я разрешил войти, и порог переступила Валя. Покрасневшее лицо и то, как часто она дышала, выдавали волнение и возбужденность ее состояния. Даже забыв поздороваться, она сообщила:

— Сегодня на ночь Леша поедет к родителям. Это сорок километров отсюда. Приходи в полночь, — и уже хотела убегать, но я ее остановил.

— Подожди... Я не могу.

— Почему? — удивленно спросила она.

Нужно было что-то придумать, но я не находил ничего важного. Ну не говорить же ей правду, что именно сегодня я жду Виолетту.

Пауза, которая возникла, еще большим разочарованием отразилась на Валином лице. А я напряженно перебирал в голове варианты, подбирая единственный, который мог бы стать подходящим оправданием. И, как мне показалось, нашел: мы договорились с братом сегодня поехать на рыбалку (брат с семьей отдыхал в соседней деревне у тещи). У его жены послезавтра день рождения, так хотим немного рыбы наловить.

Валя совсем расстроилась и, вздохнув, со слабой улыбкой на лице тихо пролепетала:

— Жаль... Очень жаль.

— Я понимаю. Мне и самому хотелось бы прийти... Но не могу отказать брату. Все подготовлено к рыбалке, — заливал я враньем Валины уши. — Но если хочешь — давай теперь... — предложил я и даже предпринял попытку обнять ее.

— Нет-нет! — отстранилась Валя. — Соседи видели, как я заходила к тебе, слухи пойдут, если задержусь, — и более оптимистично добавила: — Найдем еще время, обязательно найдем! — и поцеловала, прикусив мне нижнюю губу.

Стало легче, когда остался один: все-таки какое-то напряжение при разговоре с Валей испытывал. Невольно возникало чувство обязанности, ответственности за что-то. Хотя за что отвечать и кому быть обязанным — не находил.

Я был человек свободный, Валя замужем, у нее дочь (в это время она гостила у бабушки, Лешиной мамы, куда он и собирался ехать), никаких обязательств друг другу мы не давали. Просто получилась не совсем стандартная жизненная ситуация (да и опять-таки, как посмотреть на это?!). Одним словом — небольшой роман, любовная интрижка. Издержки жизни: ее маленькие радости и разочарования.

А они всегда рядом идут. Они соль и перец жизни. Пришли с первым человеком на землю — и не будет им конца до исчезновения рода людского. Никаким фарисейским пуританством не затоптать эти радости, не искоренить этот полет души... Он сильный, он желанный, он вечный...

Человек по-настоящему живет в единстве с природой, когда он хочет и может любить женщину не только зацикливаясь на каких-то духовных понятиях, но и физически, как это делают тигры, киты, быки, собаки, кони, слоны, жирафы... Тогда человек возвышается до высоты Бога и Дьявола: он великий святой и великий грешник.

Я — великий святой!

Я — кит, я — тигр, я — бык, я — лошадь, я — собака, я — слон, я — жираф...

Я — великий грешник!

Перед кем стать на колени и повиниться — пока не знаю. Если только перед всеми. Но тогда пусть и все станут передо мной. «Кто из вас без греха — пусть первый бросит в меня камень», — сказал Он. И никто не бросил.

***

День клонился к вечеру — и стало легче дышать.

Я выбрался на Неман и, отыскав более-менее уединенное местечко — весь берег был заполнен купальщиками, а компании мне совсем не хотелось, — долго плавал. Потом пошел другим берегом по обезвоженной жарой колючей, ломкой траве, чувствуя тихое спокойствие в сердце. Наткнувшись на сухую ложбинку с высокой осокой, упал в нее и зачарованно слушал пение птиц. Где чей голос, было невозможно отличить. Они, казалось, вступали в смертельный поединок между собой, не желая уступать друг другу в музыкальной утонченности и красоте. Надрывая до отчаяния свое сердце в этом многоголосье, которое, казалось, взлетало выше облаков и даже выше солнца, они будто желали донести до Бога, до Его святого, праведного суда необъяснимость подаренной им вечности...я закрыл глаза и слушал, слушал... И мне вдруг начало казаться, что я слышу совсем не полифоническое пение, а одну целую, продуманную до тонкостей песню. Стройная мелодия пробивалась до моего слуха, но, к сожалению, я не мог ее запомнить, чтобы потом записать и донести до других, ибо ноты для меня — темный лес.

Какая-то трагическая красота была в звучании. Я слушал — и чувствовал, слушал — и понимал, слушал — и любил... И не мог никому рассказать о необычном состоянии моей души, чтобы все эти чувства не умерли во мне одном, не закончились на таком неожиданно-тайном взлете моего сознания.

Если бы Моцарт, или Чайковский, или Бетховен те открытия, которыми наделил их Господь, замкнули в себе и никогда не вынесли на суд слушателей — на зависть, на радость, на ненависть, на любовь, и только сами этим наслаждались — их можно было назвать преступниками. Сокровище, подаренное им небесами, принадлежало всем: начиная от самой маленькой травинки и кончая высшим разумом, что сотворила природа, — человеком. Это их общее достояние. Достояние жизни и смерти. Достояние вечности. И если бы даже кто-нибудь из тех, отмеченных Богом, воскликнул: «Я слышу голос Господа, но не могу вам его передать, не умею!» — и это не было бы оправданием: они должны были научиться, должны были уметь. Их земные миссии заключались в том, чтобы быть проводниками, посредниками между Высшим Творцом и всем живым на земле.

Я же не умел... Ведь я не Моцарт, не Чайковский, не Бетховен... И я не проводник и не посредник.

А песня звучала: высокая, неземная. И плакать мне хотелось, и смеяться.

***

Я встретил Виолетту в половине двенадцати ночи в своем дворе. Сидеть дома было невмоготу, я нетерпеливо ходил под сенью яблоневого сада, который спел сейчас крупными пахучими плодами, низко нависая надо мной. Две яблони белого налива, которые росли от улицы, уже даже сейчас могли порадовать спелостью своих плодов, особенно те, которые висели на самой верхушке и были лучше других обогреты солнцем. Чтобы попробовать эту, пока еще первую, раннюю сладость, я брал длинный шест и начинал сбрасывать их с вершины. При этом нужно было обладать умением, чтобы падающее яблоко поймать руками, а иначе оно, ударяясь о землю, трескалось или разбивалось на две половины. А тогда уже и вид не очень эстетический, и вкус не тот. Совсем другое — подхваченное руками, словно дар звездного дождя, в своем круглом желто-зеленом завершении, нагло скалясь своим совершенством, не имея ни одного изъяна, ни одного порока природы, оно полностью владеет твоим увлечением и любовью, твоей фантазией. И какая-то жесткая невыносимость нестерпимого желания начинает всего тебя трясти, заставляя быстрее впиться в него зубами, познать до этого неизвестное, никогда неповторимое, тайное наслаждение, открывая для себя что-то новое, удивительное, неожиданное. Ведь ничего на свете не бывает абсолютно схожим. Даже с одной и той же яблони каждое яблоко разное: и внешне, и на вкус,

Я даже подпрыгнул от неожиданности, когда Виолетта дотронулась до моего плеча: в своих мыслях стоял спиной к улице, и не слышал, как она, открыла калитку, вошла во двор.

— Чего испугался? — удивилась Виолетта.

— Ты появилась, как привидение: неожиданно и неизвестно откуда.

— Но ты же ждал меня, — больше утвердительно, чем просительно сказала Виолетта.

— Даже очень ждал,— признался я искренне и даже немного взволнованно.

Мы обнялись.

Виолетта пахла парным молоком. У меня закружилась и поплыла голова: запах детства! Он ошеломил меня неожиданностью. Я задыхался от его чистоты и светлости, от боли за невозвратность тех минут, которые никогда не обласкают явью...

Я задохнулся, я заплакал, я засмеялся, я затосковал.

Так пахла мама.

— Пойдем на Неман, — предложила Виолетта.

Я сразу согласился. Прихватив полотенце, прямиком через огород, мы выбрались на берег. Идти было легко — большая полная Луна хорошо освещала все изъяны дороги, которую я мог бы пройти и с закрытыми глазами, ни разу не споткнувшись.

Это была дорога моего детства, моей юности и моей уже взрослой жизни. Сколько раз топтали мои ноги эту узенькую, чуть заметную тропинку, которая почти полностью зарастала травой до моего приезда. А иногда, после весеннего половодья, совсем пропадала и оживала вновь под моими ногами, когда я приезжал — один Бог знает! Моим нервом, жилкой моей, солнечным лучом на ладони, крылом взлетающей птицы была эта тоненькая ниточка к Неману. А еще моим ангелом-хранителем, моим желанным сном и моей явью, которая обязательно сбывалась каждый год. Так как я мог на ней споткнуться и упасть, разбить нос или покалечиться?!

Неманская вода обмывала нас только ей присущей мягкостью и теплотой. Она светилась под полной Луной желто-синей ровной дорогой, которая будто задремала на ночь, застыла, припрятав стремительное движение для нового дня. Отражаясь темной полосой, стоял в ней другой берег, заросший вербами и лозою. И внешне никакого движения: ни дуновения ветра, даже звездочка не чиркнет по небу.

Только звуки оживляли: соловьи в лозах да вольный скрипучий голос дергача.

Весь этот рисунок виделся именно таким, если смотреть на него откуда-то сбоку или издалека, умея при этом наблюдать или слушать.

Но мы с Виолеттой были непосредственными участниками всего этого ночного явления, может даже исполнителями главных ролей, без которьи это действо никогда бы не было таким, каким утверждалось сейчас.

Мы чувствовали, что вода совсем не заснула и не застыла, что ее неугомонность несет обязательно и вечное, крупинками песка и маленькими камнями касаясь наших ног. Она тянула нас за собой мощной непринужденной силой, будто приглашая взять с ней путь в бесконечность ее движения.

Как Адам и Ева, мы плавали и плюхались в этом неудержимом потоке, будто дети дурачились и смеялись, и наши руки и тела ласкали друг друга.

Даже в воде Виолетта была горячая, и я чувствовал, как исходит от нее солнечное тепло.

Я целовал Виолетту в губы, в грудь, с головой опускался в воду, целуя живот, и наощупь губами находил между ног тайное и желанное, с мягким травяным покровом. Пока хватало воздуха и я не начинял задыхаться, целовал и пил эту чашу удовольствия, разгоняя волны в стороны, с всплеском огромного кита выныривал, громко фыркая от воды. Потом опять припадал к Виолеттиным губам. Но уже она, с легкостью форели, выскальзывала из моих рук, нырнув в воду, губами пленила нетерпеливость малыша. Я горел чувствами, и вода закипала вокруг меня. Соловьиный звон забивал мои уши и солнечным блеском полнолуния слепило глаза.

Обмытые вечностью реки, ее нетронутой чистотой первородности, чья любовь к нам бескорыста и предана безоглядной правдой детской доверчивости, мы сами открывались с Виолеттой друг другу в самых тонких и нежных ласках неизведанности любви. Без оглядки. Без поправки на какие-то условности. Без боязни того, какой покажется вся наша деятельная свобода нам самим. И это бы больше касалось Виолетты, человека сельского, который, думаю, был не очень искушен в любовных утехах...

Но река, Луна, песни соловьев, недовольный скрип дергача переворачивали, перечеркивали все так называемые пристойности. Хмельным чадом безумства дышали наши сердца, теряло последнюю ясность и просветленность сознание.

И когда я мягко и плавно вошел в Виолетту, она обвила ногами мои бедра, повисла на шее. Легко неся ее на руках (сама вода держала Виолетту), с глубоким животным вздохом дикаря, я взлетел с ней на самую вершину нашего вакханального танца любви.

И обессиленных потянула нас вода за собой. Укутывая бодрой свежестью жизни, плавно несла по желто-синему пространству своей вечности. Может, метров пятьсот мы проплыли вниз по течению, полностью отдаваясь потоку. И не хотелось выходить, возвращаться назад к месту, где лежала наша одежда и откуда начинался наш заплыв.

После воды на берегу нам показалось свежо и даже прохладно — кожа стала гусиной — и мы со смехом побежали назад.

Две огромные рыбы воды... Два лунатика звездного пространства... Два отшельника людского одиночества...

Мы бежали легко и радостно, будто лошади, выбрасывая далеко вперед ноги.

Я растирал Виолетту полотенцем, потом она меня, еще минут через десять в моем доме мы пили вино. И только Луна своим светом обозначала присутствие нас двоих.

Моя кровать была старой, с железными спинками и продавленным пружинистым матрацем. Одному на нем было неплохо: как во рву лежал, справа и слева которого выступали возвышенности. Даже очень пьяным упасть с него было невозможно. А вот вдвоем было не совсем удобно: скатывались друг на друга.

Вот и разместились мы с Виолеттой на полу, бросив под себя ватное одеяло и две подушки под головы.

Темнела ночь под лунным светом. Обремененные плодами, яблони, словно младенцев, держали на ветках своих воспитанников, прилагая все усилия для их созревания. И когда удержать уже не могли и одно из них срывалось и падало на землю, неслышным стоном вздыхали.

Редкое, одинокое лаянье собак — и больше никаких звуков.

Тишина.

Лунно.

Сонно.

Только не у нас с Виолеттой. Возбужденные чувствами, мы топтали друг друга поцелуями, таранили горячими телами. Виолетта жадно пила радость блаженства и я, как мог, старался ей угодить, меньше думая про себя, исполнял любое ее желание, которое она высказывала даже самым непринужденным движением. Удивительно, но я ощущал эти тончайшие движения и желал ощущать.

Мы не заметили, как Луна исчезла и окна налились чистым, молочно-белым цветом утра. Перемятые, как белье в стиральной машине, и такие же мокрые, словно ту машину внезапно выключили, мы откинулись друг от друга, мгновенно заснули.

Казалось, спали только минуту, как нас резко разбудил голос:

— Виолетта, ты с ума сошла?

В раскрытом окне, напротив нас (окно мы не закрывали, чтобы был хоть немного прохладнее), стояла моя соседка Аня, и выражение ее лица было каким-то непонятным: то ли злым, то ли изумленно- любопытным.

— А-а-а, Анька, привет, — лениво потянулась Виолетта, забрасывая за голову руки, слегка улыбаясь.

— Ты посмотри, который час! — добивалась Аня от Виолетты чего-то умного и осмысленного.

Да только Виолетта, с легкостью ребенка и шкодницы, все Анины попытки привести ее в чувство отталкивала и пропускала мимо ушей.

— Ну, двенадцать, и что? — усмехнулась Виолетта.

— Как что? — даже покраснела от злости Аня. — А кто за тебя работать будет?

— Ты поработаешь, — легкий, беззаботный ответ Виолетты.

— Я не буду! — категорически ответила Аня. — У меня своих коров полсотни.

— Тогда наплевать! — так же беззаботно ответила Виолетта.

— Так уволят же, — убеждала Аня.

— И пусть, — зевнула Виолетта.

Немного растерянная такой безответственностью, Аня какое-то время стояла в окне молча, не зная, что сказать и как переубедить подругу в том, что относиться к своей работе так безрассудно нельзя. Ничего не придумала, кроме одного:

— Ну, ты... дурная, Виолетта.

Окно опустело, и в нем остался виден только ствол большой высокой липы, которая как раз перед ним росла на улице. Но через несколько минут в окне опять появилась Аня.

— Хорошо, я сегодня вечером за тебя отработаю, но чтоб завтра утром была обязательно.

— Буду, — пообещала Виолетта. — Спасибо, Анька!

— Нет, этим не откупишься. Только через магазин.

— Будет тебе магазин, будет.

Какое-то время Аня смотрела на нас молча, потом, будто спрашивая разрешения, уточнила:

— Я пошла?

— Иди, Анька, иди. Я завтра обязательно буду, — пообещала Виолетта еще раз.

И тут, будто только увидев, Аня обратилась кся мне:

— Добрый день, Александр Анатольевич.

— Добрый день, Аня. Почему так официальной Александр Анатольевич? Просто Шура, и все.

— Да как-то неудобно.

— Почему неудобно?

— Вы... Ты известность у нас.

— А-а-а, тогда да, известность нужно уважать. Можешь даже при обращении к моей персоне еще добавлять: «У-ва-жае-мый...»;

Аня хихикнула и, махнув рукой, бросила:

— Да ну вас...

И в окне опять остался только ствол липы.

— Завидует, завидует, — тихо смеялась Виолетта, натягивая на голову одеяло.

***

Я нарвался на скандал. Валя мне его выдала. Слухи нашей связи с Виолеттой дошли и до нее. Да и не могли не дойти. Деревня — мгновенный телефон. Еще только подумаешь, а уже все всё знают. А здесь такая открытость и неосторожность с нашей с Виолеттой стороны! Было бы удивительно, если бы наш роман остался без внимания. Можно было бы подумать, что деревня совсем умерла, спилась, заплесневела безразличием. Но — нет! Остро приняла: легко, радостно, живо. Заговорила, засплетничала. Понесла на сорочьем хвосте из конца в конец отличную новость, на разные лады смакуя и тешась ей. И, конечно, не могла не дойти и до Вали. Донесла. Как и должно было быть.

Я как раз завтракал, когда Валя взбешенной волчицей ворвалась ко мне в дом. Она топала ногами, кричала, используя такие эпитеты, как сволочь, блядун, подонок, бабник, паскуда, мразь... Я думал, она меня укусит. И только переживал за одно: чтобы соседи не услышали. Мне-то что — как с гуся вода. А у нее муж. У меня отпуск закончится — я поеду. А ей тут оставаться жить. Да и не обещал я ей ничего. Наконец, не соблазнял даже. И тем более не заставлял, не насиловал. И уж совсем мне не нужно, чтобы Леша начал что-то подозревать.

Вначале я пытался как-то успокоить Валю, убеждая ее в том, что она сама себя выдает. И если с улицы кто-нибудь услышит, то все поймут про наши отношения. А это ей совсем не надо. Пусть подумает про семью, про мужа. Наконец, про свой собственный авторитет.

— Плевать мне на авторитет! — кричала Валя. — А муж никуда не денется. И не держи меня за дуру. Я все понимаю. Связался с этой шлюхой, которая прошла через все руки. Она что, более сладкая, чем я, умеет что-то такое, что я не могу?

И оскорбительные эпитеты опять сыпались на мою голову.

— Если не порвешь с ней — все окна повыбиваю, — не унималась Валя.

Я пытался приводить новые доводы о том, что она только вредит себе, но все зря. Как глухая тетеря на токовище, она слышала только себя.

В конце концов, не выдержав этого крика, я подошел к Вале и не сильно, но достаточно хлестко отвесил ей пощечину. Валя мгновенно стихла, удивленные круглые глаза наполнились слезами. Она мгновенно выскочила из дома. Я прислушалй к себе. Сказать, что был взволнован — совсем нет. Наоборот: необыкновенное спокойствие овладело мной. А еще через какое-то время мне стало смешно: с такой открытой ревностью я встретился впервые. И, пожалуй, по-настоящему понял смысл поговорки «Не будите спящую собаку».

С Валей мы больше не встречались. Все остальное время моего отпуска, а его оставалось немногим больше недели, я проводил с Виолеттой. Днем она шла домой, заходила к Вове, чтобы хоть что-нибудь приготовить ему поесть, потом на работу, а на ночи приходила ко мне. Чаще всего мы ходили на Неман, плавали, любили друг друга.

Удивительным образом музыка тех ночей западала мне в душу. Я забывал про все невзгоды жизни. Город отходил куда-то далеко, утопая со всеми своими проблемами и сложностями в светле и легкости, которые владели мной во время наших встреч с Виолеттой.

А, может, это было только потому, что рядом была Виолетта? Но все-таки я чувствовал, что тут присутствует что-то еще, более глубокое и заметное. И оно не могло не зацепить, не присоединиться к тем чувствам, которые возникали от присутствия женщины.

Совсем неожиданно для себя я осознал: первоосновой всех моих чувств была именно она, земля моего детства, земля моего первого слова и первых шагов. Первым дождиком на лице и солнечным лучом на ладони. Первым ощущением вот этой реки.

И все вместе — женщина и земля детства — соединялись в отличительный знак, выше которого ничего не было и не могло быть. Он перечеркивал все нелепости суетливой жизни и начинал звучать мелодией, которая так глубоко западала в душу.

И в этот момент, ах, как мне хотелось бросить тот город, со всей его грязью и вонью, и навсегда вернуться сюда, в тихое и спокойное, где вечность ревниво стережет продолжение рода людского и его смерть. От этой мысли саркастическая усмешка скривила мои губы. Чем дальше от истока своего детства, тем ближе к его осознанию.

Как-то ночью мы с Виолеттой услышали, что у двери со двора кто-то скребется. Сразу подумали, что показалось. Да нет — скребется кто-то. Тихо, словно мышь пол грызет. Я осторожно вышел в сени и отодвинул задвижку, на которую всегда на ночь закрывал дверь. Потом быстро дернул ее на себя и резко открыл.

На пороге на коленях стоял Вова, держа в руках тонкую, продолговатую, похожую на лезвие ножа железную пластинку. Просовывая ее в проем между дверями, он пытался отодвинуть задвижку, чтобы открыть дверь.

Такую процедуру он проделывал не однажды, еще в далекие годы, когда мы собирались на утреннюю рыбалку или по грибы. Еще солнце не вставало, Вова, чтобы не будить остальных моих домочадцев, таким образом открыв дверь, тихо входил и будил только меня.

Понятно, что это осталось в памяти. И вот теперь он пытался использовать давний опыт. И я помог в его старании.

Вова был сильно пьян. Что-то неразборчиво бормотал:

— Не нужно с ней... оставь... моя... ты уедешь... отдай... я пропаду совсем... не приходит она... оставь...

Виолетта стояла рядом и тоже слушала.

— Хорошо, хорошо, оставлю... Давай встанем.

Я попытался поднять Вову с колен, но у меня ничего не получалось. Невысокого роста и не очень плотного телосложения, он был на удивление тяжелый, словно мешок, наполненный глиной. И я никак мог оторвать его от земли. Из последних сил старался — но все зря. Он будто прилип к ней.

Вова оттолкнул меня.

— Виолетта, Виолетта... — бормотал он.

— Я здесь, Вова, я здесь, — тихо отозвалась Виолетта.

Вова стал на четвереньки и пополз по двору на улицу. Там я опять попробовал помочь ему подняться на ноги — и снова у меня ничего не получилось. Да и сам Вова не желал становиться на ноги. Даже никакой попытки не делал для этого. Опора на четыре точки была для него самой надежной.

Вова полз по улице, а мы с Виолеттой шли за ним. До его дома было метров триста, не больше. Это расстояние мы одолели где-то часа за полтора. Вова полз, потом на несколько минут прилегал к земле, отдыхал и, встрепенувшись, звал Виолетту. Услышав ее ответ, полз дальше.

Удивительно то, что в темноте — ночь была безлунной, беззвездной, как говорят, хоть глаз выколи — Вова совершенно точно держал направление к своему дому. Во дворе возле порога он перевернулся на бок и захрапел.

Я подхватил его за плечи, Виолетта за ноги, и мы втянули Вову в дом, положили на кровать. Виолетта сказала, что останется здесь, чтобы присмотреть за ним. От такого заявления неприятный холодок резанул по сердцу. Отговаривать не стал, отправился домой один.

Через два дня отпуск у меня закончился. Виолетта больше не заходила.

Мой сосед как раз ехал в Минск на своем «Москвиче», пообещал взять с собой. Отъезжать собирались после обеда, часов в семнадцать. Был еще только полдень, и я отправился в магазин. Перед магазином заметил Лешин «пикап», в нем сидела Валя. Поздоровался с ней, она не ответила, демонстративно отвернулась. На пороге магазина встретил Лешу.

— Ты куда пропал? Чего не заходишь?! — воскликнул он.

В руках Леша держал две бутылки вина и что-то завернутое в бумагу.

— Сегодня вечером ждем тебя, — предложил он.

— Не получится.

— Почему?

— Отпуск закончился. Уезжаю.

— Жаль, посидели бы. У нас это неплохо получалось, — и Леша по-дружески толкнул меня в бок. — Приедешь в следующий раз — обязательно заходи. Мы с Валей всегда тебе рады.

— Спасибо.

— Счастливого пути, — пожал мне руку Леша.

В магазине я взял бутылку водки, консервы в масле и пошел к Вове.

За столом сидели Виолетта и Вова. Встретили меня по-доброму. А когда я выставил на стол бутылку, Вова довольно хлопнул в ладоши, весело гикнул.

Выпили по рюмке. Говорить что-то не было необходимости. Только Вова просветленно смотрел на бутылку, потирая руки. Временами пытался рассказать какой-то анекдот, но до конца не доводил — не помнил. Отчаянно махал руками, командовал: «Наливай!». Я молча наливал и под Вовин тост — «За здоровье!» — выпивал.

В какой-то момент я словил себя на мысли, что я тут — лишний, чужой, случайный. Мой дух, мое существование в этом времени и пространстве вымерли, стерлись, развеялись дымом костра; гость, и не больше. И приходить сюда со своим уставом совсем неразумно. Казалось бы, когда-то твое гнездо, твой уголок — но это было когда-то. А если ты хочешь, чтобы они оставались твоими всегда усердствовать на них нужно: душой и сердцем, умом и мускулами. Короче, всем тем, чем природа наделила человека. И делать это каждый день. Не пропадая на годы, тем более на десятилетия. И не будет оправданием то, что работал где-то и на людское благосостояние тоже. Это уже совсем другое. Это то время и пространство, которое ты отвоевываешь у мира, чтобы создать свой новый мир, зажечь очаг на новой почве, укоренив там свой дух и свою волю. И тогда обязательно они исчезнут там, где когда-то вымолвил свое первое слово, которое определило тебя, как человека, где впервые заплакал и засмеялся.

Чувство меня не обмануло: я — гость! А у гостей всегда время определено. Мое время закончилось, и я уезжал. Мне это было ни грустно, ни горько, ни радостно. Обычно было. Закончилось одно, начиналось другое.

Мы с Вовой пожали друг другу руки, обнялись.

— Обязательно заходи, когда будешь приезжать. Ты же у меня единственный друг, — сказал он на прощание со слезами на глазах.

Виолетта проводила меня во двор.

— Прости, что не заходила последние дни. Хотела и не могла. Жаль мне его... — я понял, что она говорит про Вову. — А в тебя боялась влюбиться... Ведь потом... Ну, сам понимаешь... Прости.

Какое-то время она стояла, опустив голову, потом нежно обняла за шею и долгим поцелуем согрела мои губы, напомнив наши светлые минуты радости.

***

Минск встретил меня прокомпостированным талоном в дверях и короткой запиской в почтовом ящике: «Ты где? Света». Месяц моего отсутствия наполнил квартиру легким запахом пыли, застоявшимся воздухом. Настежь раскрыв окна, взялся за влажную уборку. Через полчаса квартира задышала свежестью и озоном. Позвонил в театр и узнал, что сбор труппы еще только через два дня. Чем заняться в эти два дня, не знал. Принял душ и впервые за месяц решил посмотреть телевизор. Остановился на канале «Планета», где показывали только природу. Но что-то не очень хотелось смотреть, хотя этот канал мне всегда нравился. Все мои мысли были про Свету. За месяц отпуска вроде успокоился, но записка в почтовом ящике одним росчерком перечеркнула обманное спокойствие. Желание увидеть ее было таким острым, что даже в висках сжало. Сам найти ее не мог, так как за время нашего знакомства ни разу не поинтересовался, где она живет и есть ли телефон. Оставалось ждать, пока не объявится сама, как это было всегда.

О, это невыносимое ожидание! Слепота и глухота, крайность и случайность...

К знаку Лины — прокомпостированный талон — я отнесся спокойно: есть, так есть, а не было бы, так и не надо. Тем более адресов и телефонов ее подруг, где она иногда останавливалась, я тоже не знал. И, понятно, не могло быть и мысли, чтобы искать ее у кого-то из них. Я и не обременял себя этим желанием. Глушило его и то, что я очень сильно хотел видеть Свету, чувствовать ее запах, цепкие, царапающие спину пальцы, пьянящие губы, необычно тонкий бархат кожи. От этих мыслей и желаний меня пробирала дрожь. Я удивлялся сам себе, я не похож на себя.

Зная, чем занимается Света, точнее, каким образом зарабатывает себе на жизнь, я добровольно, как мне казалось, временно пошел на эту связь, в любой момент готовый ее оборвать, как делал это не раз с другими и без всякого сожаления. Я ждал и тешился игрой. А когда она надоедала — отворачивался от нее и с легкостью про это забывал.

Игра со Светой совсем неожиданно для меня обрела особенную окраску. Еще до отпуска, когда она исчезала на несколько дней, я начинал чувствовать себя неуютно, как не в своей тарелке. Хотя и не хотел сам себе признаваться в том, что эти нехорошие чувства именно из-за ее отсутствия. Я даже стеснялся этого признания. Подумаешь — проститутка, а еще какие-то там чувства?! Абсурд!

Снобизм и чувство значимости своего «я», тупое высокомерие примитивиста не позволяли мне признаться в самом искреннем к ней отношении. Да все же то большинство положительного, которое составляло мои желания, мысли, стремления побеждало гадкую гордыню невежества. Наперекор законам обманной пристойности и морали я хотел видеть Свету, желал ее, мечтал о ней. Игра приобретала совсем реальный аспект. Опять вечное: я хочу, и начхать на все остальное фарисейство, обман и показуху.

Днем человек натягивает на себя маску пристойности и добродетели, а ночью преступника и убийцы: диалектика жизни, диалектика существования, диалектика самого себя, своих ненасытных внутренностей и сперматозоидной плоти.

Прошло два дня - от Светы никаких вестей. Сходил на сбор труппы: вяло, скучно, обыкновенно, словно не было месячного расставания, будто вчера разошлись, а сегодня утром собрались.

Андрон еще раз напомнил план постановок спектаклей на будущий театральный сезон, что-то ненужное промямлил директор, и уж совсем пустое — заместитель министра (так заведено: прийти поздравить с открытием нового сезона, а точнее — имитация работы). Все собрание продолжалось полчаса — не больше. Сразу после его окончания в гримерке собрались Амур, Ветров, Шулейко, Званцов и Клецко. Двух последних, как самых молодых, отправили в магазин.

Предлагали и мне присоединиться — я отказался. На завтра была назначена репетиция «Полочан- ки», нужно было вспомнить забытое, попробовать вернуть себя на тот уровень результата, которого добились перед отпуском. А тут еще мысли про Свету — вдруг позвонит или даже придет — заставили вернуться домой. Наконец, мне, любителю веселой компании, почему-то совсем не тянуло быть ее участником.

Звонка я не дождался, как и самой Светы. Немного поработал над ролью, вспомнил задачи, которые ставил Андрон, даже вслух прочитал некоторые монологи, отложил текст в сторону. Будто бы помнилось все. Ну а там покажет сцена — завтрашняя репетиция.

Вечерело. До закрытия магазина оставалось минут пятнадцать, когда я спохватился, что у меня нет хлеба. Схватил сумку, сунул в карман деньги — и в магазин.

Совсем неожиданно на бульваре встретил Наташу. Она шла под руку с совсем незнакомым мне парнем. Когда мы приблизились где-то шагов на десять, Наташа приложила палец свободной правой руки к губам, что, судя по всему, обозначало: мы не знакомы. А когда мы поравнялись, она, незаметно для своего партнера, достаточно четко кивнула головой. Это было не просто приветствие, а скорее всего знак: я приду. И я не ошибся: этим вечером, в полдвенадцатого, Наташа была у меня. Свою новую неудачную попытку нашей любви она исправила на отлично. Легко, приятно, радостно наслаждалась минутами нашей встречи. На мой вопрос, почему такая конспирация при нашей встрече на бульваре и кто тот парень, Наташа ответила просто и коротко: мой жених. На прощание обещала заходить, если, конечно, я не против. Я ответил, что не против.

***

Репетиция началась в одиннадцать часов с прогона спектакля. Андрон попросил сильно не напрягаться, не выдавать темперамент, а спокойно, разумно вспомнить то, что было наработано. Так и старались делать, особенно в первых сценах. Но актерская природа и тот результат, который спектакль уже имел, дали о себе знать: прогон прошел на одном дыхании, без единой задержки. Только несколько общих замечаний сделал Андрон в конце и сказал, что еще несколько таких прогонов — и можно выходить на сдачу. На вечер вызвал несколько сцен для доработки — я был свободен.

И не рад был этому: чем заняться? Возникло желание выпить, но на этот раз компании в театре не нашлось, и я пошел на улицу. Я не мог точно определить, чего хочу и куда мне идти. Мной овладело отсутствие всякого желания. Не было никакой цели и направления. В стороне оставалась суета городских улиц, неустанное движение машин, зелень парков, прихваченных уже желтоватым цветом близкой неизбежной осени. Такие минуты ты будто себя чувствуешь в вечном движении бытия. Словно под воздействием неизвестной силы остановился, окаменел. Вот как Янка Купала, перед памятником которого я стоял. Наш гений и пророк; наш великий из великих; наш самый обычный из обычных; наш мученик. Янка Купала — это Беларусь. В нем все земное и космическое, свободное и несвободное, горькое и радостное... В нем все! Все мы. Все наше вечное, пока будет существовать Богом утвержденная Беларусь.

Я смотрел на прикованного к мраморной плите тяжестью мыслей и боли, мучений и несчастий бронзового Купалу, на его сгорбленную фигуру, которую из последних сил он пытается выпрямить — и не может, и чувствовал, как сам начинаю горбиться, кровью и сердцем прикованный к этой родине — мачехе, к земле купаловских потомков, каким и сам являюсь. И тоже не могу выпрямиться, не могу избавиться от невыносимой купаловской тяжести.

Каким-то удивительным и не совсем понятным образом я, неожиданно для себя, очутился в Чижовке, перед входом в зоопарк. Целенаправленно ехать сюда я не собирался: вышло само собой. И я даже удивился себе: чего я тут, с какой целью? Но если уж так получилось — пошел осматривать вольеры. Мне и раньше приходилось бывать в зоопарках: в гродненском, в калининградском. Признаться честно, остался доволен. Может потому, что впервые видел такое количество необычных экзотических животных и птиц, различных рептилий и ползучих гадов. И это не могло не впечатлить, не вызвать восхищение, ибо все было настоящее и живое, до дрожи страшное и интересное.

Первыми в чижовских вольерах меня встретили пони, полосатая зебра, наш белорусский лось-рогач. Потом пошли горный козел, страус, верблюд жираф. Возле последнего я задержался подольше; высокий, во всех смыслах гордый, с какими-то утонченными чертами своей природной осанки, с цветочными пятнами на шерсти, желтой, белой окраски.

В клетках за решетками: рысь — спокойная, с зелеными отрешенными глазами; лиса, накрывшаяся хвостом, в тихой дреме; весь в движении облезлый рыжеватый волк со злым взглядом; жадные попрошайки обезьяны, не пропускающие ни одного посетителя, — обязательно хоть что-нибудь выманя своим жалостливым, почти человеческим взглядом. И вдруг — о, чудо! Тигр. Голубой!!! Я опешил. Подумал, что привиделось. Но на табличке, прикрепленной сверху к клетке, четко было написано: «Тигр». Я не верил своим глазам, точнее — не мог поверить. Это же нонсенс, абсурд, ошибка природы. Все равно что человек с кожей, как у полосатой зебры, или как у того пятнистого жирафа.

Голубой тигр!

Не бывает такого, не бывает! Не может быть!!!

Но перед моими глазами четко вырисовывалось изображение тигра цвета весеннего голубого неба! И то, что я не сошел с ума в этот момент — понимал точно. И что предо мной не мираж — тоже осознавал.

Тигр был голубой: от кончиков ушей до когтей на лапах.

Мои напряженные мысли не могли найти ответ и объяснение этому чуду. Никаких версий, никаких соображений на этот счет. В голове — ни-че-го! Пустота и невыносимый звон пустыни.

Голубой тигр!!!

Помню, в тех зоопарках, что вспоминал раньше, — гродненском и калининградском, тоже были тигры. Рыжего цвета, с темными полосками по всей шерсти, необыкновенно мягкой и привлекающей своим окрасом, что, как известно, служит для браконьеров желанной добычей. Ведь хорошо выделанная кожа имеет на рынках большой спрос, деньги за нее платят немалые, и только люди богатые могут позволить себе приобрести эту ценность.

С непонятным выражением лица я еще долго стоял возле клетки непонятного мне хищника, пока, наконец, не решил найти кого-нибудь из работников зоопарка и расспросить про загадочного зверя.

Первый работник, который мне попался, объяснил одним словом:

— Покрасили.

— Как? — не понял я.

— Покрасили голубой краской — вот и голубой, — будто ребенку, объяснял мне работник. — А перед этим, чтоб не загрыз кого-нибудь, укололи транквилизатор.

От такого ответа в моей голове совсем заклинило, и я продолжал расспрашивать дальше:

— Но зачем?

— От дурости, — отмахнулся работник. — Внучка нашего мэра захотела живого голубого тигра. Она в каком-то мультфильме такого видела, ну, и захотела живого. Говорят, такой скандал дома закатила, что мэр приказал покрасить. Приезжал с ней сюда. Постояли минут пять, посмотрели. Внучка носом шмыгнула, губы капризно надула, сказала, что тигр какой-то худой и дохлый, в мультфильме красивее. И поехали. Потом пробовали отмыть его. Да не отмывается. Краска финская была. Так и остался голубым. Многие удивляются, не вы один про него расспрашиваете.

Всю дорогу домой мною владело такое чувство, словно меня в грязь окунули, и я не мог отмыться, как тот голубой тигр от финской краски.

На следующий день позвонили из киностудии и сообщили, что начинаются съемки моих эпизодов. Завтра в восемь часов утра нужно будет выезжать в Гольшаны, поинтересовались: смогу ли я? Я сказал, что все нормально, безо всяких проблем, и уточнил, на сколько дней выезд. Ассистент режиссера ответила, что сейчас на три (по договоренности все съемки должны занимать не более пяти дней). Выезд — от киностудии.

Теперь нужно было согласовать с Андроном план репетиций. Позвонил ему, объяснил ситуацию, и он, не совсем довольный, ответил, что именно в один из этих дней планировал взять мои сцены, чтобы еще раз уточнить детали и довести их до полной готовности. При этом признался, что результатом моей работы он в целом удовлетворен. Я мгновенно использовал это признание, говоря о том, что нужно же как-то добывать копейку, ведь только на театральном заработке ноги протянешь. Андрон дал согласие на съемки, предупредив, что, как только вернусь, на следующий день в одиннадцать будет прогон спектакля. Я клятвенно пообещал быть.

На следующий день, не в восемь, как было назначено — что-то не успели доделать, дописать нужные бумаги, подобрать необходимые костюмы, о чем-то с кем-то договориться (вечная киностудийная халатность) — выехали в полдесятого.

Кроме меня в «рафике» ехали еще двое актеров: актриса из русского театра и актер из купаловского. Мы давно и неплохо друг друга знали, и наш разговор на протяжении всей дороги был на вечную тему, которая ни на минуту не оставляла и не оставит наши мысли (как язва, как псориаз, как короста, как эпилепсия) — театр.

Когда сходятся два актера, то складывается впечатление, будто других тем, кроме театра, на свете не существует. Тема одна, как у попа молитва: театр, театр, театр! И не потому, что мало знают, например, о музыке, живописи или даже о автомобильно-технических новостях. Просто все это вторичное, не шемит до боли, до бессонницы, до пьяной горечи от творческой неудачи. Жалуются на свою жизнь в театре, на неудовлетворенность режиссурой, на нищенские зарплаты. И тем не менее как факт стоит отметить то, что из ста процентов профессиональных актеров, может, только один процент, и то меньший, оставляют ее по собственному желанию...

В двенадцать часов мы были на съемочной площадке. Нас сразу отправили переодеваться в костюмы наших героев, потом на грим.

Действие фильма происходит в начале пятидесятых годов, и мой костюм состоял из коричневого пиджака и штанов с тонкими беловатыми полосками, из кофейного цвета рубашки, рыжеватого широкого галстука, серой шляпы и черных, со стоптанной подошвой, туфель.

Я не тешил себя надеждой, что меня сразу начнут снимать, так как хорошо знал съемочный процесс фильмов. Дай Бог, чтобы сегодня хоть что-нибудь сняли. Одеться и загримироваться — еще совсем ничего не значит: можно просидеть в таком виде до ночи и услышать команду «Смена окончена!», поэтому я, как только приехали, сразу предупредил ассистентку режиссера, что у меня три дня, не больше.

Она успокоила меня, что все сцены с моим участием запланированы на определенное время и будут сняты. Теперь оставалось ждать. Я даже не мог поздороваться с Калачниковым: снимали какую-то сцену, и он сидел за камерой. Издалека махнул ему рукой, и он мне в ответ тоже. Только в семнадцать часов мы пожали друг другу руки, обнялись.

Пока готовили мой объект — я играл директора школы, и сцена должна была происходить у меня дома, мы с Калачниковым зашли в местный бар, выпили по кружке пива. Калачников рассказал, что съемки идут тяжело, нервно, и ему не всегда удается найти понимание с режиссером-постановщиком. Случается, тот запьет - тогда вообще полная ерунда. Я усмехался, пожимал плечами, мол, ситуация не новая, переживем. Калачников тоже с этим соглашался, но его невеселый взгляд свидетельствовал о том, что ему все же не безразлично, какой получится фильм. Его имя как оператора было на определенном уровне, и терять взятую высоту совсем не хотелось. Да и какой оператор мог сознательно снимать плохо, разве что дурак какой-нибудь или бездарь, которому начхать на то, что и как делается. А нехваткой таких ещё ни одна студия не страдала. Только свистни — сворой налетят. И платят им меньше, чем такому, как Калачников. Но режиссеры знают их способности и выбивают лишнюю копейку, чтобы взять художника, который умеет работать, им самим не хочется лицом в грязь ударить. Ведь дальнейшая перспектива постановки новых фильмов, при неудаче одного, может стать дли них весьма туманной. Так что экономить на операторе — все равно что пилить сук, на котором сидишь.

В бар забежала ассистентка, сообщила, что площадка подготовлена, можно начинать съемки.

Прорепетировав сцену, сделали первый дубль. Режиссер остался удовлетворен, спросил у Калачникова, как у него. Тот ответил, что никаких замечаний, и дубль его тоже устраивает. Но все-таки решили сделать еще один. В результате дали команду печатать первый.

Начали готовить мой новый объект, где сцена происходила на почте.

Пока шла подготовка, я бесцельно шлялся по улице. Калачников распоряжался установкой освещения. У одного местного жителя я спросил, где находится именитый Гольшанский замок, описанный в известном романе Короткевича. Тот показал мне улицу, по которой нужно было идти и никуда не сворачивать.

Меня позвали на площадку. И эту сцену сияли довольно быстро, тоже с двух дублей. Только теперь второй оказался более удачным, и режиссер скомандовал печатать его. На этом съемочный день окончился, и все отправились в гостиницу. Базировалась съемочная группа в Сморгони.

Вечером ко мне зашел Калачников, и мы слегка посидели с бутылочкой водки, которую я привез из Минска, ибо точно не знал, как тут с этим напитком: вдруг какая-нибудь местная ерунда, вроде горбачевского сухого закона. Сморгонь соответствовала Минску, и можно было взять что хочешь и когда хочешь. Даже рядом с гостиницей был ночник. Но мы никуда больше не бегали. Остановились на одной бутылке. Завтра предстоял нелегкий день.

И он оказался действительно нелегким. Режиссер запил.

Вчера с легким светлым лицом, тонким юмором и весельем, сегодня Трусов — фамилия режиссера — был отечный, надутый, с глазами, словно сливы-водянки, плавающие в мутной влажности глазниц. Иногда звонко и резко что-то выкрикивал, распоряжаясь насчет тех или других деталей, которые должны быть на площадке, или про их неточность, где они должны находиться.

- Здесь им место! — кричал он, показывая на большие, в деревянном футляре, часы с широким круглым маятником, которые повесили возле дверей.— Здесь, в центре комнаты, между окнами. В пятидесятые годы такие часы были символом благосостояния, и их не могли запихнуть куда-нибудь в укромное, темное место. Старались показать, что они есть у них, тем самым подтверждая определенный семейный достаток. А это что за бутылка на столе? Белая, тонкая, как проститутка на проспекте. Не было тогда таких бутылок! Была «Московская», и разливалась она в пивные бутылки, которые заливались на конце горлышка сургучом, и никаких ушастых жестянок на ней не было.

Не удовлетворяло его, как выставлено освещение, и он злился на световиков. Нападал на гримеров — те также были с хорошего бодуна и, как мне показалось, уже не первый день плыли в этом океане воображаемой свободы, ругал их за то, что сделали много крови на моих рукавах и лице, и требовал убрать. А те тихо, чтобы не слышал, посылали его на три буквы и делали вид, что выполняют замечания, а на самом деле ничего не меняли. Даже на Калачникова попробовал гаркнуть, мол, не с той точки нужно снимать, но тот остро мгновенно отреагировал:

— Орать на своих детей будешь. Еще раз попробуешь — сам за камерой потянешься, если не умеешь по-человечески.

Трусов сразу успокоился, только тяжело сопел, зло поглядывая из-под бело-рыжих бровей.

Когда конфликтуют режиссер-постановщик и оператор-постановщик — никто другой слова не имеет! На съемках фильма это две равнозначные силы, которые определяют или высокое художественное качество, или серую посредственность. Все остальные из постановочной группы только помощники, исполнители тех или других творческих замыслов двух первых.

От всех в стороне стоят только актеры. Хотя, если честно, то и они подчиняются режиссерскому и операторскому решению. Актер — тягловая лошадь, которую запрягли, и направление ей определяет режиссерско-операторская воля.

Наконец сняли первый дубль: мне нужно было пережечь веревку, которой были связаны руки за спиной, развязать веревку на ногах и выползти из горящей комнаты.

По мнению режиссера, первый дубль получился неудачным.

— Хреново, — прошипел он и начал показывать, какие муки должны быть изображены на моем лице и как нужно перепаливать веревку на огне, который до костей обжигает мои руки. — Ты не понимаешь, что ли? Включи фантазию, ты же актер, — наседал на меня Трусов и показывал опять.

Мне было смешно смотреть на него, так как делал он это плохо и примитивно, но я молча, с серьезным лицом его выслушивал, кивал головой, что все понимаю и сделаю так, как он того хочет.

Второй дубль, по мнению режиссера, оказался более удачным, хотя я делал все по-своему, как сам чувствовал и понимал сцену, не принимая во внимание клоунский режиссерский показ.

— Хорошо! Уже неплохо, но еще не совсем то, что мне хотелось бы, — высказывался он из-за камеры и, размахивая руками, начинал показывать снова.

Кто-то засмеялся. Трусов мгновенно насторожился, как хищник, глянул в сторону, откуда послышался смех, и изо всех сил заорал:

— Вон с площадки!

Наступила мертвая тишина.

Начали снимать третий дубль. И он получился совсем неплохо. По моему мнению, лучше, чем два первых, но выражение лица режиссера об этом не свидетельствовало.

— Хороший дубль, — доказывал Калачников, — что тебе не нравится?

— Понимаешь, вот тут чувствую,— и Трусов ткнул кулаком в грудь, — что-то не так. А что — не могу высказать словами.

— Да все как надо, все на месте, — начинал раздражаться Калачников,— Убедишься сам, пересмотрев пленку.

— Может, еще один дубль сделаем? — попросил Трусов Калачникова.

— Зачем, если последний просто отличный? Вспомни про то, что с пленкой у нас напряг.

— А у тебя все нормально? — с последней надеждой на еще один дубль попробовал уцепиться Трусов: вдруг что-нибудь не в фокусе оказалось, или какой-нибудь другой операторский недочет.

— У меня все в порядке, все как надо. Я ручаюсь за свою работу, можешь быть спокоен, — заверил Калачников.

— Какой дубль будем печатать? — уточнила ассистентка.

— Последний, третий, — не слишком уверенно ответил Трусов.

Начали готовить объект новой сцены, а я на сегодня был уже свободен. Было только пятнадцати часов, а смена намечена до девятнадцати. Эту разницу в четыре часа я решил посвятить Гольшанскому замку. От съемочной площадки, как оказалось, он находился километрах в полутора.

Господи! Какое же разочарование меня ожидало. Вместо огромного, таинственного, даже страшного в романе Короткевича замка меня встретили низкие, поврежденные временем и людьми из красного кирпича стены одной из его комнат или, может, какого-то зала. Все остальное разрушено, разбито до чуть видного фундамента, густо поросшего полынью. крапивой, репейником. Да еще какая-то яма углублялась под одной из стен. Видно, когда-то это было подземелье и, действительно, страшное, черное, где пытали крепостных, непокорных княжеской воле, крестьян. В метрах ста от всей этой старины — колхозная конюшня.

Горько было смотреть на этот гнилой, щербатый, загаженный людским и животным говном осколок былого величия, былой гордости и славы Великого княжества Литовского, а сегодня земли со светлым и чистым названием - Беларусь...

Мой Бог! Как это все осознать, донести до души, бы до самого себя, оправдать и немного успокоиться?! Не знаю. И никто не подскажет. Никто ничего не может сделать. Некому. Каждый скажет только одно; смотри на все проще, живи, и все. Что ж, если смысл жизни заключается только в том, чтобы жить — я буду жить! Я буду лгать и плутовать, льстить и обманывать, угождать и красть, брать кем-то случайно забытое и никогда не возвращать; спокойно проходить мимо, когда кого-то убивают насмерть, даже бровью не поведя; смотреть со стороны, как на тонком льду проваливается человек и тонет, и не предлагать ему никакой помощи.

И все только потому, что смысл жизни — просто жить. И пусть это назовут дикостью, животным существованием, тягловой воловьей тупостью, затаившимся ожиданием паука — я буду помнить совет, данный почти каждым, почти всегда: просто живи, и все!

Третий день съемок проходил без режиссера. Он приложился к бутылке с самой легкой вольностью, взлетев на высший пик безответственности за работу.

Перед отправкой в Гольшаны он вышел в вестибюль гостиницы с лицом фарфорового индийского Будды, которого мне приходилось видеть у одного знакомого, с глазами, которые из слив-водянок превратились во что-то белое, с влажной, мутной пеленой, и произнес то, что в этот момент родила его лихорадочная мысль:

— Какого хрена вы тут собрались?! Всех увольняю!

И шагом каменного истукана пошел к себе в номер. Ему хотели помочь ассистентка и директор, но он оттолкнул их и патетически крикнул:

— Я сам! Не пачкайте гения своими грязными земными лапами.

На съемки выехали с опозданием больше чем на два часа. Руководил съемками Калачников.

Меня снимали во второй половине дня (до этого были сцены с другими актерами). Сцена была большая: меня, обожженного, вытягивают из пылающей огнем квартиры. Остановились на одном дубле.

- Все в порядке, — сказал Калачников. — делать еще один нет необходимости. Можешь снимать грим.

Все запланированное на три дня моих съемок сделали.

Вечером, в двадцать часов, поездом из Сморгони я отправился в Минск. Завтра с утра, как было договорено с Андроном перед отъездом, меня ждал прогон спектакля.

Через два часа, как поезд тронулся, я входил в свою квартиру. В почтовом ящике нашел записки написанную знакомым почерком: «Куда ты исчез! Может, не хочешь видеть меня? Света».

Я даже рассердился: исчез... не хочешь видеть... Да вот я, вот! Дома, в квартире. И никуда не исчезал и хочу видеть, хочу! Просто был в отпуске, а теперь на работе. А вот где ты? Как тебя найти? Не могу целыми днями сидеть возле телефона или ждать звонка в дверь. Есть же у меня какие-то обязанности, важные дела, даже самое простое желание прогуляться по свежему воздуху. И рассердился не на шутку. Твердо решил: встретимся — все скажу! Это ты исчезла за неделю до моего отпуска. Без звонка, без слова, без самой маленькой весточки, куда и почему? А то, что я думаю, переживаю, тебе до лампочки. Одним словом, решил все сказать при нашей встрече.

Встретились мы на следующий день. Света позво нила около пятнадцати часов, когда после утреннего прогона спектакля я уже был дома, и сказала, что в восемнадцать часов будет у меня. Ответил, что в это времч меня репетиция, и дома буду только в десять часов вечера. Света воскликнула: «Ой, как долго ждать!», но, мол, она готова вынести эту муку.

С репетиции я вернулся на час раньше обещанного. Принял душ, накрыл стол: помидоры, персики, дыня, докторская колбаса, пикантный сыр, бутылка шампанского и бутылка водки. Все это купил днем, сразу после Светиного звонка.

Оставалось только ждать. Я ждал и — Бог мой! — волновался, как неопытный мальчишка перед свиданием.

Света явилась ровно в назначенное время. Долгий дверной звонок резанул по ушам. Хоть и ждал его, а сердце чуть не выскочило из груди.

Света стояла на пороге загорелая, от чего ее белые волосы, рассыпанные по плечам, казались еще белее, чем раньше. Тонкий, синевато-белый топик облегал грудь, такие же синевато-белые джинсы низко сидели на бедрах. В руках Света держала пять красных роз, которые хорошо дополняли ее необыкновенную привлекательность и красоту. Уверен: каждый, кто встречал ее на улице, думал только одно — счастливая!

А меня, когда я увидел Светин букет, резанула мысль, что я оплошал: на моем столе не было цветов. Но только на мгновение я расстроился. Ведь уже в следующий момент я любовался женщиной, утопая всем сознанием в ее красоте.

Мне показалось, что мы простояли целую вечность друг против друга. Спохватился я от Светиного голоса, тихого, раскатистого:

— Вы позволите войти?

— Что? — встрепенулся я.

— Можно к вам войти? — с ангельской улыбкой, немного растягивая слова, как маленькому, повторила свой вопрос Света.

Я ответил тем же обращением на «вы»:

— Вас ждут. Вас очень давно ждут. Входите и будьте хозяйкой, — и с поклоном пропустил Свету в коридор.

С гордо поднятой головой и шагом настоящей королевы, она прошла мимо меня и, как только закрылись двери, на пол полетели розы, сумочка, и Света повисла у меня на шее.

— Ты мой любимый, ты мой единственный... не знаю, почему, но только ты. Я так соскучилась за полтора месяца разлуки, чуть дождалась нашей встречи. Твой голос... твои руки... Ты мой звук... мой свет... Не оставляй меня, никогда не оставляй, — страстно шептала мне на ухо Света, и ее горячее дыхание проникало даже в мой мозг, обжигало его.

Я одурел от такой страсти: ничего похожего не ожидал, ибо представлял нашу встречу совсем по-другому... Я был пьян. Я ни о чем не мог думать и ни о чем рассуждать, тем более говорить что-то. Я просто был ошарашен такой открытостью.

Подхватив Свету на руки, отнес в комнату, положил на диван. Заметил, что по ее лицу текут слезы.

— Хорошая моя, ты чего? Что же ты себя так мучаешь? Все значительно проще, чем ты думаешь. Нужно просто жить, и все. Просто жить.

И, стоя перед диваном на коленях, целовал ее лицо, ощущая вкус солоноватых слез.

Света обнимала меня и шептала:

— Не оставляй меня... Я одна, совсем одна... И никогда не обижай, слышишь, никогда...

— Не оставлю, не оставлю, — в ответ уверяли мой губы. — И обижать не буду, клянусь, не буду, — говорил я и целовал, целовал, целовал.

Забыв про все, что хотел высказать перед ее при ходом, всеми своими чувствами растворялся и тонул в ее чувствах, которые, словно река во время весеннего половодья, вырвались из берегов, дав волю своему потоку.

Потом минут пять мы молчали, обнявшись: ни слова, ни движения. Как слились друг с другом. Только дышали — почти спокойно и ровно.

Наконец Света осторожно освободилась из моих объятий, отодвинулась от стены и с этого расстояния глянула на меня все еще влажными глазами. Через несколько мгновений с легкой усмешкой кокетливо ойкнула:

— Ой, какой стол! Чего же мы расселись?! Все остынет! — хотя ничего горячего на столе не было.

И в один момент она была на ногах, давала распоряжения:

— Значит, так, в сумке у меня коньяк, возьми розы... Где розы? А, в коридоре... Поставь их в вазу, а мне дай твою, теперь уже мою, любимую рубашку. Я мигом в душ, и будем праздновать встречу.

Синевато-белые джинсы, под которыми не было ни плавок, ни даже бикини, топик, надетый на грудь без бюстгальтера, полетели на пол, и моим глазам открылось Светино тело, покрытое ровным, тонким, светло-кофейного цвета загаром. Даже грудь и бедра, где обычно остаются белые полоски от купальника, были ровно загорелые.

Я подал рубашку, которую Света всегда надевала, и она побежала в душ.

— Розы, розы в вазу! — крикнула она из ванны. — И коньяк на стол.

Я поднял с пола розы, налил в вазу воды и поставил на стол. Он сразу стал праздничным. Что-то необъяснимое для души — наличие цветов... Они словно не позволяют опускаться до серости и примитивности, безразличия и холода, жестокости и хамства. Их аура чистоты, беззащитности, света возвышает, придает благородство.

Когда раскрыл Светину сумочку, чтобы достать коньяк, то между косметичкой и небольшой связкой ключей заметил доллары. Какое-то мгновение колебался — не выдержал: взял, пересчитал. Несколько сотенных купюр, несколько достоинством в пятьдесят, остальные по двадцать и по десять долларов. Всех — пятьсот двадцать. Стало немного не по себе, сжало в груди, в горле пересохло.

Вода в ванной перестала шуметь, я быстро сунул доллары назад в сумочку, поставил ее на стол возле телевизора. И даже вздрогнул от голоса Светы:

— Иди сюда!

Я остановился в дверях ванной.

— Вытри мне спину, — попросила Света, ее глаза переливались из серого в голубой и наоборот.

«Боже, какая она все-таки красивая!» — до волнующей дрожи била меня мысль, когда белым тонким льняным полотенцем я вытирал Свете светло-кофейную спину, бедра, ноги. На ее теле не было ничего лишнего, и не было такого, чтобы где-то чего-то не хватало: высокая грудь, тонкая талия, от котором овальными линиями, в форме лиры, разбегались сильные крутые бедра; длинные, будто умелым мастером выточенные ноги. Только смотреть на это совершенство природы было наслаждением. Потом я помог Свете надеть рубашку и опять на руках отнес в комнату на диван, где на столе мягким ласковым спокойствием краснели розы.

— С чего начнем? — обратился я к Свете.

— По науке нужно начинать со слабых напитков и постепенно переходить к сильным. Так и сделаем — вначале по бокалу шампанского, а потом кто что захочет. Я, например, буду коньяк.

— А я водку. У меня от коньяка язва начинает бунтовать.

— У тебя язва? — немного удивленно и сочувственно воскликнула Света.

— Моя давняя и старая подруга. Но я научился с ней договариваться. И сейчас у нас гармония.

— А когда она даст о себе знать, это же, наверное, очень больно? — допытывалась Света,

— Конечно, лучше, чтобы ее совсем не было. Но каждому дано то, что дано, — и перевел разговор на другое: — За что выпьем?

Как-то по-доброму на меня глядя, после небольшой паузы, Света тихо сказала:

— За нас, конечно. За тебя и за меня. Удивительно мы с тобой встретились. Да так уж жизнь определила. И не могло быть по-другому! — уверенно закончила Света и дополнила, немного помолчав: — За наш с тобой, только нам известный мир, за только нам с тобой, и никому другому, известное...

Мне понравилось, как она сказала. Мы выпили.

— Я такая голодная, голодная! — тонким радостным голосом закричала Света, хлопая в ладоши. — Я буду есть, есть, есть. А еще пить, чтобы быть сегодня пьяной. А сначала мне тридцать три грамма коньяку, а ты себе водочки.

Я налил. Света скомандовала:

— Этот пьем без слов! — и мы молча выпили. — А теперь — вольному воля! — и с жадностью молодого хищника набросилась на мой, как мне казалось, неплохо сервированный стол.

Ее белые, ровные, один к одному зубы, со скоростью и силой жерновков перемалывали еду. Даже в этом своем зверином инстинкте она была особенная, необычная, красивая. Я со стороны с улыбкой наблюдал за ее трапезой, медленно жуя пикантный сыр. Наконец Света протяжно вздохнула, откинулась на подушку.

— Все, больше не могу, — сказала она.

— Так мы еще совсем ничего не выпили, — не очень настойчиво заметил я.

— Погоди, выпьем. Пусть немного переварится тут, — и Света рукой провела по животу. — у нас целая ночь впереди. Я же сказала, что хочу быть сегодня пьяной — и буду. И ты тоже будешь, — и насттйчиво, требовательно, чтобы иначе и быть не могло, уточнила: — Будешь?

Ответил сразу и без раздумий:

— Буду!

— Я люблю тебя! — и улыбкой ангела осветилось Светино лицо.

Она закрыла глаза — будто задремала, а я не мог отвести от нее взгляд. И неожиданно для себя заметил раньше не заметную моему глазу усталость, которой было отягощено все ее существо. Откуда-то из глубины дыхания, из расслабленных мускулов Светиного тела, которое в какое-то мгновенье вдруг остро начинало вздрагивать, вырисовывался этот отпечаток тяжелой жизненной ноши. Она проглядывалась пока еще тонко, непринужденна, но для пристального глаза уже не могла быть незаметна.

Печалью и жалостью потянуло у меня по сердцу. Еще почти ребенок, а бремя забот уже своей полное силой давит на ее плечи...

Минут пятнадцать Света отсутствовала как собеседница и партнерша по застолью. Я не будил, терпеливо ждал, когда проснется. В какой-то момент заметил, что веки ее дрогнули, раскрылись, и мне улыбнулись глубокие, серые глаза.

— Меня долго не было? — как-то странно прозвучал ее вопрос.

— Ровно пятнадцать минут.

— Извини, все так неожиданно... Как в яму провалилась. У тебя так тихо и спокойно. Но теперь все! Я полна сил и желания продолжать наш праздник. Наливай мне коньяк.

Я налил: Свете коньяк, себе водку.

— Твой тост, я свой сказала, — и с лицом, полным ожидания, она, подбородком оперевшись на левую руку, с рюмкой коньяка в правой, взглядом дикого ястреба уставилась на меня.

Я не находил, что сказать. Банальное, наподобие «будем здоровы!», «пусть не покинет удача!», «за любовь!» — язык не поворачивался; что-то умное, оригинальное — голова не варила.

А Света, терпеливым молчанием и ястребиным взглядом глаз тянула из меня, требовала слова, какие никак я не мог подобрать. Наконец из моих уст раздалось что-то невразумительное, примитивное, с логикой стекольщика, не больше.

— За то, что без тебя я начинаю скучать... Чтобы не исчезала надолго и я всегда знал, где тебя найти... Чтобы не пленило твое сердце усталость и разочарование. И пусть твой крест жизни будет нелегким, но никогда не оставлен Богом.

Помолчал, пожал плечами, коротко закончил:

— Все!

Света смотрела на меня тихо и, как мне показалось, немного настороженно. Потом потянулась, поцеловала в губы.

Молча выпили.

Теперь на еду Света не нападала. Закусывала персиком. Попросила нарезать дыню. Я ножом нарезал ее на кусочки.

Возникла пауза, которая сильно затянулась, а чтобы что-то сказать — не находилось слов ни у меня, ни у Светы. Те претензии, которые я намеревался предъявить Свете перед ее приходом, как-то отпали сами собой. Да и не мог я этого сейчас сделать: дураком бы выглядел, недотепой, примитивным ревнивцем. Наконец, кто я ей такой? Муж, пусть даже гражданский, жених? Ни то ни другое. Так, случайный знакомый, проще — любовник. А при таком раскладе каждый волен быть самим собой, распоряжаться своим временем и пространством по своему усмотрению. И никто никому не указ. Так что какие там претензии, какое выяснение отношений?! Если захочет, сама все расскажет: и где живет, и куда резко на время исчезла?.. А может, даже поведает, откуда: минчанка или приезжая, кто родители? И все остальное... И нечего досаждать своей душе ненужным. Вот она — приятная минута, минута хорошего настроения, радостного желания жить. Так радуйся и живи, не береди сердце разной ерундой. Хотя бы в эту минуту, прижимая к себе дрожащее тело женщины, шепни ласковое, желанное ей: «Я тебя люблю, ты моя единственная радость...» Сделай так, хотя бы в этот момент, и сам поверил это. Ибо кто знает, произойдет ли это завтра? День сегодняшний, час сегодняшний, минута сегодняшняя... И все твое. Все сущее. Все неповторимое. Как неповторимо каждое мгновение жизни. Так живи же! Живи! Живи!!!

Но какое-то необъяснимое самоедство точило меня: радость перекрещивалась с горечью, хорошее с плохим, светлое с темным. Не мог преодолеть в себе что-то непонятное, которое будто щипцами, сжимало мою свободу чувств и возникло, как я понял, не сегодня, а намного раньше. Когда? Я пропустил тот момент...

И, наверное, почувствовав мою неловкость, раздвоенность чувств, Света прижалась ко мне, потерлась щекой о щеку и тихо-тихо, будто кто-то мог подслушать, заговорила:

— Прости, что у меня не получилось тебя предупредить перед отпуском... Все решилось спонтанно, за несколько часов, знакомый моей подруги со своим другом ехали на машине на юг и предложили нам с ними поехать. Мы, конечно, согласились. Почему бы не поплескаться в море? Тем более что я там никогда не была. Да и дорога туда-сюда бесплатная. А перед отъездом я тебе звонила каждые двадцать минут, но твой телефон отвечал только длинными гудками. Прости, что так получилось.

— Где отдыхали? — сухо спросил я.

— В Гурзуфе.

— А жили?

— Мы с подругой снимали квартиру.

— А ваши знакомые?

— Тоже сняли жилье недалеко от нас.

— Все время вместе?

— Да нет. Иногда у них своя компания, у нас своя. Ты что, никогда на юге не был, не знаешь, как там бывает?

— Отдыхал, знаю...

Несколько минут Света помолчала и опять все так же тихо попросила:

— Прости, пожалуйста, — и, прижимаясь еще ближе, почти шепотом проворковала: — Я больше не буду.

Это меня так разозлило, что я чуть не оттолкнул ее. Но сдержался: остался сидеть, как сидел. Только сухо произнес:

— Ты совсем не обязана передо мной ни в чем отчитываться. Я же не твой духовный учитель. И если разобраться, так вообще никто, просто знакомый.

— Ну, не совсем знакомый, — мягко заметила Света.

— Пусть не совсем... но все равно — никто.

Я лукавил. Я проституировал. Я хотел услышать ее несогласие, ее слова, которые опровергали бы мои. Я очень хотел.

— Не говори так, никогда не говори. Ну, хотя бы пока можешь не говорить... — отстранившись от меня, попросила Света. — Ты для меня больше, чем кто-нибудь другой. Даже не представляешь, насколько больше...

Черт меня возьми, я был рад! Я был вознагражден Светиными словами, которых очень желал, которые были мне до отчаяния необходимы. Но ни движением, ни взглядом я этого не показал, будто услышал то, что должен был услышать, как должное, обычное.

— Ты что? — тронул я Свету за плечо.

Она повернулась ко мне лицом; ее глаза были влажные и какие-то грустные.

Я понял, что перебрал в чем-то, тронул те струны, до которых Света, может, никого не допускала. А мысль о том, что она мастерски исполняет какую-то роль, — у меня даже на мгновение не возникла. Я обнял ее.

— Прости меня. Я что-то не то сказал.

— Нет-нет, все хорошо... все как есть... Мне приятно, что ты немного ревнуешь.

— Правда?! — искренне удивился я.

— Правда, правда, хотя ты старался не показать этого, — распластала меня своими признаниями Света. — Я чувствовала это.

Мне показалось, что я даже покраснел от такого ее тонкого замечания.

— Но так и должно быть, если человек тебе не совсем безразличен. Разве не так? — словно почувствовав мою неловкость, то ли успокаивала меня Света, то ли сама хотела в этом убедиться.

Ее бесхитростное поведение пленяло меня все больше. Я таял, как снег под лучами весеннего солнца, превратился в ручеек, который с веселым бульканьем несся в неизвестное пространство.

— А ты куда пропал? Я, между прочим, тебе с юга два раза звонила.

— Думаю, нетрудно догадаться, что у меня был отпуск.

— А где ты отдыхал?

— В деревне, на родине.

— А кто там у тебя?

— Никого. Родители, к сожалению, умерли. Остался дом: большой, светлый, просторный. За огородом Неман. Километра полтора от дома - вековые леса, за которыми начинается Налибокская пуща. Там и проводил время.

— А потом?

— Что потом?

— Куда пропал потом? Я же поняла, что ты приехал. Заглянула как-то — форточки настежь. А когда сразу после юга заходила — форточки были закрыты. Звоню, звоню — телефон мертвый.

— А, три дня был на съемках фильма.

— Не врешь?! — воскликнула Света, хлопнув в ладоши. — Что снимали? Расскажи про съемки. Кого ты там играешь?

— Если определять по жанру, то получается боевик. Действие происходит в начале пятидесятых годов. Играю не совсем пристойного директора школы.

— А про съемки скажи хоть пару слов.

—Да ничего интересного. Обычная будничная работа, как у всех.

— А все же не как у всех. Другие работы друг на друга похожи, а твоя — что-то особенное. Результат ее видят тысячи, может, даже миллионы людей.

— Такая актерская доля. Но в ней намного меньше романтики, чем ты думаешь.

— Возьми меня когда-нибудь на съемки. Ну, пожалуйста. Я только со стороны посмотрю, как это происходит. Тебя же еще будут снимать?

— Будут.

— Возьмешь? Ну, пообещай!

— Обещаю.

Света уткнулась головой мне в грудь, повалила спиной на диван и долгим поцелуем согрела мои губы. Словно мягким густым туманом росистого утра, с набухшим до бесстыдства запахом цветов затянуло мое сознание.

Боже, какая у нас была ночь! Я не знал усталости, я был ненасытным в чувствах и желаниях, я любил и хотел любить еще больше. Как отшельник, который много дней блуждал по пустыне без воды и, наконец, нашел ее, никак не мог напиться. Иногда мне казалось, что это сон и что-то нереальное. Я будто плыл в космической высоте, с одной стороны которой светилась необычной чистоты синева, а с другой — непроглядная чернота. Мои движения, не подвластные мне, а управляемые какой-то непонятной тайной силой — мягкие, свободные, на удивление пластичные.

Но в другой момент, когда все вдруг куда-то уплывало, отходя в свое таинство, реальностью начинала выступать хаотичность наших рук и ног, до крови невыносимый огонь губ и мокрые, потом обмытые тела. Мы задыхались, стонали, мы плакали... Мы искали друг в друге вечно тайное и нам еще не известное — и находили: пусть подсознательно, пусть на уровне чувств.

Было давно светло, на бульваре гудели троллейбусы, во дворе были слышны голоса людей. День входил в силу своих знакомых обычных будней. Все в нем будто как вчера — да совсем что-то другое. Хотя бы даже то, что на один день я стал старше, я был осветлен новым пониманием мира, которое ко мне еще не приходило. На земле не существует абсолютного сходства ни в чем: ни в природе, ни у людей, ни в движении времени. Мы только говорим, что в нашей жизни один день похож на другой и ничего не меняется, нет ничего нового.

Что было, то и будет, что будет — уже было. Но все же новый день — это новый день. Это все другое, все непохожее на вчерашнее: каждым часом, каждой минутой, каждым мгновением. Совсем новые чувства и желания... И каждый новый шаг приближает к вечности... И уже не такой он уверенный и четкий.

А внешне, для слепого глаза и слепой души, все будто как вчера: до блевоты одинаковое, до серости банальное. И грустью пленится душа, невыносимостью быть...

Мы ни на минуту не заснули этой ночью. И не было во мне никакой усталости, будто всю ночь только то и делал, что, как ребенок, спокойно, беззаботно, в чьих снах рисовались только белые слоны да летуны гуси-лебеди над цветистыми коврами лугов, спал.

Повернувшись один к другому, мы молча смотрели друг другу в глаза.

Было полдесятого, а в одиннадцать у меня должен быть последний прогон спектакля и вечером в восемнадцать — сдача художественному совету.

— Мне нужно на работу, — пожалел я о том, что необходимо куда-то идти. — В одиннадцать у меня прогон спектакля.

— А я до обеда свободна, — хихикнула Света. — Я буду спать, а ты работай, — и лениво потянулась.

Я побрился, почистил зубы, принял душ, и в зеркале отразилось свежее, отдохнувшее лицо, с чистыми и ясными глазами.

Съел только кусочек дыни, запил холодным чаем.

— Я пошел, — стоя над Светой, сказал я.

— Поцелуй меня, — и руками Света потянулась к моей голове. Я нагнулся, губами дотронулся до Светиных губ, чувствуя их мягкую прохладу.

Несколько мгновений еще задержался над ней, непонятно что и чего ожидая, наконец, промолвив — до встречи, — пошел к дверям. С порога напомнил:

— Будешь уходить, не забудь натиснуть кнопку в замке.

— Не забуду, не забуду, — услышал светин ответ.

Перед прогоном Андрон несколько раз прошел женский танцевальный номер «Купалле» и сцену со второго действия Владимира и Рогнеды.

В это свободное для других актеров время Званцов и Клецко о чем-то шептались, и минут на пятнадцать Клецко исчез. Вернувшись, подмигнул Званцову, а я читал старый номер «Нового мира» и делал вид, что ничего не замечаю.

— Прогон будет без остановок, так что, пожалуйста, соберитесь, и дайте результат, который должен быть на вечерней сдаче, — попросил Андрон. — А пока десять минут перекур, начнем ровно в двенадцать.

Звонок прозвучал в назначенное время. Прогон проходил со значительными техническими накладками: то не вовремя опускали и поднимали изображение поганского бога, то не успевали с освещением, то раньше времени давали купальские дымы. Да и со стороны актеров не лучшим образом шло: тянули, как сани по песку, — тяжело, натужно, хотя и старались показать все лучшее. Такое в актерской профессии не редкое явление: и стараешься будто, прикладываешь все усилия, — а получается совсем не то, чего добивались на долгих мучительных репетициях.

После первого действия Андрон, ходя по гримеркам, сделал некоторые замечания, указывал на то, что нужно исправить на вечернем прогоне. Делал это деликатно и только по сути, без всякого раздражения, что не всегда получается. В его словах и в тоне разговора не звучало никакой тревоги за вечернюю сдачу.

Второе действие начали через десять минут. Я заметил, что за это время лицо Званцова приобретя цвет красного пиона, блеском засветились глаза.

В этой отчаянной красоте не уступал ему и Клецко. И когда он зашел в нашу гримерку с зажженной сигаретой, Званцов налетел на него.

— Выйди, не кури тут! Александр Анатольевич не курит, и нечего загрязнять ему воздух. Правда, Александр Анатольевич? — и Званцов рукой осторожно дотронулся до моего плеча, заглядывал мне в лицо своими хитрыми, круглыми глазками.

Клецко серьезно оправдывался:

— Так я же не в гримерке, а на пороге. И дым пускаю в коридор.

— Все равно сюда тянет, — категорично говорил Званцов, будто решал проблему жизни и смерти. — Иди в свою гримерку или курилку.

Клецко с притупленным чувством юмора махнул рукой и больше себе, чем к Званцову, тихо сказал:

— Ай, мелешь абы что, — и, выйдя в коридор, закрыл за собой двери.

— Обиделся, обиделся! — толкнул меня в бок Званцов, и его глаза засверкали торжеством победителя. — Ладно, пойду успокою, — и вышел из гримерки.

Во втором действии у Званцова и Клецко было только по два выхода: у Клецко без слов, у Званцова небольшая, из трех фраз, сцена со мной, и второй выход тоже безмолвный; сработают — в этом никакого сомнения. Вот только чтоб еще больше не покраснели к вечерней сдаче. Ведь если перебрать, то можно уже начать и спотыкаться на сцене, или вообще не на ту мизансцену выйти. О, сколько таких случаев знает сцена! И СМЕШНЫХ, И ПЕЧАЛЬНЫХ, И ДАЖЕ ТРАГИЧЕСКИХ... Пожалуй, ни в какой другой профессии так сложно не решается вопрос выпитого, а особенно его перебор, как в актерской. Особенно, когда надо работать. Ведь все происходит не только напгазах у партнеров по сцене, но еще и не меньше чем тысячи зрителей. Какая другая профессия может похвастать такой своей самоизменой, добровольным самопризнанием в... «злом нарушении трудовой дисциплины» (Фраза из одного приказа на меня). С уверенностью могу сказать: никакая. Она ни в чем не похожая другие: ни в любви, ни в ненависти, ни в дружбе, ни измене, ни в мщении, ни в даровании. Вечный изгой и насильник — она одна такая. Нет похожих на нее ни по духу, ни по преданности, ни по строгости. Ну, и бог с ней и с теми, кто ее выбрал! А, может быть правильней будет сказать — кого она выбрала. Ну тогда — аминь!

Короткие замечания после второго действия Андрон делал в зале. Он заметил, что после не совсем удачного прогона следующий обязательно получаяется на все сто! Такая театральная примета.

Было три часа дня, когда я приехал домой. Со стола в комнате было все убрано, и на нем лежала записка. Я прочитал: «Ты мой любимый. Я твоя — никто». И ни слова больше: когда придет, и придет ли вообще.

Нет, с этим надо завязывать! Я понимал, что все зря, это только эмоции. Далеко зашло, глубоко засело в сердце каким-то незаметным, но до боли цепким знаком. Я пропустил тот момент, когда переступил черту, после которой нет хода назад. Почти два часа я отдыхал, а уже в полшестого вечера сидел в театре за гримерным столиком. На сдачу собрался чуть ли не полный зал зрителей. Среди них были знакомые мне критики, литераторы, музыканты.

Первый спектакль Андрона на должности художественного руководителя театра «Лорд Фаунтлярой» заставил всю эту братию, чаще жесткую и бессердечную в своих оценках, признать его заслуги.

Это была уверенная победа Андрона, в которого не верили не только они, но и большинство актерской труппы, к которой принадлежал и я.

В театре Андрона встретили недоброжелательно, если не враждебно. Некоторые просто никак. Пришел очередной главный — пусть побудет, нам не привыкать. Как пришел — так и уйдет. Сколько их сменилось только за время моей работы в театре?! Все они были временные, — с первого дня своей работы, с первого часа, с первой минуты. За счет театра, каждый из них решал какие-то свои бытовые проблемы. Чем-то вторичным был для них театр. И особенно хватались за него те, кто приезжал из провинции или из других городов бывшего Союза. Их первоначальной задачей было получить квартиру, зацепиться в Минске. И получали, и цеплялись, при этом к театру относясь как к пасынку. Их срок в театре определялся тремя-четырьмя годами. Мало кто задерживался на дольше. Их творческий потенциал определялся уже на первой премьере. И можно было смело говорить спасибо за сотрудничество, ищите другое место работы!

Но министерство культуры, которое назначало очередного главного, не торопилось признаваться в своей ошибке и выдерживало определенное время.

И только когда труппа начинала бунтовать, — точнее, ее большая часть, ибо всегда найдется какой-то процент тех, кто при этой серости, из вечных «кушать подано», может временно вырасти чуть ли ни до принца Датского, — тогда министерство начинало будто прислушиваться, анализировать, делать выводы. В результате, с какой-то там формулировкой, смысл которой можно прочитать — народ не удовлетворен,— освобождала от должности этого временного (а тот уже и квартиру заимел, и в квартиру) и назначала нового своего ископаемого. И никогда не прислушивалась к предложениям, которые часто высказывала труппа театра, желая видеть на должности того или другого режиссера.

О, эта веччная тайна чиновнического течения! Их мысли, рассуждения — глубина неизмеряемая, никогда не разгаданная, никому не открытая. Министерство — это государство в государстве, это закон в законе, это власть во власти. Это жадность! Они размножаются, как ненасытные крысы. И всегда стараются подобрать в свой департамент себе подобных. А в ком иногда ошибались и назначенный новый главный оказывался настоящим мастаком (очень редкое явление, можно сказать, единичное) — тот долго не задерживался. Он был не нх, — он был свободный духом и сердцем. И дышал этой свободой на свое усмотрение, на всю силу своего таланта. Его нельзя было приручить, и что-то указать ему было невозможно. Его просто «съедали». Создавали такие условия, что он начинал задыхаться и вынужден был сам подавать заявления об увольнении.

Андрон в театре жил — в прямом и переносном смысле: душой, сердцем, всей преданностью своей творческой натуры. Из двадцати четырех часов в сутки почти двадцать часов его жизни принадлежали ненасытному чудовищу искусства — театру. На дневных спектаклях для маленького зрителя перед началом проводил разные игры, викторины. Цепляя себе и детям клоунские носы, запускал в потолок воздушные шары, и вместе с ними скакал, прыгал, чтобы достать их оттуда. Он умел создать праздник. Он хотел, чтоб в театр ходили не культпоходом, а по необходимости души, по необходимости развития человеческой личности. (О, наивный мечтатель!) «Если в спектакле не звучит ни одного слова про маму или мысли про нее, — так стоит ли этот спектакль ставить?!» — говорил он. Андрон мечтал, чтоб в театр ходили дети с родителями (придумал дни семьи, которые проводились в субботу и воскресенье), чтобы потом они могли говорить о спектакле, понимать его и любить. И все это не через какие-то там наставления и нотации — а через веселую изобретательную игру и легкий юмор.

Любитель застолья и дружеской компании, Андрон никогда не упускал момент, чтобы собрать актеров, да и всех желающих работников театра, например, на старый Новый год, на Восьмое марта, на День защитников Отечества, и обязательно на премьеру каждого нового спектакля, — устроить праздник для себя самих.

И, понятно, завистники, появившиеся сразу после первой удачной премьеры Андрона, которая кардинально изменила отношения к нему большинства актерской труппы, смотрели на все эти творческие завороты холодно. Змеиным шипением запускались разные слухи, сплетни, наговоры. Письма-доносы плыли в министерство культуры, мол, не умеет управлять творческим процессом театра, планировать выпуск новых спектаклей. И все только потому, что они определялись Андроном как актеры второго плана. Хотя такими были всегда.

В авангарде всей этой скверности стоял Куль. Правда, сам это скверностью Куль не считал. Для него скверность — это когда что-то или кто-то обходил его карман, его личный интерес.

Жена Куля, теперь главный художник театра (и эта должность ей досталась не без авантюрных стараний Куля), своими понятиями и владением профессией сценографа, никак не вписывалась в творческую палитру Андрона. И на «Лорда», и на «Полочанку» Андрон пригласил ведущих художников из других театров.

И Куль мстил: гадко, злостно. Да и пусть бы, такая уж натура... но до боли обидно было то, что ко всей этой грязи очень серьезно, с каким-то преувеличенным вниманием относились министерские начальники. Особенно заместитель министра Мурлатка. Как-то на одной нашей вечеринке, давая ему слова, Квасчанка представил его как заместителя культуры. Эта оговорка наилучшим образом передает сущность нашего министерства культуры. Заместителя культуры — ха-ха! Браво, Квасчанка!!!

Так вот для них, чиновников, будто бы не было, не существовало взлета театра в образе поставленого Андроном спектакля «Лорд Фаунтлярой».

Говорят, есть невезучие люди. Что бы они не делали — даже самое удачное и хорошее, — для них оно чуть ли ни всегда заканчивается не лучшим образом. Или просто не заметят это удачное и хорошее те, чье внимание должно было быть на это обращено, или начнут искать какой-нибудь злой умысел, вешая ярлыки разной въедливой дурости, вроде — это антигуманно, антихристиански, антиморально, антихудожественно, и много других «анти» подыщут.

И не важно, что никакая истинная правда с тем и близко не стояла, главное — пустить слух, шумиху, обругать. А уж проглотить этот мутный напиток всегда найдется кому. В этом смысле, мне кажется, Андрон принадлежал к тем невезучим, не прикормленным, не осчастливленным...

Должность главного режиссера, как на нее ни смотреть, имеет в себе не меньше чем процентов пятьдесят чиновничества. Как-то я высказал Андрону такую мысль, и он, рванув с глаз очки, до серости лица возмутился:

— Я не чиновник! Никогда им не был и не буду. Я — режиссер. Хороший, плохой — но режиссер. И сколько времени мне будет отведено, столько буду режиссером.. Бутылки пойду собирать, а к гною чиновническому не прилипну.

Я успокоил его тем, что высказываю только свою собственную мысль. Она, может, не совсем точная в процентном отношении, но все же основание.

Андрон тяжело засопел в нос, словно примеряя на себя те проценты чиновнического камзола, что несет в себе должность главного режиссера, и все же нехотя согласился.

— Ну, конечно что-то есть... Но каждый главный режиссер — чиновник, не только я, — защищал Андрон свою годность творца. — Ни в коем случае не пятьдесят процентов: не больше чем пять, ну — максимум десять.

В нем совмещались наивность ребенка, беззащитность перед хамством и подлостью, и мудрость жизненного опыта с самым тонким, внимательным отношением к друзьям и коллегам по профессии, чувство точного выбора материала для постановки нового спектакля, и бычья упартость в отстаивании своего художественного видения и его понимания. Дурак и гений... Примитив и высшая сложность...

Перед началом сдачи помощник режиссера по радиосвязи попросила всех актеров на минуту собраться в курилке. Там уже стоял Андрон. По его лицу было видно, что он немного взволнован, даже нервничает. И в этом ничего удивительного: все как всегда, все как и должно быть. Легкое волнение испытывали и актеры. Все-таки сдача, публика не рядовая — богема: крокодилы, волкодавы, шакалы... им палец в рот не клади...

Когда собрались все, Андрон сказал:

— Работайте, как на обычном прогоне. Ничего не выдавайте через силу и очень не старайтесь. Только по сути, только все то, что было наработано на репетициях. А главное — слушайте друг друга, чувствуйте. Вы это умеете, до немного помолчал и напоследок добавил: — Ну, вот и все, кажется. Ни пуха ни пера.

Почти в один голос актеры ответили-

— К черту!

Перед своим первым выходом я по-настояпЯ заволновался. Такое состояние на обычных спектаклях довольно редкое, можно сказать, исключительное. В данном случае, я говорю только про себя. Я я знаю, что других актеров волнение охватывает при каждом их выходе на сцену к любому зрителю. А это далеко не лучший помощник в творческой самоотдаче.

Зазвучала музыка, потихоньку начинает осветляться сцена, и я в свете прожекторов.

Тяжелой косолапой походкой спускаюсь по станку на авансцену. Чувствую напряжение в ногах, их легкое дрожание. На лбу капельки пота. На правую руку натягиваю «лапу» — плоскую кожаную перчатку, поворачиваюсь спиной к залу, медленно, широко поднимаю руки вверх и с животным гортанным! звуком «Бой!» — бью в ладоши. С глухим, хищным! выдохом «ы-ы-ыа!», на станок вскакивает дружина, и все мое волнение куда-то отходит, потом незаметно исчезает совсем.

Чувствую легкость и взлет...

Первое действие окончено. В зале, в напряжении его мертвая тишина, и непонятно: заинтересованное внимание или просто уважение воспитанных людей? О, как бы хотелось, чтобы первое! В конце действия сильные дружные аплодисменты. Это обнадеживает актеров, поднимает настроение.

В перерыве по гримеркам проходит Андрон, делает замечания.

В нашей гримерке взялся сразу за Званцова:

— Легкий ты, Званцов, легкий. Как мальчишка летаешь по сцене. А твой герой битый-перебитый. Под ним земля прогибаться должна, когда он идет. И не забывай про те моменты заикания, которые мы обозначали. — И, пристально всматриваясь в лицо Званцова, подозрительно спросил: — А ты чего такой красный?

Не потеряв ни капельки самообладания, Званцов с возмущением парировал:

— Да что тут непонятного?! От волнения, конечно же.

Наверное, такой ответ Званцова Андрона не совсем убедил, и он, немного помедлив, замахал пальцем у того перед носом.

— Ты меньше волнуйся... и делай все как надо. Смотри мне...

Повернулся ко мне, хотел что-то сказать, но только молча похлопал по плечу и пошел с гримерки.

— Вот что значит мастер! Ни одного замечания, — съязвил Званцов.

— Учись, будешь и ты мастером, — отмахнулся я.

Во втором действии зал несколько раз аплодировал. Мы окончательно убедились, что спектакль получился. Оценка зала, да еще такого профессионального и требовательного, чьи аплодисменты обрывали тишину, давала право нам делать желанный вывод.

В финале зал аплодировал стоя. И именно на мой поклонный выход все зрители встали.

О, какая пьянящая минута восторга! Минута радости и взлета над всем... Забыты ссоры, расколы, неудачи, интриги, нетерпимость... всех хочется обнять и любить, простить плохое, чтоб мое плохое простили мне. Момент неповторимости. Момент только этой минуты, которая вот-вот исчезнет и никогда не вернется. Будут другие, похожие, но уже не те.

И пусть те другие, может, даже еще выше вознесутся, украсят большей удачей и большим успехом, — но и я уже буду другим. Будет другим все и всё: люди, животные, звери, воздух, солнце, месяц, день, год... Другое время. А теперь — минута радости и взлета! Зал аплодировал стоя.

А когда в нем зажегся свет, я увидел лица зрителей последнего ряда: они были светлые и доверчивые — открытые.

Несколько раз повторив поставленный Андроном поклон, актеры остановились, и все, стоя на одной линии, уже только кланялись. Потом начали апплодировать вместе с залом. «Режиссера, режиссера!» - несколько раз выкрикнули из зала.

На сцену вышел Андрон — овации усилились. Сжав ладони, он поднял руки над собой, приветствуя зал. Подошел к каждому актеру, поблагодарил обнял. Женщинам целовал руку.

Потом на сцену вышли художник, композитор, балетмейстер. Они тоже были встречены дружными зрительскими и нашими актерскими аплодисментами.

Мы победили, мы добились того, чего желает каждая постановочная группа, начиная работу над новым спектаклем. Мы победили — и это было очевидно. Мы победили — и были счастливы.

Особенно хорошо наши чувства понимали актеры из других театров, которые были в зале и отдавали нам дань уважения. Они словно примеряли на себя наш успех, подсознательно к нему присоединялись. Все актеры — одного Духа, одной крови, одного Имени. И сегодня мы утверждали и утвердили это право отличия.

После сдачи Андрон попросил всех участников спектакля и работников технической службы к себе в кабинет. Были критики, несколько ведущих режиссеров из других театров, некоторые наши акте ры, не занятые в спектакле, но искренне радовав* шиеся этому успеху.

Друзья Андрона — спонсоры — накрыли богатый стол: коньяк, водка, шампанское; из закусок колбаса, сыр, рыба, разные бутерброды, бананы, груши, апельсины, лимоны.

Говорили тосты, пили. Постепенно уходило напряжение, нормализовалось кровяное давление.

Был праздник.

Хорошо выпившим я пришел домой только около двух часов ночи. На такси меня подвез Андрон — благо, жил в моем направлении.

Приняв душ, глянул на себя в зеркало и увидел там покрасневшее, с выразительными морщинами на лбу и возле глаз, лицо, светлые, почти бесцветные, как родниковая вода, глаза, тихо произнес:

— Вот и все.

***

На следующий день — понедельник, в театре выходной, я был свободен. Свободен от радио, на которое меня все реже и реже приглашали, так как передачи, которые вел только я, — закрыли, да и другие тоже, объяснив это отсутствием денег. Не было вестей из киностудии: по договору у меня оставалось еще два съемочных дня.

Телевидение уже давно про меня забыло. А было же, что не вылазил оттуда: чуть ли не через день был на экране. За сезон — три, четыре главные роли в телеспектаклях.

Было.

И будет ли опять?

Для актера свободное время — что-то необычное, непонятное. Особенно, если актер был всегда востребован. Во время этой свободы в его сознании начинает возникать дискомфорт, чувство растерянности. А если эта невостребованность затягивается на недели, месяцы, годы — тогда беда...

Может, тогда заняться другим делом, — любым, даже совсем не похожим на актерское. Но это только тогда, когда актер сможет преодолеть самого себя, если у него это получится. А чаще всего это напрасные старания.

В половине двенадцатого позвонила Света, сказала, что сегодня прийти не сможет. Почему не сможет — уточнять не стал. Нужно было мириться тем, что есть, или окончательно расходиться, рвать с ней всякую связь, пока с головой не утонул в этой роскоши чувств. Иногда я терял над собой контроль. Я делался слабым и безвольным, и за это ненавидя себя. Ругал последними словами: мокрица, амеба, червяк... и ничего не менялось в моем сознании и в моем отношении к Свете. Я дивным образом выпадал из себя.

Делать что-нибудь дома не получалось. Я вышел на бульвар. Погода теплая, сухая. По календарю еще лето — вторая половина августа, но природа делала уже первые знаки приближения осени.

Самый яркий знак выделялся на деревьях. Окрашенные в желтый цвет, они становились похожими на человека зрелого возраста. Какой-то затаенной мудростью веяло от их задумчивого спокойствия. Ровными рядами стояли они по краю тротуара и по середине бульвара друг против друга, разделенные неширокой аллеей. Их было очень много, в основном это были клены. Даже в самое жаркое лето здесь было прохладно: ни один луч солнца не пробивался сквозь густую листву. Вверху кроны соединялись друг с другом, создавая целый лиственный зонт.

Я с детства почему-то сочувствовал одиноким деревьям, которые росли посреди луга или поля. Не с кем поговорить, отвести душу: на что-то пожаловаться, чем-то похвастаться. Разве что с перелетным ветром или говорливым дождем, а иногда с какой-нибудь птицей, которая на ветку присядет отдохнуть. Но она прилетела и упорхнула — а потом опять одиночество. Говорят, подобному подобное: дереву — дерево, дождю — дождь, ветру — ветер, птице — птица, ибо каждый своим языком говорит, и понять чужой никому не дано...

Есть такое философское суждение: после своей смерти человек возвращается на землю или травой, или цветком, или каким-нибудь другим растением, иногда, возможно, зверем, или животным, птицей, ползучим гадом...

В детстве, в своем раннем познании мира, я был рад такому воплощению, и положительно относился к любому его изображению, кроме одного, которое очень огорчало: я не хотел возвращаться одиноким деревом.

А тут, на бульваре, деревья были одной семьей, одним поселением.

Чье возвращение они повторили— одному Богу известно...

Без всякой цели я прошел по бульвару до магазинов, обошел их, хотя ничего покупать не собирался. Медленно побрел по аллее бульвара назад, где сидели на лавках редкие отдыхающие. Вечером их больше — в основном молодежь. И будут пить не только пиво, но и что-нибудь покрепче, что бешено выворачивает мозги.

Проходя по Хоружей, завернул на Комаровку. Люблю ее торговый шум. Что-то необычно живое и настоящее в нем: обман без обмана, вранье без вранья, доверие без доверия. Во все времена цена их неизменно одинакова на этом поле сражения. Тут сходятся друг против друга два непримиримых войска: торговцев и покупателей. Их непримиримость парадоксальная: они не могут существовать друг без друга. Их война за каждую копейку безжалостная, — до ругани, до скрежета зубов, до слез. Бывает, что решение какого-то вопроса выливается в самую настоящую битву. И, понятно, что здесь большое поле деятельности для воров-карманников. Их главный объект — войска покупателей. Лохи, раззявы, дурки — такими эпитетами их называют карманники. Покупатели для них — что без хозяйского глаза стадо овец для волков. И почти никогда вор не зарится на войско торговцев. Разве что безмозглый какой наркоман, сброшенный на последнюю ступень отчаяния. Войско торговцев бдительное. Хоть между собой и конкуренты, но друг за друга стеной стоят. Заметят воровство — как сороки шум поднимут. А за руку похитителя поймают — то не жилец он на свете, если только милиция не подоспеет. Но это все те же негативные издержки, без которых не обходится ни один аспект жизни. И они никаким образом не могут отрицательно воздействовать на то, чтоб покупатели не ходили на рынок, чтобы торговцы их не обвешивали и не обманывали, чтоб карманники не рисковали, проявляя свое мастерство удачи или свой промах. Так было и так будет в вечном несовершенстве человеческого рода.

Есть охотники — и есть жертвы! Вот истина этого мира: неизменная, неоспоримая до его конца.

И все же это только издержки бытия. Комаровка манит другим: ощущением и удивлением, про которые в суете городской человек забыл, проглядел, оторвавшись от вечного, сущего... Именно они тянут людей к этому чуду и великолепию, ощущение и удивление. Люди иногда идут на Комаровку, чтоб только посмотреть, если не купить.

На прилавках чуть ли не все, что родила земля. Разных цветов и оттенков, размеров и веса. Урожай полей, садов, лесов нашего края хорошо дополняют своим богатым привозом южные соседи из ближнего зарубежья: украинцы, молдаване, азербайджанцы, казахи, грузины. Их экзотические культуры неизменно манят глаз из войска покупателей, а иногда и торговцев другими культурами, которые на время становятся покупателями. И все здесь от солнца, от земли, от ветра, от дождя. И все оно — сам человек, его смысл появления на этом свете и уход из него... Неразрывно, кровно, по-матерински связан в человек с землей.

Я ходил между рядами всего этого богатства, глубоко вдыхая в себя его тонкий запах и аромат. Глазами художника пил пеструю, раскрашенную фруктами и овощами цветную мозаику прилавков, сердцем замирал от восхищения. Я отдыхал душой и телом. Я был свободный и чистый, непринужденно легкий и радостный. Избавленный от всех проблем, я ощущал себя свободным. Мне ничего не нужно было — и нужно было все...

После Комаровки я зашел в мебельный магазин, который находится рядом. Мой диван под воздействием лет и физического напряжения, которое он постоянно терпел, начал превращаться в развалину и, понятно, требовал замены. Уже не один раз я приглядывал варианты нового, но пока ничего хорошего для себя не находил. В очередной раз с безразличным взглядом прошелся по выставочному залу и подался на улицу. Надумал сходить в театр — да там я без надобности. После сдачи «Полочанки» в других репетициях я не задействован, а до открытия сезона было еще больше недели. Отыскать там кого-нибудь и соблазнить на рюмку что-то не очень хотелось.

Большой, полный людей, пустой город! В нем не найти спокойствия и тишины своей душе, если она сорвалась с орбиты этого спокойствия и той тишины. Каждый сам ищет пути к спасению, ибо не на кого и не на что надеяться. И если хотя бы на минуту возникает какая-то надежда — то будет больше похожа на человека с протянутой рукой, который каждого прохожего молит; подайте с Божьей помощи!

И некоторые подают что-нибудь, лишь бы отстали.

Остается одно: собрать все силы, поверить в себя и попробовать подняться на новую орбиту полета, или с протянутой рукой опускаться на дно, до полного своего распада. Ведь никто не поможет, не сможет помочь. И совсем не от злости или мести никто не умеет, не знает, как и чем быть полезным. Так было всегда и так будет. Человек — вечное одиночество. Он только хорошо научился самого себя обманывать в разных придуманных им самим играх и даже радоваться этому.

Я медленно побрел домой. Уже лежа на диване попробовал читать роман Маркеса «Осень патриарха» — ничего не получалось. Включил телевизор и на одном из каналов наткнулся на фильм «Белой солнце пустыни». И может в десятый раз стал смотреть.

Гениальный актер Луспекаев! Роль его будто бы небольшая — а в фильме выросла до главной. У актера талант, актер — личность. Их удачное сочетание и дало свой, такой высокой планки, редкий в искусстве результат. Помню первое впечатление от фильма: восхищение и мысль, что я так никогда не смогу. Попробовал представить кого-нибудь друного в этой роли — и не смог. Постулат о том, что незаменимых нет, здесь полностью провалился. Конечно, мог бы исполнить роль Верещагина и другой актер, но, думаю, это не было бы так великолепно.

«Ваше благородие, госпожа удача...» — ностальгично звучало с экрана.

«Госпожа удача!...» — вот единственно сущее, предательское и надежное, подлинное и обманное...

Где же ты, моя «госпожа удача»? На какой глубине спрятана и в каком тридевятом царстве? А, может, вообще не спрятана, и ни в каком не тридевятом царстве — а близко, совсем рядом со мной только я не умею увидеть и понять, не услышать.

А она шепчет: оглянись, протяни руку — и я твоя. Из последних сил стараюсь — только воздух в ладонях.

Еще попытка, еще... и просыпаюсь от звонка в дверь, вначале подумал, что мне показалось, — у меня такое бывает во сне, будто звонят. Звонок повторился. Стало понятно, что мне не послышалось, и я пошел открывать.

На пороге стояла Света. Рукой она прикрывала левый глаз, на лице были слезы.

— Что случилось? — встревожился я.

— Можно мне в ванную? — попросила Света.

— Конечно, пожалуйста, — и я пропустил ее в коридор.

Света исчезла в ванной, плотно закрыв за собой дверь. Потом послышалось, как зашумела вода.

Я зашел в комнату, сел на диван, стал ждать. Терялся в мыслях: что случилось? То, что у Светы неприятность, было очевидно.

Света вышла из ванной минут через десять, с покрасневшим лицом и влажными глазами. Под левым глазом четко вырисовывался синяк. Села рядом со мной, сложив на коленях руки и глядя перед собой. Мы молчали несколько минут, потом я осторожно повторил вопрос, на который сразу не получил ответа:

— Что случилось?

Света судорожно и глубоко вдохнула в себя воздух, на мгновение подняла глаза в потолок, потом опять, глядя перед собой, заговорила:

— Помнишь, мы как-то с тобой в итальянское кафе ходили на мой день рождения?

— Помню, конечно.

— Там за наш столик подсел один с заячьей губой.

— Помню. Я ему тогда чуть нос не открутил...

— Вот-вот, так вот он...

— За что?

— Деньги требовал.

— Ты ему должна?

— Я с ним давно за все рассчиталась... Но он не отстает. Каждый раз, когда встретит, требует, чтобы заплатила. Говорит, что счетчик включен и его надо погашать. А не буду — угрожает лицо кислотой облить.

— Где он теперь?

— В сквере за кинотеатром.

Я молча вышел в коридор, надел кроссовки, туже затянул шнурки. На антресолях у меня лежала милицейская дубинка (у одного бомжа, бывшего милиционера, за бутылку «чернила» приобрел), достал ее, завернул в газету, и сверху в нескольких местах обматал скотчем.

— Ты куда? — стоя в дверях комнаты, заволновалась Света.

— Будь дома и никуда не ходи. Я быстро вернусь.

— Не ходи, не нужно! — разгадав мое намерения еще больше забеспокоилась Света. — Кроме Заячьей губы там еще двое...

— Не волнуйся, я быстро... — как мог, ласково успокоил я Свету.

Минут через пять я уже шел по Киевскому скверу. В его глубине заметил трех парней. Двое сидели, один стоял перед ними и, размахивая руками, что-то с восторгом рассказывал. У каждого в руках было по бутылке пива. До них было еще больше двухсот метров, но я для себя уверенно отметил: они! И с одной-единственной мыслью — наказать! — направился к ним.

Я не ошибся: Заячья Губа сидел на лавке с одним из своих знакомых.

Делая вид случайного прохожего, я неожиданно резко повернулся к Заячьей Губе, левой рукой схватил за светлые волосы, оторвал от лавки и, оттянув на несколько шагов, поставил перед собой. Губа попытался вырваться, при этом его бутылка с пивом полетела на асфальт и разбилась. Но мои пальцы, как щипцы, держали его светлые космы.

От такой неожиданности знакомый Губы, который сидел, вскочил, а тот, который стоял, смотрел растерянно, пытаясь разобраться в ситуации.

Потом, как по команде, они обступили нас с Губой с двух сторон.

Заячья Губа елозил под моей рукой, отчаянно и злостно визжа.

— Ты что, борзота, нюх потерял?! — медленно начал двигаться на меня тот, который до этого сидел.

Я делаю вид, будто ноль внимания на него, но боковым зрением внимательно за ним наблюдаю и при этом жму на Губу.

— Если еще раз тронешь Свету — скальп сниму и на жопу тебе его натяну, — едва сдерживая гнев, прошипел я Губе. — До тебя дошло?

— Дошло, дошло, — вырываясь, пищал Губа. — Пусти, падла, пусти!

Я приблизил его лицо к себе, чтобы хорошо видеть глаза противника.

— Мне кажется, ты меня не совсем понял, — зло продолжил я.

Мне было мало слов и обещаний. И я, чувством зверя, тяжело дыша ему в лицо, еле сдерживал себя, чтоб не разорвать его на куски, не втоптать в землю.

Я ждал...

В какой-то момент заметил, как надо мной вознеслась рука с бутылкой того, который стоял.

Я чуть успел укрыться правой рукой. Почувствовал тупой удар по ней. Скользнув вниз, бутылка ударила еще и по плечу, но значительно слабее. Боли я не почувствовал. Вероятно, потому, что находился в состоянии аффекта, и вся моя нервная система не воспринимала боль. Но уже спустя секунду мое сознание отсалютовало фейерверком звезд: тот, который вскочил с лавки и которого я на мгновение выпустил из поля зрения, защищаясь от удара бутылкой, изловчился и заехал мне в затылок.

Моя левая рука, которой я держал Губу за волосы, на мгновение расслабилась, Губа вывернулся из-под нее, отскочил метра на три. В его руках щелкнул складной нож, холодной молнией лезвия ослепив мне глаза.

Я не испугался — наоборот: стал внимательными и спокойным; всех троих нападающих держал под контролем.

— Ну что, лось, просушим на солнышке твои гнилые внутренности?! — злорадно скалил свои редкие зубы Губа, наступая на меня.

В какой-то момент, когда с трех сторон они одновременно кинулись на меня, я дубинкой описал колесо, поворачиваясь вокруг себя. Одному из нападающих дубинкой пришлось по почкам. Он коротко глухо ойкнул, скорчился, руками обхватил живот, приседая, повернулся ко мне боком.

Это внесло сумятицу в их ряды, и я использовал это, чтобы вырваться из кольца. Пробегая мимо присевшего, ударом дубинки по ногам я добил его окончательно, повалив на землю. Он простонал:

— Больно же, бля, ой, больно!..

С другим своим знакомым, заходя с двух сторон, Губа пытался взять меня в клещи. Справа, играя перед собой ножом, подходил Губа, слева осторожной подступал его коллега.

Опустив дубинку, я молча ждал, стоя на месте. Ни одно движение нападающих не ускользало от моего внимания.

— Сейчас завоняешь своим говном, с притворным весельем говорил Губа, с опаской поглядывая на дубинку. Я понял: он не мог определить, что в моих руках. Завернутая в газету дубинка не просматривалась. Губа мог думать, что я держу какой-нибудь железный прут. Его не могли не впечатлить стоны и скрюченная фигура коллеги на земле. Он притворялся храбрым и веселым, чтобы скрыть тревогу.

— А ну брось то, что держишь в руках, пожалею, может. Иначе выпущу кишки на асфальт, — пугал меня Губа.

Нож — не шутка. И я не выпускал его из поля зрения. Но очень внимательным я не мог быть, так как нужно было держать цепким взглядом и коллегу Губы, который пытался напасть со спины. Чтобы поскорее выйти из такой небезопасной ситуации, я решил спровоцировать действие неожиданным выпадом на Губу — так я отпугнул его шагов на пять от себя, тем самым повернувшись спиной к его коллеге, и тот безрассудно бросился на мой неприкрытый тыл. В этот самый момент, с крутого поворота, я сильно ударил его по ребрам. С животным выдохом он осел на землю. Удар наотмашь с другой стороны выключил его полностью. Бездейственный и не опасный, он валялся на земле, уткнувшись головой в колени и закрывая ее руками, наверное, думая, что буду бить еще, парализованный болью и страхом.

Теперь я мог полностью переключиться на Заячью Губу. Мне обязательно нужно было его наказать. Я пришел сюда, чтобы наказать.

Он был мой личный враг. Мне нельзя было просто так с ним разойтись, только напугав. Он должен был ощутить мое физическое и психологическое преимущество над ним. Я должен был его сломать, растоптать, размазать...

Я знал склад таких людей: они трусы, поэтому непредсказуемы. И эта черта характера могла толкнуть их на любую подлость исподтишка, чтобы только доказать самому себе обратное...

Заячья Губа стоял от меня на расстоянии, которое не позволяло достать его дубинкой. Голова в плечи, вид растерянный.

— Чего же ты испугался? Ты же хотел мои вонючие внутренности понюхать. Так подходи, нюхай, — совсем по-доброму предложил я.

Губа отрицательно покачал головой, и не останаливаясь, спиной начал отступать от меня. Я понял его намерение: он решил бежать, спасать себя любым образом. Надеждой на мою милость он не тешился. Неожиданно повернувшись, опрометью бросился к дороге, где были люди и, возможно, милиция.

Такой исход меня не удовлетворял. По сути я ничего не добился, не сделал то, за чем шел.

Я бросился следом. Нас разделяло метров десять. Вначале я даже сократил расстояние между нами, но потом явно начал отставать. Заячья Губа стал удаляться от меня. Он был легче, моложе, и его дыхалка пока ему не изменяла, чего я не мог сказать о своей. К тому же его подгонял страх. Я терял его. Догнать не получалось, и я с отчаянием пошел на крайность: изо всех сил швырнул дубинку вслед, пытаясь попасть по ногам. Бросок оказался удачным. Дубинка попала Губе по икрам, и он, взмахнув руками, как подкошенный упал на траву. Попробовал вскочить, но в этот момент я уже навалился на него сзади.

— Лежать, паскуда, лежать, — шипел я Губе в затылок, тяжело дыша. Заметил, что при падении нож из его рук выскользнул и валялся в стороне, на безопасном расстоянии.

Я перевернул Губу на спину. Его глаза были полны страха, губы и щеки дергались в нервном напряжении. Сидя на нем, еще не знал, что делать дальше.

— Не надо, не надо, — молился Губа, глядя затравленным зверем мне в глаза, неизвестно какое отражение моей мысли в них прочитав.

— Что не надо? — будто не догадываясь, о чем он, уточнил я, хотя полностью понимал смысл мольбы.

— Не бей... я не буду больше...

— А что ты не будешь? — продолжал прикидываться я лохом.

— Не буду трогать ее.

— Кого ее?

— Свету. Я же не знал, что она теперь работает на тебя. Нужно было сказать — и никаких проблем. А хочешь, в твой гарем еще проституток подброшу. И без всяких процентов, бесплатно...

Жестким ударом в лицо я остановил Губу. Из его носа потекла кровь. Мне совсем не было его жаль. Наоборот: безумство овладело мной. Рука тянулась к тонкой шее, желая ощутить хруст его позвонков. И я ухватился. Пальцы начали сжиматься в смертельной хватке. Губа несколько развернулся, заелозил, зачесал ногами и, из последних сил отрывая от горла мою руку, резко начал ослабевать, обмякать. Его лицо стало синеть. Невероятными усилиями я сдержал свою дикость. Нужно было срочно уходить, иначе все могло окончиться бедой...

Тяжело дыша, я поднялся, поднял дубинку, которая лежала в нескольких шагах.

Заячья Губа руками растирал шею, часто хватая воздух, кашлял. Увидев в моих руках дубинку, тонко завыл и спиной, по земле, пополз от меня прочь.

— Пошел вон, выродок, — выдавил я из себя, и дубинка задрожала в моей руке. С быстротой дикого существа, отпущенного на свободу, Губа дал стрекача.

Какое-то время я стоял, не двигаясь, с ощущением полной кастрации всех чувств. Ни грусти, ни боли, ни радости, ни удовлетворения не испытывал. Глубоко втянул в себя воздух — и запахов никаких не ощущал. Пустота во всем. Чувство одиночества и никчемности, непонимания и холода, — даже передернуло всего.

Прямо перед собой в траве заметил нож, которым Губа угрожал мне, поднял его: перламутровый черенок с красной кнопкой на нем и острое, как шило, лезвие... Сложил его, нажал на кнопку — лезвие мгновенно выскочило. Опять сложил, сунул в карман. На расстоянии полсотни метров за мной следили дружки Губы, не делая попыток приблизиться.

Какое-то время я стоял, не двигаясь, и вдруг поймал себя на мысли: мне не хочется возвращаться домой. Неприятное чувство вызвала у меня эта необходимость вернуться. Я не хотел видеть Свету. Лучше бы она ушла до моего возвращения. Мне хотелось побыть одному — никому и ничем не быть обязанным, даже самым простым и обычным.

Я подошел к ближайшей скамейке, сел на нее. Почувствовал, как в кармане рукоятка ножа давит мне в пах. Достал его, вновь нажал кнопку, сложил. И так несколько раз. Удивительная вещь нож, такая необходимая в повседневной жизни каждого человека для самого мирного использования. Но в другой момент, управляемая плохой мыслью, эта вещь в миг превращается в орудие убийства.

Жизнь отмечена светом и тенью. Свет радует и тешит надеждой шаги завтрашнего дня. Оно — удовлетворение и открытая дорога, на которой просматривается все на пути. Каждое препятствие вырисовывается знаковым предупреждением, предоставляя широкий выбор обхода, чтобы его избежать. Тень — вечный капкан. Чаще всего, она вопрос без ответа. Цена ее познания — нередко и кровь, и смерть. Она — слепая бесконечность и тайна. Именно это и придает ей привлекательность запретного плода. Она вынуждает человека собрать все его старания, чтобы стать на порог неизвестного. Вообще, человеку много не надо, но у него никогда не бывавает, чтобы ему совсем ничего не надо было.

Самая непроглядная тень для человека — он сам. Он не может гарантировать следующий свой шаг, определить точность поведения, отвечать за искренность неизвестно почему возникших чувств.

Превратив орудие труда в орудие убийства, неожиданно для себя человек открывает возможности, о которых раньше не догадывался...

И уже смотрит на это орудие, как на панацею, которая позволит улучшить благосостояние... И только потому, что он смог заглянуть в тень, казалось бы такой мирной вещи домашнего обихода. И никогда до полной глубины человек не заглянет в свою личную тень. Что она таит — никому не дано знать. Человеческая тень — бесконечна.

Я нажал кнопку — лезвие, щелкнув, выскочило. Сложил и нажал, сложил и нажал... Мне понравилась эта бессмысленная забава.

Домой идти не хотелось. А зайти было не к кому.

Я бездумно пошел по скверу до бульвара. Проходя мимо магазина, пожалел, что не взял с собой денег: очень захотелось выпить. Хотя дома у меня были и водка и шампанское, да и сам дом от магазина находился в метрах ста пятидесяти — туда мне не хотелось.

Зашел в магазин — может, кто из знакомых встретится, но никого не встретил. Недалеко была мастерская одного знакомого художника, решил зайти к нему. На мой звонок дверь никто не открыл. Опять вышел на бульвар. На лавках вдоль аллеи сидела молодежь, потягивая пиво из бутылок. Люди постарше баловали себя «чернилом», стараясь делать это незаметно, чтобы не привлекать внимание милиционеров, которые каждый вечер по двое или по трое прохаживались по бульвару.

И хоть прожил я на бульваре уже немало — пятнадцати лет, знакомствами не обзавелся. Даже с соседями из своего подъезда — добрый день и до свидания. Вот и все отношения. И признаться честно, особенно от этого не страдал. Мне никто не нужен, мой инстинкт самосохранения определяли больше путем одиночества. Оно — мой угол. Но совсем не тот, в котором часто оказываются люди, загнанные тяжелыми ударами судьбы. Наоборот, угол спокойствия, сохранения самого себя, своего сердца и души. Может, это удивительно для некоторых, но для меня все так: я люблю этот уголок одиночества, он мой и ничей больше.

Только в состоянии одиночества я могу прислушиваться к самому себе, услышать и понять все то, что во мне родилось и прозвучало действием во времени и пространстве, которые были главными ведущими спутниками моего существования, моем жизни. Влияние этого действия непосредственно отражалось на тех, кто жил рядом и с кем я имел тесные отношения. Поэтому единственная просьба для всех: не суйтесь в мое одиночество, не пачкайте мой дух желания понять себя и вас тоже. В нем живут самые теплые чувства к вам, но неосторожным движением вы можете их растоптать.

Я плелся по аллее уже без всякой надежды, что встречу хоть каких-нибудь своих знакомых — ну, хотя бы тех случайных выпивох, которым, случалось, проставлял «чернило», спасая от смертельного сушняка. И нигде никого не было. Постоянные бульварные стражи, сегодня они словно вымерли. Решил подойти к двум пацанам, которые отдельно сидели на лавке, с пивом в руках.

— Мужики, продаю нож за полторы тысячи. В магазине он все десять стоит, а может, даже больше, - предложил я пацанам свои трофей, добытый у Заячьей Губы.

Ребята смотрели на меня настороженно и недоверчиво.

— Классный нож, смотрите, — рекламировал я свой трофей, нажимая кнопку на рукоятке. Нож выскакивал, я опять складывал и опять нажимал. — Такой еще поискать надо. Лишь бы где его не купишь.

— Можно посмотреть? — заинтересовался один из парней.

Я протянул ему нож. Он покрутил его в руках, несколько раз нажал на кнопку, глядя с восторгом, как остро выбрасывается лезвие.

— Сколько хотите за него? —уточнил он.

— Полторы тысячи.

— Я беру, — согласился парень, доставая из кармана деньги. Потом протянул их мне, я взял и, не прощаясь, пошел в магазин. Денег хватало только на «чернило», которое и купил. Выходя, совсем неожиданно возле кондитерского отдела заметил Наташу. Подошел, остановился рядом, будто заинтересовался витриной конфет. Не трогал Наташу потому, что думал: вдруг где-то в магазине ее жених. Судя по последней нашей встрече на бульваре, парень был ее ревнив, и не нужно что-то усложнять в их отношениях. Я человек случайный, — таким мне и оставаться в его глазах.

Наташа купила шоколадку и хотела пойти, как я тихо шепнул:

— Привет.

Немного удивленно, Наташа глянула на меня, а когда узнала, ее глаза за толстыми стеклами очков радостно засветились:

— Привет! — ответила она весело.

— Ты тут одна? — уточнил я.

— Ты имеешь в виду моего жениха? — сразу поняв мое поведение, она рассмеялась и подхватила меня под руку. — Все спокойно! Жених на работе, даже в командировке — я свободнач. Приглашаешь к себе? — Наташа прижаласт к моему плечу и, не дожидавшись ответа, сказала: — Хочу к тебе в гости.

— К сожалению, не могу, — искренне пожалел я.

— Почему?

— Племянница приехала. Ночевать будет, — быстро и легко соврал я.

— Есть выход! — воскликнула Наташа. — Моя подруга уехала в Париж: на два месяца завербовалась танцевать в ночном клубе. Ключи мне оставяла, чтобы за квартирой присматривала — цветы поливала, иногда убиралась. Так что — идем туда.

— Далеко?

— Пять минут ходьбы.

И действительно, минут через пять мы входили в подъезд пятиэтажного блочного дома. Квартира была расположена на третьем этаже и оказалась достаточно уютной, сразу чувствовалась женская рука.

Наташа зажгла над тахтой бра, попросила подвинуть ближе к ней низкий журнальный столик. Поставила на него два фужера, разломала купленную в магазине шоколадку. Я налил вина.

— Давай за встречу, — предложила Наташа. — За случайную приятную встречу. Мне нравятся такие случайные неожиданности.

Молча чокнулись и выпили. Наташа поднесла к моему рту кусочек шоколадки, и я взял из ее рук губами. Выпили еще. Наташа подвинулась ко мне, обняла за шею.

— Ты какой-то сегодня не похожий сам на себя, — тихо заметила она. — Случилось что-нибудь?

— Все как обычно...

Мой ответ Наташу не удовлетворил и, повернув мою голову к себе, сквозь толстые стекла очков, которые увеличивали ее серые зрачки (только теперь я разглядел, что они у нее серые) до инопланетного вида, внимательно посмотрела мне в глаза.

— Нет, женщину не обманешь. Каждая из них до тонкости чувствует настроение своего мужчины.

— А я твой мужчина? — с ударением на «твой» уточнил я.

— Если со мной — значит, мой, — безапелляционно ответила Наташа.

— А как же твой жених?

— Жених — совсем другой статус. И теперь он только жених. Это значит, человек, который желает заключить со мной союз, а другим словом — «брак». Заметь, он еще только желает. А до той минуты, пока нам не заиграют марш Мендельсона — я птица вольная. И весь мир с его радостями — к нашим услугам. Так что будем пока этим пользоваться. А что потом — время покажет. Да и не хочу про это думать.

— И я тоже не хочу... — поддержал я неожиданно Наташу, даже не осознавая, что хотел этим сказать.

— Зануда! — воскликнула Наташа и поцеловала меня в губы. Я ответил на поцелуй, мягко прижав к себе.

Наташины руки заползли под мою спортивную куртку и через голову стянули ее с меня. Таким же образом я снял с нее красную маечку. Наташа стянула с меня спортивные штаны, а я, став перед ней на колени, начал снимать с нее джинсы. Двигая бедрами, Наташа помогла мне. И когда вслед за джинсами на пол полетели тонкие черные плавки, Наташа подтянула к себе ноги, согнув их в коленях, сильно зажала ими мою голову. Но только на мгновение, как бы проверяя силу своего несдержанного желания чувствовать прикосновение моих губ всем своим телом. А уже в следующий момент их широко развела, давая свободу моим движениям, и у меня перед глазами возник темный треугольник живого дыхания. На белом полотне человеческой плоти он вырисовывался тайной малевичского черного квадрата, которую так сильно хотелось познать. Сначала ноздрями я вдохнул в себя запах этого тайного, потом лицом закопался в гущу живой поросли, губами лаская ее колючую непокорность. Наташа забросила ноги мне на плечи. Обвила ими шею и, часто дыша, иногда вздрагивала, словно через нее пропускали ток легкого напряжения. Ее темный треугольник, точно росой, оросился влажностью. Оторвавшись от него, обласкав белый живот, я приблизили к упругим круглым грудям. Поцеловав губами одну, потом другую набухшие на них коричневые ягоды, губами припал к ее губам. Наташины руки гладили мою спину, потом одна начала протискиваться между нашими возбужденными телами.

— Я хочу... я хочу... — шептала Наташа, облизывая языком мою шею и прикусывая мочку левого уха.

Я немного приподнялся, Наташина рука проскользнула к моему корневищу, направила его в свой нетерпеливый кипящий водоворот. Певучим стоном и частым коротким дыханием зазвучала ее музыка чувств. Наташины ногти царапали мои ягодицы, выписывая на них сладкие шрамы. Руки то замирали на несколько мгновений, то со всей силы прижимали меня к себе. Потом, вздрогнув всем телом, она расслабляла их, и после небольшой паузы, приобретая новое движение, они опять начинали свое блуждание по мне.

— Еще, еще!.. — выдыхала Наташа, медленно приходя в состояние нового безумства.

И выгибалась подо мной в дугу, и кусала, и царапала.

Но удивительно было то, что я никак не мог довести себя до оргазма. Словно затвердел весь: в машину превратился, которая могла без остановки все двадцать четыре часа в сутки любую желающую удовлетворить в самых безграничных ее фантазиях.

Я был раб обстоятельств и времени, которые совсем случайно возникли, раб животного инстинкта и поведения, примитивизма и глупости, раб тупости, измены, порока...

А рабы не имеют радости. Если им что и дано — так это красть. Их день — только сегодняшний, и никогда не помечен расцветом завтрашней надежды. Их правда — мираж, дым, тлен. И почти полное отсутствие сознания того, что ты существо разумное, наделенное логическим мышлением. И самое страшное, пожалуй, безразличие и смирение ко всему. И я соответствовал этому в полной мере.

В какой-то момент я вдруг почувствовал запах полыни, который неизвестно откуда возник. Даже голова пошла кругом! Чувство тревоги и растерянности пробилось в мое сердце — острое, щемящее.

Я даже остановился от неожиданности, проверяя воздух на запах. Показалось. Пахло потом наших с Наташей горячих тел вперемешку с французской парфюмерией.

Мою остановку Наташа восприняла по-своему, и как бы соглашаясь, выдохнула:

— Все, отдохнем, я больше не могу.

С покорностью выключенного робота я лег рядом.

Наташа дышала часто и глубоко. Ее лицо, да и все тело, словно светилось легкой полуулыбкой.

— Ой, какая вся мокрая, — прошептала Наташа.

Ей было хорошо и легко, и ничего не мешало, чтоб радоваться этим минутам. Какое-то время мы пролежали молча, пока Наташа с удивлением не заметила, что мое корневище все еще сохраняет упругость.

— Ты не получил удовольствие?! — искренне вскликнула она. — Нет, это неправильно! — запротестовала она. — Я хочу, чтоб ты тоже кайф получил.

— Я кайфую... мне хорошо...

— Молчи! — остановила меня Наташа.— Я не эгоистка. Я умею быть благодарной, — и она кончиком языка щекотливо провела по моей шее, по груди, губами обласкала левый сосок, потом перешла на правый.

Я легко отвел ее голову.

— Не нужно... Не сегодня.

— Почему? — удивилась Наташа. — Это же так приятно.

— У меня сегодня не получится...

Наташа прижалась ко мне, осторожной рукой тронула корневище, шепнула в самое ухо:

— Хочешь, переубежу в обратном...

— Не хочу. В следующий раз... Когда-нибудь...

— В следующий раз — будет в следующий... И когда-нибудь — это неизвестно когда. А я хочу, чтоб и сегодня ты оттянулся.

— Ну, все, хватит! — начал злиться я и попробовал сесть на тахту.

Навалившись на меня, Наташа не позволила мне это сделать.

— Не пущу, не пущу! — смеялась она, стуча кулачками по груди. — Хочу еще!.. Хочу, хочу!

Я сильно, даже грубо рукой ухватил Наташу за челюсть и, глядя ей в глаза, спокойно, тихо попросил:

— Не нужно, пожалуйста, прошу тебя.

— Больно же, больно, пусти, — ухватилась за мою руку Наташа.

— Прости,— мне стало стыдно за свою грубость. — Я не хотел.

— Чуть челюсть не вывернул, — с тревогой в глазах пожаловалась Наташа, сидя на мне.

Я прижал Наташу к себе и в самое ухо еще раз извинился.

— Ну, прости. Я честное слово больше не буду.

— Просто день сегодня у меня плохой.

— Проехали, — махнула рукой Наташа. — Только одно условие: ты никогда не должен мне отказывать...

— Побереги себя для своего жениха. А то на него у тебя не хватит сил.

— Не волнуйся, ему хватит. А от тебя я только пополняюсь, а не трачу. Так что он не в проигрыше, когда мы с ним любимся.

— Но ведь это измена...

— Если смотреть со стороны морали общества — возможно, и так. Да только пусть это общество вначале взглянет на себя и увидит бревно в своем глазу, а не соломинку в чужом.

— Подожди, но общество это и есть ты, я, твой жених...

— И еще законы.

— И законы, конечно, которые, кстати, мы с тобой пишем.

Наташа рассмеялась.

— Взрослый человек, умный вроде, а такую ерунду несешь. Покажи хотя бы один закон, написанный тобой.

— Я имею в виду, что не в прямом смысле мы с тобой пишем. Для этого есть другие люди, так сказать, нами избранные.

— Правильно! — продолжала Наташа. — Это только «так сказать, нами избранные». И они пишут их, выдают, как гениальные опусы своей умственной работы. Слезно усердствуют над заповедями: не укради, не убей, не пожелай жены ближнего своего и так далее. И сами первыми оказываются бесстыдными, распущенными насильниками этих законов. И ты предлагаешь мне сыпать бисер перед свиньями.

— Да не перед свиньями, а перед своим женихом...

— Жениху главней не знать про наши отношения. И как возлюбленная я дам ему все, что он захочет и даже больше... Надеюсь, ты не пойдешь выяснять с ним отношения?

— Не пойду.

— А если совсем честно, то скажу тебе больше. Мне нравится изменять, меня это возбуждает. Весь мир сотворился только от того, что где-то что-то воз-бу-ди-лось. Так что плевать мне на все условности унижаемого общества, частицей которого, как ты заметил, пусть даже самой маленькой, являемся и мы с тобой. Прости, если обидела твои высокие чувства.

— Тебе сколько лет? — неожиданно перевел я на другую тему

— Ты про что? — не поняла Наташа. — Что имеешь в виду?

— Да не про что. Просто — сколько тебе лет?

Наташа засмеялась.

— Будь спокоен. Отвечать за совращение малолетки тебе не грозит.

— Откуда такой цинизм?

— У кого?

— У вас - молодых, «продвинутых».

— А у вас, — Наташа несколько минут подбирала слово и нашла его, произнеся несколько подчеркнуто: — зрелых, этого нет?

— Понятно, все мы люди. Но могу уверить: не настолько.

— А у нас, молодых, хорошие учителя были, — немного растягивая каждое слово, ответила Наташа.

И своими грудями она опустилась на мои, поцеловав губы. И вдруг затряслась всем своим телом, лежа на мне. И вначале подумал, что она плачет, но ошибся: Наташа смеялась.

— Что с тобой? — не понял я.

— Пока мы занимались с тобой дискуссией на тему морали, твой выездной конь устал и лег отдохнуть. Из чего делаю вывод: на сегодня финита ля комедия. Правильно понимаю ситуацию? — стоя надо мной на руках, с ухмылкой спрашивала Наташа.

— Правильно.

— Не дура, думать умею, — и, соскочив с меня, начала одеваться.

Я тоже. В бутылке оставалось вино. Наташа предложила:

— Допьем?

Я согласно кивнул, разлил вино по фужерам.

— Мне... хорошо с тобой, — сказала Наташа.

Я ответил комплиментом:

— Мне тоже.

Наташины глаза, увеличенные толстыми стеклами очков, пристально смотрели на меня откуда-то издалека.

— С тобой сегодня что-то не то. Может, действительно, не твой день. Бывает же так. Правда?

— Правда, — согласился я.

— Но должна признаться: как любовник ты был на высоте.

— Спасибо.

— За нас. За тебя и меня, — уже совсем другим тоном сказала Наташа. — И пусть наши дни всегда будут такими, какими мы их желаем видеть.

Выпили.

— Ты иди, а я приберу тут, чтобы никаких следов не оставалось. А то ненароком мой Отелло увидит — не отговорюсь тогда. Кстати, через неделю, в пятницу, мы с ним расписываемся в загсе Центрального района.

— Где это? — неожиданно для себя самого уточнил я.

— На набережной, Свислочи, возле старого телевидения. Роспись в двенадцать часов. Придешь?

— А как ты себе представляешь мой приход? Как объяснишь, кто я и вообще? — я даже растерялся от такой неожиданности.

— Да никому ничего объяснять я не буду. А если кто и спросит про тебя, то скажу, что случайный прохожий, и все. А мне будет приятно тебя видеть, я даже незаметно махну тебе ручкой.

— Я подумаю...

— Подумай.

В коридоре, когда я уже собирался выходить, держа в руках завернутую в газету дубинку, Наташа поинтересовалась:

— А что это за кий ты с собой таскаешь?

— Я тебе потом скажу, когда-нибудь после твоей свадьбы.

— Ну, правда, что?

— Закон.

— Чей?

— Наш.

— Не понимаю...

— Я и сам не понимаю...

***

Я подходил к своему двору с волнением и тревогой. Точнее, это волнение и тревога носили двойственный характер: с одной стороны, мне хотелось, чтобы окна моей квартиры не светились, чтобы Света ушла, не дождавшись меня. С другой стороны, я хотел видеть ее. Эти противоречивые чувства мешали мне определиться в своих отношениях к Свете. И не только к ней, как вдруг я понял, но и к себе самому. Влияние Светы на мое сознание становилось бесконтрольным, я не мог подчиняться себе. Стиралась граница моих привычек и представление всех реалий: приобретение культуры и элементарных основ человеческих взаимоотношений. Все это я мог одним мгновением перечеркнуть, забыть.

Удивительно то, что я, все понимая, играл с этим, как кот с мышкой. И хотел играть.

Сказать, что я был оригинальным, было бы слишком. Таких, как я, статистика набрала бы (если бы кто ее проводил) психушку на полмира. Только что мне до других?! Существует одна истина: каждый псих несет ответственность за себя. Свой горб на чужие плечи не перекинешь.

Я повернул в свой двор и увидел, что окна моей квартиры светились. На мгновенье приостановил шаг, глубоко вдохнул в себя воздух, ощущая запах подвивших листьев, и с легким трепетом сердца направился к своему подъезду.

Услышав, как стукнули двери, Света выскочила в коридор. Влажными, немного испуганными глазами, смотрела на меня, потом повисла на шее.

— Ты меня испугал, очень испугал, — всхлипывала она, обнимая.

— Чем?

— Тебя так долго не было. Я думала, что-то служилось...

— А что со мной могло случиться?

— Ты не знаешь тех подонков, они на все способны.

— Я тоже...

Светины плечи вздрагивали, она еще сильней ко прижалась.

— Успокойся, больше он тебя не обидит.

— Дура я. Втянула тебя в свои проблемы. Больше не буду. Сама с ними разберусь, — продолжала всхлипывать Света.

— Пожалуйста, успокойся. Никто никого никуда не втягивал и уже ни с кем и ни с чем разбирав не надо.

— Я не прощу ему... не прощу. Найму человека, выпущу из этого гада кишки. Сколько бы это мне не стоило, накажу этого выродка, — коротко вздыхая, шептала Света, и ее била мелкая дрожь.

— Ты что, Света, что ты говоришь?! — оторвав ее от себя, ужаснулся я и сильно тряхнул за плечи.

— Это он, он во всем виноват... Но я выкупилась, теперь никого надо мной нет. А ему все мало, подонку. Счетчик надумал на меня включить, будто за какую-то недоплату. Так я ему отключу этот счетчик его же кровью... отключу, — быстро произнося каждое слово, шептала, задыхаясь, Света.

Я почувствовал себя не в своей тарелке. Не будет преувеличением, если скажу, что меня даже передернуло всего — так холодно и жестко говорила Света. Потемневшие до грозовой тучи, ее серые зрачки, казалось, вот-вот сверкающей остротой полоснут молнией. Они смотрели сквозь меня, будто перед ней была не моя физическая материальная оболочка, а что-то прозрачное, эфирное. Какое-то полное отсутствие реалий было в них. Главным было то, чего я не знал в жизни этой девчонки, что было ее тайной, только ей известной. Оно приобретало свою жесткую сущность, свою правду, требуя за все ответа.

- Кровь пущу, клянусь, пущу... — как зомби, твердила Света.

— Света! — пытаясь к ней пробиться, еще раз, но уже сильней, тряхнул ее за плечи.

Ее голова, как у тряпичной куклы, несколько раз перекатилась из стороны в сторону, и, видно, от боли, Света застонала. Но, как и раньше, оставалась в том же зомбированном состоянии мести.

— Пущу, обязательно пущу... И никто меня не остановит, — словно заклинание, повторяла Света. — За подлость его, за ублюдство, по земле растяну его... Чтоб сдох, чтоб сгнил, как падаль.

Я почувствовал, что это были чувства не просто мести, которые возникли несколько часов назад, спровоцированные человеком, чье участие в Светиной жизни — далеко не лучший пример. Я понял, что тут что-то большее, может, даже память первых дней ее детства и до сегодняшних минут. Этот промежуток ее жизни, как я мог судить, был совсем не розового расцвета, а, скорее, тусклый и болючий.

Накипело все, нагноилось, созрело. Неосторожным движением дикости Губа затронул то, что ни в коем случае нельзя было трогать. И, забыв про тайную тень человеческой возможности, ступил на рискованный, шаткий путь.

Я с силой привлек Свету к себе, крепко обнял. Она даже пошевелиться не могла. И держал, пока она не успокоилась и ее не перестало трясти. Потом осторожно провел в комнату, посадил на диван.

— Налей водки, если есть, — попросила Света.

Я принес бутылку, две рюмки и тарелку с наспех нарезанными колбасой, огурцами и хлебом. Света выпила молча, не дожидаясь меня, и, не закусывая, попросила налить еще.

Я налил. С такой же легкостью Света опрокинула другую. Только после этого, схватив огурец, колбасу и хлеб, с жадностью молодого дикого существа начала жевать. Тарелка быстро опустела. Я открыл консерву, порезал еще колбасы, огурца, колбасного сыра, которому я отдавал предпочтение перед другими сырами и который у меня почти никогда не переводился. Из овощей больше ничего не было, а из фруктов остались только яблоки — белый налив.

И получилось совсем не плохо.

Третья воочию заставила Свету забыть про свое наболевшее; ее лицо украсила мягкая отсутствующая улыбка, глаза слегка помутнели. Она обвела ими вокруг себя, и ее шаткий тусклый взгляд остановился на мне. Смотрела так, будто только увидела.

— Ой, Александр... Я совсем поплыла... — нараспев сказала Света и вяло махнула рукой. — Иди ко мне, — позвала она. — Я хочу обнять тебя.

Я сел рядом. Света обняла меня за шею, положив голову на плечо. Ее белые волосы упали вниз, закрывая лицо, и словно отделили ее присутствие от моего. А я не мог решиться, чтобы отбросить их назад и сделать наше присутствие ближе друг к другу: какое-то внутреннее упрямство держало меня, и никак не получалось его преодолеть.

От Светы тянуло сильным непонятным терпким запахом, и мой кадык начал перекатываться сверх-вниз. С чувством голодной собаки я втягивал этот запах в себя, и моя голова обрисовывалась хмельными кругами.

Черт меня побери — я был на вершине счастья! Мне хотелось придать вечность этим минутам, никогда не отпускать их от себя на расстояние каждодневности, серости, пошлости.

Наконец, что особенного, что необычного было тут? Была окаменевшая женщина, был я и еще тысячи чувств, которые раздирали нас: вредили несовершенством наших взаимоотношений, сложностью жизни. А еще сомнениями, болью, тревогой. Взглянув на все это обычным взглядом и трезвым умом, дуростью можно назвать, может, даже сумасшествием. Так какое уж тут счастье?

А я держал на своем плече сокровище и боялся пошевелиться, чтоб не спугнуть его. Будто райская птица, которая задремала в мечтах своего дрожащего легкого сна, была сейчас для меня Света. Ощущение этих чувств и было тем неожиданным сладким счастьем, которое вознаградило меня своим пленом.

Света заснула.

Какое-то время я наслаждался этими минутами, потом осторожно, поддерживая за голову, положил Свету на диван. Раздевать не стал, только на джинсах расстегнул пуговицу и молнию, да на джинсовой рубашке на груди дал ослабление на две пуговицы.

Часа полтора смотрел телевизор, читал рассказы Набокова. Потом из боковой комнаты достал раскладушку, лег и заснул.

***

Назавтра Света в ванной долго колдовала над своим лицом, чтобы как-то замазать синяк, который за ночь вызрел во всей своей красе. Он налился под глазом лилово-желто-синим цветом, от которого Света подвывала, глядя на себя в зеркало. Мне было смешно, как она ойкала и айкала, тяжело вздыхала и что-то неразборчиво шептала сама себе. Те искренние мучения, которые терзали Свету, меня совсем не трогали. Наоборот, я радовался обстоятельствам, которые держали ее рядом со мной, не давая необходимой воли фантазии и действию.

С другой стороны, когда я смотрел на Светино побитое лицо, чувство неловкости овладевало мной: совсем ненормальное явление, когда бьют женщину. Патология какая-то, дегенерация, болезненное чувство собственной вины. Ведь если бы она — вина — была напрямую твоя и ответственность за нее лежала на твоих плечах, тогда все понятно: соберись силами, духом (как бы тяжело не было) — и на колени. А тут и не ты, вроде, и ты. И не только потому, что твоя близкая или знакомая страдает. Нельзя бить женщину, нельзя и все! И тут другого объяснения, кроме того, что она — женщина, нет. И не будет. И не нужно.

Как Света ни старалась, синяк через макияж проглядывался. Он просвечивался, пробивался, просачивался наверх и никак не хотел исчезать, сделаться незаметным.

Сложив руки на коленях, Света сидела на диване совсем несчастная. Выражение ее лица было трагическим. Передо мною был ребенок: беззащитный и слабый, которого обманули и обидели. И теперь всей душой этот ребенок перерабатывал обман и обиду на новый опыт, который должен будет закрепить его дальнейшие шаги, сделать их более устойчивыми, расчетливыми и холодными. Далее, думая про это, Света впитывала в себя эту жизненную необходимость.

Я стал перед ней на колени. Затаенным взглядов она смотрела на меня.

Ребенок, честное слово, ребенок! И чем только ее успокоить?! И не знал, чем. И не знал, как. И не умел. Даже за мою прежнюю радость стыдно стало. Ведь радовался тому, что с таким лицом Света никуда от меня не уйдет. А это неделя, не меньше. И моя радость была радостью скупого, который склонился над сундуком с богатством, которое никому и никогда не желает отдать, ни с кем не желает делиться, даже показать.

А тут, глядя на Свету, я готов был и показать, и делиться, и отдать... Моя скупость не выдерживала ее страданий. Нужно было что-то придумать, чтобы вывести ее из этого шаткого угнетенного состояния.

— У меня идея! — воскликнул я.

— Какая?— совсем без интереса отреагировала Света.

— Если согласишься выйти в город, я покажу тебе что-то такое, чего ты никогда не видела.

— Я так плохо выгляжу, что ты спрашиваешь у меня согласия на выход в город? — совсем огорчилась Света.

— Ты прекрасно выглядишь, — абсолютно искренне сказал я, и где-то в душе маленьким угольком опять отметилось: нельзя бить женщину.

— Врун! — с тонкой улыбкой, которая уже приятно осветила лицо, сказала Света. — Врун и обманщик, но все же приятно.

Теперь и мое лицо просветлело.

— Ну, так рассказывай: что там такое? — поинтересовалась Света.

— Нет, это тайна, это надо видеть.

— 0, я люблю тайны! — уже совсем радостно воскликнула Света.

— Так вперед, дитя мое!

— Вперед, и никаких мин!

— Чего никаких? — не понял я.

— Мин, неуч,— легонько ткнула меня в лоб Света.

Мы подъехали к воротам зоосада. Света разочарованно высказалась:

— А что здесь интересного может быть? Я когда-то была в гродненском, он навеял на меня только тоску.

— Там ты такого не видела, — переубеждал я Свету. — Пойдем.

Я повел ее к клетке с голубым тигром. Удивительно, но мне самому не терпелось увидеть его опять.

Я шел так быстро, что Света едва успевала за мной на своих высоких каблуках.

Клетка была пуста. Только облезлая надпись на табличке, прикрепленная сверху, на которой все еще написано: тигр. Я был немного растерян своим промахом, и Света это заметила.

— Ну, и где же твоя тайна? — слегка насмешливо спросила она.

— Тут... — показал я на пустую клетку.

— А-а-а, понятно! — весело воскликнула Света. — Тигр-мираж. Он на какое-то мгновение возникает, а потом исчезает опять. Теперь его не видно, он исчез. Ну, что же, подождем, пока его облик возродится, — давала волю своим веселым чувствам Света.

— Голубой тигр, — глядя на пустую клетку, произнес я.

— Какой? — не поняла Света, но спросила больше серьезно, даже с интересом.

— Можно вас на минуточку, — обратился я к женщине с веником и ведром, которая проходила рядом (по моим рассуждениям она была работником зоосада и должна была знать, куда исчез тигр). — Вы не подскажете, где из этой клетки тигр?

— Это который голубой? — уточнила женщина.

— Вот-вот, он самый! — обрадованный пониманием женщины, воскликнул я.

— Так сдох, детка. Волкам его скормили. Мяса ж почти не выделяют на хищников. А так хоть какая никакая польза от него получилась.

Я выходил из зоосада, будто меня стукнули по голове. За мной тихо шла Света. Ни одним своим вопросом она не нарушала нашей тишины. И когда сели в трамвай, только украдкой следила за выражением моего лица. Я заметил это, но делал вид, что не вижу.

Я понимал, что Света ждет моего объяснения насчет голубого тигра, но мне самому нужно было собраться с духом, чтобы рассказать историю хищника, которая закончилась так трагически.

И рассказал.

Внимательно, даже напряженно слушала Света, наклонив голову вперед. На тонкой вытянутой шее остро пульсировала синяя жилка.

— Как видишь, покрасили в голубой цвет, а жизнь выдалась черной, — закончил я.

Света ответила после паузы спокойно и рассудительно.

— Еще не известно, каким цветом закончит градоначальник и его внучка, ибо цвет человеческой жизни от самих людей не зависит.

***

Света прожила у меня два дня. Это были прекрасные дни любви. Вечером второго дня позвонила заведующая труппой и предупредила, что на следующий день утром Андрон назначил репетицию. Планируется внеплановый спектакль «Полочанки».

Света сказала, что у нее никаких дел и она обязательно меня дождется. Когда я вернулся после репетиции, Светы не было. На столе нашел записку: «Извини, у меня неожиданно появились дела. Обязательно позвоню».

Она издевалась надо мной. Я, старый дурак, никак не мог расстаться с иллюзией ее любви ко мне. Сам себе я не мог объяснить этой своей паранойи. Нас разделяли больше чем два десятка лет. Я — взрослый человек, чьи взгляды на мир давно определены, изменить их уже невозможно. Она — ребенок, который еще только подступает к этой взрослой определенности. Я зубы съел на жизненных сломах, у нее они все впереди. Так что общего между нами? А может, и не нужно это искать? Может, это там, на той недосягаемой высоте, до которой никогда не подняться.

Может.

А может, и нет. И недосягаемая высота тут как соломинка, за которую так и хочется ухватиться, чтоб оправдать свою ограниченность и тупость.

А Света мотылек ласкового дня. И никто ему не указ. Он легкий, свободный, вольный. Он солнечный. Он радость всем. А на радость разве смотрят черным глазом, если сам становишься от нее радостным?!

На все ответит время. Так пусть так и будет.

Зазвонил телефон.

— Да! — схватил я трубку.

— Привет! — услышал не совсем знакомый женский голос, хотя интонация показалась знакомой.

— Привет, — ответил я, пытаясь понять, кто это.

После паузы из трубки раздалось:

— Не узнаешь?

— Признаться, — тянул я, прокручивая разные варианты, — не совсем...

— Ах вы, мужчины! — засмеялась трубка веселым голосом. — Легкомысленники и изменники...

— Ба, Лина! — пробило меня.— Сколько лет, сколько зим! Куда же ты пропала?! Ни звука от тебя, ни талончика в дверях.

— Была важная причина.

— И какая, если не секрет?

— Ну, какие могут быть секреты, да еще от тебяИ

— Ну, выкладывай.

В трубке небольшая пауза, и не без гордости Линин голос:

— Я теперь минчанка.

— Не понял.

— Я замуж вышла за минчанина.

Я думал, как мне отреагировать. Именно думал, так как, удивительно, от этой новости во мне ничего не шелохнулось,

— Поздравляю, — только и сказал.

Лина помолчала и немного удивленно уточнила:

— Ты действительно меня поздравляешь?

— Самым искренним поздравлением.

— И тебе ничего не жаль? Между нами все-такй столько было.

— Лина, при чем тут жаль-не жаль? Было и было! В жизни всегда что-то бывает.

И тут Лину как прорвало, лавиной на меня обрушилась:

— Я больше не могла ждать, когда ты сделаешь мне предложение. Да ты его никогда не сделал бы. Ты эгоист! Ты самовлюбленный эгоист! Ты думаешь пробить все своим лбом, один, сам, — надорвешься! Еще никто одиноким тигром (я вздрогнул: «Почему, как обычно говорят, не одиноким волком?») ничего не добивался.

— Подожди, — попробовал я остановить Лину. — Я не понимаю, что ты от меня хочешь?

Возникла пауза, на какое-то время трубка замолкла, потом опять вскипела новыми нападками:

— Ты страшный человек! Кроме театра у тебя ничего святого. Ты раб этой театральной машины, ты робот, мазохист. Для живых людей у тебя ни капельки души не осталось. И как я только была с тобой так долго?!

Линин крик переходил все границы. Я не выдержал:

— Но была же, и даже не один год.

— Потому что дурочка!

— Нет, ты не дурочка. И если принять во внимание твое замужество, совсем даже не дурочка. А терпела меня столько времени потому, что млела от наслаждения, когда мы с тобой трахались.

— Хам! — рявкнула трубка.

— Большего признания от тебя я и не ждал. Правда, только одно меня удивляет в этой ситуации. И знаешь, что?

Лина мгновенно купилась на мои слова, выдавая с головой свой ревнивый интерес хищницы:

— Что, что тебя удивляет?

Я выдержал паузу.

— Ну, говори, что, слышишь, говори?! — требовала Лина.

— Твои планы насчет нашей женитьбы. Никогда не мог подумать, что ты так далеко смотришь. Тем более мы с тобой об этом никогда не говорили. Я тебе ничего не обещал.

— Хам!

— А я и не отрицаю, что хам. И эгоист, и еще много похожих эпитетов можно бросить в мой адрес. Давай, я буду тебя терпеливо слушать. Нужна же тебе какая-то компенсация за дни нашей любви. Кстати не такие уже они и бездарные были, разве не так?

— Так, так! — воскликнула трубка и загудела короткими гудками.

Я остановил их, положив трубку на телефон. Подумал: «Почему так легко я воспринял весть о Линином замужестве? Все-таки в моей жизни Лина не была девочкой-однодневкой».

***

Позвонили с киностудии, попросили дать день на съемки. При этом пообещали, что вместо двух дней, которые оставались по договору, управятся за день. Это мне было на руку, и я, глянув на расписание занятости в театре, согласился на послезавтра. Завтра у меня должна была быть внеплановая «Полочанка».

А пока я вновь отправился на утреннюю репетицию. Андрон собирался прогонять спектакль, что уже даже немного начинало надоедать. Но переубеждать его в том, что лучше сделать репетицию только тех сцен, которые, по его мнению, требуют коррекции, — только зря терять время. Это то же самое, что переубеждать быка не отмахиваться хвостом от мух. Впрочем быка, пожалуй, можно было бы переубедить, а вот Андрона нет. Ну, и хрен с ним! И нечего тратить на это силы. Наконец, тут все в рамках трудового законодательства и никакого нарушения: утренняя репетиция три — три с половиной часа и также вечерняя. Итого: семь трудовых часов.

Репетиция прошла не прогоном спектакля, как я думал, а только уточнением отдельных сцен. И, как ни удивительно, легко, даже весело. Андрон был в хорошем настроении, и это передавалось и другим. Андрона можно было понять: отзывы, которые он получил о спектакле, были даже неожиданными. Ведь что ни говори, а все те приметы, с которых прогнозируется результат спектакля, не могут точно дать оценку его работе. Есть единственный критерий этой оценки — зритель. Понятно — критики, художники, литераторы, друзья-актеры. Но на этот момент, когда они в зале — они все зрители. Это потом уже, после просмотра спектакля, у каждого из них начнет срабатывать профессиональный инстинкт — и будут разбирать, и будут находить промахи, ошибки, удачи и неудачи. А пока, объединенные дыханием актерской энергии, что идет со сцены — все они зрители.

И вот первые отзывы этих зрителей Андрона обрадовали. И даже очень. Он превратился в ребенка, который занят любимой игрой, и игра все больше нравится. Постукивая пальцем по сцене, стоял в зале, предупредил Званцова:

— Чтобы никаких волнений до конца спектакля. Закончится спектакль — вместе поволнуемся.

Званцов опустил голову, что аж подбородок уперся в грудь, маленькие глазки глянули из-подо лба, и он возмущенно фыркнул:

— Какое волнение до спектакля?! Что я, больной? Тоже скажете.

— Я скажу! Я обязательно скажу. Полная собранность и ответственность! — тряс бородой Андрон, но совсем легко и не сурово.

Спектакль прошел без накладок, если не считать одной, казалось бы, совсем малозначительной, технической: чуть не возник пожар.

Электропроводка на заднике вдруг заискрила и по ней пробежали синеватые язычки пламени. Слава Богу, рядом были актеры, которые ногами разбросали в стороны переплетенные электропровода тем самым ликвидировав возгорание.

Зритель эту нестандартную ситуацию воспринял как световой эффект. Даже аплодисменты прозвучали. И счастье, что этот «световой эффект» закончился так легко. Театральные истории знают ни один пример, когда приходилось опускать пожарный занавес.

В финале спектакля аплодисменты звучали долго и звучно. И ни один зритель не спешил покидать зал. Это был еще один показатель нашей полной победы.

Выходил на сцену Андрон, поднимал руки, обнимал актеров и вел за собой на поклон. Его очки отсвечивали безумным блеском, шерстью дикобраза торчала борода.

После спектакля собрались у Андрона в кабинете. Было шумно, тесно, весело.

Говорили тосты, пили.

Праздновали.

Кончилась водка — пустили по кругу шапку, послали гонца. Я видел радостных людей, и мне самому было радостно. Еще неделю назад, раздраженные друг другом, злые на Андрона, усталые от репетиций, теперь, забыв про все, словно ничего не было, праздновали успех. Может, самый дорогой успех, самый редкий, самый значительный.

Наконец, настала та минута, когда начали говорить все сразу, не слушая и не слыша друг друга. Я назвал бы ту минуту минутой свободы духа, фантазии, плоти. Сдерживающие факторы куда-то отступали, освобождая самое тайное, глубоко спрятанное, которое никогда не проявилось бы в обычной, будничной жизни.

Саша подкатилась ко мне, когда я уже хорошо подсел на хмельную гриву Пегаса. А тот, глядя на еще нетронутые бутылки на столе, сбавлять свой ход не думал.

— Хочу с вами выпить, Александр Анатольевич,— скорее констатировала, чем предложила Саша.

— И я хочу с вами, — поддержал я Сашу.

Я налил себе водки, у Саши была, глянул Саше в глаза, она внимательно смотрела на меня, и через какое-то мгновение нашего непонятного молчания предложил: «За вас, Саша!».

— А я за вас, — внесла свое предложение Саша. — И только за вас.

— У меня это далеко не первая премьера, а у вас почти что первая, — не соглашался я. — Так почему же за меня? За вас, Саша, и удачи вам в будущем.

— Нет-нет! — категорично протестовала Саша. — И пусть это чуть ли не первая премьера в моей творческой жизни, но весь зал встал не тогда, когда я вышла на поклон, или когда выходили другие главные исполнители, а когда вышли вы. И я понимаю, что это значит. За вас.

Мы чокнулись, выпили. Я хотел закусить лимоном, но Саша меня остановила: «Поцелуем будем закусывать».

Мягкими губами она припала к моим губам, и мы долго не отрывались друг от друга. Особыми чувствами меня это не зажгло, но было все же приятно.

Саша, как мне показалось, дышала немного взволнованно и часто. Какое-то время не знала, что делать дальше, ибо покидать меня ей совсем не хотелось. Я это видел, но ничего не делал, чтобы задержать ее рядом. Роскошные Сашины глаза вспыхнули темным огнем.

— Ой! — вскрикнула она вдруг.

— Что случилось?

— Кошелек...

— Какой кошелек?

— Мой. Я его в гримерке забыла.

Саша смотрела испуганно. Словно оставила кошелек где-нибудь на вокзале.

— Спокойно, спокойно. Никуда он не денется. Я сейчас пойду и принесу его. Где он лежит?

— В ящике гримерного столика.

— Подожди, я быстро.

Я спустился в дежурку, попросил ключ от Сашиной гримерки. Почти на ощупь прошел по темной сцене на другую сторону помещения, где находились актерские гримерки, поднялся на второй этаж. Осмотрел один Сашин ящик, второй — кошелька не было! Заглянул за боковые зеркала трюмо — пусто. Посмотрел на пол, может, куда завалился, но все зря.

Неожиданно за спиной услышал, что в гримерку кто-то вошел. Оглянулся — Саша. Она стояла на пороге, прикрыв за собой дверь. В руках держала ключ от гримерки, который я оставил с обратной стороны! дверей.

— Что-нибудь не так? — смутился я, глядя, как Саша перебирает в руках ключ.

Саша стояла молча, совсем спокойно, только на верхней губе выступили капельки пота, да ноздри расширились. Ответ на свой вопрос я так и не получил. Некоторое время смотрели друг на друга беа слов. Тишину нарушила Саша:

— Мне закрыть дверь? — спросила она слегка дрожащим голосом, глубоко втягивая в себя воздух.

Я спросил после паузы:

— Ты уверена, что это надо?

Сашины губы вздрогнули и, бросив на пол ключи, она исчезла за дверью.

«Ха-ха!» — сказал я сам себе, смеясь над тем, как лоханулся. Купился как мальчик. Да еще так по-дурацки повел себя.

Кабинет Андрона шумел, гудел. Все говорили одновренно и никто никого не слушал. Только одно чувство объединяло всех: чувство успеха — шумное, крикливое, глухое, слепое, радостное, завидное.

Званцов с покрасневшим лицом, размахивая руками, что-то доказывал Угорчику, а тот с рюмкой в руках, опустив голову, молча слушал. Рядом с ними, тоже с рюмкой в руке, хмурил бровь Клецко.

Скалит редкие зубы Салевич, рассказывая что-то молодым артистам, берет гитару, пробует им спеть.

Амур с бутылкой в руках обходит чуть ли не каждого, предлагает налить. Дольше задерживается возле женщин, каждой целует ручку.

Несколько критиков что-то говорят Андрону, тот согласно кивает головой.

Толпа человек из семи, среди которых Коньков, Шулейко, Семенчик, своими разговорами дополняет этот разгул. Там же и Ветров, но поверх очков, которые повисли у него на кончике носа, он смотрит на все молча и как будто немного удивленно. В их окружении Саша — веселая, легкая, кокетливая, на меня — ноль внимания.

Андрон требует тишины: «Попрошу всех помолчать!».

Голос у него сильный, звонкий. Но добиться желаемого теперь совсем непросто. Праздник набрал наивысший взлет — попробуй останови. Это тебе не работники какого-нибудь научно-исследовательского института, или медицинского учреждения, или даже педагогического колледжа. Это — актеры! Это — дух! Это — воля! Это — разгул! И все по полному. Все без оглядки, без оглядки на завтрашний День. Как выдох. Как крик. Как отчаяние. Как надежда. И все как в последний раз.

Вот и останови таких, заставь быть покорными.

Но ведь и Андрон тоже как они. Той же крови и плоти. Того же духа и такой же силы. И добивался, не отступал. Тут коса на камень нашла. Тут в небе и синица в руках, вода и пламя, хлеб и вино. Все сущное до пота, до крови, до ненависти. И Андрон не изменял этому, мысли не допускал. Добивался.

«Тихо! — гремел голос Андрона.— Званцов, помолчи! Все тихо!!!»

Пусть относительная, но тишина все же наступила. Андрон запел «Зеленые рукава». Песню подхватили его бывшие студенты. Это была их курсовая песня, можно сказать, гимн. Потом Андрон накалил атмосферу стихами, песней Градского «Оглянись, незнакомый прохожий» — это была его любимая песня, и на таких вечеринках он пел ее чуть ли не всегда.

Расходились после празднования, не дожидаясь друг друга. Только если кто-то ехал в одну сторону или жили недалеко друг от друга — выходили по двое, трое, а то и больше.

Я вначале хотел дождаться Андрона, только с ним мне было по дороге, но понял, что зря: он до утра отсюда не выберется. С ним оставались его студенты, на столе была водка. Звучала песня, и они опять были вместе в своих воспоминаниях, но уже сегодня, определенные жесткой действительностью.

Пошел один, даже не уточнив, поедет ли Андрон сегодня домой.

Проходя около центрального фасада театра, на ступеньках возле колонн заметил женскую фигуру. Хотел пройти мимо, но что-то показалось мне знакомым. Присмотрелся внимательнее — Саша. Какое-то время мы стояли молча, смотрели друг на друга. Потом я поднялся на ступеньки, обнял Сашу, увлек за колонну. Долгим поцелуем мы начали наше желанное и неминуемое...

Мои губы кипели под Сашиными губами. Бешено ходили руки в безудержном, слепом поиске. Расстегнутая кофта и вылезшие из бюстгальтера груди жаром обдавали мое лицо. Задранная на бедра юбка и стянутые вниз трусы не давали моему коренищу полной свободы. Войти в Сашу не получалось: трусы мешали Саше шире расставить ноги. Мое коренище как в стену упиралось, когда я пробовал проникнуть в Сашино таинство... Трусы были, как закрытые перед путником двери.

— Порви их, порви! — шепнула Саша, тяжело дыша.

Я рванул, трусы треснули, и мое коренище с легкостью вошло в желанную свободу. Саша глухо ахнула и, повиснув у меня на шее, оторвала ноги от порога, обвила их вокруг моих бедер.

Прижимая Сашу спиной к колонне, я скользил в ней с радостным наслаждением. Саша стонала и шептала мне в самое ухо:

— Милый, хороший, сладкий... еще, еще... ой, ой...

Мы взорвались одновременно, и я сразу ослабел, еле удерживая на руках Сашу. А она и не думала оставлять свое уютное место. Прилепилась — не оторвать. Даже подбородком зацепилась за мое плечо.

А я чуть стоял, все еще поддерживая ее за ноги и по инерции поглаживая ее бедра.

— Я хочу... я еще хочу, еще... — шептала Саша.

«Хотеть не вредно», — подумалось мне, но не было силы даже на эту старую мудрость. Я опустил Сашины ноги, но какое-то время, цепляясь за меня, она все еще висела на шее, прижавшись спиной к колонне. И, наверное, поняв тщетность своих усилий получить еще удовольствие, Саша стала на ноги, освободив меня от своих объятий, и, двигая бедрами, обтянула узкую юбку, засмеялась.

— Что смешного? — не понял я.

— Все, — коротко ответила Саша и опять засмеялась.

Мне ничего не оставалось, как продолжить в том же духе:

— Смешнее не бывает.

— Ты о чем? — немного серьезней спросила Саша.

— Все о том же, — мой простой и такой же короткий ответ.

Мы стояли напротив друг друга и вместе смеялись.

— Кстати, с тебя трусы, — напомнила Саша.

— Ты доведешь меня до нищеты, — ответил я.

***

На следующий день в восемь часов утра был отъезд от киностудии на съемки. Кроме меня в автобусе ехали еще актер и актриса из купаловского театра. Почти всю дорогу я проспал, так как не успел отдохнуть после вчерашней вечеринки. Не заезжая на базу в Сморгонь, выехали сразу на съемочную площадку в Гольшаны.

Приятная встреча с Калачниковым — вот и все, что запомнилось от съемочного дня. А снимали все мои проходы по улице (их было целых пять и в разных местах) и еще сцену с милиционером, который сообщает мне, что моя жена встречалась с любовником. Все сцены сняли с первого дубля, только на сцену с милиционером пришлось затратить целых три.

И все, съемочный день закончился. И закончились мои съемки в этом фильме. Оставалось только озвучить. Но это потом.

В местном баре выпили с Калачниковым по кружке пива, и автобус отвез меня на сморгонский вокзал. В Минск возвращался электричкой.

***

Позвонила заведующая труппой и предупредила, что сегодня в четырнадцать часов — перевыборное собрание художественного совета. Поинтересовался, почему так вдруг, вроде, пока еще не ходили слухи про перевыборы. Обычно актеры об этом знают заранее, и тогда начинается предвыборная «кампания». Сразу возникают группировки: кто к кому ближе, чьи меркантильные интересы совпадают, происходит выдвижение своих кандидатов.

Объективности искать не приходится. Когда речь идет о профессиональных достоинствах того или иного кандидата в совет, господствует выгода: какая польза будет с этого члена совета; проголосует ли он за тебя в нужный момент, когда можно будет получить какую-нибудь денежную премию; вспомнит ли твое имя на обсуждении нового спектакля, что роль у тебя удалась и ты вырос как актер; как самым сладким бальзамом прольет тебе на сердце выдвижение на звание.

И не было никогда иначе. И не могло быть. Разве только тогда, когда художественный совет не выбирался актерской труппой, а назначался руководством театра. Но и там проявлялась меркантильность: подбирали тех актеров, которые могли поддержать любое предложение руководителей. Кому пряник, кому кнут, им все до ..., кроме самих себя. Хотя чуть ли не каждый в голос клянется: «Я люблю театр! Я не могу без него жить! Я буду честно отстаивать все его лучшее и каждого актера! И мне небезразлична его судьба!..»

А если честно, то главное в этом пафосе слов — Я, МНЕ... Все остальное — пустой звук.

В театре никогда не существовало дружбы. Подняться до высоты этих взаимоотношений не позволяет профессия. В ее первооснове заложен эгоизм. Если я не первый, значит, второй. А второй — толпа, массовка. Я должен проявить все лучшее, что дано мне с астральных высот. Я не должен поскользнуться. Пусть это сделает мой партнер или мой коллега, который следит из-за кулис и, как ворон, ждет моего провала, чтобы выйти вместо меня, отодвинув на позицию второго номера. Поэтому в лучшем случае мы — коллеги.

В театр я выбрался за несколько часов до предвыборного собрания. Нужно было встретиться с актерами, которые поддерживали Андрона, и хотя бы наспех обсудить наши действия на перевыборах: кого выдвигать и поддерживать, чтобы не было разногласия.

В театре встретились с Угорчиком, Салевичем и Коньковым.

— Вот список, кого думаем выдвигать и поддерживать в совет, — Угорчик подал мне листок бумаги, на котором были написаны фамилии наших кандидатов.

Список меня удовлетворил, не став неожиданностью: там были все те, кто работал и хотел работать с Андроном. Моя фамилия там тоже значилась.

— С молодыми актерами я успел поговорить, они полностью за Андрона, — сказал Коньков.

— Сколько получается голосов? — уточнил я.

— Где-то около половины, — ответил Салевич.

— А точнее можно?

— Семнадцать человек — это точно. И это те, с кем мы разговаривали, — говорил Салевич. — Но есть и такие, кто колеблется, кто не определился. Можно надеяться, что кто-то из них тоже присоединиться к нам.

— На это надежды мало, лучше быть уверенным, — немного разочарованно промолвил я.

— Что есть, то есть. Больше не успеть. У нас был только вчерашний день. А у тебя как раз съемки намечались, — будто оправдывался Угорчик.

— Небогато. Тем более не известно, как проголосуют помрежи, электроцех, гримцех, которые тоже имеют право голоса на этих перевыборах, а если сложить их вместе, то всех будет более десяти человек.

— Думаешь, пролетим? — смутился Салевич.

... а хрен его знает! Семнадцать голосов — совсем не много. Тем более что Куль со своим «штабом» работает на полный разворот, — несколько раздраженно ответил я.

— О, да! — подхватил Салевич. — Мне вчера вечером звонил: пронюхивал, как я и за кого. Намекал на премию в зарплате, аж на пятьдесят процентов, если поддержу их кандидатов и его в том числе.

— Но по своей должности он не имеет права выдвигаться в художественный совет. Он хозяйственник, — остро заметил Коньков. — Ему за туалетами нужно следить, чтобы не так воняли, чтобы в театре работала душевая, где можно было бы сполоснуться после спектакля, чтобы были доски и другие материалы для строительства декораций и чтобы они в нужное время выставлялись на сцену.

— Не забывай, что Куль — не только заместитель директора по хозяйственной части, а по совместительству и завпост. А это уже дает право быть кандидатом в художественный совет, — спокойно заметил Угорчик.

— Вот падла ненасытная! Только б деньги захапать. Ведь даже пальцем не шевелит на этой должности, а только числится на ней, — нервничал Салевич.

— Оно и понятно: деньги не пахнут, как сказал один римский диктатор. От его работы результат нулевой. Только мошенничеством занимается да сплетнями. Гута на все его закидоны смотрит сквозь пальцы, а ведь он работодатель Куля. Если бы захотел — в одно мгновение мог бы его прогнать, — говорил Коньков.

— Значит, не хочет, — вставил Салевич.

— Понятно, что не хочет. Куль для него даже выгоден: мутит воду, в которой можно халявную рыбку поймать. А он будто сбоку, не при чем будто.

— Хватит, это тема не сегодняшнего нашего дела, — остановил Конькова Угорчик. — Лучше еще раз подумаем о перевыборах. И хорошо было бы, если бы собрание вел ты, — указал он на меня.

— Предлагайте, — согласился я.

— Кстати, поздравляю тебя, — похлопал меня по плечу Угорчик.

— С чем? — не понял я.

— А ты что, на доске объявлений на дежурке нм чего не читал?

— Нет, — пожал я плечами.

— Там вырезка из газеты, где напечатан указ президента об выделении тебе каждый месяц на протяжении года президентской премии. А это не меньше чем триста у. е. Еще Каболеровой и Ветрову тоже! Так что с тебя причитается.

У меня во рту как-то сразу пересохло.

— Когда вывесили?— спросил я осипшим голосом.

— Видно, сегодня с утра, вчера еще не было, — ответил Угорчик.

— Кто вывесил?

— Говорили, Куль, — вступил в разговор Салевич. не понимая моего настроения.

После паузы я тихо промолвил:

— Это завал, мужики. Страшней раздражителя против нас, точнее, против Андрона, и придумать нельзя. Выстрел в десятку. Считайте, перевыборы мы проиграли.

И я не ошибся.

До собрания оставалось еще полчаса. Я стоял с Ветровым в его гримерке, разговаривали о последней «Полочанке», на которой чуть не возник пожар. Говорили о том, что стоило бы дать «ликвидаторам» хоть какую-нибудь премию за их решительные действия, ведь все могло обернуться бедой. Но вряд ли они что-то получат, ибо возгорание предупредили те кто самым тесным образом связан с Андроном, с его творческими замыслами и их реализацией. А это значит, что они совсем не соратники Куля и Гуты. Наоборот: их жесткие оппоненты. А поэтому и фигу этим «ликвидаторам». Вот такое разделение на левых и правых. Вознаграждение не по результатам, а по личной преданности. О, этот вечный порок вечности. Сколько бы ни существовал на Земле человеческий род — ему всегда будет почва для процветания.

Так вот, мы стояли, разговаривали. Салевич с Андроном играли в шахматы. Вдруг с грохотом раскрылись двери и в гримерку ввалился Шулейко. Он был сильно возбужден и взволнован. Нервно перекошенное лицо, второй подбородок, как густой овсяный кисель, слегка дрожал. Размахивая руками, голосом глухого человека, он кричал, конкретно ни к кому не обращаясь. Впрочем, причина его негодования сразу стала понятна, как и то, кому оно адресовалась. Все выжидающе молчали. Тусклые, влажные глаза Шулейко выдавали, что бутылку сильного напитка он в себя уже влил.

— Не вылазишь из театра, шкуру с себя дерешь, а все блага получают другие! — возмущенно говорил Шулейко. — По тридцать спектаклей в месяц играешь, а некоторые по четыре, пять (намек на меня с Ветровым), но тебе фигу, а им все: и звания, и деньги. Кровью харкаешь, а тебя как и нет. Не видят и не слышат. Все себе похапали, поделили. Другие — пустое место, бездари... А они — таланты, гении...

Салевич с Амуром смотрели на него удивленно. Потом Амур невразумительно вымолвил:

— Шулейко, ты что?

— Ничего! Я ничего. Я так, чтобы веселей было. И никто мне глотку не заткнет, — говорил Шулейко.

Салевич с Амуром отвернулись, молча склонились над шахматной доской.

Мы с Ветровым вышли из гримерки на коридор, спустились в курилку. Наверху, в гримерке, Шулейко еще что-то кричал, но слов его мы уже не могли разобрать.

Вырезка из газеты с указом президента начала действовать.

Собрание открылось с опозданием на пятнадцать минут. Уже в его дебюте, высказываясь языком шахматистов, мы получили первый проигрыш. Предложенный молодым актером Саленковым, который только второй год работал в театре, в президиум я не прошел: не набрал достаточного количества голосов и вести собрание, точнее, быть председателем президиума, мне не выпало.

Зал был полон и до крайности возбужден. Куль хорошо постарался. В делах авантюры он мастак, народный артист, это его песня, музыка, поэзия. Тут его энергия разворачивалась на всю силу. В эти минуты он не ходил по земле, а летал над ней, с легкостью пушинки неся свой вес асфальтоукладчика. Он был счастлив. Все его усилия сработали наилучшим образом: и телефонные звонки, и обещания, и угрозы, и шантаж...

В десятку выстрелила вывешенная вырезка из газеты. Мы явно уступали в своей организации. Нас было меньшинство. Председателем президиума выбрали Квасчанку.

Я глянул на Андрона. Тот сидел сбоку, в первом ряду от президиума, спокойный, даже с какой-то отрешенностью от всего.

После утверждения повестки дня и регламента выступающих с предложением до пяти минут — начались выступления.

Обычно собрания начинались как-то неохотно, с раскачкой, а тут все как с цепи сорвались.

Поднялся лес рук желающих выйти к трибуне. А первый выход — как запевка, как камертон, как своеобразная установка, дающая собранию определенное направление. Решением председателя первое слово дали Глуменко — артистке. И сразу в наступление. Говорила о том, что в театре мало новых постановок, что от нас отвернулся зритель, что в театре пьют, при этом старшие актеры посылают за водкой молодых... Клецко, который сидел рядом со мной, не выдержал, нервно шепнул:

— Вот где паскуда! Зимой, в дым пьяная, сама сидела голой сракой на снегу. Чуть вытянул из сугроба. А теперь смотри, каким борцом за трезвость сделалась.

— Учись, молодой, сучиному популизму, вкусно есть будешь, — шепнул я в ответ.

Дальше Глуменко говорила, что нужно кардинально менять жизнь театра, очевидно, намекая на неспособность Андрона управлять театром. Закончила явно самым больным для себя:

— Никак не могу понять насчет президентской премии. Почему в списке номинантов не было Дуцкой, главного художника Куль, Квасчанки? Не давайте Шулейко звания — помогите материально. Я шестнадцать лет в театре...

Услышав про себя, Шулейко поднялся, но, отчаянно махнув рукой, опять сел на место.

Глуменко продолжала:

— В купаловском театре дали шесть премий, так они поделили их еще на шестерых. И таким образом там получают двенадцать человек. Пусть и наши поделятся.

— Вранье! — выкрикнул из зала Саленков. — Там работает мой однокурсник, он сказал, что никакой дележки не было. Кому дали — те и получают.

— Я так слышала, — отмахнулась Глуменко и шла в зал.

— Про такие вещи надо не слышать, а знать точно. А вы несете лишь бы что, — говорил Саленков.

— У вас еще молоко на губах не обсохло, а вы уже начинаете делать замечания старшим, — разошлась Глуменко.

Поднялся шум. Не без стараний Квасчанка остановил его. Место на трибуне занял Крумкович.

— Я сорок лет в театре. Премии давали на театр, а не кому-то определенному. Есть гражданское, человеческое мужество, чтобы не допускать подобных явлений... Это не этично.

Крумкович, очевидно, волновался: у него дрожали руки, говорил тихо, с придыханием, съедая концы слов.

— Я чувствую себя массовкой, да что там — декорацией, — продолжал он. — Есть три артиста — и все! И что они — смоктуновские? Нельзя так.

Большинство зала зааплодировало.

Слово дали Ветрову. Он сразу дал оценку бывшему художественному совету, сказав, что работали в нем все честно, на совесть, чего желает и новому художественному совету, который сегодня будет выбран. В конце он сказал, пожалуй, самое важное:

— Вот тут Глуменко говорила, что актеры пьют, отправляя молодых за водкой. На меня намекала. А вот пил, пил — и допился до народного... Чего и ей желаю. И последнее: я никогда не был Смоктуновским. И не буду им. И не хочу быть. Я — Ветров! И на сцену выхожу как Ветров, и люблю как Ветров. Вот по всем этим плюсам и минусам обо мне и судите.

Потом выступал Семенчик. Говорил, что в голосовании по вопросу премий он участия не принимал, ибо не видел у Ветрова, Чабатаровича, Каболеровой исключительных заслуг перед белорусским искусством.

В этот момент мне вспомнился случай, как, может, год тому назад Шулейко за рюмкой в гримерке выдал на него экспромтом эпиграмму: «Искусству нужен так Семенчик, как тигру на х... кулончик!». Смеялись все присутствующие. Семенчик обиделся, даже ушел из гримерки.

Свое выступление Семенчик закончил тем, что художественный совет и его председатель были непринципиальными в подборе репертуара и принятии спектаклей, что только решали свои корыстные дела, результат которых мы сегодня имеем.

К трибуне вышел Саленков.

— Вы целый час ругаетесь и говорите об одном и том же. Ищете разные скверности там, где их нет и быть не может. Все время друг друга попрекаете в чем-то и по-черному завидуете коллегам, которых награждает государство. Господи, сколько у вас злости и ненависти! Когда учился в академии, мне театр казался чистым, светлым, добрым. Я верил, что театр — храм. А как пришел сюда — встретил обратное,..

Это был для зала шок. Затихли так, что было слышно, как гудит электрическое напряжение...

— Саленков, вы что такое говорите?!— первым спохватился Квасчанка. — Выступайте по художественному совету и говорите о его работе, иначе я лишу вас слова.

— А почему вы не лишали слова тех, кто выступал передо мной? Разве они говорили про художественный совет?

— И про художественный совет тоже, — заметил Квасчанка.

— И я скажу про него, не волнуйтесь.

Квасчанка выдержал паузу, словно о чем-то рассуждая, и разрешил:

— Хорошо, говорите дальше, только по сути.

— Так вот, — продолжал Саленков. — Леонид Юрьевич, — обратился он к директору. — Я клянусь вам, если бы вы захотели, а это ваша работа и никого другого, мы бы поехали с гастролями за границу. У нас есть что показать, и нам не стыдно будет за наши спектакли, которые мы сегодня играем. И вот еще что: желтыми стены в театре — в зале или в фойе — не должны быть. Это цвет, который раздражает нормальных людей. Это свидетельство нашего бескультурья, отсутствие элементарного вкуса. Это цвет «желтого дома». И этим все сказано. А художественный совет работал хорошо.

Аплодировал весь зал.

Выступило еще несколько человек. Одни обвиняли Андрона в неспособности, другие, наоборот, говорили, что театр при нем вырос своим художественным уровнем, приобрел уверенность. Про спектакли хорошо пишет критика, на них идет зритель.

Выступала Саша. Из ее слов тоже выходило, что достойных на президентскую премию у нас нет и что у главного режиссера есть свои любимчики, и что делать тем, кто не входит в это привилегирован ное число?

Очередной режиссер Бляшева обвинила художественный совет в том, что в театре распространяются разные нездоровые слухи о действиях того же совета, что ему нужно быть более открытым, чтобы труппа знала обо всех его решениях, что актеры по десять лет не получают ролей, что не выезжаем на гастроли и что каждый член художественного совета обязан принимать активное участие в жизни театра. Напоследок обозвала театр реанимацией.

И сразу вскочил Коньков, хоть слова ему не давали:

— Друзья, у меня родилась гениальная мысль: давайте выпускать стенгазету. В ней будем печатать все материалы заседаний художественного совета, который, как оказывается, причина всех наших бед: и низкого уровня спектаклей, и что не ездим на гастроли, и что по десять лет актеры не имеют ролей, и что желтые стены в театре, и везде, куда ни брось — пыль, грязь и туалеты воняют, как солдатсткие уборные... Будем выпускать газету — и все у нас сразу станет хорошо. Предлагаю себя редактором.

Зал отозвался смехом, даже аплодисментами.

— Перестаньте, Коньков. Мы решаем серьезные вопросы, а вы паясничаете, — сказал Квасчанка.

— А почему вы решили, что я паясничаю? Я серьезно и даже больше, чем вы думаете. И вообще, кто вам, уважаемый Квасчанка, дал право определять, кто король, а кто — паяц?

— Я не определяю. Меня избрали вести собрание, и я веду его, как умею, — сухо констатировал Квасчанка.

— Уважаемый Квасчанка! Ну, честное слово, не надо так серьезно. Вспомните, что все глупости на земле совершаются с таким лицом. Расслабьтесь и относитесь ко всему проще, — искренне пожелал Коньков.

Андрон в своем выступлении сказал:

— Сегодня я должен озвучить свою позицию относительно президентской премии. Было два варианта: первый — отказаться и сказать, что мы не достойны быть в списках номинантов на премию. Но мне тогда и теперь кажется, я тогда и теперь повторяю, что в этой ситуации, в этой государственной игре мы должны быть представлены в числе номинантов. Другой вариант: кого представить? Тех, кто показал высокохудожественный результат.

— Это же чуть ли не по четыреста долларов каждый из номинантов наших будет получать, а все остальные работники театра — около пятидесяти, — высказался из зала Куль. — Нужно было вынести на коллектив, на тайное голосование.

— Есть положение, по которому надо было сделать. Там никаких указаний, что номинанты определяются коллективом, тайным голосованием, не было. Ну, а что сумма получается чуть ли не четыреста долларов, так это решил президент. Мы на художественном совете мучительно и тяжело обсуждали этот вопрос и решили: было бы неразумно не использовать возможность, чтобы хоть кто-нибудь не получил такое вознаграждение. А вот такую, что мы не достойны, лучше никому — мне ни тогда, ни сегодня не понять. И еще я думаю, никто не должен заранее говорить: ты получил премию, но половину суммы отдай в общий котел. Это не правильно. Их право, как распоряжаться полученными деньгами. А любимчики у меня есть: вы все. Ну, а насчет реанимации спектакля — так это наша с вами боль, уважаемая Бляшева. Переложить на других не получится...

Бляшева на замечание о реанимации отреагировала улыбкой обиженного ангелочка.

Последним выступал Гута. Главной его мыслью было то, что он всегда соглашался со всеми предложениями художественного совета, но если совет все довел до патовой ситуации — нужно остановить все это дело...

Господи, как же в эту минуту мне было жаль своих коллег и самого себя! Какие-то несчастные мы, затюканные, никчемные. Похожие на жаб, которые в болоте квакают то ли жалобу, то ли песню... И каждый способный к проявлению своей значимости и самоуважению, или, может, просто так, от скуки, от нечего делать, может кинуть в этих жаб камнем, палкой, железякой, чтобы заткнуть этим жабам горло. И замолкают, горемычные... Но все же после, потихоньку, нерешительно, словно проверяют свое право на голос, начинают звучать опять: ква да ква, ква да ква — такая уж у них природа. А когда доходит до хорового звучания, опять летит в них что-нибудь тяжелое и большое, или оскорбительное: хрен с ними, пусть тешатся...

Какую же силу, какие нервы и терпение нужно иметь, чтобы всю жизнь терпеть эти оскорбления?!

Поэты и романтики в начале своего жизненного пути, разочарованные на его середине, а в конце люди, полностью утратившие веру и жажду быть. Жизнь теряет смысл, перестает делаться даром Великого Творца. И результат самый печальный, самый непредвиденный...

А между романтикой и утраченной жаждой быть — целая вечность! Слабые ростки надежды и веры сгорают мгновенным полетом звезды. Своими руками выкопанная яма уже не позволяет могильщикам выкарабкаться наверх: поздно — берега высокие, крутые. Неужели Бог может вот так издеваться над человеком?! Дать ему что-то такое неопределенное, наполовину... Мол, талант, твори, удивляй мир.

А он и поверил — мурашка, божья коровка... И пополз, полетел... А там вместо цветущего луга — пепелище, вместо пахучих, тонких ароматов — вонь ассенизаторской бочки. И задохнулся, оборвался полет.

То, что высказал Гута в своем выступлении — полная чушь и ерунда. Какая патовая ситуация? Особенно если вспомнить, что художественный совет — орган совещательный, не более. У него никаких юридических прав. Его можно послушать, а можно послать куда-нибудь подальше... Его может даже вообще не быть. Но тогда вся ответственность по вопросам искусства, да и всей творческой работы театра полностью ляжет на руководство и в первую очередь — на директора. И уже не будет козла отпущения в образе художественного совета, как это пытался представить в своем выступлении Гута.

У меня складывается впечатление, и не без основания, что Гута спешил как можно больше выжать для себя полезного из своей неожиданной должности. Время от времени он ставил спектакли по своим пьесам на сцене театра, в которых сам играл. И для него было неважным (хотя, может, и переживал?), что критика относилась к ним недоброжелательно, или, в лучшем случае, вообще не замечала. Понятно, и у Андрона это творчество вызывало отрицательную реакцию. Но Гута стоял стойко: и ставил, и выжимал... Ну, а после него — давно всем знакомое: хоть потоп!

«Беда, браток, беда!» — говорил один мой земляк, когда я был в отпуске, рассуждая про колхоз, точнее, про то, что делалось и теперь делается в нем. Это же можно сказать и относительно нас...

Бог мой! Родина моя! Что вижу я в тебе? Связь травы и ветра, спелой ржи и лилового в расцвете спелого репейника, шелест лиственных дубрав и вдумчивых озер, с их неразгаданной вечной тайной, пьянящего запаха сирени и терпкой полыни, извилистых быстрых рек и непроглядных затаившихся пущ, всегда верных своему единственному месту. Но это видят и чувствуют все. Разве только это определяет тебя как понятие Родины? Неужели только материальная твоя сущность?! Неужели только что-то такое, что можно потрогать, увидеть, попробовать на вкус, купить или продать, где высшим критерием являются деньги? Неужели ты такая, как все и всё: обычная, банальная, безразличная?!

Нет-нет! «Самое важное глазами не увидишь», — сказал Экзюпери. И эти слова как нельзя лучше определяют твою сущность.

Родина — это любовь. А в любви каждый видит свое. А еще чувствует. В этот момент у человека открывается зрение души, видение которого никакими словами не высказать. Вот только такому зрению Родина и открывается.

Какой же ты откроешься мне, моя неповторимая и моя единственная? Каким взлетом и каким падением манишь и бередишь мою душу? Заставляешь волноваться и трепетать от страха за твою боль.

Так кто я тебе: сын или пасынок? А ты мне: мать или мачеха? Неужели только вечный арендатор на родном поле?

«Я — раб! Я — раб, сын рабыни!» — звучат слова в заключительном монологе Владимира в «Полочанке».

Так неужели это действительно наш — всех нас! — заключительный монолог?!

Беспросветная тупость, зависть и ненависть, страх и неумение на пути своего определения и годности. Все вокруг — только «наше». А «нашим» нельзя поделиться с нищим. Поделиться можно своим, ибо «наше» — это обязательно еще чье-нибудь, и чтобы подать, нужно обязательно спросить разрешения. Зато потом, во время ответа, не будет с тебя взыскания, за «наше» никто не отвечает, как не отвечает бродяга за все свои глупости и нелепости.

Вот и Гута не хочет, боится отвечать за свои глупости.

Перевыборы художественного совета мы проиграли полностью. Из нашего списка туда вошли только Андрон и Угорчик. Тесно им будет в этом зажатом колесе, ох, тесно! Да и к тому же председателем совета выбрали не Андрона, а Бляшеву.

Стратегическое направление действия определилось ясно. И, без сомнения, тактика наберет свой ход и свое развитие. Тут дело времени.

После короткого заседания нового художественного совета, на котором уже председательствовала Бляшева, мы с Угорчиком зашли к Андрону.

Он сидел за столом, откинувшись в кресле, с отсутствующим выражением лица. Не было в глазах живого искристого огонька: тусклые они были, потухшие, что свидетельствовало о сильном переживании за результат собрания.

— Давайте выпьем, мужики, — предложил Андрон, и мы с Угорчиком отправились в магазин.

Застолье получилось молчаливым. Выпитые две бутылки водки на троих только немного развеяли наше не очень хорошее настроение. Если честно, было это «немного» что мертвому припарка. Не получалось отнестись к результатам собрания легко и просто. И хотя говорили больше про новый спектакль Андрона, который он собирался ставить — а это должна была быть пьеса Горького «Последние», все же постоянно затрагивали тему собрания. Было понятно, что теперь, при поддержке художественного совета, используя абсолютное большинство, Гута с Кулем и их сподвижники попробуют довести Андрона действительно до патового состояния. И будут доказывать — все той же клеветой, наговорами, шантажом, что он вообще не способен занимать должность главного. И первая тому ласточка, или, скорее, черный ворон то, что председателем совета выбрали Бляшеву, а не Андрона.

— Знаете, мужики, уйду я, наверное, на хрен из этого театра, — неожиданно выдал Андрон.

Мы даже растерялись. Угорчик уточнил:

— Как это?

— Подам заявление и уйду с должности главного! Что тут непонятного?

Какое-то время мы сидели молча, каждый в своих мыслях. Заявление Андрона было реальным, и мы с Угорчиком понимали это. И уговаривать его было, пожалуй, неуместно и очень примитивно. Сама ситуация не из тех, когда можно говорить какие-то слова, особенно когда знаешь, что они ничем не подкреплены. Все лежало наверху, можно сказать, просматривалось со всех сторон. Здесь нужно было решать самому: или сдаться на милость воинственной эпидемии, или, натягивая нервы и жилы до самого высокого звона — работать. Ибо нет ничего вечного. Все обязательно меняется. Пройдет и эта напасть, исчезнут слепота и дурман, прояснится сущность слова и музыки, благословленных взлетом творчества. Каким бы вкусным корытом актера не приманивали — он все же актер. Здесь у него полное сходство с волком, которого как ни корми, а он все в лес смотрит.

— Они хотят меня перекрасить, как это сделали с тигром в зоопарке, — говорил Андрон, протирая платком очки.

Я почему-то вздрогнул от его слов, поняв сразу, про какого тигра он говорит.

Для Угорчика сказанное Андроном было новостью, и он уточнил:

— А что за тигр?

— В нашем зоопарке рыжего, с черно-белыми полосами, тигра перекрасили в голубого.

— Зачем? — не понимая, спрашивал Угорчик.

— Для подтверждения своего идиотизма и придурковатости, — констатировал Андрон.

Угорчик какое-то мгновение думал, пытался что-то понять, но тщетно.

— И что, тигр... и теперь голубой? — снова начал допытываться Угорчик.

— Теперь он сдох... падаль. И его скормили волкам.

Я молчал. Каким-то непонятным чувством откликнулось во мне это совсем неожиданное воспоминание про тигра. Почему и зачем оно вдруг возникло, да еще при таких обстоятельствах? Удивительно устроена жизнь! Вроде случайность, а если глянешь более внимательно — все та же закономерность...

С обнадеживающими словами Андрона — хорошо, мужики, поборемся! — мы разошлись. Я поехал домой. Настроение было гадким.

В дверях квартиры я нашел прокомпостированный талон.

***

На следующий день я проснулся с каким-то тоскливым чувством растерянности и утраты... 0но было, как однотонный звук: надоевшее и навязчивое. Бродил по квартире и не знал, куда себя деть. Начал убираться в комнате: можно сказать, механически, без всяких мыслей. Протер пыль на телевизоре, картинах, мебели. Влажной тряпкой помыл пол. Убрал на кухне.

Окончив уборку, принял душ, сел на диван: он тихонько, жалостливо скрипнул подо мной знакомым голосом, и какое-то время я сидел молча.

За окном начало сентября. Невыносимая жара, которая стояла летом, спала, и погода установилась мягкая, ласковая, тихая. Для такой поры года может даже слишком ласковая и тихая. Далеко не всегда так бывает. Обычно в это время уже холодает, по ночам в некоторых районах начинают подбираться заморозки. Но этот год был тем исключением, когда можно было под легким одеялом спать на балконе, которого, к сожалению, у меня не было, и до сей поры спокойно купаться в реке или озере.

Мне выпало время уныния, и это не радовало: идти некуда и делать нечего.

Какая-то непонятная безысходность начала одолевать меня: изнеможение и печаль. Откуда они, почему? — мне было непонятно. Может от вчерашнего дня, от проигранных выборов? От того, как сердцем переживал Андрон? И, сам не осознавая, я тоже сердцем присоединился к этой неудаче?

Вспомнилась неприкрытая зависть коллег, их жадность. Будто самое последнее делили, рвали, клянчили... Будто не наступит завтра, и не нужно будет смотреть друг другу в глаза, здороваться, выходить на сцену, может, даже сидеть за одним праздничным столом. Словно жизнь заканчивалась на этой президентской премии. Все больные, все отравленные!.. Брезгливое чувство! Неужели все это во мне тоже?!

Поэтому не брал я слова на собрании, чтобы что-то сказать, ибо понимал: буду для большинства коллег как для быка тореадор с его раздражительно-невыносимым плащом.

О, как же я ненавижу театр! Если скажу, что люблю его — это будет с моей стороны оскорблением театра. Разве можно любить любовь?! Я отношусь к нему самым высоким чувством правды. Все вранье — кроме ненависти.

Можно сказать: я люблю — и ложь! я верю — и ложь! я счастлив — и ложь! я друг твой — и ложь! я брат тебе — и ложь!

Я НЕНАВИЖУ — И ПРАВДА!!!

Это чувство никогда не возникает на каких-то обманно-иллюзорных основах. Его фундамент до безмолвия, до дикости, до рвоты — прочный, сущий.

В нем — театре — я просто живу! Самой обычной жизнью: как живет в гнойной куче червяк, который не чувствует никакого неудобства в своем существовании; как мотылек-однодневка, который не страдает от комплекса отсутствия времени и никогда не заботится о вечности; как бездомный пес, которому всегда хорошо, потому что он свободен; живу, как вода в реке, непринужденно и легко несясь в какую-то неимоверную тайную даль, никогда не желая вернуться назад, ибо точно понимаю абсурдность такого желания. Живу и все!

И это больно... И это нестерпимо... Живу!!!

Как-то незаметно наступил вечер. Во дворе пожелтело, еще больше запахло сухой зеленью, воздух пропитался влажностью. Тускло отсвечивали под низким солнцем стекла соседних домов, и было ощущение спокойствия и доброты. Их дополняла смиренность неяркой листвы деревьев, неторопливое движение людей по тротуару...

Часы показывали восемнадцать часов. Не сходя с места, я просидел пять часов.

Прислушиваясь к себе, почувствовал уверенность и равновесие. Уже не было того прежнего гнетущего настроения. Наоборот: легкость и непринужденность владели всем телом и моим душевным состоянием.

Что-то неизвестное было для меня в этих чувствах, не совсем определенное понятием точности, ясности пространства и времени. Пять часов, как одно мгновение, исчезли — переставили все по-новому, полностью перестроили во мне чувства.

Иногда задыхаешься от медлительности времени, невозможно прождать и десять минут до чего-нибудь обычного. А тут пять часов — как одно мгновение! И при этом ничего особенного, невероятного, возвышенного и летящего, что всегда делает незаметным его движение.

Я смотрел в окно, что выходит во двор, и почему-то не мог отвести от него взгляда. Там не было ничего удивительного: редкие прохожие и все. И еще дети прыгали на асфальте, мелом расчертив его на квадратики. И то как-то совсем не шумно: скорее, осторожно и тихо. Во всем чувствовалась какая-то замедленность и рассудительность. Но непонятная привлекательность приковывала мои глаза к этой, уже много раз виденной повседневности. Она такая простая в своих линиях, движениях, рисунках, направленности, и такая неразгаданная, непредсказуемая в своем окончательном изображении.

Рядом с детьми, на зеленом газоне, как мячики, весело прыгали воробьи.

По дороге на работу я часто люблю пройтись пешком. Это занимает у меня минут тридцать пять, не больше. Иду, как говорят, напрямик, самым коротким путем. Вначале дворами вдоль Червякова, перехожу улицу Киселева. Справа, оставляя Молодежный театр, а слева —театр Белорусской драматургии (вольная сцена), ныряю в арку «Технобанка», и, пересекая небольшой, с мощеными дорожками, парк, кланяюсь памятнику Тарасу Шевченко; по ул. Коммунистической — раньше называлась Михайловская — подхожу к проспекту Независимости. Пересекаю его, спускаюсь в парк Горького. Иду по набережной вдоль Свислочи. И вот тут моя особенная радость. Чаще она бывает зимой, в субботу или воскресенье, когда в парк приводят лошадей. Откуда? Я не знаю. Может, из цирка — он совсем рядом, а может, из Ратомки, с конезавода. Катают на них детей, а иногда и взрослых. Понятно, за деньги. Так вот, главным моим восхищением было, когда какой-нибудь конь справлял нужду по-большому, и на эту «пахучую» грибную конскую кучу со всего парка шумно слетались воробьи. О, какой это был праздник для них! Такая радость звенела в их щебетании — можно оглохнуть. И смеялись они, и плакали, и благодарили кого-то — своего бога, пожалуй, даже не зная, что он у них есть. А может, и знали. Он, Конь, который сейчас везет на себе человека. Он их бог! Он их жизнь и праздник, надежда и избавление от голода. И ненавидели людей за то, что они мучают их бога, издеваются над ним. О, эти люди: жадные, дикие, грубые. Ничего для них святого, кроме своих внутренностей: ни духа, ни памяти, ни искренности, ни благодарности.

Вандалы! Все перепутали, загрязнили, отравили недоверием, бесчестием, пошлостью. О, эти люди! И все равно воробьи прямо заходятся от счастья. От мгновения той радости и счастья, что было им подарено судьбой. И клевали, клевали...

И вот сейчас на зеленом газоне, не обращая внимания на детей (а для них они все те же люди: большие, маленькие — одинаково), они живут своей жизнью, празднуя день процветания. И словно плевать им на кота, который притаился на детской площадке за облезлым порыжевшим деревянным грибком, чьи желтые глаза без единого моргания жадно вытаращились на эти легкие свободные мячики. И вдруг дружной стайкой воробьи вспорхнули в небо. Это кот, не выдержав, сделал свой решающий смертельный прыжок и... промахнулся.

В тот самый момент, из-за угла соседнего дома она появилась во дворе, и я даже не сразу понял, что это она. Какое-то мгновение наблюдал, как по двору движется что-то удивительное — в белых джинсах, белом топике, с рассыпанными по плечам белыми волосами. С каждым шагом они чуть подбрасывались, будто дышали на ее голове. Походка легкая плавная, скользящая.

Я смотрел с непонятным для себя интересом и каким-то восхищением. Странное чувство отсутствия было во мне: все равно что смотрел ленту интересного художественного фильма, когда все чувства направлены на полную веру и сопереживание, а сознание подсказывает, что это всего лишь фильм, только игра.

Правда и неправда.

Сущность и обман...

Я опомнился, когда циркулярный звонок резанул мне по сердцу. Даже кольнуло в нем. И не мог подняться с дивана. Мелькнула мысль: не открывать.

Второй звонок обжег той же болью.

Сидел. Я не понимал себя, своих чувств. Я был испуган и растерян. Желанное и необходимое пугало до резкого скачка вверх кровяного давления: даже в висках загудело.

Я ждал третьего звонка. Его не было. Я ждал. Я его ждал! И стонал от внутренней боли: ну дай еще звонок, последний раз дай — и я открою.

Тишина.

Боже, какое мучение!

Сорвался с места, бросился в коридор, открыл двери — никого нет.

Я был в плавках, поэтому дальше не пошел. Вернулся в комнату, отодвинул штору, стал возле окна.

Света пересекла половину двора, и ей оставалось совсем немного, чтобы скрыться за углом соседнего дома.

Тоска сжала сердце. Как же хотелось, чтобы Света появилась у меня.

Можно было быстро вскочить в шорты и догнать ее, но я стоял как деревянный, в каком-то полном бездействии.

И в самый последний момент, когда Свете оставалось несколько шагов, чтобы совсем покинуть двор, она вдруг повернулась и увидела меня в окне. Смотрела немного удивленно и напряженно. И никуда не двигалась: ни вперед к улице, ни назад ко мне. Как мне показалось, это продолжалось довольно долго, но на самом деле не более чем полминуты.

Нелепость ситуации я разрешил жестом, позвав Свету к себе. Ее лицо сразу просветлело, брови приподнялись. Голова немного наклонилась в сторону, и Света, не сходя с места, какое-то время смотрела на меня, как бы проверяя на искренность мой манящий жест. В какой-то момент, что-то окончательно для себя решив, не спеша начала двигаться в мою сторону. Теперь волосы на ее голове не подбрасывались: лежали спокойно, как бы затаившись.

Я встретил Свету на пороге. Мы смотрели друг на друга с какой-то непонятной настороженностью, пропуская через себя тревожное чувство, которое можно разложить на вопросы: что произошло между нами за неделю нашего расставания? Как далеко мы отошли друг от друга, или, наоборот, еще больше сблизились? Но ответить на это ни я, ни Света не могли. Мы словно впервые встретились, и нам нужно было познакомиться, навести мосты. Вот и смотрели друг на друга с удивлением и волнением.

— Добрый день,— совсем тихо поздоровалась Света.

— Добрый, — ответил я, чувствуя, как рад нашей встрече.

И не мог сдержать себя в этом состоянии: чувствовал, как на моем лице вырисовывается придурковатость человека, ошарашенного желанной неожданностью. От Светиного присутствия, от взгляда внимательных серых глаз, от ее запаха я все больше терял над собой контроль. Тая как снег, под лучами весеннего солнца, я терял себя до остатка, и не мог этот процесс разрушения, процесс потери самого себя остановить. Света нарушила молчание.

— Можно мне тебя поцеловать?

— Раньше ты на это разрешения не просила, — ответил я, сглотнув слюну пересохшим горлом.

Светины губы осторожно коснулись моих. И этого поцелуя было достаточно, чтобы все мое напряжение исчезло, чтобы в одно мгновение забылось все нехорошее, что родилось в моих мыслях...

Я как оковы с себя сбросил: обнял Свету, прижал, задыхаясь от глубины чувств. И целовал, целовал, не ослабляя объятий. Света ойкнула и тихо прошептала:

— Ты меня задушишь.

— Задушу... Задушу и съем... и тогда всегда ты будешь со мной... — будешь во мне... и никуда не исчезнешь, — что-то бессмысленное нес я.

И не мог оторваться от Светы. Необходимость ее присутствия была для меня чем-то таким, о чем рассуждать и думать я не мог, и не умел до этой минуты. И, честно говоря, даже теперь до конца не осознавал ее значимости. Да и вряд ли мог сделать это, ибо полностью был подчинен безудержному чувству любви.

Зацелованная и оглушенная моим натиском, Света чуть стояла, руками держась за мою шею.

— В комнату... пойдем в комнату. Чего мы стоим в коридоре, — с прерывистым дыханием шептала Света. — Там, там... Я без тебя не смогла больше.

Я стукнул дверью, толкнув ее ногой, подхватил Свету на руки, и мы упали на диван в комнате.

Закинув за голову руки, Света с наслаждением вытянулась на нем, легким стоном разжигая мое воображение. Как-то совсем незаметно, под действием моих рук, которые жили и двигались сами по себе, белый топик и белые джинсы легли рядом, полностью оголив загорелое Светино тело. Загар был ровный, как хорошо размешанный кофе с молоком. И пахло от него ветром, солнцем, шелестом листьев и травы, соленым бризом моря.

Глядя на всю эту роскошь, ощущая своим обонянием, кровью, нервами — я жил и дышал наивысшим чувством любви. Мне не нужно было ничего и никого другого. Только эти минуты, которые я боялся потерять и которые с космической скоростью отходили в вечность. Как их остановить, загипсовать, и пусть бы длились до бесконечности! Мои губы пили Свету: ее загар, ее ветер, ее шелест листьев и травы, ее соленый бриз моря. Пили, захлебываясь от ненасытной жажды, неукротимостью чувств. Ее ноги, как рукава рек, разбегались от своего истока, с отчаянием диких гейзеров брошенные вверх: ее стон был подобен вулканическому взрыву, который до замирания сердца оглушал живое сознание, ее лютую ненависть к невыносимым мучениям и страстное увлечение от всего этого. Как же я сейчас чувствовал и любил! Я дотрагивался до Светы с нежностью мотылька, который касается цветка, боясь неосторожным движением нарушить святость неповторимого мгновения.

Господи! Как долго я бродил неизвестно где и неизвестно по каким дорожкам! Не ведающий, слепой, затурканный дикостью, огрубленный самолюбием, безразличием, равнодушием ко всем и всему. Дневное светило и ночная скорбь безраздельно одинаково жили во мне. Трава, розы, васильки, сирень, пионы — виделись одним цветом. Кислое и сладкое — одним вкусом чувствовались. Тому, что не имело никакого смысла — радовался, приветствовал как желанное, необходимое. Играл пальцами, как пианист по клавишам, все туже затягивал петлю на своей шее, с мыслями параноика дышать легче и свободней...

Отсутствие элементарного ощущения времени, его живых реалий, отбрасывало меня к животному быту, где главной силой выступает инстинкт. Разум, логика, культура — исчезли. Я возвращался в первобытное существование.

Господи, прости и помилуй!

Мое желание видеть во времени не стыдливое послушание и притворную покорность, не дотошную пристойность, чтобы угождать разной чиновнической мрази, не благую разумность в рассуждениях и поспешное исполнение разных неразумных законов и указов, не молчаливое животное терпение всякого идиотизма, рожденного кем бы то ни было... Ибо вся эта гниль, еще будто бы живой плоти — черная могила слепоты, дистиллированная вода, в которой не родится ни одна живая клетка. Проще — смерть.

Мое желание видеть во времени больные возбужденные глаза мученика, слышать голос бунта, который свергает рутину и косность, ее вонючее притворство человеколюбца, слышать звук поцелуя и песню ветра, предупредительный удар молнии и оглушительный отзвук грома.

Мое желание получать наслаждение от запаха гнойной кучи, в которой вечные работники-червяки делают свое великое дело. А еще — видеть разных тараканов, крыс, вшей, зараженных чумой, холерой, черной оспой, сибирской язвой. Когда смотришь на всю эту мерзость, в душе вспыхивает цена самого простого понятия— жизни, про значимость которой, в ненужной суете наших дней, мы совсем забыли. И если этот полугнилой мир они испепеляли своим смертельным огнем, — то после с каким желанием, какой чистотой жизнь возрождалась вновь, приходя к своему воскрешению.

Господи, прости и помилуй!

Я несу на своих ногах не только свои кости и мясо, но весь мир: грустный, радостный, умный, глупый, красивый, безобразный, загадочный, примитивный, ибо все это и есть я. В этом мире подлость всегда бесконечно плодоносная, и до скупости не щедрая доброта. И все потому, что первая воспитывалась средствами обмана и ненависти, прикрывая их маской пристойности, а вторая, чаще всего, красивыми словами и пустыми обещаниями.

Всякий раз присоединяясь сердцем к правде, мы рискуем разорвать его на кусочки. И, как результат, с холодным опасением и, возможно, с точным расчетом относимся к таким понятиям, как доверие, откровенность, дружба, любовь.

Господи, спаси и сохрани!

Не обмани своим милостивым знаком воскрешения...

Свободно раскинувшись на диване, мы лежали, не касаясь друг друга. Еще не остыв от недавней близости, мы лежали молча, выравнивая дыхание — от прерывистого и быстрого до спокойного и глубокого.

Из-под прикрытых век Света смотрела в потолок, я — на Свету. И не было ничего другого, чего бы я желал больше, чем вот так молчать и смотреть.

Не поворачиваясь в мою сторону, Света сказала:

— Ты рассматриваешь меня, словно видишь впервые.

— Откуда ты знаешь, что я смотрю на тебя? — много удивленно спросил я.

— Чувствую, — ответила Света и, теперь уже глядя мне в глаза, тихо шепнула:

— Ты рад, что я пришла?

— Нет.

— Что нет? — Света даже голову приподнялась от такого неожиданного ответа. — Ты не хотел...

Я остановил ее:

— Твой вопрос неправильный.

— Не поняла...

— Если я скажу, что рад — значит, ничего скажу.

Несколько мгновений Света молчала, потом осторожно, немного кокетливо уточнила:

— А какой вопрос был бы правильный?

Я ответил сразу:

— Правильно было бы спросить: ты любишь меня?

Света села. Удивление, насмешка, недоверие и еще много других чувств сменилось на ее лице. Наконец, с улыбкой сказала:

— Ты предлагаешь мне стать твоей штатной, — последнее слово Света произнесла подчеркнуто выразительно, — любовницей? Так я и без того твоя. И не собираюсь пока оставлять тебя. И, как видишь, мне ничего от тебя не нужно, кроме тебя.

— Я предлагаю тебе стать моей женой.

Улыбка на Светином лице немного сошла:

— И ты возьмешь меня такую?..

— Возьму. И не «такую». А тебя.

— А ты хорошо подумал? Может, это только порыв, эмоции?

— С порывами и эмоциями я распрощался лет пятнадцать назад. Сейчас я все хорошо взвешиваю.

— Тот, кто хорошо взвешивает, всегда имеет своей целью корысть, выгоду. Не понимаю, какая корысть и выгода от меня? Никакого большого наследства у меня нет. У меня даже родителей нет— одна на свете.

Я немного смутился от Светиного замечания и попробовал исправить ситуацию:

— Прости, я, наверное, не совсем точно выразился. Я имел в виду, что теперь свои чувства проверяю временем.

— Ты уверен, что твои чувства ко мне ты проверил?

— Уверен. Клянусь.

— А вот клятв не нужно. Это самое ненадежное, что есть на свете.

— Так как мне тебя переубедить?

— Никак.

— Не понял.

— И переубеждения не имеют сущности.

— Что же тогда сущность?

— Только то, что здесь,— и Света дотронулась до моей груди. — То, что чувствуешь и знаешь один ты и никто другой.

— А если я хочу про то, что знаю и чувствую один я, рассказать человеку, которому это тоже необходимо знать?

— Ты рискуешь.

— Чем?

— Тем, что делаешься совсем беззащитным, как младенец. И тебя могут жестко покарать цинизмом, равнодушием, насмешкой, хамством и даже физически.

— Так как же высказать то, что люди тысячелетиями называют любовью?

— Отношением и поведением.

— А не опускаемся ли мы тем самым до животных?

— Животные сердцем не страдают. Пришло время, они совокупились для продления своего вида — и... забыли. А человек — помнит. А когда помнит и уважает эту память — то не нужно клятв и обещаний!

— А как же слово? Люди придумали его не только для того, чтобы сказать «дай» или «не дам», «сколько стоит?» или «хочу есть»: они еще превратили его в поэзию, прекрасную прозу, переложили на музыку, наконец, — сделали молитвой.

— Только не нужно забывать, что любая высшая технология требует большой науки пользования ею. Неумение — беда. Так вот слово — высшая технология, даже наивысшая. И можно сказать, самая опасная.

— И ты предлагаешь молчать?

— Я предлагаю любить друг друга, — Света нежно поцеловала меня в губы. Обняла, шепнула на ухо: — Я все поняла. А пока молчи, молчи... И спасибо тебе, спасибо...

— За что?

— Молчи!

Мы опять любили друг друга.

Потом лежали тихо, отвернувшись в разные стороны. Через некоторое время я наклонился к Свете и спросил:

— Ты правда не оставишь меня?

— Если только ты сам этого не захочешь, — шепнула в ответ она.

— Не захочу.

Света приложила к моим губам палец, что означало — молчи, и еще несколько минут мы лежали молча.

Потом Света спросила:

— У тебя есть что-нибудь выпить?

— Конечно! — кивнул я. — Венгерский «Вермут» пойдет?

— Очень даже, — весело ответила Света.

Я вскочил с дивана, при этом неосторожным движением зацепил Светину сумочку, которая стояла на журнальном столике. Она упала вниз, и все ее содержимое вывалилось на пол: косметичка, ключи, несколько фотографий и разная другая мелочь. Я попробовал все собрать, но Света сказала, что соберет сама, и я пошел на кухню за вином.

Когда вернулся с бутылкой, двумя фужерами и тарелкой, на которой лежали наспех нарезанные сыр с лимоном, вещи Света уже сложила и ждала меня, сидя на диване с какой-то фотографией в руках.

— Хочешь увидеть моих родителей? — спросила она.

— Конечно, хочу. Но ты говорила, что у тебя их нет.

— Но я же не инкубаторская и не в пробирке зачата. Как все. В страстной любви, как говорила мама, — почти возмущенно ответила Света.

Я хотел взять фотографию, но Света меня остановила:

— Вначале выпьем. А то ты не совсем гостеприимный хозяин, заставляешь девушку мучиться от жажды.

Я разлил вино, мы выпили. Закусили, и я сразу попросил:

— А теперь покажи своих родителей и расскажи про них, — потом, вспомнив, что их у нее нет, тихо добавил: — Если можешь, конечно.

Света взяла фотографию, которую положила на диван перед тем как выпить и закусить. Я подвинулся к ней ближе.

— Вот это, как ты понял, мои мама и папа, — сказала она.

Фотография была любительская, снимок был сделан где-то на природе. На ней крепко обнявшиеся молодые люди: девушка и парень. Им лет по двадцать, не больше, Они счастливо улыбаются в объектив фотоаппарата. Если бы я не знал, что на фотографии — Светина мама, то мог бы подумать, что там сама Света — так они были похожи. Лицо парня, которого Света называла отцом, показалось знакомым... Света рассказывала:

— Они очень любили друг друга. Вместе учились в институте иностранных языков. На последнем курсе собирались пожениться, но не успели: отец погиб в автомобильной катастрофе. Я родилась почта сразу после его смерти, поэтому не знала его. И фотографий, кроме этой, у нас больше нет. В возрасте пяти-шести лет мама как-то возила меня на его могилку. И больше мы там никогда не были. Я не запомнила место, где он похоронен. После института мама вернулась в Бобруйск. Кстати, и она, и отец оттуда родом. Работала переводчиком на шинном комбинате. Вышла замуж. Жили не скажу что богато, но и не бедно: машина, дача. Только мамин муж, мой отчим, такая уже зануда! За каждый рубль отвечай ему, чтоб все на своих местах стояло, ложиться спать — не позже одиннадцати. Мама не любила его. Часто плакала, когда думала, что ее никто не видит. Но я видела. Потом наркотики ... О, это было страшно! Сгорела за полтора года. Мне было двенадцать. Отчим меня не удочерил, и я почти сразу после маминой смерти ушла от него к бабушке. Да и не нужна я ему была: у него быстро появилась новая женщина. Пока не окончила школу, жила с бабушкой. Школу я окончила с серебряной медалью и поступила в институт иностранных языков. Вскоре с дневного отделения пришлось перевестись на заочное... Живу с подругой — она тоже заочница, снимаем квартиру.

Какое-то время было тихо, потом Света спросила:

— А правда, они красивые?

— Правда...

Я смотрел на фотографию почти не дыша. Пересохшим горлом спросил:

— Как твое отчество?

— Александровна, — немного удивленная моим вопросом, ответила Света. Я налил в фужер вина, залпом выпил.

— А мне! — капризно воскликнула Света.

— А маму твою звали как? — не обращая внимания на Светину просьбу, спрашивал я.

— Майя, — ответила Света и попросила: — Ну, налей и мне вина.

— Майя, Майя, — несколько раз повторил я. Молнией ударило в виски и болезненно запульсировало там.

Налил вина Свете, себе, и, не чокаясь, не чувствуя вкуса напитка, внимательно глядя на Свету, выпил.

Заметив мой пристальный взгляд, Света обратилась ко мне:

— Что-нибудь случилось?

— Случилось...

Немного встревоженно глядя мне в глаза, Света ждала дальнейшего объяснения.

— Я совсем забыл! У меня же сегодня запись на радио! В двадцать два часа.

— Так поздно? — удивилась Света.

— Бывает и позднее! — бросил я, вскочил, начал одеваться.

Света смотрела на мою суету с немного растерянной полуулыбкой. Потом спросила:

— Мне тебя ждать?

— Не знаю... Как хочешь... Лучше не надо... Я буду поздно.

И больше ничего не сказал. Стукнув дверью, выскочил из квартиры.

***

Бульвар жил вечерней жизнью: на скамейках шумела молодежь с бутылками пива в руках; вдали от этой суеты во дворах хозяева выгуливали собак; детский шум постепенно переходил в тишину, в сон.

Итальянское кафе было полупустое. Я зашел, отыскал место за свободным столиком в углу и заказал водку, салат, скумбрию холодного копчения, отбивную котлету. Одну за другой выпил несколько рюмок. Попробовал спокойно вспомнить, подумать... Спокойно, без эмоций...

Спокойно, спокойно... Переставляя на Я ударение, я называл ее Майя. Мая! Мая!!! Наша любовь жила почти два года: мой предпоследний и последний курс, ее тоже. «Бог влюбленных сводит на небесах», — существует такое мнение. И мы были уверены, что он свел нас...

Мы познакомились на мартовском капустнике в нашем институте. Студенты института иностранных языков были частыми гостями на наших вечеринках. И влюбились друг в друга. Сразу. Безоглядно. Использовали любую свободную минуту, чтобы встретиться и заняться любовью. Не имело значение, где и в каких условиях. Была возможность в общежитии ее или моем — встречались! На крыше интерната — фантастика! На даче моего минского однокурсника — прекрасно! В лесном массиве за городом — сказка! Однажды занимались любовью даже на кладбище. Любили друг друга везде! И были мы радостные, свободные, счастливые. И никто и ничто не могло нас остановить, как нельзя остановить весну, паводок, саму жизнь...

После одного дипломного спектакля мы всем курсом пошли в ресторан. Я пригласил с собою Майю. Совсем неожиданно она мне призналась, что беременна. Я, честное слово, обрадовался, подхватил ее на руки, закружил, целовал. Я был счастлив.

После ресторана мы почти тем же составом поехали на дачу нашего друга. Там Майя сказала, что ревнует меня к моей профессии, и, чтобы не мешать моей театральной карьере, не привязывать к себе, решила сделать аборт.

Я категорически запретил, сказал, что летом мы поженимся, и моя карьера здесь ни при чем.

«Одна любовь у тебя уже есть — театр. И, как я поняла, он для тебя — на всю жизнь единственный. И делить ты его ни с кем не будешь. А любовницей твоей я быть не желаю, и не хочу, чтобы ребенок наш рос безотцовщиной», — ответила тогда Майя.

И через неделю сообщила, что сделала аборт. Я был взбешен. Я обругал ее разными грубыми словами, обозвал шлюхой, проституткой и сказал, что видеть ее больше не желаю. И больше мы действительно не виделись, Майя сама избегала меня.

Кафе почти полностью заполнилось посетителями. За мой столик подсели двое парней, спросив на это разрешение.

Графинчик опустел, я заказал еще двести граммов. Пил. Спокойно, без эмоций вспоминая. Спокойно, спокойно...

Мы получили дипломы, и я опять попробовал встретиться с Майей. Подруги передали от нее записку: «Не нужно меня искать, я полюбила другого».

«Боже, как банально и пошло! — простонал я. — Настоящая шлюха. Поэтому и избавилась от ребенка, чтобы блядовать. И моя профессия — пустая отговорка».

Больше Майю я не искал. Очень мне было больно и неприятно. Не понял я тогда ничего. Не понял и не простил. Ослеп, оглох, был занят только собой...

Я выпил. Обратил внимание, что руки не дрожат и я совсем спокоен. Выпил еще.

То, что Майя для Светы сделала меня однокурсником — не удивляло. А вот могилка? Да нет, и тут все просто: я умер, для нее, а значит, умер и для Светы. И нужно было фактическое подтверждение для дочери. Вот и привела на какую-то чужую могилку: ребенок обязательно это запомнит и навсегда убедится в том, что действительно был отец и действительно погиб. Но уже больше никогда не водила туда Свету, чтоб у нее стерлось из памяти местонахождение той могилки.

Я неожиданно поймал себя на мысли, что я продолжаю называть Свету — Светой и думаю про ней как про Свету, и не более чем как про Свету...

Мне было невыносимо думать, что Света — не только для меня Света... Я не желал думать иначе!

Господи, как много всего сразу!

Как невыносимо много!

Я заказал еще двести граммов. Пил. Разговаривал с соседями, которые подсели за мой столик. Один из них Валик, другой Петро — так они себя назвали. Я угощал их, они — меня. Вначале говорили про политику, потом, конечно, про женщин.

— Знаешь, Александр, ничего слаще и прекраснее, чем чужие жены, я не знал. Да и нет! Они словно вулкан, который просыпается после спячки.

— Нет, я не согласен, — оппонировал Петро. — Восемнадцатки — вот цимус!

— Чепуха! Примитив! Только и знают что расставить ноги и лежать как полено. Вот замужняя — высший класс! Все умеет! А сколько желания, фантазии, страсти!

— Нет, они воблы сухие!

— Сам ты сухой и ни хрена не понимаешь в любви.

— Я не понимаю?! Да у меня баб сотни было!

— Пусть хоть тысячи, а настоящий космос любви можно познать и с одной. И замужняя женщина — именно тот космический взлет и есть.

— А-а-а, ты всегда был с приветом, — отмахнулся Петро.

— Нет, чужие жены — это класс! Как думаешь, Александр?

— Неважно, что я думаю, — тяжело ворочая языком, ответил я. — А ты сам женат?

— Конечно, — немного сбитый неожиданным вопросом, ответил Валик. — А что?

— А если твоя для кого-нибудь будет «классом»?

— Кто моя? — не понял Валик.

— Жена.

— Жена? — переспросил Валик, и его лицо вначале приобрело выражение удивленного быка, потом сменилось на безликое изображение каменной статуи, и, наконец, покраснев, он затряс головой: — Нет, моя — никогда. Уверен.

— А те мужчины, про чьих жен ты говоришь «класс», думаешь, не уверены в своих женах?

— Те козлы, лохи! — неизвестно кого, меня или себя, переубеждал Валик. — А я умею думать. Я свою жену пасу.

— Паси, паси... Только не проспи волка...

— Не просплю. Я внимательный пастух. Да и жена моя не из таких...

— Понятно, присутствующие исключаются, — глухо пробормотал я.

— Что? — не понял Валик.

— Проехали...

Пили дальше. Валик с Петром продолжали спорить про «класс» и «цимус» и подливали мне. Мою голову забивало словно ватой... потом мы куда-то шли... ехали... Я все время повторял два имени: Майя, Света... Откуда-то звучало: «Не бойся, найдем тебе бабу...».

Вата забила мои мозги окончательно. Я уже не понимал, нуждаюсь ли я во времени, и, что самое главное, нуждается ли время во мне?..

***

...Юлик лежал в гробу красного цвета, который был установлен на сцене: немного приподнят в голове и опущен в ногах, что давало возможность видеть его с любой точки зала. За ним, на черном бархате задника, висел его портрет, подсвеченный лучом пистолета. Вокруг гроба цветы — в основном гвоздики. Звучала тихая музыка. Звучала будто откуда-то с высоты, создавая впечатление непонятного всемирного объема — глухого, вакуумного...

В зале люди — застывшие, словно статуи, с тоскливыми лицами. Ни одного ярко очерченного лица, глаза — будто водяные бурболки. И я в этой безликости.

На Юлике в гробу черный костюм, белая рубашка. До груди он покрыт белым, тонким покрывалом. Голова забинтована. Лицо Юлика, между двумя белыми оттенками — покрывалом и забинтованной головой, — казалось желтовато-восковым, даже смуглым.

Я понял: забинтована Юликова голова потому, так как была пострижена и изуродована шрамами, когда в морге ему делали трепанацию. Попробовал представить, как может выглядеть теперь этот стриженый, изуродованный череп...

Его легкие, светящиеся под солнцем, волосы брюнета — уже только память, только воспоминания. Время Юлика отошло в вечность, взяв с собой все до мелочи, что ему принадлежало.

На сцене возле портала еще совсем молодой священник в черной длинной рясе, которую немного оживлял большой серебряный крест на груди, разговаривал с незнакомым мне лысым, лет сорока, мужчиной. Священник говорил, что служить поминальную панихиду он тут не может, ибо сцена, по церковным канонам, — место дьявола.

Лысый достал из кармана стодолларовую купюру и сунул ее в руку священника. Тот, будто бы не замечая этого, берет и все еще продолжает отнекиваться. Лысый сует ему еще одну, и с тем же отсутствующим взглядом священник проделывает процедуру перехода купюры в свой карман. Потом, из сумки, которая стояла возле его ног, достает кадило и небольшую иконку, которую вставил в руки Юлику. Кадило дымится, словно дедовская трубка, и, размахивая им, священник начинает гундосить себе под нос слова молитвы, обходя вокруг гроба.

И вдруг по лучу пистолета, от осветительной ложи, где он висел, к портрету Юлика, свив в спираль невероятно длинный хвост, важно прошел голубой тигр. На последних метрах он сделал скачок и очутился у головы Юлика.

Идолы в зале, словно артисты массовой балетной партии, а с ними и я тоже, дружно подпрыгнули на месте и так же организованно гавкнули три раза: «Гав! Гав! Гав!».

Священник высоко поднял над собой крест и начал махать кадилом. Сильный порыв ветра, который неизвестно откуда налетел, задрал на нем рясу, и из его кармана полетели доллары, на глазах у всех превращаясь в райских золотых птиц, которые улетали куда-то в черное глубокое безмолвие...

Тигр замахал лапами, будто тоже хотел стать участником полета, потом на всю пасть так гаркнул, что задрожали в зале люстры:

«Юлик, твой выход на сцену!»

Одним движением Юлик сел в гробу. Идолы опять дружно подпрыгнули, и с той же организованностью три раза пролаяли: «Гав! Гав! Гав!».

Юлик поправил галстук, отбросил покрывало, сделал стойку на руках и таким образом сошел на сцену. Сделав резкий, пружинистый скачок назад, стал на ноги.

Сбоку, прицепленная на ремень, из-под пиджака высовывалась короткая шпага. Идолы ахнули, и грянули аплодисменты.

Юлик, приложив к груди правую руку, поклонился. Затем, откинув в сторону левую и немного ниже опустив правую руку, стал в позу танцора. Изворотливо, как рыба, тигр проник между руками, положил одну лапу Юлику на правое плечо, другую сунул в его левую руку. Правой рукой, что была ниже, Юлик подхватил хвост тигра и, поддерживая его, словно фату невесты, закружился в медленном вальсе Штрауса.

Идолы чуть слышно завыли.

Потом Юлик с тигром резко ударили румбу. А напоследок так выдали белорусскую польку, что в одном месте даже пол сцены проломился.

Во время двух последних танцев идолы чуть не посрывали глотки от вытья.

Тигр поднял вверх лапы, останавливая их, воскликнул: «Виват! А теперь монолог, Юлик!»

Став в третью позицию, прижав руки к груди, гордо подняв голову, Юлик начал: «Ква-а-а, ква-а-а, ква-а-а!».

Идолы благодарили безумными аплодисментами и лаяньем. Юлик кланялся, разводя руки в стороны и забрасывая за себя ногу. Одним движением выхватил шпагу, сделал ею реверанс, приложив сначала к голове, потом отведя вниз, в правую сторону. Взял ее в две руки, поднял над собой острием к лицу, запрокинул голову, раскрыл рот и начал медленно глотать. Шпага полностью исчезла во рту Юлика. Идолы начали икать.

Тигр остановил все, засвистев свистом милицейского свистка. И в тишине, которая мгновенно установилась, вытирая лапой с глаз слезы, тихим, жалобным голосом сказал: «Выход закончен».

Юлик сделал стойку на руках и на них взошел в гроб. За ним было устремился один из идолов, но Юлик ласково его остановил: «В моем гробу нет места для вас. Стройте свой для себя сами».

Еще раз ласково и как-то виновато усмехнулся, помахал идолам рукой — те тихо и благодарно залаяли — выпрямился в гробу, натянул на себя покрывало, взял иконку, сложил на груди руки.

Идолы опять тихо залаяли.

Тигр грозно поднял лапу, тем самым окончательно заткнув идолов. «В его гробу нет места для вас. Стройте свой для себя сами»,— шипел он, проходя между идолами. Остановился возле меня. Долго смотрел мне в глаза своими желтыми глазами. Обнял, шепнул на ухо: «Уважаю... Хомо сапиенс...». И ласково-ласково лизнул языком лицо. Заметив, что у меня стучат зубы, прижал еще сильней и лизнул опять. Его ласка согрела, успокоила дрожь. Стало тепло, уютно. Лаской материнской колыбели всего забаюкало. Ах, как хорошо! Как необыкновенно хорошо! Такого светлого чувства я давно не испытывал. Если только в детстве, в его тихое время доброты и надежды. Терпкий запах полыни застилает все остальное... Голова идет кругом. Я все плыву куда-то и плыву... Надо мной полная Луна — оскаливается рыжей бесстыдной девкой. Ей свободно в небе. Полнолуние склоняется ко мне, округляет свои губы, вытягивает их свиным пятачком, и тепло, даже очень тепло целует меня в лицо. Потом свою грудь подставляет к моим губам, и, почувствовав ее упругий сосок, я беру его в рот и начинаю сосать. Невыносимая жажда, которая мучила меня, мгновенно прошла от ее молока, и мое засохшее нутро приобрело мягкость и равновесие. Я потянулся к полнолунию рукой, чтобы благодарно погладить, но оно отодвинулось на расстояние недосягаемости, в печальной усмешке оскалив свои желтые клыкастые зубы. Небольшое облако подплыло к нему, я прилег на него, словно на пуховый диван, полнолуние отлетело в высоту своей вечности, послав оттуда прощальный воздушный поцелуй...

Почему-то промелькнула мысль, что все это хреновина, какая-то лабуда! Какой еще голубой тигр?! Какое полнолуние с губами свиного пятачка и с соском на груди животворного молока?

Что это такое?

Где это?

Сон?

Явь?

Но действительно тигр под рукой; его мягкую шерсть ощущаю своей ладонью.

И полнолуние — вот оно, вот!..

На пуховом диване, в вечном своем пространстве. И оттуда смотрит на меня Луна, посылает воздушные поцелуи... И ее целебное молоко, которое остудило мое засохшее нутро...

Нет-нет, совсем не хреновина и не ерунда!

И не сон! Все реально, все правда.

У-у-ух, дать бы волю груди и всему телу, чтобы могли сжиматься и растягиваться мышцы в своей пружинистой легкости, чтобы мысль была светлой и ясной!

Все сущее, все реальное, все на самом деле. Я чувствую запах утра. На моем лице влажность росы и теплого тумана. Он мягкий и немного влажный: облачком висит надо мной, и я под ним — словно под одеялом. Розовато-бледный восход потянулся по небу, осветляя ночь еще слабым, неуверенным, сероватым светом.

Время в бесконечном своем движении. Оно не выбирает путей-дорог. Везде его знак и на всем: на самых тихих дуновениях ветра и его бешеных порывах; на каждой капельке дождя и мерцающем луче Солнца; на каждом листике дерева и на каждой травинке; на звуке птичьего пения и на вечной тишине глубокой могилы. На всем, что видим, чувствуем, слышим, понимаем — большой неумолимый знак времени, единственного неутомимого ходока, самого ненасытного падальщика, который ничем не брезгует. Оно всегда реально и справедливо. Оно не может обмануть само себя. Оно не может украсть у себя — самого себя в пользу какой-то идеи или чьей-нибудь любовной утехи. Для него все одинаково и до мгновения каждому помечено ровной долей. Суровая справедливость вечности! Чьим законом определяется его могущественная сущность, какой жесткой необходимостью — никому не дано знать!

Мне никто никогда не делал подарков. Только время. И никогда ничего выше и дороже этой ласки у меня не было. И никто не любил меня так, как оно. Ибо время дарило мне время. Значит — жизнь, мысль, радость, мучения... А значит— и любовь. Ведь такие подарки дарят только с любовью. И спасибо ему за это.

По моему лицу щекотно потянулся шнурок. Я осторожной рукой его остановил. На ладони божья коровка. Маленькая, красная, с черными крапинками на крылышках, она на мгновение застыла, будто осваиваясь на новом пространстве, потом уверенно потянула свой шнурок по руке. Добежала до конца большого пальца, и, перевернув ладонь вниз, я пустил ее по тыльной стороне. На запястье она остановилась, раскрыла свои крылышки, и, оторвавшись от руки, легко взлетела. Я попробовал проследить ее полет, но темная точка быстро растворилась в пространстве.

Все сущее, все реальное, все на самом деле.

И к моей руке, и к моему телу опять ластится теплая, мягкая шерсть.

Не без усилий я поднимаю голову — чувствуя шум и легкое кружение, и сразу передо мной возникает десяток собачьих морд с острыми ушами. Внимательно смотрят на меня, слушают. Сбившись в круг и плотно прижимаясь друг к другу, они лежат вокруг меня. Я в самом центре.

Там, где лежала моя голова — большая рыжая сука с набухшими материнскими молочными сосками. Сука тоже подняла голову и посмотрела на меня желтыми глазами. Она словно ждала от меня какой-то команды, какого-то решения, которое я должен был принять и подать.

Но я ничего не принимал и не подавал. Я не мон это сделать, ибо пока не осознал — где я? Кто я? Что все это вокруг меня?

Опять спасительная мысль: может, сон и я никак не могу из него вырваться? Липкими щупальцами он затягивает в черную бездну невыносимости...

Сон? Может, все-таки сон?!

Умные, желтые глаза суки смотрели на меня спокойно, с готовностью реагировать на любое мое движение или звук. Чтобы убедиться, что это явь, осторожной рукой я дотронулся до набухших молочный сосков суки и почувствовал их влажную прохладу! Словно в благодарность за этот мой жест теплым языком она лизнула мне руку.

Я осмотрелся вокруг: негустой низкорослый ольшаник, между которым кусты тонкой лозы. На них привядшие желтые листья с капельками мутной росы. Средь всей этой заросли небольшая поляна с сухим мхом и вереском. Вот на этой поляне мы и разместились.

И еще одно обстоятельство было полной реальностью: я был голый, я был совсем голый, как младенец, который только родился. Но ни во сне, ни теперь я не дрожал от холода. Согретый собачьим духом, я даже ощущал теплоту и уют. И мне совсем не было страшно. Даже на мгновение не возникло такое чувство, хотя со всей ясностью я уже понимал положение, в котором я оказался.

Я был обворован и за город вывезен, как ненужная вещь в мусорку. Вокруг меня свора бездомных, таких же как я, выброшенных собак.

Боже, какие же они разные: большие, маленькие, очень маленькие, черные, рыжие, белые, пестрые. И на вид — лохматые, облезлые.

Я опять опустил голову на место, где она лежала раньше, и почувствовал, как ко мне еще сильней прижались собаки. Как раз возле моего лица очутились молочные соски суки...

Облако тумана развеялось надо мной, и я смотрел в небо — густое, тусклое, все еще до конца не просветленное утренним светом. Полнолуние в нем давно утонуло, и оно было по цвету ровным — светло-серым, с розовым отливом.

Я слушал тишину. А она озвучивалась только свистом одинокой птицы. Свистнет — и словно ждет ответа: кто живой — откликнись?! Свистнет — и ждет...

Откуда-то со стороны слышался приглушенный шум. Я догадался, что это проносятся автомобили. Значит, там дорога...

Я сел, потом поднялся на ноги. Вокруг меня мгновенно выросла ушастая разношерстная свора. Вся она напряженно и внимательно смотрела на рыжую суку. Та тихо гыркнула, и поджатые хвосты собак весело завиляли в воздухе. Желтые глаза суки смотрели на меня...

Я сделал шаг — свора расступилась, давая мне пройти...

Я шел в сторону дороги, где с шумом проносились автомобили. Рядом, нога в ногу, рыжая сука. За ней тянулся весь ее разношерстный клан. Пришлось пробираться сквозь густой кустарник и сухостой.

Перед дорогой была неглубокая канава с рыжеватой водой, покрытая зеленой ряской. Ощущая бодрость воды, перешел по канаве на другую сторону. В воде заметил кусок грязного целлофана. Вытащил его, обмотал вокруг бедер.

Оглянулся на свору. Она остановилась на границе водяной канавы. Десяток хвостов прощально махали мне. Желтые глаза суки плакали...

Я вышел на дорогу. Попробовал «голосовать», но несколько машин, с шумом разрезая воздух, пронеслись мимо меня. Успел только заметить направленные на меня удивленные взгляды их пассажиров. Мой вывод был однозначным: никто не остановится. Я пошел...

***

Время, когда он сел за работу и когда закончил ее, обозначилось промежутком в тринадцать месяцев.

Он словно очнулся, осознал себя. Почувствовал свое тело, мускулы, свою кровь.

Удивительно — он был жив.

В конце последнего предложения стояло многоточие.

Не было ни радости, ни печали. Не хотелось ни кричать, ни прыгать, ни плакать...

Хотелось тишины.

Он глубоко вдохнул в себя воздух, прислушался: шло время, он четко услышал его ход.

Как-то возвращаясь с работы домой, на театральной тумбе увидел афишу, на которой прочитал: гастроли Екатеринбургского Молодежного театра; спектакль-драма «Бульвар».

Подумал, что нужно будет обязательно сходить.

Перевод с белорусского Татьяны Духович.

Об авторе

Жук Анатолий Александрович родился 20 мая 1949 года в д. Еремичи Кореличского р-на на Гродненщине. В 1966 году, окончив Еремичскую среднюю школу, поступил в БГТХИ — теперь Академия искусств — на актерский факультет.

В 1970 году, окончив институт, уехал в г. Бобруйск, где на основе курса был организован Могилевский областной театр драмы и комедии (г. Бобруйск).

С 1975 года работает в Театре юного зрителя в г. Минске. Заслуженный артист РБ.

В 1985 году в газете «Чырвоная змена» был напечатан первый рассказ А. Жука «Ливень». После этой первой публикации из-под пера автора стали постоянно в разных изданиях выходить рассказы, повести, сказки, стихи, киносценарии.

Было издано три книги прозы: «Месть мотыльков» (1991 год), «Поговорить надо» (1993 год), «Дневная охота на луну» (2002 год), книга стихов «Грусть» (2007 год).

Content

Жук Анатолий Бульвар