Мирей Кальмель

Бал волчиц

Посвящается всем женщинам, которые терпят побои, насилие и унижение во все времена. Тем, для кого их пол и жизнь являются тяжким бременем. Тем, которые мечтают о справедливости, свободе, любви. Женщинам и мужчинам, наконец, которые борются за то, чтобы никогда не умирала надежда.

Пролог

Нельзя сказать, что это была тревога — извечная предвестница страха. Просто сжалось сердце, породив дурное предчувствие, охватившее все тело от головы до пяток. Такое бывает иногда с наступлением ночи при полной луне, через яркий круг которой порой проплывают клочья черного облака, разорванного ветром. Сразу возникло впечатление, что не найдет он убежища в башнях, которые темными исполинами вырисовывались на скале в конце дороги.

Тогда, чтобы прогнать эту нелепую, достойную осмеяния дрожь, аббат Варнава быстро перекрестился и решительно сжал серебряную рукоять кинжала, висевшего на поясе.

Его успокоили царившая вокруг тишина и стены в человеческий рост по обе стороны этого отрезка дороги, служившие защитой путникам от внезапного нападения волков. Аббат пришпорил уставшего осла.

— Это здесь, мессир.

Сеньор Франсуа де Шазерон, владелец замков Воллор и Монгерль, с недовольным видом слез с лошади. Он не раскрывал рта с тех пор, как прево утром послал за ним в его резиденцию Воллор. Прево, в чью обязанность входило слежение за порядком во владениях сеньора, тоже спешился. В нескольких метрах от них, на дороге, наклонившись над чем-то, тихо переговаривались два монаха. Их окружала все увеличивающаяся толпа зевак, привлеченных страшной находкой.

Прево даже не потребовалось кликнуть эскортирующий их небольшой отряд солдат. Внушительный и надменный вид господина этих мест мгновенно рассеял любопытных, которые отходили с почтительными лицами, крестясь и произнося слова молитв.

Настоятель аббатства Мутье Гийом де Монбуасье сухо кивнул им головой в знак приветствия. Франсуа де Шазерон ответил тем же. Холодные отношения между двумя мужчинами возникли с тех пор, как сеньор отказался дать аббатству кругленькую сумму денег, необходимую для строительства новой часовни, посчитав это сооружение излишним и претенциозным. Тогда-то аббат и затаил на него злобу. Вот так.

Указав на нечто, лежащее прямо на утрамбованной дороге, прево с состраданием констатировал:

— Это уже пятый…

— Я и сам умею считать, Гук! — резко оборвал его Франсуа де Шазерон, отбрасывая носком сапога покрывало, скрывавшее труп.

— Волк, сомнений нет, — заключил он.

Гук де ла Фэ не стал спорить. Тело, изодранное когтями, остекленевшие, широко раскрытые глаза, в которых застыл ужас, говорили сами за себя. И тем не менее он недоумевал. Ни один волк не смог бы перепрыгнуть через стены, спешно возведенные после последнего нападения, произошедшего тремя месяцами раньше.

— Известно кто он? — спросил де Шазерон.

— Это наш брат, заклинатель духов, прибывший из Клермона, — ответил Гийом де Монбуасье. — Мы попросили его расследовать эти преступления. Но — увы! — кажется, ему повезло не больше, чем его предшественнику.

Франсуа де Шазерон презрительно смерил взглядом и настоятеля аббатства Мутье.

— Неужели? — бросил он с легкой ироничной улыбкой на тонких губах.

Гук де ла Фэ посчитал своим долгом вмешаться:

— Вы не можете не знать о слухах, мессир. А они основаны на некоторых странностях, которые, признаюсь, ставят меня в тупик. Почему только духовные лица? И почему только в полнолуние? Я полагал, что эти стены положат конец разным суеверным толкам. Не вышло. Неужели придется сделать их повыше?

— Простое совпадение, — обрезал явно раздраженный Франсуа де Шазерон.

— Тревожащее тем не менее, — отозвался Гийом. — Этого вы не сможете отрицать.

— Полноте, аббат, будем серьезны…

— Посмотрите на этого мужчину, мессир де Шазерон, — суровым тоном произнес Гийом, показывая пальцем на распухшее лицо покойника, — посмотрите и скажите мне, не свидетельствуют ли искаженные черты лица этого человека, обладавшего способностью изгонять бесов, о неизмеримом страхе, возникшем этой ночью от встречи с самим сатаной?

Однако Франсуа де Шазерон вглядывался не в лицо, на которое ему настойчиво указывали, а на сжатый кулак погибшего. Сеньор порывисто шагнул к нему, с трудом разжал пальцы покойника. Увиденное вызвало у него вскрик изумления. На раскрытой ладони окровавленная серая волчья шерсть перемешалась с тонкими и длинными каштановыми волосами.

За несколько дней воздух заметно посвежел, но леса, покрывающие горы Оверни, внешне ничуть не изменились. Редко где можно было встретить налет инея в выбоинах проторенных дорог от Клермон-Феррана до Тьера. На землях сеньора де Шазерона конец декабря 1500 года оказался на редкость мягким, несмотря на несколько внезапных и холодных ливней.

Франсуа де Шазерон обосновался в Монгерле, чтобы быть поближе к своему прево и следить за его деятельностью. Мрачная находка Гука де ла Фэ укрепила суеверный страх и уверенность в том, что оборотень ненавидел церковь и, следовательно, не мог быть не кем иным, как самим сатаной. Шум вокруг этого дела не нравился Франсуа.

Надменный, властный и самонадеянный, этот молодой сеньор двадцати одного года в первую очередь был озабочен тем, чтобы приобрести больший вес среди других сеньоров, дабы повысить цену своих владений Воллор и Монгерль, нежели обращать внимание на страхи своих подданных.

А пока что Франсуа де Шазерон вместе с Гуком отправился на ферму Фермули, где пару недель назад, как раз после убийства аббата Варнавы, одна одиннадцатилетняя девочка утверждала, что видела серого волка, рыскавшего вдоль стен. И хотя ферма находилась вблизи дороги между Тьером и Монгерлем на приличном расстоянии от места нападения, прево не хотел пренебрегать никакими свидетельствами, будь они даже многократно повторенными и даже если они являлись игрой воображения крестьян.

Итак, Франсуа поехал вместе с ним. По крайней мере, эта предполагаемая охота на оборотня давала ему возможность проехаться по своим землям, чего он не делал уже давно, поглощенный занятиями алхимией, сулящей радужные перспективы. Многие месяцы в потайной комнате одной из башен замка Воллор в перегонных аппаратах сеньора растворялся камень «алкаист» — знаменитый философский камень, якобы превращающий свинец в золото.

Он был близок к цели, он знал это. Для ее достижения годилось все. Результат его опытов оправдает все средства и затраты. И ему оставалось недолго ждать того времени, когда он сможет блистать при французском дворе.

Так что все остальные дела были ему безразличны, поскольку отвлекали от большого перегонного куба и даже от любовных наслаждений. С мыслью о последнем он въехал за ограду фермы Фермули, где их ждал арендатор Арман Леттерье. Пока прево опрашивал его дочь, младшую девочку с металлическим блеском во взгляде, арендатор принялся рассказывать Франсуа о работе фермы.

Тот, стоя у окна, какое-то время прислушивался, но вдруг глаза его остановились на изящной фигурке девушки, кормившей во дворе зерном домашнюю птицу.

— Кто это? — внезапно спросил он арендатора, оборвав на полуслове фразу, изобиловавшую цифрами, никак не хотевшими умещаться в голове.

Арман Леттерье проследил за взглядом своего господина и, гордясь его неожиданным интересом, ответил в простоте душевной:

— Моя старшая, Изабо.

— Черт побери, милейший, — воскликнул Франсуа с загоревшимися глазами, — она прелестна и нежна. Почему я ее раньше не видел?

— Вы ее, конечно же, видели, мессир, но она чертовски изменилась со времени вашего последнего приезда. Сейчас ей пятнадцать — вылитая копия покойной матери, а по повадкам — настоящая дама. Да вот только скоро она покинет мой домишко, поскольку в следующую пятницу я отдаю ее за Бенуа, сына ножовщика Гримарди.

— Выдаешь замуж, говоришь? Без моего разрешения? — жестким тоном произнес Франсуа.

Испуганный Арман замямлил, нервно комкая свой колпак, который он положил на колени в начале беседы:

— Что вы, мессир, совсем нет! Еще ваш покойный батюшка благословил их помолвку два года назад… даже назначил день свадьбы… Я не знал, что требуется и ваше согласие.

— Разрешения моего отца достаточно, — успокоил его Франсуа, не сводя глаз с мягких изгибов тела Изабо, подчеркнутых темно-зеленым платьем. — Но ты не хотел бы потерять расположения своего господина?

— Ни в коем случае, мессир! Нам хорошо живется на ваших землях, мне грех жаловаться… Да продлит Господь ваши дни, — поторопился добавить Арман, счастливый от того, что избежал гнева де Шазерона.

При этих словах владелец замков отвел глаза от окна и пристально посмотрел на вдруг съежившегося беднягу. Сеньор отвязал от своего пояса кожаный кошель и бросил на стол две серебряные монеты. Ничего не понимающий Арман расширенными глазами смотрел, как с тихим звяканьем успокаивается кружение монет.

— Они пригодятся твоим голубкам, милейший. Ну! Бери же! Бери, — настаивал Франсуа, прищурив ставшие порочными глаза.

Арман немного поколебался, потом, не устояв, схватил монеты и покраснел.

— Сеньор очень добр к этим детям…

— Потому-то я и хочу, чтобы твоя дочь отплатила мне любезностью, арендатор! Я буду ждать ее в замке Монгерль сразу после окончании церемонии. Полагаю, она все еще девственница, — цинично докончил Франсуа, которого нисколько не тронуло изменившееся лицо Армана, вертевшего в пальцах монеты, словно они вдруг раскалились.

— Забудьте об этой девочке, сеньор Франсуа, иначе большие несчастья падут на ваши земли, — прошелестел за спиной слабый старческий голос.

Франсуа де Шазерон, вскипая гневом, резко обернулся и увидел старуху, сливавшуюся в своей черной вдовьей одежде с фоном черного от копоти очага.

— Кто ты такая, что осмеливаешься перечить желаниям своего господина? — загремел Франсуа без всякого почтения к старухе, чьи морщинистые руки были скрещены на неоконченном вязанье.

— Это моя теща, мессир, — поспешно вмешался Арман. — Ее слова недостойны вашего внимания…

— Замолчи, сын! Или ты забыл, чем мне обязан?

Последние ее слова прозвучали почти угрожающе. Арман задрожал больше от властной силы, исходящей от родственницы, чем от тяжелого взгляда своего сеньора:

— Меня зовут Амалия Пижероль, я — дочь известной Тюрлетюш и сама прозываюсь Тюрлетюш, — словно бросая вызов, проговорила старуха.

Франсуа недовольно поморщился. Та Тюрлетюш была колдуньей, казненной именитыми горожанами в 1464 году, за пятнадцать лет до его рождения. Зачинщика этой казни заставили совершить паломничество в монастырь Сен-Клу, куда он принес восковую свечу весом четыре фунта, но проклятие ведьмы настигло его спустя несколько недель: он внезапно скончался со следами ужасных страданий на лице. Не один раз слышал Франсуа в детстве эту историю. С тех пор он возненавидел колдуний. Он ненавидел всех, кто шел против его воли. И тем не менее он принудил себя смягчить тон.

— Значит, ты тоже колдунья?

— Нет, мессир, вовсе нет. Ко мне перешло только прозвище. Но не относитесь легкомысленно к безумным словам старой женщины…

Франсуа зло захохотал. Ему достаточно было щелкнуть пальцами, и эта сумасшедшая окончила бы свои дни на костре. Он поднялся из-за стола и с надменным суровым видом встал между ними.

— Мне нужна девственность этой девушки, арендатор, и я возьму ее! Подумай о своей семье… Либо ты отдашь мне ее по доброй воле, либо я возьму ее силой!

Сказав это, владелец замка Воллор быстро вышел, даже не взглянув на весело входившую в дом Изабо, которая присела перед ним в реверансе.

Изабо, рыдая, уткнулась в колени бабушки, не удостоив взглядом отца, который только что, глядя в сторону, приказал ей покориться воле их сеньора. Старушка положила сухонькую руку на голову Изабо, провела по длинной каштановой косе девушки, падавшей на высокую, крепкую грудь.

— Не печалься, девочка, — пробормотала она, — Бог спасет тебя от этого дьявола.

Изабо верила и в Бога и словам своей бабушки, которая воспитывала ее после смерти матери, умершей во время родов младшей сестренки Альбери. Однако девушке не удавалось избавиться от страха, граничащего с ужасом.

На следующий день она пошла к своему жениху Бенуа, которого любила нежной, чистой любовью. Тот был занят заточкой ножей на точильном круге и очень обрадовался, увидев Изабо, сопровождаемую маленькой коричневой собачкой Мирет. Заплаканное лицо невесты огорчило его, и он отвел Изабо в сторонку. И там, дрожа, он выслушал ее признания. Какое-то время он молчал, потом, тяжело дыша от еле сдерживаемой ярости, взял ее ручки своими горячими, натруженными руками. Изабо почувствовала облегчение, но длилось оно недолго. Бенуа глубоко вздохнул, борясь с собой, и жалобно выговорил:

— Надо подчиниться, Изабо.

Она хотела было вырваться, будто обожженная его словами, но он крепко прижал ее к себе и, несмотря на мертвенную бледность, выступившую на девичьем лице, печально продолжил:

— Ты, как и я, знаешь обычай. Это его право, Изабо. Неподчинение — это смерть. Неподчинение — это смерть! — повторил он, как бы убеждая самого себя.

— Тогда я предпочитаю умереть! — бесцветным голосом сказала Изабо. — Он подлый, жестокий и внушает мне ужас!

— Он наш господин, Изабо. Мы принадлежим ему. Мы его вилланы. Я постараюсь, чтобы ты все забыла! Наши дети заставят тебя забыть!

— Наши дети, Бенуа?

Изабо пристально посмотрела в глаза ножовщика.

— Как забыть, если я буду вынашивать и кормить ребенка не от тебя?

— Коль такое случится, твоя бабушка вытравит из тебя дитя дьявола! — процедил сквозь зубы Бенуа.

Изабо вновь разразилась рыданиями, стараясь вырваться, но Бенуа крепко обнимал ее.

— Я люблю тебя, Изабо. Ты для меня дороже всего. Но неподчинение означает смерть! Смерть! — повторил он. С малых лет он слышал эти слова, этот наказ, который не должен забывать ни один виллан, слова о беспрекословном подчинении вплоть до отказа от чувства собственного достоинства, от своих желаний. Но сейчас перед ним была Изабо со своим отчаянием, красотой, светлой душой, смехом, который, возможно, исчезнет навсегда, Изабо, у которой отнимут девственность, Изабо, которая перестанет верить ему из-за его предательства. И тут, разжав губы, прокушенные до крови от сдерживаемой ярости, он выдохнул:

— Мы убежим, Изабо! Сбежим сразу после благословения. Я спасу тебя от него, но мы погибнем!

Франсуа де Шазерон кипел глухой яростью. Уже давно он поджидал Изабо, смакуя в воображении похотливые картины, которые скрасят его мрачные дни. Дело в том, что за две недели расследование не сдвинулось с места, оборотень не объявлялся. Завтра наступит полнолуние, и прево намеревался устроить ловушку чудовищу. Франсуа не стал разубеждать его, однако предупредил, что никакой сатана не помешает ему отправиться в замок Воллор. Сейчас он больше мечтал о нежном теле Изабо, нежели о шкуре неуловимого волка.

Вот почему он ждал ее прихода, ждал, когда она встанет перед ним на колени. Уже давно отзвучали церковные колокола, люди покинули церковь и ушли на пиршество, устроенное за его экю. Прошло уже три часа с тех пор, как он благословил молодых, но вместо Изабо перед ним предстал Гук де ла Фэ.

— Они исчезли, мессир.

— Прикажи бить палками отца! Уж он-то скажет, где прячется его дочь.

— Похоже, он больше поражен, чем напуган. Кстати, именно он пришел ко мне и сообщил, что дети сбежали. Я полагаю, что он слишком труслив, чтобы быть с ними заодно.

— И все же прикажи его выпороть! — зарычал Франсуа, ударив кулаком по столу. — И передай, что если я не найду его старшую, то отдам младшую на потеху солдатам Монгерля. Ступай! И не вздумай ослушаться моего приказа. Эта дрянь за все ответит, и если не она, то кто-нибудь из близких!

Гук де ла Фэ поостерегся перечить. Без всякой охоты бил он палкой Армана в большом зале кордегардии замка. И хотя бил он не так уж и сильно, Арман после наказания не пришел в сознание. Гук велел отнести его бездыханное тело в Фермули, а сам почтительно склонился перед старой женщиной. Та без ненависти смотрела на него. Она, наверное, чувствовала, насколько ему противно служить недостойному отпрыску предыдущих сеньоров замка Воллор с прежней преданностью и слепым послушанием.

— Мне очень неприятно увозить Альбери, но я прослежу, чтобы ей не сделали ничего плохого. Даю вам слово, — пробормотал он, прокашлявшись.

Старуха ничего не ответила, даже бровью не шевельнула. Сидя неподвижно возле очага, она ждала своего часа — часа, когда чудовище из Монгерля заплатит за все.

Гук де ла Фэ взял за руку Альбери и протянул ей платок вытереть слезы. Какое-то время девочка пыталась вырваться, стальные глаза с ненавистью смотрели на того, кто только что убил ее отца. Потом, сжав зубы и глубоко запрятав свой гнев, она позволила увести себя к величественной каменной крепости.

Тем временем беглецы следовали вдоль главной дороги, стремясь как можно дальше уйти от Франсуа де Шазерона. Оба избегали лишних дум, пьянея от аромата свободы, которая была всего лишь иллюзией. Бенуа с тяжелым сердцем заранее украл сбережения своего отца, чтобы собрать два узелка со скудной едой, Изабо же покинула своих тоже не с пустыми руками. Надеясь побыстрее добраться до Лиона, они взяли на ферме двух лучших ослов, которых загнали до полусмерти еще на дороге, до того, как продолжить путь через лес, в котором можно было встретить волков и разбойников и где каждый шаг сопровождался страхом.

Почти два часа они чувствовали себя как бы оторванными от мира, находясь в плену безумств, порождаемых любовью, пока Бенуа не уловил топота многих копыт. Спрятав ослов в стороне от дороги, они углубились в густой кустарник. Изабо не произносила ни слова, не жаловалась, когда колючие ветви трепали ее косу и царапали ноги, когда спотыкалась о сломанные ветки. Она шла бездумно, обреченно, с остановившимся взглядом, который не ожил даже тогда, когда послышался близкий лай собак.

Они почти бежали, быстрым шагом шли по руслам встречающихся ручьев, чтобы сбить со следа собак. Но тут силы покинули Изабо, она упала и плача стала растирать свою лодыжку. Бенуа опустился на колени рядом и нежно целовал ее пересохшие губы.

— Спасайся, — прошептала она. — Им нужна я. За тобой не погонятся.

— Никогда. Бросить им вызов — значит умереть, — горько усмехнулся он, сдерживая слезы.

— Тогда не отдавай меня им, — умоляюще проговорила Изабо, слыша как приближаются лай собак и крики загонщиков.

Бенуа горестно глядел ей в глаза, ища в них тень сомнения, но увидел там лишь отражение сильной и чистой любви.

— Мы не дадимся ему живыми, — твердо произнес он.

Решительно встав, он вынул из ножен длинный кинжал, который выковал сам, уже тогда думая о возможности такой последней минуты в своей жизни.

— Закрой глаза, любовь моя, — прошептал он.

Изабо сомкнула веки, но смерть не пришла. Она открыла глаза, услышав звяканье стали о камень. Бенуа стоял, пошатываясь, со стрелой между лопаток. Изабо вскочила, завыла. Позади Бенуа, в нескольких метрах, улыбался жестокой и довольной улыбкой сеньор замка Воллор. В руках он держал арбалет.

Она перестала причитать, перестала бояться, перестала дышать и жить, хотя сердце упорно продолжало биться, глаза — смотреть, кровь продолжала течь по жилам.

Она перестала быть собой после того, как на ее глазах повесили Бенуа, в котором еще теплилась жизнь. «В назидание всем, — зычно объявил Франсуа де Шазерон. — Нельзя вызывающе вести себя с сеньором. Права сеньора незыблемы. Бенуа подох, нарушив установленный порядок. Он заплатил за все. И это нормально».

Но Изабо не могла с этим смириться. Потому-то она умерла одновременно вместе с возлюбленным. Дыхание ее прервалось вместе с подрагиванием веревки. Нет суда, нет справедливости. Есть только закон сильнейшего. Закон господина. Постыдный закон спеси.

Она уже ничего не помнила: ни приступов гнева Франсуа, ни его развращенности, ни его безумных глаз, ни его рук — то нежных, то грубых — ни его хищных ногтей. Она ничего не ощущала, ничего не слышала. Она умерла, когда потухли глаза Бенуа.

— Вам нужна приманка для оборотня! Так пусть ее накроют монашеской рясой и бросят в лесу близ башен Монгерля!

Гук де ла Фэ с трудом подавил гнев, от которого кровь сильнее застучала в висках. Он только что вошел в комнату, где Франсуа де Шазерон больше часа терзал и насиловал Изабо. Та ни разу не вскрикнула, и Гук посчитал бы ее мертвой, если бы по ее бледным щекам не скатывались молчаливые слезы. Возникло желание унести ее далеко-далеко, оживить, чтобы она стала такой, какой он ее помнил до сегодняшнего дня — веселой и красивой девушкой.

Он опустил голову и промолчал. Неподчинение — это смерть. Он понимал это. Ей бы уснуть навечно. Трудно вообразить, как можно выжить после всего этого.

Подойдя к окровавленному ложу, он взял на руки нагое тело. На вспухшей левой груди Изабо отпечаталась выжженная раскаленным железом печать Шазеронов. Гук воспринял ее как пощечину за свой недостойный поступок, совершенный из трусости. Прикусив губу, чтобы не закричать, он, навсегда пристыженный, вышел из комнаты.

Отдав приказ лучникам, разместившимся на башне, прикончить Изабо, как только волк приблизится к ней, он поспешил в службы замка, где, уткнувшись в подол дородной кухарки, плакала Альбери.

Он осторожно отнял ее — ему удалось убедить девочку, что нужно поскорее уйти отсюда, пока не пришел сеньор и не наделал новых безумств. Когда они уже собрались ехать в аббатство Мутье, он вдруг вспомнил: а как же бабушка? Та Тюрлетюш, к которой Франсуа испытывал неприязнь?

Гук де ла Фэ выругался про себя. Ловко подсадив девочку в седло перед собой, он галопом помчался в Фермули, пока Франсуа де Шазерон высматривал свою жертву с западной башни Монгерля.

Прискакав, он не обнаружил ни малейшего следа старушки. Она словно испарилась. Лишь неоконченное вязание валялось на полу перед очагом. Он было подумал, что его опередил Франсуа де Шазерон, но быстро отказался от этой мысли. Тот был слишком занят наказанием Изабо, чтобы заниматься ее родней.

На его вопросы Альбери отвечала презрительной улыбкой, будто была хранительницей неприкосновенной тайны. Гук де ла Фэ не стал настаивать. Во всяком случае бабушке не угрожала опасность. Он был в этом уверен. Сейчас нужно было спасать сиротку.

Изабо не смогла бы сказать, в какой момент она почувствовала холод. Это случилось вдруг. Ей неожиданно стало больно, очень больно. Она приподняла голову. Среди черных туч, собирающихся пролиться над Овернью, холодно улыбалась полная луна.

Изабо осознала, что лежит ничком в грязи у ручья, за стеной замка. Вспоминались ей лишь жестокие глаза Франсуа, когда он с рычанием насиловал ее. Именно эта боль и привела ее в чувство. В тот же момент зигзаг молнии прочертил грозовое небо, на мгновение высветив отверстие пещеры в склоне горы. И сразу же на ее раны хлынул ливень, словно смывая нанесенные телу оскорбления. Ей еще казалось, что вся она разбита, поломана, что на ней не осталось живого места. Но это уже не имело значения.

В то время как пальцы ее цеплялись за грязную землю, подтаскивая тело к убежищу, одно слово принесло ей облегчение: месть, месть.

Когда послышался дикий вой, Франсуа де Шазерон, которого ливень загнал внутрь башни, выскочил наружу и попытался что-нибудь рассмотреть в темноте, но увидел только деревья, раскачивающиеся под натиском разыгравшегося урагана.

Он вернулся, испытывая радость от удовлетворенной похоти. Завтра же он уедет в Воллор. Он провел рукой по намокшей одежде, и глаза его широко раскрылись от изумления. На ладони среди каштановых волос Изабо, печальных следов его жестокости, выделялись серые волчьи шерстинки.

1

Можно было подумать, что вся темень всосалась в водоворот, сопровождаемый треском, стонами, грохотом воды и ударов. Будто нужно было, чтобы не осталось ничего целого, прочного на этой земле, которую в течение долгих недель поливал дождь.

К вечерней службе ветер усилился, и ночь безмятежно нацепила несколько звездочек на свой плащ. Потом их закрыли тучи, тогда уже ничто не осмелилось препятствовать проявлению гнева Всемогущего.

Волки укрылись в норе, в недоступном месте горы близ Тьера, и ни один молящийся не мог поднять головы от своих четок, вздрагивая всем нутром при каждом ударе грома.

Гроза разразилась в одну из ночей октября 1515 года несколько недель спустя после битвы при Маниньяне, в которой молодой король Франции Франциск I одержал победу над герцогом Миланским.

— Тяните! Да тяните же, черт бы вас побрал! — горячился Гук де ла Фэ.

Поплевав на огрубевшие ладони, он бросился помогать вилланам и лесорубам, изо всех сил тянувшим толстый пеньковый канат, обмотанный вокруг дерева, надеясь сдвинуть с места исполинский ствол. Два десятка местных здоровяков надрывались с самого рассвета, очищая крыши, вспоротые ветками или целыми деревьями. Но этот колосс остался еще от предыдущей бури. Старый многовековой дуб свалился на одну из башен замка Воллор, с оглушительным грохотом безжалостно сметя кровлю и все, что на ней было. Только для того чтобы обрубить все ветви почтенного старца, понадобился целый день, и теперь замок походил на развалины с наискось торчащим из них гигантским колом. И для освобождения строения требовалось выпрямить ствол и оттащить его метров на тридцать.

Гук де ла Фэ выругался и вновь взялся за канат под обеспокоенными взглядами обитателей замка, молящихся о ниспослании сил труженикам в этой неравной борьбе.

— Поддается, мессир, клянусь Богом! — сквозь сжатые зубы прохрипел один из геркулесов, на виске которого набухла голубая пульсирующая вена.

— Тяните! Тяните! — неистовствовал Гук с багровым от напряжения лицом. Глаза его пощипывало от обильного пота.

Медленно, словно мачта судна, освобожденная от снастей, ствол выпрямился.

— Отходите! Отходите! — завопил Гук, когда лесорубы дружно отклоняли дуб от строения.

Они одновременно отпустили канат и их крики смешались с грохотом дерева, обрушившегося на размокшую землю. Гук де ла Фэ вытер потный лоб онемевшей ладонью, ударил по плечу старшего над лесорубами.

— Хорошая работа, Берил, хорошая работа!

— Клянусь Богом, ну и досталось же мне, аж в глотке пересохло, — подмигнул тот, прищелкнув языком.

— Эй, в замке! — весело крикнул Гук. — Пусть принесут вина, да побольше и побыстрее!

Тотчас несколько служанок, приподняв юбки, чтобы не мешали бежать, умчались в замок. А мужчины еще суетились у ствола, освобождая его от канатов, разрубая и откатывая по частям к другим деревьям, наваленным в парке замка.

— Печальное зрелище! — проворчал Берил и сплюнул себе под ноги.

Гук покачал головой.

От всего величия Воллора в это утро осталось лишь само здание с выбитыми стеклами и парк — изуродованный, сплющенный десятками сломанных или вырванных с корнем деревьев. То же самое было и во всем крае. Лес напоминал кучу дров, приготовленных для костра, почти все дома нужно было восстанавливать. А десятки раненых и тела погибших перевезли в чудом уцелевшее аббатство Мутье.

Гук де ла Фэ подошел к пажу, который принес на подносе кубки и кувшины, и не церемонясь поднял кувшин над ртом, струйкой вина освежая пересохшее горло. Затем протянул глиняный сосуд Берилу. Пока тот утолял жажду, Гук отослал остальное вино лесорубам, не перестававшим работать.

— Надо теперь идти докладывать, — вздохнул Гук.

— Я пойду с вами. Вдвоем будет легче, — предложил Берил с вымученной улыбкой.

Гук поблагодарил его веселым подмигиванием. Они были очень давно знакомы и прекрасно изучили дурной характер своего господина. А в это утро настроение его настолько испортилось, что де Шазерон даже не показывался на людях.

— Пойдем, приятель, — бросил Гук, направляясь к уцелевшей части замка.

Франсуа де Шазерон, заложив руки за спину, кружил по единственной комнате с невыбитыми стеклами.

— Перестаньте же скулить, вы выводите меня из себя, — злобно выкрикнул он, в который уже раз поворачиваясь к своей молодой испуганной супруге Антуанетте.

Прошедшей ночью та вообразила, что настал ее последний час, и вместе с горничными, вопившими от страха, забилась под большой стол в главной башне. Ее пронзительные вопли достигали ушей пажей, укрывшихся в подвале, и раздражали супруга, который наперекор разбушевавшейся стихии стоял у окна. Осколками разбитого стекла ему даже поранило лицо, когда дуб свалился на башню.

Антуанетта подняла глаза на мужа, лицо которого покрывали порезы с уже запекшейся кровью, и вместо того чтобы успокоиться, еще сильнее зарыдала. Франсуа почувствовал, как от гнева кровь прилила к голове. Он не выносил женских слез, однако сумел овладеть собой.

— Ведь мы живы и невредимы, Антуанетта. Придите же в себя ради бога! — процедил он. — Что подумают слуги? Уже нет причин для причитаний, уверяю вас!

— Я не плачу, мессир, — всхлипывала Антуанетта, — я стараюсь молиться, о да, я стараюсь… — оправдывалась несчастная, но не смогла удержать новой волны рыданий.

Франсуа подбежал к креслу, в котором она сидела. Вцепившись в подлокотники, он близко наклонился к ней.

— Тогда старайтесь делать это молча! Вы мешаете мне думать!

Уткнув нос в платочек, Антуанетта, чьи глаза были полны слез, кивнула. Конечно, муж прав, но все это было сильнее ее.

В этот момент в комнату вошли Гук де ла Фэ и Берил. Франсуа резко повернулся к ним. Они ожидали взрыва ярости, однако, как ни странно, вид этих мужчин утихомирил его. Твердым шагом он подошел к ним.

— Вы вовремя появились, — только и сказал он. — Следуйте за мной!

Воспользовавшись случаем избавиться от супруги, он, даже не взглянув на нее, вышел из комнаты и направился к своему кабинету. Прево и Берил последовали за ним.

— Понадобится несколько недель, чтобы привести все в порядок, а затем мы займемся ремонтом стен и внутренних помещений, — заключил Берил, только что детально перечисливший повреждения, нанесенные замку.

— Напомню, — добавил Гук, — что все дороги перекрыты и надо помочь остальным. Даже если мы привлечем лучших мастеров, плотников, каменщиков, кровельщиков, боюсь, до зимы нам не управиться.

Хозяин Воллора согласно кивнул. Все это было крайне неприятно, но он не видел другого решения и мог лишь положиться на этих мужчин, пятнадцать лет верой и правдой служивших ему.

Поскольку только Монгерль и аббатство Мутье не пострадали от бури, следовало разместить оставшихся без крова в этих местах. Но ему претило делить с чернью свое жилище. Он обратился к Гуку:

— А что с Тьером? — спросил он.

— Базилика, похоже, в хорошем состоянии, как и церкви Сен-Жан-дю-Пассе и Сен-Жене.

— Прекрасно, прекрасно. Пусть распределят наиболее пострадавших по этим приютам. Заодно они будут там молиться. А я, как и положено, займу с моими людьми Монгерль.

Гук де ла Фэ предугадал такое решение и уже послал к своей жене Альбери гонца с наказом подготовить жилище для сеньора. И все же он невольно вздрогнул.

Вот уже пятнадцать лет, как нога Франсуа де Шазерона не ступала в замок Монгерль, словно он не хотел тревожить тень гнусного прошлого той зимней ночи, когда бросил Изабо на съедение волкам. С наступлением утра не обнаружилось никаких следов девушки. И он, Гук, считая себя ответственным за грехи хозяина, поклялся тогда оберегать Альбери, вплоть до того, что предложил ей выйти за него замуж, дабы уберечь ее от любых похотливых посягательств. Кончилось тем, что он полюбил ее, несмотря на сдержанность Альбери, несмотря на холодный, с металлическим отливом взгляд, которым она постоянно одаривала его после того проклятого дня. Не помнилось, чтобы она хоть раз улыбнулась, за исключением минуты, когда он заявил, что никогда не посягнет на ее ложе. Она ни разу не предложила себя, и он смирился с ролью опекуна, а не мужа. Он лишь опасался, как бы Франсуа не воспользовался своим правом сеньора, но в отличие от старшей сестры в Альбери было нечто дикое, а ее холодные серо-голубые глаза только прибавляли ей хищной дикости. Франсуа де Шазерон благословил их брак, не задавая лишних вопросов. Гук даже спрашивал себя иногда: а помнил ли сеньор, кто такая Альбери?

— Что-то еще, Гук?

Голос сеньора прервал его воспоминания.

— Нет, мессир. С этого вечера все и начнем.

— Хорошо! Поторопитесь!

Откланявшись, Берил и Гук быстро удалились исполнять приказание.

Тем же вечером длинный караван повозок, нагруженных сундуками и кухонной утварью, отбыл из замка Воллор в направлении замка Монгерль. Караван возглавлял Франсуа с супругой, за ними тянулась челядь.

Альбери уколола палец штопальной иглой и в сердцах чуть было не выругалась. Рядом с ней, мягко откинувшись в кресле, погруженная в свои мысли, вышивала Антуанетта де Шазерон. Ни за что на свете молодая женщина не нарушила бы молчания. Альбери не стремилась заводить разговор с владелицей замка, хотя и находила в ней нечто привлекательное и симпатичное. Раз и навсегда она возненавидела все, что касалось Франсуа де Шазерона, но тем не менее все пятнадцать лет добросовестно выполняла свою работу. Она прятала от всех свой смех, для всех у нее было непроницаемое лицо, на котором уничтожающей иронией поблескивали стальные глаза. Этим она защищалась от вожделения мужчин. Впрочем, последние совсем не интересовали ее. Как и ее бабушка, она лучше находила общий язык с волками, нежели с людьми.

— Я жду ребенка.

Альбери не сразу среагировала на вялую, застенчивую интонацию Антуанетты. И только когда та, слегка прокашлявшись, повторила, Альбери подняла голову, а сердце ее учащенно забилось.

— В самом деле? — произнесла она.

— Во всяком случае, я так думаю, — добавила Антуанетта, прикусив губку и уже сожалея о вырвавшемся признании.

Временами Альбери внушала ей необъяснимый страх. Правда, она хорошо заведовала хозяйством замка Монгерль, и нельзя было сказать ничего плохого ни о ее работе, ни об услужливости за ту неделю, что они жили в замке. Антуанетта не раз пыталась пробить стену ее сдержанности, но натыкалась лишь на обычную учтивость, не допускающую сближения. Нечего и говорить, что Альбери всякий раз удалялась, как только Франсуа входил в комнату, где она находилась.

— Наш сеньор, должно быть, очень радуется такой новости, — вежливо предположила Альбери, похолодевшими пальцами воткнув иголку в подушечку.

— Он еще ничего не знает. Он так раздражен этими последними событиями, что я не решаюсь ему сказать.

— Вы осмотрительны.

Тон ее голоса был сухой, очень сухой.

— Вы так считаете?

Что-то паническое набежало на ее чело, и Альбери тотчас пожалела о своих словах. Участливо улыбнувшись, она поспешила исправиться:

— Оба вы пережили бурю, и, может быть, ваши недомогания вызваны переживаниями от вполне понятного волнения. А тут еще заботы о несчастных, оставшихся без крова. По-моему, лучше немного выждать.

Антуанетта какое-то время молча смотрела на нее, потом кивнула. Да, об этом она и не подумала.

— Возможно, вы и правы. Благоразумнее будет подождать, прежде чем утверждать… Мне так хочется подарить ему сына…

Альбери подавила в себе раздражение. Ей неприятно было выслушивать сетования этой женщины. Если произойдет выкидыш, то вина ляжет на ее мужа как расплата за его жестокость, надменность, самодовольство. Ведь на нем висит проклятие, и она мизинцем не пошевельнет, чтобы отвратить его.

Давно уже ее родные ждали дня отмщения за отца, убитого по приказу Франсуа, за разбитую семью, вынужденную жить, таясь от всех.

Альбери с трудом сглотнула слюну — от сдерживаемого гнева сжало горло. Нет, Антуанетта не виновата в произошедшей трагедии, она даже не знает, что случилось пятнадцать лет назад, так как замужем она всего три месяца. А вот муж ее Франсуа не дождется наследника.

Альбери посчитала, что сейчас самое время уйти. Ее уход сойдет за проявление стыдливости. Положив свое шитье на стоящий рядом табурет, она вышла из комнаты — сердце ее и душа были глухи как никогда.

Через мгновение возникло неодолимое желание убежать далеко, очень далеко от этих стен, в которых она задыхалась, от обязанностей экономки при Гуке, от почтительности солдат и местных жителей, на которую ей давали право его имя и титул. Она вынуждена была прижаться спиной к стене, почти вдавиться в нее, после того как закрыла за собой тяжелую дверь. Запрокинув голову, она учащенно дышала. В двадцать шесть лет она уже чувствовала себя старухой, уставшей от жизни.

И тут до нее дошло, что не ярость тому причиной. Просто этой ночью будет полнолуние.

От слез щипало глаза. Ей хорошо были известны скрытая боль, появляющаяся во всех членах, животная злоба, постепенно, за несколько часов овладевающая ею, жажда вкуса крови во рту. Скоро это начнется. Сперва с живота, который покроется шерстью, потом шерсть появится на ногах и руках. Затем ей станет плохо, плохо до такой степени, что захочется выть, потому что ее тело начнет скручиваться, вытягиваться, изменяться до тех пор, пока в нем не останется ничего человеческого. И все же она не забудет, кем была и для чего все это.

Альбери сильнее уцепилась ногтями за камень и успокоилась. Итак, превратившись в волчицу, она воссоединится с родными. А это самое главное.

Гук де ла Фэ стоял у окна. Глаза его были печальны. Солнце медленно опускалось за замок, оставляя за собой краснеющее зеркало пруда, возле которого мирно паслись овцы и коровы. В последние недели он много помогал Берилу и его людям и почти забыл, что ожидало его этой ночью, как и во все полнолунные ночи за последние тринадцать лет. Тринадцать лет уже прошло со времени, как он открыл страшную тайну Монгерля и молчал о ней.

Той роковой ночью сентября 1500 года, доверив Альбери аббатству Мутье, Гук вернулся в Монгерль в надежде застать Изабо в живых. Он посчитал, что буря разогнала волков, и, убедившись, что лучники покинули башню, а ворота замка закрыты, под проливным дождем поспешил туда, где должна была лежать Изабо, но обнаружил на том месте лишь окровавленную рясу. Добрый час он обшаривал заросли кустов вокруг, однако никаких следов Изабо не нашел и отказался от дальнейших поисков. Должно быть, непоправимое свершилось. Утром Франсуа де Шазерон, не проявляя ни малейших признаков раскаяния и заявив, что не желает ничего больше слышать, со слугами и всем имуществом отбыл в Воллор, где его якобы ждали неотложные дела. Напоследок он приказал, чтобы ни один заклинатель злых духов не появлялся в его владениях.

А несколько недель спустя он одарил аббатство Мутье значительной суммой для возведения новой часовни в память о погибших от когтей хищников.

С наступлением нового века Франсуа де Шазерон вообще замкнулся в мрачном молчании и совсем потерял интерес к своим землям и вилланам. Все свое время он проводил в замке, изредка выезжая в Клермон либо к королевскому двору. Никто не знал, чем занимался он в своей башне, из которой временами по утрам поднимался тошнотворный дымок. Несколько раз к нему приезжали странные типы, прятавшие лица под опущенными капюшонами. Оставались они в замке не больше недели.

Гук перестал ходить к нему с докладами и как мог управлялся с краем с помощью аббата Гийома де Монбуасье. Два-три раза в год бесследно пропадали дети. Настоятель аббатства был уверен, что горы вокруг Тьера коварны, и отважившиеся углубиться в их леса становились легкой добычей для волков — другого объяснения нет и не было — и что подобное часто бывало и раньше. Но Гука это не убеждало. Разные слухи ходили среди вилланов. Поговаривали, что Франсуа сошелся с дьяволом и приносил ему в жертву детей. Прево с трудом верилось в эти суеверия, но тем не менее ему становилось не по себе всякий раз, как только глаза его останавливались на высокой стене башни Воллора. За запертыми на ключ дверями башни укрывался его сеньор.

В конце концов Гук стал посмеиваться над необоснованными страхами и больше времени уделять Альбери. Тем более что жизнь в крае протекала спокойно, дни проходили без каких-либо особых потрясений, а легенда об оборотне постепенно забывалась.

Но гнусные убийства снова возобновились. Ровно через три года после вышеописанной драмы на дороге, ведущей в Монгерль, был разорван в полнолунную ночь Гийом де Монбуасье. Затем наступило следующее полнолуние, и Гук не мог сомкнуть глаз. Альбери как раз исполнилось четырнадцать лет. По этому случаю Гук подарил ей витой серебряный браслет и сладкий ореховый пирог. Она как-то странно посмотрела на него. Показалось, что за ее холодной внешностью таилось нечто другое, готовое воспламениться. Сузив глаза, она сдержанно поблагодарила его, потом повернулась и ушла, оставив Гука разрываться между желанием показать ей свою нежность и стремлением стушеваться.

Он так и не мог бы сказать, простила ли она ему битье палкой по спине отца, за которое он все еще себя упрекал. Даже сейчас он не понимал, почему скончался Арман Леттерье. Ведь тот был плотным и крепким мужчиной, которому по плечу любая тяжелая работа, да и сам Гук бил не изо всех сил. Как объяснить Альбери, что он не желал смерти ее отцу, что просто исполнял волю своего сеньора из страха самому не понести наказание? Но нужных слов не находилось. Так что он отказался от этой мысли, уверив себя в том, что время все залечит, и тогда, если он окружит ее любовью, она и сама обо всем забудет. Девочка ничего не забыла. Она замкнулась, выполняла на кухне свои обязанности, старалась реже появляться в общем зале, где солдаты стражи подшучивали над ней, но не грубо, боясь обидеть ее и своего прево. Франсуа де Шазерона она избегала, ни разу не спросила о судьбе Изабо или бабушки. Однако ее глаза, встречаясь с глазами Гука, смотрели вопрошающе, и он отворачивался, потому что не было у него ответа на невысказанный вопрос.

И тогда, чтобы покончить с растущими слухами, он решил докопаться до истины. В одну из полнолунных ночей он, закутавшись в черную рясу, выскользнул из замка, его силуэт сливался с тенью облаков, падавшей на крепостные стены. С арбалетом в руке он медленно продвигался, прижимаясь к деревьям, растущим вдоль дороги, по которой в Клермон проходили путники, к тому месту, где уже два раза на них нападал волк.

Ждать ему пришлось недолго. Зверь выскочил, как ему показалось, из ниоткуда и остановился перед ним с оскаленными клыками и пеной у пасти. Не колеблясь, Гук прицелился, убежденный, что тот вот-вот прыгнет на него. Но тут же, потрясенный, опустил арбалет: там, в нескольких шагах от него, в полосе лунного света возникла сгорбленная фигура, приближающаяся к животному, которое с тихим рычанием пятилось от нацеленного на него оружия. Когда зверь и человеческая фигура оказались рядом, Гук узнал морщинистое лицо старухи Тюрлетюш, с сочувственной усмешкой обращенное к нему. А он не мог оторваться от голубоватых, с металлическим отливом глаз волка. Потом тьма окутала пару, ночную тишину разорвал громовой раскат. Когда луна вновь засияла в просвете между двумя облаками, на дороге никого не было. Гук тяжело дышал, горло его пересохло, ноги сделались ватными. Он долго стоял, всматриваясь в ясени и каштаны, раскачиваемые ветром. Приближалась гроза. Западали первые капли дождя, и он, не таясь больше, вышел на дорогу. Хмурый вернулся он в замок, молча прошел мимо часового, который сказал, что рад видеть его живым.

Поднявшись по лестнице, он в нерешительности остановился перед дверью спальни Альбери. Хотел ли он и в самом деле проверить то, что с ужасом себе вообразил? Наконец, уверившись в ее ответе, он толкнул тяжелую дверь, зная наверняка, что она не заперта, и, обхватив голову руками, упал на широкое ложе. Комната оказалась пуста, а через окна, распахнутые ветром, из ночного мрака до него доносился леденящий сердце вой волка.

Альбери возникла из какого-то прохода внутри камина, когда рассвет позолотил зеркало туалетного столика, стоявшего напротив окна. Гук не спал. Лицо девочки было осунувшимся, с темными кругами под глазами. Он прикусил губу, вспомнив о двух других утрах, когда он видел ее такой же. Вот только в этот раз в ее покрасневших глазах было нечто большее, чем усталость. Альбери плакала. Гук встал и неожиданно для самого себя раскрыл объятия. Мгновение она колебалась, потом бросилась к нему. Тело ее сотрясалось от рыданий.

А потом она все ему рассказала. Впервые за три года она поведала о печальной истории своей семьи. Оказалось, что ее прабабка, та колдунья Тюрлетюш, казненная зажиточными горожанами, тайно придерживалась языческих обрядов: во время летнего солнцестояния она совокуплялась с волком. Бабушка, родившаяся в результате противоестественного союза, обрела способность быть одновременно женщиной и волчицей и возможность передавать потомкам качества, которые считала наилучшими среди этих двух существ. Так, ее дочь Амалия Пижероль удовлетворяла жажду крови, убивая в полнолуние коз или овец. И наконец, было совершено несколько убийств, приписываемых серому оборотню, и страх, посеянный ею, девочкой с фермы Фермули, которая, не подозревая о тяготеющем над ней проклятии, навлекла на свою семью гнев Франсуа де Шазерона после того, как рассказала о виденном ею звере. Именно она, Альбери, была виновницей потери родных. С неосознанным чувством вины жила она вплоть до тех последних месяцев, когда, идя проверять силки для дроздов, на лесной тропинке повстречала свою бабушку, считавшуюся умершей. Тюрлетюш отвела ее в горы к сестре Изабо, жившей там вместе с дочерью, родившейся среди волков 24 сентября 1501 года. Тут-то Тюрлетюш и сказала ей, что скоро умрет, а ее способности отныне переходят к Альбери. Изабо же унаследовала лишь пучок серой шерсти под волосами на затылке и не могла совершать превращения. А вот Альбери была одной породы с Тюрлетюш, и такая способность проявится у нее с наступлением половой зрелости. Альбери обрадовалась встрече с сестрой, бабушкой и даже со своей племянницей Лоралиной, которая безмятежно спала между лап волка по кличке Ситар. Но слова бабушки сильно напугали ее. Однако та успокоила ее, сказав, что только в первые три раза она будет жаждать человеческой крови, потом это желание утихнет, и она сможет довольствоваться кровью домашних животных. Так что бояться нечего. Зато теперь у нее есть семья. Альбери немного приободрилась, несмотря на странный блеск в глазах Изабо — блеск, порожденный то ли ненавистью, то ли безумием. Потом Тюрлетюш рассказала ей о подземном ходе, ведущем из этой комнаты в ближайший лес.

Гук выслушал ее вроде бы невозмутимо, но почувствовал, как похолодела кровь в жилах и шевелятся волоски на руке, обнимавшей плечи супруги. Она села рядом с ним на ложе, застеленном покрывалом из кроличьих шкурок. Стойкий запах выделанной кожи на мгновение вызвал в нем видение волчицы с оскаленной пастью.

Будто читая его мысли, Альбери повернула к нему голову и смущенно проговорила:

— Меня остановил только твой запах. И тогда что-то, что сильнее инстинкта, заставило меня убежать. В эту ночь я стала Тюрлетюш, женщиной-волком.

Воцарилось молчание. Вопросы теснились в голове Гука, но он не позволил вырваться ни одному из них. И тут он услышал тихий, дрожащий голосок:

— Убей меня, но не выдавай моих родных сеньору Воллора…

Он почувствовал, как заныло сердце. Сжав широкими ладонями ее личико, он твердо прошептал:

— Никогда! Никогда! Клянусь жизнью!

— Мессир Гук?

Гук вздрогнул. Погруженный в воспоминания, он не слышал ни стука в дверь, ни покашливания служанки за спиной.

— Мессир Гук? — настойчиво окликнула она, пока он приходил в себя, пытаясь улыбнуться. — Мессир Франсуа… Он обыскался вас и, кажется, сильно разгневан…

Странно, что Гук обрадовался этому и, нервно рассмеявшись, последовал за служанкой. Франсуа де Шазерон только что вернулся из Монгерля. Но что-то заставило прево предположить, что пробил час расплаты.

2

Антуанетта де Шазерон тщетно растирала свои руки. Ей никак не удавалось отогреть их, разогреть кровь в венах. Сопровождаемая Гуком де ла Фэ и новым настоятелем аббатства Мутье Антуаном де Колонем, она раздавала беднякам хлеб. Новым делом она увлеклась с тех пор, как, соблазненная холодной красотой Франсуа де Шазерона, позволила ему просить своей руки. В то время, еще ухаживая за ней, он был очень услужлив и тактичен, и его мало интересовало родство ее отца с герцогом Бурбонским, а еще меньше — ее богатство. Ему, как казалось, доставляло удовольствие лишь общение с ней. Вне себя от счастья семнадцатилетняя Антуанетта согласилась стать женой этого благородного сеньора.

Однако хватило нескольких месяцев, чтобы пришло разочарование. Тьерский край оказался неуютным, унылым — куда ему до парижского блеска! Ей вспоминались трубадуры Парижа, ярмарки с бродячими акробатами, шутами и развязными поэтами, своими дерзкими памфлетами то развлекавшими, то раздражавшими королевский двор.

Каким-то мрачным оказался и замок Воллор. Она хотела устроить в нем несколько празднеств, но ее родственники покинули тьерские земли при первых признаках приближающейся зимы.

Единственную радость доставляли ей встречи с матерью и сестрами, когда она приезжала к ним, устав от одиночества из-за ежедневных уединений Франсуа в главной башне, куда входить ей не разрешалось.

А потом муж вообще запретил ей отлучаться. Властный и требовательный, он хотел, чтобы ее родные считали, что она вполне довольна своей судьбой. Однажды вечером, когда они лежали в постели после скоротечной супружеской близости, Антуанетта попеняла ему, что он уделяет ей мало внимания. И тут окончательно развеялись ее последние иллюзии.

— Я женился на вас, дама[1], по двум причинам, — напрямик заявил он. — Первая — ваши прелести и здоровье, которые дают мне надежду на продолжение рода, вторая — ваше богатство и связи. До сего дня я пока не исчерпал ни одно из ваших достоинств. Так что сами понимаете, я не могу вернуть вас вашей семье. На этом и покончим.

И он оставил ее еще более одинокой и отчаявшейся, чем прежде. С тех пор, чтобы занять себя чем-то, она отдалась молитвам и заботе о бедных. Вот и в этот день она посещала несчастных, хотя капюшон ее горностаевого плаща покрылся инеем, а кожаные ботиночки на ее изящных ножках ступали по льду.

Она не могла оторвать глаз от широкой спины Гука де ла Фэ, когда он с непритворным участием наклонялся над стариками и детьми. Не чувствовала она и вины за некое желание, росшее в ней со времени переезда в Монгерль. Она много думала о непонятном браке прево. Уже немолодой, сорокатрехлетний Гук сохранил статность; лицо его с правильными чертами и чувственным ртом обрамляли густые, хотя и поседевшие волосы. В крае хватало молоденьких девушек с хорошенькими задорными личиками, но он взял да и женился на Альбери, характер которой она отказывалась понимать и которая иногда просто пугала ее непредсказуемым поведением. Кроткая, податливая, нежная Антуанетта… Качества эти так хорошо были видны… Она бы все отдала, лишь бы только смешаться с этими обездоленными, нашедшими приют в аббатстве Мутье, и чтобы Гук де ла Фэ участливо склонился над ней, обеспокоился, узнал о ее душевных муках и чувствах, на преодоление которых у нее уже не было сил.

Ушедшая в думы, таящие в себе опасность для супружеской верности, Антуанетта издала глубокий вздох, заставивший повернуться к ней улыбающегося Гука. Извиняющимся тоном он произнес:

— Холодновато… В следующий раз я пойду один.

— Нет!

Спохватившись, она повторила более мягко:

— Нет, я хочу заниматься ими, поверьте… Я думала о печальной участи этих людей, не о себе. Франсуа ничего не рассказывает мне о своих делах, как, впрочем, и обо всем остальном, — горестно добавила она, — а я беспокоюсь, хочу знать, когда же наконец они обретут свой кров…

Гук поцеловал в лобик худенькую девочку, которой только что дал яблоко, затем, выпрямившись, повел Антуанетту в опустошенный сад, оставив за собой пять десятков несчастных — их гораздо лучше согрели бы теплые одеяла, нежели молитвы.

Отойдя от здания аббатства, он остановился возле поваленного каштана с вырванными из земли корнями и повернул к ней ставшее серьезным лицо.

— Вот-вот ударят морозы, дама. Берил делает все что может. Все здоровые мужчины заняты на самых срочных работах. Но я очень боюсь, что этого будет мало. Дело в том, что ваш супруг забрал для ремонта Воллора большую часть работников. Боюсь также, что многие из этих, — он показал на паперть часовни, — в таких условиях не переживут зиму. А о том, чтобы разжечь огонь в часовне, не может быть и речи. Аббат Антуан де Колонь делает все от него зависящее, но устав его ордена строг, и он не может, не нарушив его, создать лучшие условия для этих горемык, когда его братья живут за этой же оградой.

— Но ведь речь идет о женщинах, стариках и детях, — возмутилась она со слезами на глазах.

— Речь идет о самых слабых, Антуанетта, — ответил Гук чуть слышным голосом и взял в свои руки нежные ручки в перчатках, дрожащие от бессильного сострадания, от невозможности остановить безжалостный закон природы, который спасает сильнейших, а остальным дает избавление от страданий и вечный покой.

Она взглянула на него сквозь слезы. Почему у нее неожиданно возникло чувство, что говорил он больше не о тех обездоленных, а о ней самой, о ее разбитой, лишенной смысла жизни? Забыв о своей знатности, она прижалась к толстой коже камзола под шерстяным плащом. Гук оглянулся и, убедившись в отсутствии нескромных глаз, нежно обнял ее, невольно опьяняясь близостью беззащитной, хрупкой женщины. Но сознавая, что не сможет дальше скрывать своего волнения, прево легонько отстранил ее и смущенно откашлялся.

— Умоляю вас, дама, успокойтесь, — тихо проговорил он с улыбкой. — Эти люди не должны поддаваться отчаянию, которое сведет их в могилу быстрее, чем холод. Силу и надежду они черпают в нас. Они сохранили веру, не теряйте же и вы свою. Держите!

Он достал из-за пазухи и протянул ей чистый носовой платок с вышитыми на нем его инициалами.

Опустив глаза, Антуанетта взяла платок. Она стыдилась своей слабости, но одновременно испытывала радость от того, что чувствовала дрожь Гука, когда он обнимал ее. Она промокнула глаза, потом высморкалась, отвернувшись, чтобы Гук не увидел, как горят ее щеки.

— Если уж вы хотите одолеть природу и дать шанс этим несчастным, — продолжил он серьезным тоном, — попробуйте уговорить своего супруга повременить с ремонтом Воллора. Берилу хватило бы двух недель, будь в его распоряжении все рабочие.

Она повернулась к нему. Губки ее скривились в горестной усмешке.

— Уговорить Франсуа? Да кто я такая, чтобы навязывать свою волю супругу? У самой последней служанки для этого найдется больше умения, чем у меня. Сеньор Воллора добивается всего, что пожелает, друг мой. А сейчас ему всего дороже то, что он прячет в главной башне. А я для него что?

Гук подавил вспышку гнева. Перед его глазами все еще стояло омертвевшее лицо Изабо, распластанной на ложе господина, слышался его жесткий голос, приказывающий бросить девушку на растерзание волкам. Франсуа де Шазерон нисколько не изменился за пятнадцать лет, зато злость Гука все больше разгоралась.

— Вы ненавидите его, правда?

По этому вопросу Гук понял, насколько красноречивым оказался его взгляд. Поймав взгляд Антуанетты, он уловил в нем лишь искру непонятной радости.

— Думаю, и я тоже, — тихо добавила она и глубоко вздохнула.

— А не вернуться ли нам? — через плечо бросила она усталым голосом.

Гук покорно поплелся за нею.

— Я жду ребенка!

Антуанетта приготовилась к холодному приему этой новости, но ответом ей было гробовое молчание. Франсуа де Шазерон даже не оторвался от своей книги.

«Опять какой-то трактат по алхимии», — горько подумала она, переводя взгляд на потрескивающее пламя в камине.

Что за причина придавала ей смелости этим вечером? Может быть, то было испытанное ею чувство впервые найденного взаимопонимания, когда кто-то хоть на короткое время разделил с ней то, что накипело на сердце?

Возвращаясь к себе, она встретила Альбери и не почувствовала ни малейшей вины перед ней. Она с пренебрежением глянула на нее и даже потребовала принести теплого молока только потому, что, как ей показалось, Гуку нездоровилось. Антуанетта тут же вообразила, что его влекло к ней нечто большее, чем мимолетное желание, и мысль эта неожиданно вселила в нее уверенность в себе. Альбери же осталась холодной, как и всегда, словно ее не интересовали ничто и никто.

«Вот на ней бы жениться Франсуа, — подумала Антуанетта. — Она такая же замкнутая, бесчувственная эгоистка, как и мой муж!»

С этой мыслью она уселась в кресло напротив Франсуа. «Совсем-то она ему не нужна. Вот Гуку — да!» Идя до конца в слабой попытке к бунту, она настойчивым тоном продолжила:

— Я с вами говорила, муж мой!

— Я слышал вас… Спокойной ночи! — не взглянув на нее, добавил он, чтобы положить конец разговору.

— Я не хочу потерять этого ребенка.

— Хорошо.

Тон его был вежлив, но Антуанетта уловила в нем нотку раздражения.

«Должно быть, книга для него важнее, — поняла она. — Наплевать!» То, что она сейчас скажет, еще важнее. Собрав всю смелость, она твердо выговорила:

— Я велела Альбери приготовить мне отдельную спальню.

И снова молчание. Потом он поднял голову, и она заметила разгорающийся огонек интереса в его глазах. Она отвернулась. Дрожь охватила ее.

— Простите? — иронично произнес он.

— Аптекарь аббатства посоветовал мне воздержаться от супружеской близости на время беременности. Он считает, что иначе может произойти выкидыш. Что я вам и сказала… Я не хочу рисковать… — пробормотала она. Сердце ее так громко стучало, что Антуанетта спросила себя, мог ли он слышать ее слова в таком шуме.

— Ну а если мне очень нравится спать с вами?

«Нет! — зарычал в ней внутренний голос. — Нет, я запрещаю тебе еще раз уступать ему! Оскорби его!» — настаивал голос, вдруг ставший голосом прево. Вновь усилием воли, собрав всю свою смелость, Антуанетта встала перед ним и окинула его тем же взглядом, которым до этого встретила Альбери.

— Вы подождете, мессир! Вы подождете, пока я не рожу вам сына.

Но почувствовав закипающий в нем гнев, она прильнула к его коленям, сменила тон на умоляющий.

— Я всегда уступала вашим желаниям. Ни разу, Франсуа, я не перечила вам, подчинялась вашим настроениям, требованиям, решениям, старалась быть вам наилучшей, наипреданнейшей женой. А сейчас мои нервы напряжены. Те дети, которых я каждый день вижу страдающими от холода, вызывают во мне страстное желание стать матерью. Я ощущаю себя такой безоружной, такой беззащитной! Женившись на мне, вы хотели продолжить свой род, Франсуа. Позвольте же мне подарить вам наследника. Прошу вас, воздержитесь от ваших желаний! А я сумею быть еще более любящей вас женой, чем прежде.

В наступившей тишине прерывистое дыхание ее мужа казалось оглушительным. Он был в гневе, она это знала, но тем не менее пренебречь ее просьбой значило бы сделать бессмысленным их брак. Сеньору нужен был наследник, а Франсуа не так уж глуп, чтобы не понимать этого. «Паршивый петух», — выругалась она про себя, но глаза ее излучали нежность.

— Запритесь в своей спальне, — приказал он наконец. — Вы убьете во мне всякие желания, когда у вас начнет расти живот, и мне придется терпеть ваши недомогания и жалобы. Я бы не осмелился прогнать вас с моего ложа, но раз уж вы так решили, было бы неблагородно отказать вам. Вы, разумеется, боитесь, что я найду вам замену! — цинично добавил он.

— Я смирюсь с этим, мессир. Ведь здесь хозяин — вы, — раболепно согласилась она, чтобы скрыть от него свою радость от одержанной победы и одновременно возникшее чувство, хоть и незначительное, уважения к нему.

Она встала и, награжденная одной из его самых милостивых улыбок вышла из комнаты Франсуа, чтобы запереться в своей.

Альбери тщательно прикрыла за собой дверь, как и всякий раз, когда обнаруживала Гука, сидящего на ее постели. До ее прихода он разжег камин напротив ее ложа, и маленькую, скромную комнатку залили теплые, светлые волны. А за стенами замка Монгерль холодный ветер с севера замораживал воду, оставшуюся в водосточных желобах. Завтра на рассвете слоем наледи покроются длинные пальцы веток и так помертвевших от бури, и траурный пейзаж сменится роскошной игрой света на блестящих льдинках. Альбери любила такую морозную тишину. Стряхнув с себя напряжение последних недель, в которые терпела пребывание Франсуа в замке, она с приветливой улыбкой подошла к своему супругу.

Гук протянул ей руку, и она, как обычно, села рядом, положив голову на его плечо. Так они сидели некоторое время, убаюкиваемые потрескиванием огня, который кидал на стены пляшущие отблески. Гуку было хорошо. Он нуждался в ее обществе даже после того, как держал в объятиях Антуанетту де Шазерон, и не чувствовал себя виноватым за испытанные им желания. Любовь к Альбери была совсем другой, неосязаемой, нематериальной, скрепленной печатью общей тайны.

— Я люблю тебя, Альбери, — вырвалось у него, невольно взволнованного безмятежной кротостью принадлежащих им мгновений, хотя он и не надеялся на ответное признание, зная, что услышит лишь молчание.

Альбери никогда не говорила о своих чувствах, но он точно знал, что она любит его, несмотря ни на что.

— Мне нужна твоя помощь, Гук.

Такое произошло впервые. Гук повернул к ней удивленное лицо. Альбери все еще улыбалась печально и нежно. Такое было совсем уже необычным. Нехорошее предчувствие вдруг возникло у него, несмотря на радость, доставленную этой просьбой.

— Сделаю все, что ты пожелаешь, — с готовностью ответил он.

Он так много делал для нее, что большего она никогда и не просила. Однако преподнесенная новость причинила ему острую боль.

— Изабо умерла!

Голос Альбери надломился. Горло Гука перехватило. Единственный раз за все пятнадцать лет он случайно увидел Изабо, когда однажды углубился в лес в поисках одной из собак, не вернувшейся после схватки с кабаном. Вилланы утверждали, что слышали лай собаки недалеко от места, где он потерял ее следы. А ведь то была одна из лучших его борзых, и ему очень не хотелось оставлять ее на съедение волкам. И тут он услышал женский смех, доносившийся из чащи, куда не могла забрести какая-нибудь бесстыдница. Привязав лошадь к дереву, он с заколотившимся сердцем прокрался меж деревьев. У подножья скалы Гук увидел небольшой естественный бассейн, образованный родниками — вода из него вытекала ручьем, который вливался в речку, несшую живительную влагу на поля долины. В том бассейне купалась Изабо, вместе с ней плескалась в воде смеющаяся девочка с длинными волосами орехового цвета и личиком с такими тонкими, незабываемыми чертами, что Гук был потрясен. Девочка, возможно, семи-восьми лет, удивительно походила на девушку, изнасилованную Франсуа де Шазероном. А вот Изабо выглядела совсем другой: без возраста, с огрубевшим лицом и опавшей грудью. Тело ее отяжелело, видно было, как сказались на ней годы лишений. На берегу их сторожили два мирно лежавших волка. На какое-то время Гук как бы уменьшился в размерах и, затаив дыхание, смотрел, как играют и смеются мать с дочерью. Но опасаясь, что звери учуют его запах, он осторожно удалился. Как же тяжело было на сердце!.. Альбери всегда противилась его желанию увидеть Изабо, даже после смерти бабушки. Изабо отрезала себя от мира, она была убеждена, что никто не знает, что она выжила и родила ребенка от Шазерона.

«Она не знает, что тебе все известно, — серьезно заявила Альбери в день, когда Гук попросил отвести его к ней. — Никогда не нарушай ее запрета. Изабо уже не та, которую ты когда-то знал». Гук не стал спорить. И ни разу он не обмолвился Альбери о подсмотренной сцене счастья, так как в тот день понял, насколько она была права. Изабо не нужны были люди.

И все же его очень огорчила весть о ее смерти, как в течение долгих лет огорчала мысль о том, что она выжила.

— Когда это случилось? — только и спросил он, мучаясь от душевной боли, порожденной несправедливостью, и тяжести горя, вдруг придавившего его плечи.

— Три дня назад, по словам Лоралины.

— Как раз под полнолуние, — поперхнулся Гук. — О, Боже! Альбери, ты…

Но Альбери не дала ему продолжить, приложив холодный палец к его губам. Ее стальные глаза затянуло тоской.

— Я дождалась рассвета, который избавил меня от ненавистной внешности, потом я помогла племяннице похоронить Изабо рядом с бабушкой. Избавление проходило тяжело. Мне пришлось спрятаться в буреломе… Лоралина не должна была видеть превращения, как я и обещала сестре. Впервые мне было так больно, но сейчас племянница и я чувствуем себя хорошо. Я не хочу, чтобы ты беспокоился, Гук де ла Фэ.

— Почему ты мне ничего не сказала позавчера, когда вернулась из пещеры?

— Мне нужно было подумать, а тебе прийти в себя, как и всякий раз, как ты меня воображаешь… другой, — договорила она, найдя слово, не такое ранящее для них обоих.

Она хорошо понимала, что он чувствовал. Да и сама она приходила в ужас, думая о чудовище, которое сидело в ней, уживаясь с женским телом. Гук заставлял себя подходить к ней, касаться ее, обнимать после каждого полнолуния. Она не должна была чувствовать, насколько отвратительна ему ее другая сущность, но была убеждена, что внушала ему в эти периоды отвращение, поскольку сама себя ненавидела.

— Я принял тебя такой, какая ты есть, Альбери. Такой, какая ты сейчас и в каждое полнолуние. Я хочу, чтобы ты твердо это знала. Я очень хотел бы этого, — тихо повторил Гук, выдержав пристальный взгляд ее серо-голубых глаз, которые она, не выдержав, отвела.

Как и всегда, он казался таким искренним, что на мгновение ей очень захотелось ему поверить, но как мог он так любить ее, раз сама она никогда себя не любила?

— Прости меня, — только и смогла она ответить.

Не желая того, Гук вспылил. Он встал и зашагал по комнате, успокаивая нервы, подошел к камину, поворошил кочергой горящие поленья.

— Ты каждый раз просишь прощения, Альбери. Каждый раз! Ты не страшишь меня, не огорчаешь… Я просто люблю тебя. Я когда-нибудь хоть намеком выказал тебе свою неприязнь, ненависть или даже безразличие? Не заслужил ли я твоего доверия? Я никогда ни о чем тебя не спрашивал! Никогда ничего не требовал! Я целиком принадлежу тебе. Тогда что мне еще сделать? Что должен я сделать, скажи, чтобы ты перестала просить у меня прощения за то, что ты существуешь?

В наступившей после его вспышки тишине Гук остановился у камина, положил локти на каминную полку и, опустив голову, смотрел в огонь. Тут он догадался, что Альбери плакала, тихо, чтобы не мешать ему. Он сразу забыл обо всем сказанном им. Ведь Изабо умерла, и Альбери нуждалась в нем. Он пересек комнату, поднял Альбери на руки, поднес ее к окну и, освободив руку, распахнул его. Альбери прятала лицо у него на груди, уткнувшись в кожаный камзол. Он дал ей поплакать, а сам полной грудью дышал холодным воздухом, который вместе с ветром врывался в помещение, раздувая огонь в камине. Гук чувствовал, как жарко бурлит в нем кровь, потом подумал, что Альбери может простудиться, несмотря на тепло, идущее от его горячего тела. Он закрыл окно, подошел к креслу и сел, все еще держа на руках молодую женщину. Он тихо покачивал ее, убаюкивая, как маленькую девочку, затем стал задавать вопросы, которые жгли ему сердце.

— Как это случилось? Чем я могу помочь?

Альбери не сразу ответила. Он был так нежен с ней, так предупредителен, услужлив, так располагал к себе. Чего бы не отдала она, чтобы быть такой, как все люди! Быть просто человеком. Она искала слова, которые не могли бы сказать всего. Ей не хотелось вмешивать его в то, что должно было произойти. Она обязана оберегать его, как он оберегал ее до сегодняшнего дня. Он столького еще не знал. Она досадливо кусала губы. Если бы только Франсуа де Шазерон оставил в покое ее семью! Тогда ей не пришлось бы лгать, обманывать единственного любимого мужчину. Придав голосу уверенности, она заговорила:

— Она неудачно упала, возвращаясь в пещеру. У входа образовался завал из поваленных бурей деревьев, ветвей, скатившихся с горы камней. Я всегда просила ее быть осторожней, но после дождей и морозов место стало крайне опасным. Она мучилась несколько дней. Я не могла бы ее спасти, Гук, даже если сразу поспешила бы к ней. А этого я не могла сделать из-за сеньора, который в последние дни не покидал замок.

Гук молча кивал. «Какая досада», — подумал он.

Альбери продолжала:

— Пятнадцать лет назад ее сочли погибшей и отслужили по ней мессу, а теперь она умерла без священника, без исповеди, без прощения церкви. Изабо была ревностной католичкой, Гук, и дочь воспитала такой же, хотя та не прошла обряда крещения. И мне хотелось бы, чтобы душа ее покоилась с миром.

Гук повернулся к ней, нежно обнял за плечи.

— Ты права, девочку мы должны взять к себе.

— Нет!

Альбери почти взвыла.

Нет, ничего-то он не понял! Голос ее смягчился, но лицо окаменело.

— Нет, Лоралина уже не ребенок, Гук, ей пятнадцать лет, и она удивительно похожа на ту Изабо, которую когда-то знал Франсуа де Шазерон. Если, к несчастью, он узнает о ее существовании, одному богу известно, что произойдет. Лоралина родилась среди волков, выросла среди них и знает их язык. Ее сожгли бы живьем, как мою прабабушку. Нет, Лоралина на своем месте, я позабочусь о ней, не бойся. Аббат Антуан де Колонь встретился с Изабо, когда умирала бабушка. Я попросила его наставить Лоралину. Да вот опасаюсь, как бы она не наделала глупостей, не начала мстить за мать. Ведь присутствие Шазерона здесь, в Монгерле, все больше озлобляет ее. Я не хочу повторения истории, Гук. Мне самой стоило огромного труда все забыть — потребовалось тринадцать лет, чтобы научиться любить тебя, заглушить в себе ненависть и мысль о мщении. Сделай так, чтобы Шазерон на несколько дней покинул Монгерль. Антуану де Колоню нужно время, чтобы утешить Лоралину, утихомирить ее гнев. Помоги мне!

Гук помрачнел. Так, значит, аббат из Мутье все знал! Он встречался с Изабо, а ему, Гуку, запретили видеться с ней! Мысль эта потрясла его до глубины души, хотя внутренний голос и говорил, что аббата призвали лишь для исполнения религиозного обряда и не для чего другого. Он взял себя в руки. Нет, его не предали, не отстранили. Только он один по-настоящему разделял судьбу этих несчастных, нес их крест, старался смягчить их участь любовью к Альбери.

— Ты мне поможешь? — настаивал голос Альбери, хорошо понимавшей, как огорчило его ее признание.

Гук покачал головой.

— Это будет нелегко. Какую причину выдумать? Сеньор де Шазерон потерял интерес к семье, да и вообще к людям!

Альбери только этого и ждала со времени бури — с тех пор, как Франсуа де Шазерон вернулся в Монгерль и Антуанетта вынашивала его ребенка.

Изабо и она не переставали обдумывать план мести. И вдруг это стало таким легким, таким очевидным. Шазерон расплатится. И прежде чем умереть, он настрадается, страх будет его преследовать, ни в чем не найдет он облегчения.

Безумная жажда крови неожиданно охватила Альбери. Впившись стальными зрачками в глаза мужа, она изложила ему свои доводы.

3

Антуан де Колонь удовлетворенно потирал руки, внутренне упрекая себя за скрытую радость, поневоле испытываемую им.

— Успокойтесь, отец мой! Никто не должен знать, не забывайте, иначе…

Аббат согласно кивнул в ответ на надтреснутый голос, прозвучавший под надвинутым на изнуренное лицо капюшоном плаща из грубой шерстяной ткани.

— Не бойся, дитя мое. Давно уже я жду этого момента, так что Господь простит меня!

— Да благословит вас Бог от имени этих детей, которых вы спасете своим молчанием.

Антуан де Колонь наклонил голову, укрепляя дух свой перед этой очевидностью, чтобы не слышать голоса совести. Впервые за многолетнее служение Всевышнему он нарушит свой долг, преступит главную заповедь: «Не убий». Он, разумеется, не приложит к этому руку, однако будет виноват в том, что дал согласие исполниться суду женщины, пренебрегши судом божьим. Он взял сухонькими руками деревянный крест и кожаный кошель, наполненный экю, которые лежали на столе, и протянул их посетительнице.

— Да пребудет с тобой мысль о Христе, да поможет тебе он обрести покой!

— Только когда он сгинет, отец мой. Погибнет от руки той, которую породил. И тогда, быть может, если захочет Бог, я снова стану матерью. На все воля Божья, отец мой! — с одышкой проговорил надтреснутый голос.

Антуан де Колонь отвел глаза. Сердце его вдруг сжалось. Он чувствовал себя таким презренным за то, что воспользовался этой ненавистью ради избавления края от Франсуа де Шазерона и его преступлений. И хотя у него не было других доказательств, кроме обвинений Тюрлетюш, он, как и покойный Гийом де Монбуасье, был уверен, что все загадочные исчезновения людей в течение шестнадцати лет были делом рук их сеньора. И это не считая пяти убитых духовных лиц, направленных его предшественником для расследования странных ночных занятий Франсуа де Шазерона. Он был готов на все, лишь бы пролить свет и осудить его деяния! Но женитьба на родственнице герцога Бурбонского, фаворита короля Франциска I, сделала Шазерона недосягаемым. Слишком могущественным. И более чем когда-либо он распоряжался жизнью и смертью вассалов на своих землях. Хватит терпеть. Зажиточные горожане боялись его, как и вилланы. И для прекращения злодеяний оставалось лишь одно средство…

«Только волки пожирают друг друга, — подумал он, улыбнувшись Изабо, светлые глаза которой за годы бессильного гнева подернулись пеленой безумия. — Когда все закончится, надо будет позаботиться о ней и ее дочери, навсегда удалив их из этих мест».

— А теперь уходи, — прошептал Антуан де Колонь, словно продолжая свою мысль. — В Париже найдешь отца Буссара. Он мой давнишний друг, он ждет тебя и позаботится о тебе.

Изабо легонько кивнула, скрывая за этим знаком согласия смутный страх, какую-то боязнь перемены.

«Обрести свободу после стольких лет! — думала она. — Да вот только сумею ли я оценить ее?»

Понадобилась вся нежность Альбери, чтобы уговорить ее, убедить, что так будет лучше. А она так мечтала собственноручно покарать Франсуа! Но ни разу за пятнадцать лет она не набралась смелости перейти к действиям. Она довольствовалась тем, что обдумывала страдания, которые доставит ему, да изучала оружие слабых, способное излечить или убить. Как и ее бабушка, она надеялась раскрыть секрет трансмутации тел, чтобы освободить Альбери, которая неимоверно страдала от своей раздвоенности. Пришло время испытать созданное ею снадобье на единственном монстре — Франсуа де Шазероне.

Пятнадцать лет она смотрела, как подрастает дитя дьявола — девочка, бывшая зеркальным отражением ее молодости и звавшая ее мамой. А теперь Изабо решила исчезнуть, оставить ее вместо себя наедине со своей ненавистью, искупить собственное прошлое. На миг сердце ее сжалось при воспоминании об обезумевшей от горя Лоралине, обхватившей руками ее мнимую могилу.

Но Изабо тотчас взяла себя в руки. Опустив на глаза капюшон, она надавила на выступающий из стены камень. В стене открылся проход, освещенный колеблющимся пламенем факелов. Она решительно углубилась в подземный лабиринт, который соединял аббатство Мутье с Монгерлем, Монгерль — с Воллором, а Воллор — с Тьером.

Когда занимался день 11 октября 1515 года, Изабо уже скакала к Парижу на серой кобыле. Она сердцем чувствовала, что наконец-то избавилась от своего палача.

Напевая под нос, Антуанетта позволила горничной одеть себя. Накануне заметно потеплело, да и Гук после их беглого объятия стал более предупредительным, внимательным к ней и даже уговорил ее воспользоваться восстановительными работами для обновления старого замка Воллор, чтобы создать больший комфорт ребенку, когда тот появится на свет. Когда же она выразила беспокойство по поводу сроков, Гук с оптимизмом ответил, что осуществление этого проекта будет способствовать ускорению восстановления деревень. «Ко всему прочему, — добавил он, — расширение Воллора вынудит Франсуа запастись терпением. Наши люди смогут завершить срочные работы, Франсуа даже не будет подозревать об этом, а вы спокойно разрешитесь от бремени в замке Монгерль».

Антуанетта чувствовала, как сердце ее наполняется радостью. Раз уж Гук так желал быть поближе к ней, значит, он тоже любит ее. К тому же его забота о Воллоре и благосостоянии вилланов заставляла и ее предпринимать какие-то шаги. Франсуа только и мечтал, как бы побыстрее вернуться в свою башню, и, дабы умерить нетерпение, поглощал огромное количество книг по астрономии, алхимии и астрологии, приобретенные им в последнее посещение Парижа и перевезенные в Монгерль. Если в первые месяцы совместной жизни Антуанетту беспокоили бледность его лица и синие круги под глазами — следы бесконечных часов сидения над книгами, — то сейчас она относилась к этому с полнейшим безразличием. До того ужасного урагана она настойчиво просила Франсуа уделять побольше времени занятиям на свежем воздухе, к которым он привык с детства.

Однако теперь и речи не могло быть о том, чтобы заставить его принять участие в охоте на косуль или кабанов в здешних лесах, и Гуку потребовалось все красноречие, чтобы уговорить Франсуа заняться физическими упражнениями, дабы тело сеньора от неподвижного образа жизни не утратило навыка владения мечом или арбалетом. В результате Франсуа несколько оживился, стал больше есть, у него появилась здоровая усталость от тренировочных поединков. Антуанетта была уверена, что усердие Гука является эхом ее собственных желаний, что заботило его не столько здоровье господина, сколько отношение к ней. Гук оберегал ее. Гук ее любил. Стало быть, настало время удалить своего унылого супруга, отдать ему то, что было ему милее всего.

Вот почему в этот день, 12 октября 1515 года, Антуанетта де Шазерон была такой веселой. Посмотревшись в зеркало, она осталась довольна. Ее сияющее личико прекрасно подходило для роли, которую ей предстояло сыграть. Она отпустила горничную и бабочкой вспорхнула по лестнице к подножью западной башни, где Франсуа де Шазерон по утрам занимался военными упражнениями.

Не показываясь, чтобы получить больше удовольствия от зрелища, она долго любовалась фехтующими мужчинами, затем неслышно приблизилась к арене, над которой вилось облачко пыли. Гука не так-то легко было одолеть. Он ловко отбивал атаки Франсуа, бывшего на семь лет моложе и слывшего искусным фехтовальщиком.

«Как же он хорош», — подумала она, невольно зааплодировав удачному выпаду Гука, когда его меч скользнул по кольчуге противника.

При звуке хлопающих ладошек Франсуа обернулся и мрачно посмотрел на свидетельницу своего промаха.

— Можно узнать, чем обязан вашему присутствию, дама? — довольно нелюбезно спросил он. Гук тем временем утирал ладонью пот со лба.

Антуанетта нехотя отвела взгляд от прево и, натянуто улыбаясь супругу, проговорила, стараясь окрасить искренностью свои слова:

— Развлечения так редки здесь, а поединок ваш такой занятный! Простите меня, муж мой!

Франсуа скривил рот в горькой усмешке. Не привык он к подобному жеманству жены, и, вот странно, почувствовал укол ревности. Видя, как она опустила голову, пытаясь скрыть заалевшие щеки, он искоса взглянул на Гука, который с безразличным видом вытирал меч, собираясь вложить его в ножны. Поведение прево успокоило Франсуа. Так что он отнес внезапный интерес жены на свой собственный счет и настроение его переменилось.

— Хорошо, дама! Раз уж вам так не хватает моего общества, можете меня сопровождать. Гук, вели седлать двух лошадей, — бросил он через плечо. — Сегодня моя супруга нуждается в сильных эмоциях!

Антуанетта приблизилась к мужу и, играя замешательство, робко предложила:

— Вы не так поняли меня, мессир. Скачка за вами сквозь заросли по следу косули взволнует дитя, которое я ношу под сердцем. А я, как вам известно, очень берегу его. Лучше будет, если вы соблаговолите немного пройтись со мной, мне хотелось бы побеседовать с вами об интересующем вас деле. И тогда, если вам это понравится, мы с пользой проведем этот прекрасный день.

Невольно соблазнившись приветливым тоном супруги, Франсуа пошел за ней, думая в то же время о переменчивости отношения женщин, когда другая занимает их место на супружеском ложе.

Гук де ла Фэ молча смотрел на удаляющуюся пару, вопреки своей воли задерживая взгляд на покачивающихся бедрах Антуанетты. Он отвел возбужденные глаза, огляделся, ища другое занятие, мельком взглянул на окно второго этажа башни, из которого на него с любопытством смотрела Альбери. Настроение вдруг испортилось и он ограничился слабой улыбкой. Лицо тотчас исчезло, и Гук подумал, что оно почудилось ему. Но прево тут же воспрянул духом. Ведь все, что он делал, он делал ради нее. И только для нее. А остальное — пустяки.

Стуча каблуками по вымощенной плоскими камнями дорожке, прево направился к сводчатой двери, из-за которой доносился смех его солдат. Если все пройдет, как было задумано, самое большее через час они будут скакать к Воллору.

Лоралина приподнялась на своих белых дрожащих ручках. Она чувствовала себя такой одинокой, так зловеще, мрачно, угрожающе было все вокруг с тех пор, как она лишилась матери, изменилась даже пещера, бывшая когда-то такой уютной, приветливой, гостеприимной.

Она засучила рукава тонкой рубашки, поверх которой была надета накидка из волчьей шкуры. Ее приятная тяжесть, запах и тепло действовали успокаивающе. Лоралина плеснула в миску из обожженной глины немного воды, размешала в ней сушеные корешки, ягоды и ячмень. Получилась каша, которой она питалась с самого рождения. Правда, пищей ей служили еще и молоко, мелкая дичь и фрукты. А сейчас нужно было продолжать. Но что продолжать? Тетка ее, Альбери, постоянно повторяла, что она обязана чтить память матери. Что она должна отомстить за своих гонимых родных, чтобы вернуться к нормальной, пристойной жизни. Но Лоралина не представляла себе такую жизнь — нормальную и пристойную.

Вся ее жизнь прошла у этих горных родников, среди волков, и до сих пор она не знала, что такое одиночество и тоска. Теперь же все давило на нее. Не радовала даже погода. Сидя на небольшом валуне возле журчащего ручейка и помешивая кашу, она принялась вслух оживлять прекрасные образы, о которых рассказывала ей мать: широкие и мозолистые ладони дедушки, срезавшего созревшие колосья, его обветренное, смеющееся лицо; праздники урожая, когда все на ферме натирались дикой мятой и наряжались по-праздничному, а потом отплясывали фарандолу под протяжные звуки волынок и подбадривающие восклицания старушек; Изабо, кружащаяся в танце со своим отцом, голубые глаза Альбери, с восторгом глядевшие на все и на всех; бабушка Тюрлетюш, раздвигавшая тонкие губы в беззубой улыбке и в такт хлопавшая в ладоши, и шутки Бенуа, над которыми так смеялась мама… Шутки Бенуа. Нежность Бенуа. Любовь Бенуа.

Когда однажды восьмилетняя Лоралина наивно спросила, кто такой Бенуа, Изабо долго смотрела на нее, затем, отодвинувшись, холодно бросила:

— Он мог бы быть твоим отцом!

В дальнейшем Лоралина не осмеливалась спросить, кто был ее отцом, раз это не был Бенуа, потому что в тот раз ее очень напугали глаза матери. А впрочем, если рядом всегда была мать, к чему тогда отец? Ей и в голову не приходил вопрос: откуда берутся дети?

И все же раза три она видела, как, подобно волчицам, рожала мать. Из нее выходили странные гномики, которых Изабо помещала в стеклянные сосуды, наполненные пахучей жидкостью. У Изабо было много таких сосудов, в них плавали члены тел и органы животных и людей. Лоралина не знала, где она их доставала. Знала лишь, что вместе с книгами, приносимыми Альбери, они служили для каких-то целей. Долгие годы мать не посвящала ее в свои работы, но прошлым летом она вдруг все ей рассказала. Лоралина неожиданно почувствовала, что в нее вошла какая-то неведомая сила. Она перестала быть ребенком. Ей исполнилось пятнадцать лет и она стала достойной носительницей родственной крови.

Ей не показалось это странным, поскольку кровь эта всегда текла в ее жилах. Да и окружало ее всегда одно и то же. Ее вселенную заполняли только мать, Ситар — ее волк, Альбери, бабушка, которую она еще помнила, аббат из Мутье, которого она видела несколько раз, и серая волчица, приходившая в каждое полнолуние. Она откликалась на кличку Стельфар, ложилась рядом и следила за ней и за стаей.

Сегодня же все по-другому. Ее неотступно преследовали последние слова Изабо:

— Сеньор Воллора и Монгерля изгнал нас и повелел повесить Бенуа, моего жениха. Франсуа де Шазерон — чудовище. Он изнасиловал меня и мучил, но хуже всего то, что он отнял у нас жизнь. Особенно у тебя. Но все же ты его единственная наследница.

На этих словах Изабо угасла. Потрясенная Лоралина помогла Альбери перенести тело матери в маленькую пещеру, смежную с той, которая после смерти бабушки стала фамильной гробницей. Альбери открыла проход в склеп, где покоилась Амалия. Она ненадолго оставила Лоралину с матерью, затем тщательно заделала проход, запечатав таким образом место упокоения Изабо. После этого она увела племянницу в глубь леса до высокой скалы, откуда открывался вид на долину. На ближайшей к ней горе вырисовывалась крепость Монгерль. Тот самый внушающий ужас замок, в котором властвовал Франсуа де Шазерон. И там, напротив грозного и зловещего сооружения, Альбери дополнила признание Изабо:

— Франсуа де Шазерон — твой отец, Лоралина, и тем не менее он убил бы тебя, если бы только узнал, что ты существуешь. Поэтому-то, чтобы уберечь тебя, твоя мать пожертвовала своей молодостью, укрывшись в горах на долгие годы. Не забывай этого, Лоралина. Она поклялась отомстить, если Франсуа вновь будет проживать в Монгерле. Так что теперь он должен умереть. Это кара за его преступления, и только ты одна сможешь наказать его. С помощью этого…

Альбери протянула ей маленькую склянку, которую Лоралина не раз видела в руках у матери. Казалось, в содержащейся в ней жидкости сосредоточилась вся жизнь Изабо. Она придумала ее, постоянно добивалась совершенства, то выпаривая, то добавляя что-то новое, и без колебаний испытывала ее на себе. По словам Альбери, Изабо отравляла себя, но создала идеальный яд, следы которого невозможно обнаружить в организме.

Втиснув в свою память и этот образ, Лоралина поднесла ко рту густой комок каши и проглотила его. В этом простом действии было единственное, что придавало ей уверенности. Отныне ей предстояло продолжить. За мать. Ей просто необходимо было принести в жертву черную душу Франсуа де Шазерона для того, чтобы Изабо наконец-то обрела покой. Принести в жертву душу сеньора тому всемилостивейшему Богу, любить которого ее научил аббат из Мутье. И тогда она сможет жить в небесном мире.

Вот о чем думала она, когда Альбери вышла из подземного хода, ведущего в замок. Тетя поманила ее рукой, приглашая последовать за ней. Лоралина поставила миску на лежащий рядом камень и, оставив остатки неприхотливой еды Ситару, растянувшемуся у ее ног, вслед за Альбери углубилась в мерцающий свет факелов.

Медленно продвигаясь в чреве скалы, Лоралина почувствовала, что от волнения лишилась голоса.

Она много раз ходила подземными ходами, сливавшимися в лабиринт, забытый самими сеньорами, научилась распознавать в них опасные места, изучила все входы и выходы, но входить в этот ей запретила Изабо. В этот и в тот, который вел в Воллор. Вот уже неделю со дня смерти матери она не переставала спрашивать себя, в какой момент она отважится нарушить запрет. А потом, накануне, к ней пришла Альбери и, нежно обняв ее, объявила:

— Если все пойдет, как задумано, завтра я поведу тебя навстречу твоей судьбе.

Судьба ждала ее там, в конце красноватого каменного коридора, и впервые в жизни Лоралина испугалась. Испугалась той правды, воспринять которую противилось нечто необъяснимое, сидевшее в ней самой. Будто угадав ее тревогу, Альбери решительно взяла ее сжатый кулачок, заставила разжаться влажные пальцы и, сжимая их в своей ладони, ободряюще произнесла:

— Не бойся девочка. Все будет хорошо!

Лоралина хотела ответить, но ни звука не вылетело из сведенного горла. Тогда она стала более внимательно смотреть под ноги, чтобы не угодить во встречающиеся провалы. Какое-то время они продвигались вверх по склону, потом стены сузились, вынудив их нагнуть головы и идти гуськом, пока они не уперлись в тупик. Альбери надавила на выступающий из скалы камень и тупик раскрылся. Яркий дневной свет резанул по мокрым стенам подземелья. Альбери вошла в комнату без колебаний, за ней, осторожно ступая, последовала племянница.

Лоралина таращила свои зеленые глаза, поначалу ослепленные резким светом. Привыкнув к нему, увидела, что находится в просторной квадратной комнате, разглядела скромную кровать, сундук, обитый железными полосами, и стол, заваленный книгами в плотных кожаных переплетах. Книги лежали и на стуле с подлокотниками, там же был небрежно брошен алый плащ, издававший одурманивающий аромат мускуса.

В комнату они проникли из левого углубления в углу широкого камина. Лоралина отметила, что языки любого огня, разведенного в нем, не коснулись бы их обуви, настолько широким был очаг, занимавший всю стену. Проследив за ее взглядом, Альбери прошептала:

— Не обращай внимания на эти мелочи, девочка. Тот, кто задумал этот проход, был умным человеком. Он хотел приходить и уходить, никого не беспокоя. Только мы знаем этот секрет. Даже адское пламя не коснется тебя.

— Знаю, тетя. Такой камин я видела в Фермули. Когда я была совсем маленькой, бабушка провела меня туда по подземному ходу.

Альбери покачала головой. Она не была в Фермули с тех пор, как Гук де ла Фэ еще девочкой забрал ее оттуда, но она помнила о том проходе, помнила, как не раз бабушка отодвигала свой стул от очага и исчезала за пламенем огня. В то время она еще не знала о тайне Амалии Пижероль и лишь ждала, когда та вернется из неведомой страны, населенной домовыми и феями. И чтобы не разочаровывать ее, Тюрлетюш часто приносила ей красивые разноцветные камушки, которые Альбери церемонно, словно сокровище, укладывала в самшитовую шкатулочку. Шкатулочка вместе с сокровищем осталась там, как и беззаботное детство. Вздохнув, Альбери с ностальгией прогнала это видение. Ведь именно во имя этих утраченных воспоминаний она находилась здесь. Она смело подошла к окну, расположенному напротив камина.

— Подойди!

Лоралина повиновалась и по примеру тети, укрывшись за складками тяжелых штор, выглянула наружу. Во дворе, прямо под ней, на великолепном черном коне, бившем от нетерпения копытами, гарцевал мужчина. В его лице, красивом на вид, было нечто внушающее страх, а сам он жестким голосом поторапливал нескольких солдат, подтягивающих подпруги своих лошадей.

Лоралина почувствовала, как что-то в ней оцепенело. Она не смогла бы объяснить, каким образом мгновенно узнала этого мужчину. И прежде чем она выговорила его имя, Альбери прошептала:

— Да, это он, Лоралина. Твоя кровь не ошиблась. Вот он, сеньор Воллора и Монгерля во всей своей красе! Надменный, спесивый, жестокий…

— Мой… отец! — с трудом выдохнула Лоралина. Дурманил голову и вызывал тошноту сильный аромат мускуса, витавший в комнате.

Альбери повернулась к ней; недобрая искорка вспыхнула в ее стальных глазах.

— Да, Лоралина, твой отец… И палач твоей матери! Всмотрись в него хорошенько, девочка, потому что сегодня твое сердце должно сделать выбор. И что бы ты ни решила, твоя жизнь отныне принадлежит тебе.

Лоралина опустила глаза, сердце готово было выскочить из груди. Как же ей вдруг стало страшно, страшно за себя, страшно от этого безжалостного взгляда, страшно от этого безумного блеска, столько раз виденного ею в расширенных зрачках матери, когда та с криком просыпалась, выныривая из мучительных кошмаров.

Альбери безжалостно продолжала:

— Видишь эту кровать, Лоралина? На ней он насиловал ее, бил и унижал после того, как у нее на глазах повесили Бенуа, и до того, как бросили ее голую на съедение волкам. Смотри на эту кровать и на лицо того мужчины. Да, смотри и выбирай: либо показаться ему и умереть, либо отомстить за свою мать и свое рождение, так как ты всегда будешь (всегда, слышишь?) незаконнорожденной, бастардом!

У подножья башни Антуанетта только что присоединилась к своему супругу. За ней шел Гук де ла Фэ, ведший в поводу свою лошадь и мула, навьюченного двумя сундуками с личными вещами.

Гук улыбался. Он был доволен. Антуанетта хорошо справилась со своей задачей, уговорив мужа переехать вместе с ней в Воллор, чтобы вплотную заняться благоустройством замка. Гук сопровождал их с небольшим отрядом солдат. Он выполнил свое обещание, удалив на несколько дней хозяев Монгерля.

Он поднял глаза к окну с ощущением, что за ним следят, но никого не увидел. Убежденный, однако, что то могла быть его супруга, он заговорщицки подмигнул окну, затем встал во главе отряда, к большому удовлетворению Франсуа, который, недовольно посматривая вокруг, только и думал, как бы поскорее вернуться к своим делам.

Лошади тронулись спокойным шагом, и Лоралина подняла полные слез глаза, чтобы не упустить из виду ловко сидящую в седле фигуру отца. Сердце ее разбухало от ненависти. Когда он скрылся за прилегающими строениями, она необычным для себя голосом пробормотала:

— Чему быть, тому не миновать… Франсуа де Шазерон умрет.

Альбери с облегчением выпустила маленькую ручку. «В ней течет наша кровь», — удовлетворенно подумала она. Она привлекла дрожащую Лоралину к себе и нежно обняла ее.

— Когда все кончится, ты станешь свободной, обещаю тебе, — прошептала она на ухо племяннице, но та даже не слышала ее.

Как сквозь туман она буравила глазами неприбранное ложе. Гнев бурлил в ее душе. Сейчас обретали смысл крики и мольбы матери, когда та просыпалась от кошмарных сновидений. Какое-то время она стояла неподвижно. В голове проносились воображаемые сцены насилий, проходивших в этой комнате, кровь бросалась в голову. Затем она оттолкнула от себя Альбери и с глазами, налившимися кровью, почти прорычала:

— Что я должна сделать?

Альбери почувствовала, как выгибается ее поясница, подчиняясь зову зверя, дремлющего в ней, во рту ощутила терпкий вкус крови. Довольная поведением племянницы, она изложила ей свой план, потом увлекла в лабиринт подземных ходов, один из которых вел к Воллору.

Кавалькада продвигалась неспеша. Антуанетта тихо напевала веселый мотивчик. Она радовалась лучезарному солнцу и чистому свежему воздуху, на который вырвалась после череды унылых дней, а Гук ехал рядом, с лицом спокойным и безмятежным. Таким она никогда его не видела.

«Он отдаляется от жены и приближается ко мне», — самодовольно думала она, слушая, как он перекидывается шуточками со своими солдатами, или видя, как он дружелюбно здоровается с вилланами, занятыми восстановлением того, что разрушил ураган.

Несмотря на печальное зрелище следов катастрофы, встречающихся по дороге, напоенный запахами сырой земли и гниющего мха ветерок щекотал ноздри, вливая в душу новые радостные ощущения. Птичий щебет сливался с пением Антуанетты, которое раздражало Франсуа де Шазерона, недовольно косившегося на жену. Антуанетта делала вид, что не замечает его взглядов. Она была уверена, что Гуку де ла Фэ и солдатам оно нравится, и запела громче. Случилось то, на что она и рассчитывала: не вытерпев, Франсуа пустил лошадь в галоп и умчался, далеко опередив своих спутников. Гук хотел было его догнать, но она удержала его.

— Не стоит, друг мой. Он хочет поскорее очутиться в своей башне, а вы только помешаете ему. Лучше поболтаем, не возражаете?

Подчинившись, Гук придержал лошадь. Некоторое время они ехали рядом и молчали. Эскорт по знаку прево немного приотстал. Антуанетта опять запела, позволив Гуку наслаждаться своим серебристым голоском. В Монгерле такое развлечение было редкостью. Там можно было услышать лишь щебетание трясогузок, но и те смолкали при приближении человека.

— Никогда не слышала, как поет ваша супруга, — заметила Антуанетта, будто догадавшись, о чем он думает.

Странно, что Гука это неприятно поразило. С неохотой он ответил:

— Альбери вообще не поет. Полагаю, у нее нет голоса.

— О! Как это должно быть печально, — жалостливым тоном произнесла Антуанетта, возрадовавшись в душе, что у нее есть дополнительный козырь против соперницы: оказывается, так легко и весело преодолевать трудности музыкой. — Мой добрый Гук, вы заслуживаете подобных развлечений. Что до меня, то, хотя мой супруг не признает музыку, я не могу без нее обойтись. Раз уж мы возвратимся в Воллор, я захвачу с собой арфу. Буду играть для вас… И для вашей жены, — добавила она, чтобы подчеркнуть свое преимущество. Причем голос ее звучал почти ласково.

Гук почувствовал, как кровь сильнее застучала в висках. Он опустил голову и помрачнел.

Влечение к Антуанетте все больше и больше раздражало его. Он знал ее и преклонялся перед ней со времени ее прибытия в Воллор, но никогда до этого не испытывал подобного волнения. Он постарался думать об Альбери и о том, как она обрадовалась, когда он объявил ей, что ему удалось удалить Франсуа из Монгерля. «Так что, — сказал он в заключение, — ты сможешь без помех заняться Лоралиной». И тем не менее сейчас он задавался вопросом, сделал ли он это ради нее или ради себя? Пятнадцать лет он был невольным соучастником гнусностей, творимых его господином, и сознавал это, признавался себе в своей трусости. Но ведь сеньор был всесильным…

В конце концов смерть Изабо предоставляет Альбери полную свободу. Но не жаждал ли он свободы для себя самого? Освободиться от кого или от чего? Мысль эта привела его в оцепенение. Антуанетта, которой надоело его упорное молчание, наивно поинтересовалась:

— А что с тем знаменитым волком, которому приписывают столько преступлений?

Гук растерянно посмотрел на нее.

— Откуда вы знаете…

Но тут же спохватился и неловко поправился, силясь быть спокойным:

— Где вы слышали эти басни?

Антуанетта шумно вздохнула:

— Стало быть, правду говорят вилланы. Какой-то оборотень в прошлом наводил страх в этих местах. Я случайно подслушала разговор двух бездомных в аббатстве Мутье. Один из них сказал, что вроде бы в крае стало спокойней с тех пор, как оборотень поубивал монахов. Когда же я подошла к ним и попросила рассказать подробности, они всполошились и в один голос заявили, что знать ничего не знают. Странно, вы не находите? Тем же вечером я спросила об этом Франсуа, но он ушел от ответа, сказав, что меня не касается происходившее до нашей женитьбы. Я согласна с этим, Гук, но, видите ли, раз уж я живу на этих землях и не очень-то верю в невежественные предрассудки, мне хочется знать суть этой истории. Может быть, это поможет мне лучше понять моего супруга. А вы тоже отмолчитесь, друг мой?

Гук никогда еще не чувствовал себя так неловко, ведь он дал клятву своему господину. Верноподданническую клятву. Поклялся забыть то, что забыть был не в силах. Ради Альбери. Ради самого себя. И еще одно «ничегонезнание» было бы еще одной обычной ложью в повседневном лицемерии. Но это претило ему. Антуанетта, такая добрая, такая увлекающаяся, заслуживала того, чтобы знать о муже всю правду. Однако же именно ее незнание и невинность служили бы ей лучшей защитой от него.

— Подъезжаем, дама, — уклонился он от ответа, с облегчением заметив башни замка.

— Вы не ответили, Гук, — настойчиво произнесла ждавшая разъяснений Антуанетта.

— Не в моей воле ответить вам, дама. Но ваш супруг прав. Не следует вспоминать о плохом и омрачать старыми сплетнями такое прелестное личико. Не вспоминайте об этом, лучше думайте о вашем ребенке.

Антуанетта отвернула вспыхнувшее румянцем лицо. Ответ совсем не удовлетворил ее, но Гук намекнул, что она красива, и этого уже было достаточно. А сама она хорошо знала, что рано или поздно выведает у него эту тайну. Она все чаще спрашивала себя, не лежит ли на совести ее мужа более тяжкий грех, нежели его непонятные причуды, наверняка связанные с нечистой силой.

Преступными она их не считала, совсем нет, но ведь он мог душу заложить дьяволу за какой-нибудь редкий и ценный трактат по алхимии.

Она постаралась беззаботно улыбнуться.

— Гук, — проворковала она, — вы самый преданный и обходительный из всех известных мне мужчин. Обещаю обо всем позабыть, лишь бы к вам снова вернулось хорошее настроение.

У Гука сразу полегчало на душе. Он благодарно взглянул на нее и, чтобы изгнать демона из своих воспоминаний, вполголоса запел старинную овернскую песенку.

— Вот так-то будет лучше, — обрадовалась Антуанетта, подхватывая мелодию, когда они проезжали под каменным сводом открытых ворот во двор замка Воллор.

Только Гук спешился и стал помогать Антуанетте сойти с лошади, как на крыльцо выскочила экономка замка Клотильда, всклокоченная, с бледным лицом.

— Ради Бога, дама Антуанетта, быстрее сюда! — запыхавшись, закричала она. — Случилось несчастье!

4

Гук всем телом бросился на дубовую, обитую гвоздями дверь, преграждающую доступ на последний этаж башни, но, несмотря на все усилия, она даже не дрогнула.

— О боже! О боже! — в отчаянии причитала Антуанетта за его спиной, комкая платочек под покрасневшим носом.

— Найди Бертрандо. Пусть он пошлет Берила за топорами… Будем рубить дверь! Живо! — распорядился прево.

Слуга умчался вниз по лестнице. Гук повернулся к Антуанетте.

— Очень жаль, но придется подождать, — бросил он, потирая ушибленное плечо.

— А если он?.. О боже, Гук…

Их взгляды на мгновение встретились, оба они подумали об одном и том же. Гук тотчас отвернулся, чтобы скрыть непристойную радость, зародившуюся у него от такой мысли.

— Уверен, что это не так, но вам не следует оставаться здесь. Клотильда, проводите госпожу в покои и предложите ей успокоительный отвар.

— Я хочу остаться! — воспротивилась Антуанетта, которая уж и сама не знала, что ожидала она здесь увидеть.

Гук не уступил, положил руку на плечо дрожащей женщины.

— Сделайте как я прошу, дама Антуанетта. Не знаю, что мы обнаружим за этой дверью, к тому же мне кажется, что вам сейчас явно не по себе. Обещаю, я приду за вами, — мягко заверил он.

«Лишь бы Гук был рядом, остальное неважно», — подумала она. — А если муж погиб во время своих дьявольских опытов, пусть Бог его простит, а я сожалеть не буду!»

— Будьте осторожны, — только и ответила она в знак согласия.

Гук кивнул. Клотильда, обняв за плечи Антуанетту, стала спускаться с ней по лестнице.

Оставшись со вторым слугой, который держал подсвечник, Гук устало прислонился к стене напротив двери, тревожащей своей неподвижностью, потом тяжело сполз спиной по камню и сел прямо на пол.

Сразу после отрезвившего их крика Клотильды они поспешили в башню под сбивчивый рассказ экономки, умиравшей от страха. Так они узнали, что Франсуа де Шазерон, опередив их на полчаса, тут же ринулся к лестнице башни. Она слышала, как он открыл дверь своим большим ключом, громко выругался. Через короткое время он в бешенстве ворвался в кухню, где она спешно готовила ему легкую закуску. Она не успела ничего подумать, как Франсуа ударил ее, опрокинул на массивный стол. Снова бросившись на нее, он, одной рукой подняв ее, другой угрожающе потрясал перед ее лицом. Глаза его налились кровью.

— Кто входил в мою комнату?

Клотильда испуганно лепетала, что, насколько ей известно, никто туда не поднимался, но это еще больше разъярило его.

— Говори, или я размажу тебя по стене!

Но она не знала, что сказать, и только выла. На шум прибежали рабочие. Бригадир кровельщиков Бертрандо при виде этой сцены смело выступил, чтобы вмешаться. Франсуа, повернувшись к нему, выпустил Клотильду, которая поспешила убежать.

— Кто из вас посмел ослушаться меня? Пусть он признается, или я велю всех вас повесить!

Однако Бертрандо, отличавшийся невозмутимостью и внушительной фигурой, спокойно произнес:

— Монсеньор, скажите, в чем вы нас обвиняете? Мы выполняем свою работу по зову долга и по вашему приказу, но, как кажется, один или несколько из моих людей вам не нравятся. В таком случае только я могу их наказать, как это предусмотрено уставом нашей корпорации.

— Я запретил входить в мою комнату! — в ответ прорычал Франсуа.

— Мы даже не подходили к ней, сеньор Франсуа. Впрочем, сдается мне, только у вас есть ключ от нее. Если бы замок оказался взломан, слуги сразу предупредили бы вас.

Именно это соображение умерило его гнев, ведь он без помех открыл дверь единственным ключом. Сеньор Воллора вдруг как-то обмяк, лицо его стало белее мела.

— Вам плохо, мессир? — спросил Бертрандо, обеспокоенный этой бледностью.

Но Франсуа, похоже, не слышал его. Пошатываясь, он прошел в свое логово и — все это слышали — закрылся на двойной оборот ключа.

Клотильда, давно привыкшая к изменчивому настроению господина, впервые видела его таким взбешенным. Вздыхая, она вернулась к прерванной работе. А рабочие тихо переговариваясь вышли, единогласно решив, что их сеньора решительно невозможно понять.

Раздавшийся взрыв пригвоздил их на месте, затем все, толкаясь, ринулись назад, чтобы, как и Гук несколькими минутами позже, натолкнуться на закрытую массивную дверь.

— Мессир Гук, мессир Гук… — звал слуга, преодолевая лестницу прыжками через несколько ступенек.

Гук вскочил на ноги.

— Бертрандо нашел способ… Он послал за вами…

Зная природную смекалку бригадира кровельщиков, Гук поспешил вслед за посланцем к подножью башни. Там Бертрандо и трое его рабочих соединили две деревянные лестницы и связывали их толстыми пеньковыми веревками. Гук сразу оценил задумку — добраться до окна, стекла которого были выбиты во время урагана, и отодвинуть задвижку.

— Полезу первым, — решил он, видя, как удлиненную лестницу приставляют к стенке.

— Нет, Гук, — остановил его Бертрандо, — ни вы, ни я. Мы слишком тяжелы.

Он показал на слугу, мальчишку лет двенадцати, худенького и лучше всего подходившего для ненадежного сооружения. Гук, согласно кивнув, подошел к подростку.

— Когда окажешься внутри, ничего не трогай и не рассматривай. Только открой дверь и убегай.

— Да, мессир Гук, — закивал тот, гордый от важности порученного ему дела.

— Поосторожнее, малыш, — подбодрил его Бертрандо, ласково потрепав по каштановым волосам, схваченным на затылке голубой шелковой ленточкой.

Гуку надо было вернуться и ждать у двери, но он не смог удержаться, чтобы не посмотреть, как Гийом отважно и ловко преодолевает пространство, отделяющее его от окна. Как и каждый из мужчин, поддерживающих лестницу, он знал, что, если веревка ослабнет, мальчик, хотя и легкий, упадет с семиметровой высоты. Так что все они, сдерживая дыхание, готовы были вмешаться, чтобы смягчить падение. Но Гийом тщательно старался наступать на середину перекладин, тем самым удерживая равновесие, и достиг цели раньше, чем прево сообразил, что все еще стоит внизу на отяжелевших ногах. Однако услышав звук отодвигаемой защелки и увидев, как мальчик перелезает в запретное логово, он поспешил в башню встречать Гийома.

Тот уже ждал его на лестничной площадке и, гордясь своим подвигом, торжественно, словно трофеем, покачивал висящим на пальце ключом. Гук улыбнулся и взлохматил непокорные густые волосы мальчика, прежде чем опустить в кошель драгоценный предмет.

— А сейчас иди и попроси Клотильду приготовить тебе горячего молока. Поделись новостью и с госпожой, передай ей мою просьбу ни в коем случае не приходить сюда, понял?

— Конечно, мессир.

— Хорошо поработал, малыш! — поздравил его Гук. — А теперь ступай!

Вздохнув полной грудью, он вошел в комнату. В ней царил неописуемый беспорядок, но пока невозможно было сказать, что послужило тому причиной.

К счастью, холодный сквозняк прогнал испарения от разбросанных ядовитых веществ, но ноздри еще щекотал неприятный кислый запах. Гук нашел Франсуа лежащим ничком у стола, на котором среди опрокинутых реторт и склянок дотлевали обугленные останки пергаментов. Не мешкая, Гук опустился на колени подле своего хозяина, принялся нащупывать пульс на шейной вене. Когда же ощутил его биение, то уж и не знал, стало ли ему от этого легче. Он переворачивал тело на спину, когда на пороге показался Бертрандо. Увидев стоящего на коленях Гука, он обеспокоенно спросил:

— Мертв?

— Нет, — услышал свой сожалеющий голос Гук, — но он потерял много крови… Железный осколок вонзился ему в висок… Надо унести его отсюда…

— Я готов, — заявил Бертрандо, собираясь подойти. Гук жестом остановил его.

— Ничего не делай. Ты и так уже слишком много видел. Если уж ему захочется наказать кого-нибудь, когда он очнется, так пускай это буду я.

Тонкие губы Бертрандо растянулись в широкой насмешливой улыбке и, пренебрегая опасностью, он подошел к Гуку. У того не хватило духу отказаться от его помощи. Вдвоем им будет сподручней снести Франсуа вниз. Позволив кровельщику осматривать рану, он огляделся. В одном из углов комнаты рядом с маленьким человеческим черепом лежал рулон льняной ткани. Подавив невольную дрожь, Гук взял ткань и стал расчищать пол рядом с Франсуа, чтобы развернуть рулон.

— Не нравится мне эта восковая бледность! — прокомментировал Бертрандо.

— В таком случае поспешим.

— По моему сигналу! — предложил кровельщик, беря Франсуа за ноги.

Гук взял его подмышки, придерживая безвольную голову, затем они уложили тело на расстеленную ткань. Они уже поднимали импровизированные носилки, когда взгляд Бертрандо упал на лопнувшую форму, из щели которой вытекла уже остывшая полоска с золотым отливом.

— А это что такое? — не удержался он от вопроса.

Гук проследил за его взглядом и сразу все понял.

— Не знаю, — солгал он. — Думаю, лучше будет, если мы все же займемся своим делом.

Бертрандо внимательно посмотрел на него, но прочитал на его лице лишь внезапную и глубокую усталость.

— Наверное, ты прав, Гук. Уходим отсюда!

Мужчины одновременно подняли полотно с телом Франсуа и вышли из комнаты. На лестничной площадке они опустили свою ношу на пол. Пока Бертрандо прогонял с лестницы людей, толпившихся в ожидании новостей, Гук достал из кошеля ключ и закрыл замок на двойной оборот.

В обществе любезной и приветливой Клотильды Антуанетта оправилась от неприятного происшествия. Глаз экономки заплыл и начал чернеть после удара Франсуа.

Ни та, ни другая не могли себе объяснить его беспричинную вспышку ярости. Клотильда, правда, слышала разговоры об изнасиловании им какой-то местной девушки, но она была родом из Тьера, а там люди не очень-то верили в подобные россказни, настолько репутация сеньора была выше такой клеветы. Впрочем, то были всего лишь ничем не подкрепленные слухи. За шесть лет службы в замке она, конечно, испытала на себе его непредсказуемый характер, но никогда Франсуа де Шазерон не поднимал руку ни на нее, ни на кого-либо из челяди. Потому-то она хотя и ломала над этим голову, но на все вопросы Антуанетты отвечала полнейшим непониманием, подкрепленным уверенностью, что никто в замке не поднимался в башню за время отсутствия сеньора.

Пока они судили да рядили, в комнату почти вбежал Гийом и, смущаясь, попросил их освободить большой стол.

— Несут моего сеньора! — с таким почтением добавил он, что можно было подумать, будто пожаловал сам король.

Клотильда быстро убрала пустую посуду, а Антуанетта так стремительно встала, что чуть было не опрокинула скамью, на которой сидела. Прислонившись спиной к стене напротив двери, она чувствовала, что все внутри у нее холодеет. Сердце готово было выскочить из груди, тесно схваченной корсажем. Затем в узкую дверь первым, пятясь прошел Бертрандо, а через несколько секунд на столе, там, где она только что завтракала, лежал ее супруг. В комнате воцарилась благоговейная тишина.

Антуанетта с трудом подавила приступ тошноты при виде окровавленного лица и раны на виске. Угадав ее состояние, Гук приблизился к ней и произнес:

— Он потерял сознание. Все будет хорошо.

Антуанетта впилась взглядом в глаза прево, потом опустила голову. Тогда он повернулся к Клотильде, которая уже подбросила дров в камин и подвесила над огнем котел с водой.

— Нужны чистые повязки. А еще мне нужен свет, много света.

Гийом тотчас убежал, словно обязанность обеспечивать повязки и свет лежала на нем. И пока Бертрандо властным голосом выпроваживал любопытных, Гук снова подошел к Антуанетте. Та тихо плакала, и ему стоило больших усилий, чтобы не обнять ее. Он участливо пробормотал:

— Я сейчас буду прочищать рану. Вам не следует здесь оставаться.

— Мое место здесь, Гук, — ответила Антуанетта не совсем уверенным голосом. — Мой долг остаться рядом с ним, раз он… жив! — выдохнула она.

Гук чувствовал, как что-то рвется в нем, причиняя боль. И он отвернулся, потрясенный тем, что вновь испытывает разочарование, посетившее его, когда он нашел Франсуа.

Как же легко было без лишнего шума удушить его тогда. Отомстить за Изабо, за ее бабушку, за Альбери и Антуанетту. Но он не сделал этого. «Бертрандо появился не вовремя», — прошептал ему внутренний голосок, будто желая его оправдать, но Гук не поверил ему. Истина была в другом: он не был убийцей.

— Молитесь, сударыня! — вздохнул он. Слова эти словно вылетели из какого-то холодного тумана, окутавшего все его существо.

Отвернувшись от нее, он принялся за дело при свете свечей в канделябрах, которые высоко держали Гийом и еще один слуга. Разум его подчинялся чувству долга, хотя сердце разрывалось на части.

Когда рана была промыта, обеззаражена и перевязана, они с Бертрандо перенесли Франсуа в соседнюю комнату, спешно подготовленную Клотильдой. В ней Бертрандо на время ремонтных работ устроил себе кабинет; на находившемся там столе еще были навалены планы и чертежи. По правде говоря, место это не подходило хозяину замка, но большинство помещений в замке еще не имело ни крыш, ни рам в окнах. Некоторые камины не устояли перед натиском ураганного ветра, и обрушившиеся кирпичи валялись на роскошном паркете. И хотя несколько комнат вычистили, накрыли брезентом и кое-как отремонтировали, ни одна из них не годилась для раненого, каков бы ни был его статус.

Франсуа уложили на скромную кровать недалеко от неповрежденного камина, распространявшего мягкое тепло.

Несмотря на равномерное дыхание, раненый все еще не приходил в сознание, и Гук спросил себя, не возникло ли какое-нибудь осложнение и переживет ли он эту ночь. От пришедшей в голову мысли, что Альбери с ее знахарством, унаследованным от бабушки, могла бы спасти его, он улыбнулся. Альбери не стала бы лечить Франсуа де Шазерона, он это знал. У нее хватило бы решимости сделать то, на что у него ее не оказалось. Он посмотрел на Антуанетту. Та в накинутой на плечи шерстяной шали сидела у изголовья кровати, руки ее были сжаты, губы беззвучно шевелились. Но о чем она так горячо молилась? Отныне одному всемогущему Богу решать, что будет с этим человеком. Но Гук не мог избавиться от ощущения, что в комнате витает неуловимое дыхание дьявола.

Он вздохнул. Завтра будет другой день. Вместе с Бертрандо, пожелавшим остаться, и Гийомом, заявившим, что будет следить за свечами, он устроился в углу комнаты прямо на полу. Итак, 12 октября 1515 года началось долгое, очень долгое бдение.

Филиппус Бомбастус фон Гогенхайм был молодым человеком двадцати двух лет, расторопным, выглядевшим гораздо моложе. Сказать, что он обворожителен, было бы преувеличением, но исходило от него какое-то загадочное обаяние, к чему причастны были его глубокие и умные черные глаза. Обладая живым умом, ловкач и пройдоха, не теряющий чувства собственного достоинства, Филиппус интересовался всем и в особенности вопросами, относящимися к различным наукам. Его отец, швейцарский врач, с младенчества развивал в нем любознательность, дабы вырастить себе достойного наследника. Но если Филиппус и унаследовал от родителя почтение к медицине, то вырос он под сенью знаменитой Черной Девы в аббатстве Швиц, где мать его работала служанкой. Так что его строгое воспитание столкнулось с легендами о мгновенном излечении, с лжечудесами и народными верованиями, над которыми смеялся отец, но нашедшими благодатную почву в детской душе.

Все это привело к тому, что в тот день, 12 октября 1515 года, он оказался в Сен-Реми-де-Прованс, далеко от родной Швейцарии, покинутой им тремя годами раньше для того, чтобы повидать мир и попытаться проникнуть в его тайны. А сейчас он ехал из Феррары, где блестяще защитил ученую степень, и звание врача приятно ласкало слух, к тому же мало кто из его собратьев извлек из своих путешествий и встреч столько пользы, сколько приобрел он.

Итак, Филиппус, сидя на осле, сопровождаемый слугой, немым от рождения, подъезжал к углу небольшой улочки после месячного общения со всеми ветрами на своем пути.

— Должно быть, это здесь! — уверенно произнес он, вытягивая палец, наполовину прикрытый шерстяной митенкой.

Одетые кое-как путники больше походили на бездомных бродяг, чем на врача с лакеем. Но Филиппусу было все равно. На язвительные намеки коллег он не менее язвительно отвечал: «Уж лучше голова, набитая мозгами, и пустой кошелек, чем наоборот. Спать, может быть, и не так уютно, зато снятся хорошие сны и хорошо мечтается!»

А мечты, слава богу, у него были. Еще с тех пор как его лохмотья вместе с ним побывали в Египте у подножия пирамид, отказывающихся раскрывать свои секреты, и в Константинополе, где он проштудировал массу книг. Где бы он ни был, он всегда приобщался к загадкам и верованиям тайных обществ и религиозных сект, расплодившихся в этом новом веке. Для пополнения своих академических знаний он выведывал и изучал врачебные секреты простых знахарей, повитух, цирюльников, банщиков и даже палачей. Не мог он до конца удовлетворить свою жажду знаний, которыми хотел принести пользу человечеству.

В центре небольшого прованского городка Филиппус замерзшими пальцами постучал в низенькую деревянную дверь. Женщина с правильными чертами лица осторожно приоткрыла ее. Филиппус представился и сказал, что приехал, чтобы встретиться с сыном хозяина дома. Дверь тотчас открылась и пропустила мэтра и слугу в скромно обставленную комнату, наполненную обволакивающим теплом и соблазнительным запахом похлебки.

На какое-то время приятный запах отвлек Филиппуса от цели визита, напомнив, что с утра он ничего не ел, потому что кошелек его был пуст. Вот если бы по дороге он нашел ниспосланного судьбой больного, готового оплатить его услуги, тогда еще можно было бы рассчитывать на гипотетическую дичь, как в прошлые разы. К сожалению, в это время года трудно поймать куропатку или кролика. А ковырять мерзлую землю, чтобы откопать съедобные корешки, об этом нечего было и думать. Встречались, правда, кое-где схваченные морозом дикие груши, но они были несъедобны.

Он покашлял, дабы заглушить урчание в животе, и удовольствовался лишь вдыханием аппетитного парка, поднимающегося над котлом, подвешенным над очагом.

Слуга его бесцеремонно уставился на краюху белого хлеба на столе, заботливо прикрытого тряпицей для сохранения тепла.

Когда хозяйка пошла к деревянной лестнице, чтобы позвать сына, какой-то мальчуган стал спускаться навстречу, приветствуя их с середины лестницы.

— Я ждал вас, мессир. Мать, — продолжил он, тогда как Филиппус нахмурил брови, удивленный таким началом, — готов ли ужин для наших гостей? Они очень голодны, а всем известно, что разговор лучше всего идет с полным брюхом.

— Я как раз накрывала на стол, когда они постучались, — заверила молодая женщина, лицо которой осветилось гордостью за сына-провидца, а тот с высоты своих двенадцати лет заговорщически подмигнул Филиппусу. Тот же, взволнованный и восхищенный неожиданным приемом, не придумал ничего лучшего, как неловко ляпнуть:

— Значит, эта сказка оказалась правдой!

— Увы, мессир, — добавил мальчуган, подойдя к нему и присев в притворном реверансе, — ведь мне чаще случается предсказывать большие беды, нежели счастье, и я не могу изменять хода вещей. Да садитесь же! По выражению лица вашего слуги я читаю, что фортуна позабыла о вас на дрянных дорогах, ведущих ко мне. Снимите одежду, ее просушат у огня, а сами отогревайтесь этим вином. У нас не трактир, но все гости должны чувствовать себя здесь как дома.

Филиппус овладел собой и рассматривал мальчугана, лицо которого светилось умом, а в глазах мелькали хитринки. Он присел в ответном реверансе, будто перед важной персоной.

— Филиппус Бомбастус фон Гогенхайм, — представился он.

— Тот, кого вскоре будут звать Парацельсом[2]! Да, я уже знаю, друг мой.

— Но кто же вы на самом деле? — спросил озадаченный Филиппус, пока его слуга благоговейно следил за маневрами матери, молча заканчивающей накрывать на стол.

— Мишель де Ностр-Дам к вашим услугам, он же — почитатель Священного Писания и наук. Не усматривайте в этом ни притязаний, ни лукавства… просто это божий дар… И ничего, кроме дара бога.

— А что еще вы можете предугадать? — вырвалось у Филиппуса, уже невольно проникшегося глубоким уважением к мальчику.

Спина матери вздрогнула, рука с миской застыла над столом. Мишель тихо ответил:

— Перст дьявола, мессир, постучится в этот дом.

Филиппус с серьезным видом покачал головой. Сколько раз видел он, как инквизиция устраивала ужасные процессы в Испании и других местах! У него не хватило бы ни пальцев, чтобы сосчитать их, ни цинизма, чтобы забыть крики несчастных, которых лизали языки костров.

Леденящая тишина вдруг окутала теплое помещение. Филиппус поспешил развеять ее, почему-то обращаясь к матери:

— Не бойтесь, святая женщина! Я человек науки, а не церкви. И будучи таковым, я восхищаюсь силой человеческого разума. Беда не войдет в ваш дом, потому что сердце мое так же чисто и благородно, как и мои намерения, ибо оно предназначено служить людям.

— Я нисколько в этом не сомневаюсь, друг мой, — одобрительно произнес Мишель, лицо которого осветилось искренней улыбкой, — и, как и я (знайте это), вы хорошо послужите на благо человечества. Мать, — обратился он к матери, — сохраните горячим ужин отца и брата. Они вернутся очень поздно.

Не удивившись этому предсказанию, женщина укутала две налитые глиняные миски плотными тряпицами и, сняв с крюка половник, стала разливать похлебку по остальным.

Слуга от нетерпения широко раскрыл глаза и облизывался, что лучше всяких слов говорило о его удовлетворении. Усевшись за стол, он нетерпеливо барабанил пальцами по навощенной столешнице. Филиппус и Мишель понимающе переглянулись и весело рассмеялись.

Давно уже Филиппусу не доводилось сидеть за таким ужином. Ему на какое-то время показалось, что вернулся он в родную Швейцарию, в свою семью, настолько атмосфера в этом скромном доме была жизнерадостной, несмотря на скудную мебель, свидетельствующую о небольшом достатке.

Дедушка Мишеля, имевший отношение к медицине, в свое время врачевал короля Рене. Он был известен тем, что оставил большое количество любопытных заметок. Поверив слухам о том, что его внук обладает даром предвидения, Филиппус решил навестить юного предсказателя.

И он поздравлял себя с этим. В этом уютном домике Филиппус забыл о зимнем морозе, об охоте за знаниями и даже о собственном сословии — он превратился в маленького мальчика, с восхищением взирающего на двенадцатилетнего гиганта.

Ужин закончился ореховым пирогом, и тогда Мишель, откашлявшись, с важным видом повернулся к Филиппусу:

— Ослы и слуга проведут ночь в конюшне. А для вас ночь будет длинной, поскольку приехали вы ко мне неслучайно. Этой ночью, мессир, вы спасете меня.

Сказав это, он без чувств повалился на стол. Мать отчаянно вскрикнула. Счастье, только что переполнявшее Филиппуса, исчезло. Потрясенный этой сценой, он, не задумываясь, стал нащупывать пульс мертвенно бледного мальчика.

— Коришон, мою сумку! — спокойным голосом приказал он слуге, который продолжал как ни в чем не бывало жевать кусок хлеба. Однако, повинуясь приказу своего господина, сразу отложил хлеб и убежал.

— Чем он болен? — спросил Филиппус хозяйку, испуганно смотревшую на сына.

Она подняла к Филиппусу растерянное лицо.

— Не знаю, мессир, — выдохнула она.

На мгновение паника охватила Филиппуса. Но он тотчас взял себя в руки.

— Он ничего не говорил? Припомните хотя бы одно слово! Ваш сын аккуратно обращается со своими вещами?

Она кивнула, силясь что-либо вспомнить. Наконец лицо ее прояснилось. Она бросилась к буфету, достала из ящика обитую кожей шкатулку и протянула ее Филиппусу.

Он лихорадочно открыл ее и с изумлением обнаружил в ней скальпель, нитки и иглу, воткнутую в комочек пергамента. Филиппус развернул его и прочитал: «Внутренний орган справа».

Не мешкая он поднял на руки мальчика и, идя вслед за матерью, понес в его комнату.

Филиппус не тратил время на объяснения. Приказав вскипятить воду, он приподнял рубашку Мишеля и ощупал твердый живот. Когда он нажал на место, где находится аппендикс, лицо мальчика сморщилось от боли, хотя в сознание он не пришел.

— Дьявольщина! — выругался про себя Филиппус. — Медлить нельзя!

Оставив рядом за ассистента слугу, который принес его набор инструментов, ушат с горячей водой и чистые повязки, Филиппус уверенно засучил рукава. Мысленно восхитившись остротой скальпеля Мишеля, он не дрогнувшей рукой погрузил его в плоть.

Часом позже, закончив операцию и отослав слугу мыть инструменты, Филиппус, довольный собой, сидел подле больного. Напряжение, не покидавшее его, ослабло. Он спокойно посчитал частоту ударов пульса Мишеля, осмотрел белки его глаз, потом обежал взглядом узкую комнату. Внимание его сразу привлек прибор, лежащий у окна. Филиппус встал и постарался разобраться в непонятных надписях и значках, выделявшихся на кольцах, вставленных одно в другое и располагавшихся вокруг небольшого шара.

— Это астролябия, — услышал он за спиной тихий голос.

Филиппус обернулся. Пришедший в сознание Мишель слабо улыбался ему. Филиппус отошел от прибора и, сев рядом, взял его потную руку, приложил ладонь к его горячему лбу.

— Вам не стоит разговаривать, друг мой, — категоричным тоном сказал он, хотя сам еле сдерживал поток вопросов, скопившихся в голове. — Завтра у нас будет время наговориться. А пока скажу только, что вы были правы. Не прооперируй я вас этой ночью, сейчас вы уже были бы мертвы. И я не знаю, миновала ли опасность, если судить по вашей температуре.

— Внутренний орган справа, не так ли? — поморщился Мишель.

— Аппендикс, говоря точнее. Нам еще неизвестно назначение этого органа, но по непонятным причинам он иногда воспаляется, а прорвавшись может отравить гноем кишечник и все тело. Я вовремя вырезал его. А сейчас вам надо спать. Я посижу у вашей кровати. Вам больно?

— Можно подумать, тысяча грызунов вгрызается в мои внутренности, мессир. Но боли я не страшусь. Если она есть, значит, я жив. Спокойной ночи, Парацельс!

— Как странно вы меня назвали, — растрогался Филиппус.

— Это имя будет секретом вашей жизни… — успел тихо проговорить Мишель, закрывая глаза, чтобы провалиться в глубокий сон.

— Секрет моей жизни… — вполголоса повторил взволнованный Филиппус. — «Почти ребенок… И все же такой великий!» — подумал он, нежно отодвигая каштановые пряди, прилипшие к его пылающему лбу.

Он взглянул на астролябию, неоспоримо господствующую в этой комнате среди множества книг и исписанных пергаментов. Прибор так напоминал ему те изобретения, которые считаются дьявольскими, что Филиппус не мог сдержать непрошенной дрожи. Инквизиторы готовы уничтожить все, лишь бы перекрыть дорогу истинным знаниям, которые они не могли понять и запретить. Сколько еще убийств совершится во имя невежества? От этой мысли ему стало не по себе. Он осторожно встал и вышел из комнаты, чтобы успокоить домочадцев.

Отец и его младший сын Гектор молча сидели за столом. Филиппус не слышал, когда они пришли, и смутился оттого, что вдруг почувствовал себя песчинкой, попавшей в их отлаженный быт. Мужчина, однако, нисколько не удивился его появлению и любезно поздоровался, и только приход жены развеял тягостную стесненность. Она, вероятно, рассказала ему о происшедшем, а Филиппусу осталось лишь подвести итог:

— До рассвета я не могу сказать ничего определенного. Но если предсказания вашего сына верны, то вы можете сохранить надежду. А сейчас мне надо быть рядом с ним.

— Не в обиду вам будет сказано, мессир, — вздохнул отец, — я мало интересуюсь странностями моего старшего. Уж лучше бы он был мне помощником, как его брат, а не витал в облаках. Поверьте, если бы жена в память о своем отце не поддерживала его желание стать врачом, он бы твердо стоял на ногах.

— Мишель хочет стать врачом? — удивился Филиппус.

— А откуда же его хирургические инструменты? Да он и думать о другом не хочет!

Пока отец изливал на Филиппуса свою горечь, выходившая ненадолго мать вернулась.

— Возьмите!

Филиппус взял глиняный горшочек, который протягивала ему женщина, и с любопытством открыл его.

— Кристаллики соли? — недоуменно спросил он ее. — Для чего?

— He знаю, мессир. Мишель лишь просил передать это вам, когда вы придете нас успокаивать.

— Когда просил? — забеспокоился Филиппус.

— Да недавно, на верху лестницы, перед тем как вы спустились.

Филиппус недоверчиво смотрел на нее, спрашивая себя, а не шутка ли это? Он ни на минуту не отходил от кровати больного, а тому в его состоянии невозможно было встать с постели. Безмятежно доверчивое лицо матери убедило его в том, что здесь надо искать другое объяснение. Не найдя ни одного, он натянуто улыбнулся и вернулся к своему пациенту.

Мишель спал, часто и неровно дыша. Быстро осмотрев его, Филиппус заключил, что температура все еще повышается. Он попробовал было напоить мальчика, но тот выплюнул воду, попавшую ему в рот. Отойдя, Филиппус уткнул лицо в ладони. Если температура быстро не снизится, все пропало.

Он тщетно рылся в памяти, но голова была пуста, из нее враз испарились все знания, а ведь жизнь этого мальчика казалась ему ценнее, чем чья бы то ни было. Вдруг взгляд его зацепился за деревянный крест над изголовьем кровати, и в мозгу закрутились воспоминания о былых временах. Разве не слышал он о феномене раздвоения личности? Конечно, для всех это была лишь легенда, но ведь Мишель такой необыкновенный! А раз он ссылался на Всемогущего, то не следовало ли поискать какое-нибудь случайное сходство между ним и Христом? «Случайностей не существует», — недавно сказал Мишель за столом. Тогда? Где же ключ?

А рядом стонал мальчик, льняные простыни не просыхали от обильного пота. Если уж он не может поглощать жидкость, надо, чтобы сохранялась та, что находится в нем. Именно эта очевидность высекла искру, воспламенившую его память. С незапамятных времен для этого использовали рассол! Взяв щепотку соли, Филиппус открыл рот Мишеля и всыпал в него соль. И так он делал с равными промежутками до самого рассвета, чередуя лекарства и смен простыней, холодных и влажных, которые накидывал на дрожащее тельце.

От прикосновения чьей-то руки к виску он открыл глаза. Через окно в комнату проникал молочный солнечный свет. Филиппус вздернул голову, отяжеленную сном, который вдавил его в единственный стул с подлокотниками напротив кровати.

На безмятежном лице Мишеля играла спокойная улыбка. Филиппус приложил ладонь ко лбу мальчика и удовлетворенно заключил:

— Ну вот, идете на поправку. Температура спала.

— Благодаря вам, мой друг, — поблагодарил его Мишель.

— Надо благодарить Бога, который наделил вас таким несравненным даром.

— Думаю, здесь все гораздо сложнее, — возразил Мишель, загадочно подмигнув. — Но у нас теперь будет время проникнуть в эти тайны. А сейчас я голоден и очень хочу пить… Не знаю уж, чем вы меня лечили, но у меня во рту такой привкус, будто я всю ночь жевал соль.

— Побегу предупредить ваших и заодно принесу вам поесть, — радостно засмеялся Филиппус.

Пока он, перескакивая через несколько ступенек, сбегал по лестнице, ему думалось, что жизнь все-таки прекрасна. И раз уж он удостоился благосклонного взгляда Господа через его протеже, нет сомнения в том, что самого его ожидала великая, благородная и чудесная судьба.

5

Антуан де Колонь, застонав от наслаждения, откинул голову назад. Сладострастно расслабленный в кресле, на четверть повернутом от рабочего стола, с рясой, завернутой на выступающий живот, он всецело отдался содроганиям удовлетворенного тела. Очистившись от этой дьявольской похоти, которая овладевала его плотью, он уже проваливался в вязкий сон, надеясь, что по пробуждении Божьей милостью ум его и сердце найдут правильные слова для облегчения страданий прихожан.

Однако необычный шорох прервал его начинающееся оцепенение. Он было подумал, что уже находится на дороге в рай, обсаженной цветами и залитой внеземным светом. Тяжело приподняв онемевший затылок, он широко открыл глаза. Прямо перед ним стояла Альбери с насмешливо-презрительной гримасой на лице. Рукой она слегка опиралась о наличник потайного хода, из которого только что вышла.

Спохватившись, что сидит в неприличной позе, он быстро опустил рясу, невольно покраснев от улыбки, раздвигавшей губы пришелицы.

— Ради бога, Альбери, вы могли бы и отвернуться, — раздраженно проворчал он, неловко принимая более подходящую позу.

— Вы храпите, отец мой! — только и ответила она, не сдвинувшись ни на дюйм.

— В том-то и дело, — буркнул он.

— Тогда просыпайтесь, отец мой, — воскликнула Альбери, разражаясь заливистым смехом.

Впервые видел он, как она смеется. И вдруг позабыв все, что до этого было, Антуан пристально посмотрел на нее, сердце его учащенно забилось. Альбери покачала головой, будто прочитав его мысли.

— Да, все разрушено, — объявила она.

— Слава богу! — вздохнул аббат, по-детски радуясь.

В это мгновение дверь распахнулась, и в комнату ворвался запыхавшийся послушник монастыря.

— Мессир аббат, — выпалил он, не обращая внимания на все еще открытый проход, который Альбери закрывала своей спиной, — вам надо срочно идти. В Воллоре случилась беда, и наш сеньор Франсуа вот-вот скончается!

Аббат рывком встал, вопросительно взглянул на Альбери, тоже недоумевавшую, и последовал за послушником, который на ходу объяснял, что в аббатство только что прибыл гонец из замка с просьбой о помощи.

Словно призыв к раскаянию зазвучали колокола часовни, созывавшие к первой службе. Аббат вздрогнул. Произошло непредусмотренное, но что значит наша воля перед волей Господа? Во внутренний двор он вошел, когда с очищенного неба на землю опускалась роса, подгоняемая встающим солнцем. Конюх Франсуа де Шазерона нетерпеливо топтался на месте, а в открытую дверь кельи брата Этьена видно было, как тот спешно собирал свои медицинские инструменты и лекарства.

Альбери немного постояла у окна, наблюдая за ними. Безответные вопросы одолевали ее. Что же случилось с Шазероном после их ухода?

Лоралина и она тотчас скрылись, заметив Шазерона у ворот замка. Но работа уже была сделана. А сейчас она должна все узнать. Не колеблясь, она закрыла за собой проход и уверенным шагом пошла по каменному коридору.

Антуанетта вытерла лицо, бледное после плохо проведенной ночи. Она находилась в маленькой полутемной комнатушке, на время работ служившей туалетной. Ей пришлось долго умываться водой с добавлением настойки из мелиссы, чтобы как-то вернуть свежесть коже лица, но зеркало упорно отражало помятые черты и припухшие глаза. Это сперва ее раздражало, потому что, как она считала, Гук заслуживал лучшего, нежели вид такого ужасного лица. Потом она успокоилась. По сути, она лишь подчинилась обстоятельствам. Она по-прежнему была супругой сеньора, и ночь ничего не изменила.

Она добросовестно молилась, но так и не знала, какой голос должен был слышать Бог: сердца или разума. Ей, конечно, было жалко Франсуа, однако мысль о его возможной кончине совсем ее не угнетала. Она со вздохом положила полотенце рядом с тазиком, в котором служанка подогрела воду. «Как бы то ни было погода, похоже, обещает быть прекрасной», — подумала она, делая знак служанке приступить к одеванию.

Пока та одевала ее, в голове Антуанетты мелькали приятные воспоминания: нежная рука Гука, разбудившая ее ночью, когда она задремала у изголовья супруга, и пригласившего ее лечь на временное ложе, чтобы немного поспать, пока он будет бодрствовать вместо нее, их встретившиеся взгляды, в которых сквозила бесконечная нежность, от которой радостно затрепетало сердце Антуанетты.

Она охотно повиновалась, уверенная в душе, что, будь они сейчас одни, Гук не противился бы желанию обнять ее. Она наблюдала за ним сквозь полуопущенные ресницы. Видела, как он утер лоб Франсуа, приподнял его веко, потом уселся удобней, чтобы меньше шевелиться и не разбудить ее. Сперва она дремала урывками. В двух шагах от нее похрапывал Бертрандо в спокойной уверенности, что если надо будет, его разбудят. Она не смогла бы объяснить, почему, но все это удивительным образом умиротворило ее, и она уснула, проснувшись лишь рано утром от звука перешептываний. Гук тихо беседовал с Бертрандо. Казалось, оба они пришли к согласию по поводу дальнейших действий, и сейчас речь шла о священнике. Остатки сна сразу улетучились. Она приподнялась на локте и дрожащим голоском спросила:

— Он умер, Гук?

Мужчины обернулись. Бертрандо, почтительно склонив голову, поднялся и вышел. Гук отвернулся, давая ей время предстать перед ним в приличествующем виде. Она разгладила руками помятое платье, привела в порядок волосы, к которым прицепилось несколько соломинок из матраса. Она, наверное, сейчас выглядела как гулящая женщина, но ей было наплевать.

— Вы можете повернуться, Гук. Мне нужно знать.

Он слегка улыбнулся, но не поднял глаз. Она все-таки была супругой сеньора, и в ее неряшливости было что-то непристойное, волновавшее его больше, чем пышный туалет. Взвешивая слова, Гук ответил:

— Ваш супруг все еще без сознания, дама. И тут я ничего не могу поделать. Следует пригласить врача и священника. Я подумал о моем брате Этьене, монахе в Мутье. Он может совместить обе обязанности. Но сделает он это только по вашему желанию.

— Значит, вы полагаете, что дело плохо… — шепотом выдохнула она.

— Не могу этого сказать, но Этьен — хороший лекарь.

— Вы правы, Гук, — одобрила она. — Если он и не вылечит его, то соборует. Однако в любом случае я не могу показаться перед моими людьми в таком одеянии. Побудьте около него.

— Сколько потребуется, — добавил он, чуть отодвинувшись, когда она, проходя мимо, коснулась его подолом, который приподняла тонкими ручками, чтобы он не волочился по полу.

Пока горничная заканчивала завязывать шнурки ее корсажа, она сказала себе, что не внешность бы сейчас приводить в порядок, а помыслы. Ей вдруг стало стыдно. Во что же она превратилась? Не утратила ли она своей чести, раз так пылко пожелала вести себя, уподобясь последней шлюхе? Надев личину безутешной скорби, которая, как она посчитала, послужит ей наказанием, Антуанетта, готовая встретить брата Этьена, пошла завтракать.

Гук остался один на один с Франсуа. Сквозь частый переплет окна в комнату проникали квадратики дневного света. К холодному поту, выступившему под одеждой Гука, добавилась горечь во рту, с каждой минутой становившаяся все противней. Он не мог оторвать глаз от горла сеньора, которое обнажили, чтобы тот мог лучше дышать. Это, видимо, помогало, потому что дыхание его было ровным, а лицо утратило бледность и чуть порозовело. Казалось, Франсуа спит. Гук встал, его безжалостно раздирали противоречивые чувства. Он подумал об Альбери и тут же об Антуанетте, с которой охотно переспал бы этим утром, как со служанкой, потом опять об Альбери, а еще об Изабо и оставшейся после нее дочери.

Мысли эти лишь разожгли в нем огонь ненависти, столько лет тлевшей в груди и усилившейся со вчерашнего дня. Всю ночь он размышлял, молил небо не оставлять его наедине с хозяином, таким сейчас уязвимым. Когда желание сжать пальцы на обнаженном горле больного стало столь неодолимым, что невозможно было ему противиться, он едва не выбежал из комнаты. И только вспомнившееся лицо Изабо заставило его опуститься на стул подле больного. Мысленно он уже видел, как руки его неумолимо тянутся к шее Франсуа. Он попытался было воззвать к своей совести, но желание оказалось сильнее. Пальцы его сомкнулись на влажной от испарины коже. Он почувствовал, что больше не сможет помешать им сжаться, сжиматься до тех пор, пока не разлетится в прах прошлое, но движение их замерло, даже не успев начаться.

Франсуа широко открыл глаза и смотрел на него. И тут же чувство страха вонзилось в Гука, но одновременно мощный инстинкт самосохранения принудил его к спокойствию. Желание убить мгновенно отступило перед другой очевидностью: Франсуа понял, что он его ненавидит. Когда же к нему вернулось сознание? В какую игру он играл, чтобы проникнуть в их самые сокровенные намерения?

Все это промелькнуло в его мозгу за долю секунды и тут же созрело решение: ни в коем случае не отнимать рук. Гук лишь подождал, передвигая пальцы, будто нащупывая вену на каждой стороне горла, показывая тем самым, что намерения его самые добрые.

— Ну что, Гук, жить я буду?

Голос Франсуа словно шел издалека, был горловым, обвиняющим и вызывающим. Но простая пальпация уже отрезвила Гука. «Ты не убийца», — нашептывал ему насмешливый голосок. Он заставил себя улыбнуться господину и не стал оправдываться:

— Полагаю, да. Ну и напугали же вы нас, монсеньор, — проговорил он, убирая ладони.

— Не сомневаюсь. Но сейчас я чувствую себя хорошо. К тому же, друг мой, я ужасно голоден!

И, не требуя ответа, он сел на своем ложе. Гук отодвинулся, хотел было запротестовать, убедить его лежать во избежание нового недомогания, но не сделал этого. Что-то в нем подавляло всякую инициативу, что-то вроде неустранимого ощущения опасности.

И в самом деле, сперва Франсуа без труда сел, потом с довольным видом встал, потянулся, разминая затекшие члены, затем подошел к двери и рывком открыл ее, собираясь выйти из комнаты.

И тут он очутился нос к носу с Антуанеттой, возвращавшейся к его изголовью. Увидев его свежим и бодрым, она вскрикнула и мягко повалилась на каменный пол. Франсуа расхохотался и переступил через бесчувственное тело. Гук ошеломленно застыл, а Франсуа бросил ему через плечо:

— Положите ее на кровать и велите принести нюхательные соли, добрейший Гук, моя жена и впрямь слишком чувствительна.

Оставив их, он прошел в зал, крича слугам, что у него со вчерашнего дня крошки во рту не было, и требуя немедленно накрыть стол для пирушки.

Гук глубоко запрятал свой гнев, который заклокотал в набухших на висках венках. Он положил Антуанетту на кровать, где только что лежал Франсуа, потом принес флакон с солями.

Он сел подле нее, ставшей такой хрупкой. «Как она красива и мила», — подумал он, проводя флаконом под ее носом. Антуанетта издала слабый стон, слегка отвернула голову, открыла глаза. Она не знала, зачем Гук склонился над ней, почему так нежно смотрит на нее. Целиком отдавшись сильнейшему ощущению безопасности, излучаемой им надежности, она обвила руками голову прево и привлекла к себе.

Не в силах больше сдерживать себя, Гук прильнул к полуоткрытым зовущим губам со всей страстью отчаявшегося. Это был бесконечно долгий поцелуй, заставивший их забыть обо всем на свете. И лишь тихое покашливание сзади разомкнуло их объятие. Гук резко обернулся.

В проеме двери стоял Антуан де Колонь. Он смущенно и печально смотрел на них.

Мишель де Ностр-Дам ел с завидным аппетитом, хотя и утверждал, что каждый проглоченный кусок вызывает у него тошноту. Матери, не понимающей, почему один кусок курицы должен изгонять другой, он ответил, что считает такой способ единственным, позволяющим избавиться от устойчивого вкуса соли во рту. Она пожала плечами, а он весело подмигнул Филиппусу, который, сидя рядом и в хорошем настроении, ел с неменьшим аппетитом.

— И долго ли мой сын пролежит в постели? — поинтересовалась мать, с отчаянием глядя на жирные пятна от еды на простыне.

— Думаю, дней пять. Надо опасаться инфекции и дать время для заживления затронутых внутренних органов, и…

— Пять дней… — повторила она, не скрывая неудовольствия.

— И прибавь еще десять, а потом можно извлечь нитки из шва, — лукаво добавил Мишель, показывая на пропитавшуюся кровью повязку.

— Столько лежать? — посетовала мать, похоже, больше обеспокоенная предстоящей стиркой, чем судьбой своего сорванца.

— Не бойтесь, дама Рейнер, мы шутим! Завтра, я вам обещаю, Мишель уже будет есть за этим столом.

Он указал пальцем на стол у стены с наваленными на нем трудами по астрологии.

— А что до меня, то, если в обмен за мои заботы вы предоставите мне ваше гостеприимство, я с удовольствием буду есть за общим столом.

Его слова были встречены улыбкой облегчения. «Такая же, как у ее сына, искренняя и открытая», — подумал Филиппус.

— Да будет так, мессир, это меня устраивает. У нас мало денег, чтобы заплатить вам, но…

Филиппус прервал ее:

— Денег не надо, поверьте мне. От общения с вашим сыном я получаю больше удовольствия, чем от бродяжничества… Кров и еда для моего слуги, для меня и корм нашим ослам до полного выздоровления Мишеля — единственные мои условия.

— Да благословит вас Бог! — воскликнула добрая женщина, и схватив его засаленные руки, поцеловала их.

После этого она быстро покинула комнату, бросив на прощанье:

— Да благословит вас Бог!

— Он это уже сделал, — не удержавшись, сказал Филиппус Мишелю, который азартно вгрызался в третью куриную ножку. — Он сделал это, приведя меня сюда.

— Полноте, друг мой, — насмешливо произнес Мишель, — только не станьте набожным, иначе мир потеряет такого ученого, как вы!

— До этого еще далеко! Ой как далеко!

— Лучше уберите от меня это блюдо. Оно начинает мешать переваривать пищу, — поморщился мальчик, отталкивая от себя мясо.

— Ешьте на здоровье, — прыснул Филиппус. — Никогда я не видел, чтобы пациент после операции столько ел. Я уже было начал думать, что мой скальпель плохо действует на желудки. Вы успокаиваете меня, молодой человек.

— Хорошо, что это происходит сегодня, — произнес Мишель тоном, показавшимся Филиппусу не таким беззаботным, как до этого.

Он быстро поставил блюдо на шерстяной разноцветный коврик у кровати.

— Что это значит, Мишель? — забеспокоился он. — У вас есть какие-то дурные видения по поводу меня?

Мишель долго смотрел на него, будто пытаясь что-то рассмотреть внутри врача. Но Филиппус не испытывал ни смущения, ни раздражения. Он терпеливо ждал ответа на свой вопрос. Наконец, пожав плечами, Мишель ответил:

— Только безумец может считать, что знает, что произойдет завтра.

Филиппус почувствовал себя одураченным.

— Вы смеетесь надо мной, друг мой. Доказав вчера, что случайностей не существует, вы хотите, чтобы я вам поверил? Истина в другом, и она вас ставит в тупик.

— Совсем нет, Парацельс, совсем нет, поверьте. Я просто изнурен, к тому же мне тяжело признаться, что мой дар предвидения пасует перед болями в животе, но есть боль худшая, от которой страдаем мы оба — ничтожная гордыня.

Он сморщился, пытаясь перевернуться на бок, и добавил:

— Думаю, мне сейчас лучше немного поспать… Вы можете оставить меня?

Чувствуя, что больной действительно нуждается в отдыхе, Филиппус не стал настаивать. Этот постреленок был прав. Он считал его таким же упрямым гордецом, как и он сам, и в душе обрадовался этому больше, чем всему остальному.

— Мне нужно исследовать вашу мочу. А потом вы сможете выспаться.

— Под кроватью, — ткнул пальцем вниз Мишель.

Филиппус нагнулся и достал фаянсовый горшок. Он откинул простыню и поднес его к пенису мальчика.

— Молите бога, чтобы мать сейчас не вошла, — пошутил Мишель, направляя струю мочи в ночной горшок.

Филиппус подавил смех, чтобы не отвлекать мальчика, которому эта элементарная процедура стоила усилий, потому что в данный момент происходило сдавливание мочевого пузыря и, следовательно, обострялась боль.

Мишель все-таки справился с задачей, комично высунув при этом язык. Затем посоветовал Филиппусу вылить содержимое горшка в отхожее место (в конце коридора) после того, как рассмотрит мочу.

— Все хорошо, — сделал заключение врач, поднимая глаза от горшка, который он поднес к окну. — Моча светлая. Никаких следов послеоперационного кровотечения. Скоро вы запрыгаете, как кролик.

— Тогда расслабьтесь. А впрочем, нет, — сонно поправился Мишель, отяжелевшие веки которого уже смыкались сами собой, — ступайте в трактир на второй улице отсюда с вывеской «Мечта короля»… Там вас ждут… Одна молодая женщина… много денег…

Проговорив это, Мишель с легким похрапыванием провалился в глубокий сон.

Филиппус какое-то время колебался. Стоило ли доверять еще раз словам мальчика или нет? «Много денег…» Что этим хотел сказать Мишель?

Влекомый любопытством, возбуждавшим его ум исследователя, он бесшумно вышел из комнаты. В конце коридора, куда выходили три комнаты членов семьи, находился чуланчик, вход в него был замаскирован простой занавеской. Под отверстием в полу был проложен каменный желоб. Филиппуса приятно поразил исходивший оттуда запах лаванды. В некоторых краях отсутствие гигиены в подобных местах вызывало отвращение. Здесь же, похоже, все регулярно мылось и чистилось, так что ничто не оскорбляло обоняние. Филиппус убедился даже в наличии влажных тряпочек в лохани с водой для подмывания. Именно от нее и пахло лавандой.

Выливая мочу Мишеля в желоб, выходивший в проулок, он с сожалением вспомнил, как, не желая беспокоить хозяев, накануне справил нужду в какой-то канавке за домом. Там были большие крысы, шмыгавшие между ног. Сколько же крыс повидал он на своих дорогах? Этого никто не мог бы сосчитать, но он знал одно: количество их возрастало с каждым днем в его наполненной приключениями жизни. Им вдруг овладел приступ ностальгии, он подумал о своем отце, живущем там, в родной Швейцарии, о своем беззаботном детстве, проходившем в кругу семьи, подобно детству Мишеля в этих стенах. Тот же пыл, та же мечта — послужить ближнему своему.

В Италии он очень хотел повидаться с Леонардо да Винчи, божественным художником и гениальным изобретателем диковинных машин, рассказы о которых он слушал с широко открытыми глазами. Но тот не снизошел до того, чтобы принять его, автор Монны Лизы общался только с могущественными сеньорами и с богачами. А у Филиппуса не было ни гроша. Ничего, кроме жалкой гордыни, как правильно сказал Мишель. «Много денег… Интересно. Нет, определенно, случайностей не существует», — заважничал Филиппус, задергивая за собой занавеску. Проникнувшись этой уверенностью, он спустился по лестнице, взял сумку и вышел из дома.

От яркого солнца защипало глаза. Он подумал, не захватить ли слугу Коришона, которого не видел со вчерашнего дня, потом решил, что справится один. Он встряхнул кошелек, привязанный шелковой нитью под изношенным камзолом. В нем глухо подпрыгнула мелкая монетка — должно хватить на пинту вина. Если та женщина существует и ждет, то он недолго будет искать ее.

Недалеко от двери дома сапожник в своей лавочке заканчивал торговаться с покупателем, пожелавшим купить пару крученых шнуров для починки колчана. Филиппус подождал окончания торга, справился о направлении, в котором надо идти. От сапожника воняло навозом. Он несколько раз заставил повторить вопрос, так как из-за сильного акцента Филиппуса не мог уловить смысла фразы, потом все любезно разъяснил. Довольный, Филиппус удалился от лавочки. Сапожник, должно быть, сам дубил кожи, раз от него так сильно воняло. Для придания мягкости коже обычно использовался помет или навоз. Огибая дом, Филиппус нашел тому подтверждение, он заметил две бочки, над которыми, жужжа, кружилось множество черных мух. Он ускорил шаг, поздравляя себя с тем, что сейчас преддверие зимы, а не лета. Он уже освоился с расположением и жизнью разных деревень и городов, поэтому без труда нашел вывеску «Мечта короля». По дороге, правда, ему приходилось не раз прижиматься к стенам домов, уклоняясь от столкновения с всадниками и повозками.

Запах вина и пива весело защекотал ноздри. Он любил разгульную атмосферу таверн. Там отовсюду слышался смех — от широких стоек до столиков. Филиппус осмотрелся. Единственными молодыми женщинами тут были девицы легкого поведения, бесстыдно предлагавшие свои полуобнаженные груди нахальным рукам и губам.

За одним из столов группа солдат, одетых в цвета местного сеньора, горланила военную песню, им визгливо и фальшиво подпевала полупьяная брюнетка, покачивавшаяся на колене солдата. Она глупо захохотала, когда солдат поймал ее, падающую с колена, за корсаж, из-под которого выскочила пышная грудь.

Филиппус получил немалое удовольствие. Он присел за стол, откуда просматривался зал, и заказал подошедшему трактирщику вина. Солдат уже усадил брюнетку на оба колена и жадно лизал ее отвердевшую от возбуждения грудь под сальные шуточки своих товарищей, кружки которых непрестанно опустошались и вновь наполнялись. Филиппус быстро сообразил, что девица не была пьяна. Она просто и с удовольствием играла роль развратницы, незаметно делая трактирщику знаки пополнять спиртное на столе. Еще до вечера солдаты пропьют свое жалование. Да кому какое до этого дело? Так уж устроен мир. Последняя монетка Филиппуса утонула в кармане передника трактирщика, который даже не удостоил взглядом посетителя, не принесшего ему заметного дохода.

Филиппус, маленькими глотками попивая скверное винцо, больше развлекался, наблюдая за маневрами брюнетки, вовсю кокетничавшей, но соблюдавшей меру. Он знал, что цель игры заключалась в том, чтобы упившиеся солдаты ни на что уже не были способны. Когда они с пустыми карманами окажутся под столом, она набросится на другую жертву.

Филиппус допил свое вино с чувством, что Мишель ошибся. Он было поднялся, чтобы уйти, как вдруг в трактир ворвался какой-то мужчина. Его камзол был в крови.

— Мэтр Люк… — со стоном воззвал он к трактирщику, который при виде его побледнел. — Разбойники… мэтр… разбойники.

Пока он, пошатываясь, шел к стойке, вошел другой мужчина. Он держал на руках обмякшее тело молодой женщины. Руки ее безжизненно висели, с волос капала кровь. Филиппус и бледный трактирщик одновременно подбежали к ней. В зале стало тихо. Опьяневшие солдаты не знали, то ли им куда-то бежать, то ли спрятаться.

— Я врач, — быстро представился Филиппус, рукавом ловко смахивая все с ближайшего стола.

— Как это случилось? — спросил он слугу, аккуратно положившего женщину на стол.

— Она попросила нас сопровождать ее… Она хотела насобирать чабреца, пока его не прихватило морозцем… На нас напали разбойники… Лошади разбежались… Они убили мессира Оливье… Мессир отбивался мечом… Я сплоховал, мэтр… Я споткнулся и ударился головой… Я ничем не мог помочь!

Трактирщик тоже слушал сбивчивый рассказ слуги. При его последних словах он пришел в ярость и звонкой оплеухой повалил несчастного на пол.

Нисколько не обеспокоившись этим, Филиппус заканчивал осмотр, осторожно приподнимая юбки. Трактирщик властно положил руку на его плечо.

— Что это вы делаете?

— Что и должен, мэтр Люк, — ответил Филиппус, не выходя из состояния наигранного безразличия.

— Прочь отсюда, выходите все! — заорал трактирщик, опрокидывая столы и стулья и давая пинка замешкавшимся пьяницам.

Филиппус дождался, пока они остались одни, чтобы действовать без помех. Барышня, судя по всему, была оглушена ударом кинжала, срезавшим с головы кусочек кожи. «Отсюда и кровь, но рана не серьезная», — подумал Филиппус. После того как трактирщик запер дверь, он задрал юбки женщины. Кровь на бедрах подтвердила его опасения.

— Сволочи! — выругался трактирщик, заглядывая поверх его плеча. — Ну и сволочи, — повторил он, явно потрясенный. — Они изнасиловали ее! Они изнасиловали и убили мою девочку!

Филиппус повернулся к нему, дружески похлопал по плечу.

— Она еще жива, дружище.

Мэтр Люк, казалось, не слышал его. Филиппус продолжил:

— Я вылечу ее. Все будет хорошо.

Едва он произнес это, как барышня со стоном повернула к ним голову. Отец порывисто схватил ее руки.

— Не двигайся, ничего не говори. Я займусь тобой, моя красавица.

— Отец, — тихо проговорила она. — У меня очень болит голова. Где я? Что произошло?

— Ты была в лесу… — начал было мэтр Люк, но Филиппус мягко отстранил его.

— Кто вы? — пробормотала она, увидев приближающиеся к ее лицу большие ладони Филиппуса.

Он осмотрел белки глаз, потом шепотом спросил:

— Вы помните, что произошло?

— Ты была в лесу с Оливье и Пандалем, — подсказал отец.

Филиппус строго взглянул на него округлившимися глазами, и пузатенький трактирщик замолчал.

— Да, я была в лесу, — повторила девушка. — Я собирала чабрец, когда… О боже! Разбойники… Они окружили нас! Оливье велел мне бежать. Пандаль побежал за мной. Я запуталась в густых кустах и, кажется, упала. Больше ничего не помню…

— Постарайтесь вспомнить… Что потом?

Девушка, нахмурив брови, силилась припомнить.

— Нет, правда, я больше ничего не помню…

Филиппус облегченно вздохнул. Значит, они ее сперва оглушили, если только сама она не ударилась головой об острый камень. Стало быть, сильной душевной травмы у нее не должно быть.

— А Оливье, — пробормотала она, — он от них убежал?

— Мессир Оливье мертв, мадемуазель, — мягко сказал Филиппус. — Но это еще не все. Вы потеряли сознание, и они этим воспользовались.

— Что вы хотите этим сказать? Что он хочет сказать, отец? — обеспокоилась она, сразу побледнев.

Вместо ответа отец приблизился и прижал ее к своей жирной груди. Девушка разразилась рыданиями. Филиппус старался быть бесстрастным, но это ему плохо удавалось. Он, разумеется, знал, что насилие и убийство были обычным явлением в лесах Европы, и все же не мог сдержать внутреннего рычания всякий раз, когда сталкивался с этим гнусным преступлением. Как ненавидел он этих мерзавцев без чести и совести! «Надо смириться с тем, чему нельзя помешать…» Сколько раз слышал он эту фразу от женщин, выкармливающих бастардов молоком ненависти. Не раз задавался он вопросом, доколе человек будет уподобляться животному.

Когда Филиппус покинул трактир «Мечта короля», маленький городок Сен-Реми-де-Прованс засыпал. Девушка Амелина спокойно спала в своем доме. По просьбе отца он усыпил ее настоем мака, затем перевязал рану на голове. Потом он вычистил влагалище и ввел в матку маленький белый камушек, который вызовет непроизвольный выкидыш. Так что ребенка не будет. Этому он научился у одной знахарки в Египте. В глазах всех честь девушки останется незапятнанной. А трактирщик хорошо заплатил ему за молчание. Сперва Филиппус отнекивался, отказывался от денег, но в конце концов уступил. Случайностей не существовало. Следовало принять этот всемирный закон. И не стоило отказываться от подарков судьбы.

Он быстрым шагом дошел до дома Мишеля, с удовольствием слушая позвякивание золотых экю на груди.

6

Франсуа де Шазерон был не в духе. Брат Этьен, прибывший в замок вместе с Антуаном де Колонь, пожелал осмотреть его, но Франсуа сразу спровадил их, заявив, что единственное нужное ему лекарство находится в еде и что они должны подождать, когда он насытится. И в самом деле, он проглотил все, что ему приготовили, словно голодал несколько недель.

Предупрежденный Клотильдой о том, что Антуанетте нездоровится, аббат без угрызений совести оставил сеньора, чтобы заняться его супругой. Но все-таки ему было немного жаль его после известного случая, невольным свидетелем которого он стал. Нет, не честью Франсуа был он обеспокоен, а его душой! А в этой истории он больше всего огорчался из-за Альбери. Он знал, насколько она привязана к Гуку, и не мог не думать, что будет с ней, когда она однажды все узнает. Он так глубоко вздохнул, что Франсуа мрачно покосился на него.

Покончив с обильно орошаемым вином завтраком, куда входили омлет из пятнадцати яиц, толстые ломти ветчины, четыре перепелки и четыре десерта, Франсуа потребовал срочно пригласить аббата, Антуанетту, Клотильду и Гука. Он не знал или делал вид, что не знал о роли Бертрандо и Гийома в его спасении, а Гук умолчал об этом.

Итак, все собрались в той комнате, где когда-то он и Берил докладывали о положении дел после урагана. Живот Франсуа набил, но вот голову… Его первый вопрос прозвучал грубо:

— У кого из вас есть ключ?

Гук молча вынул ключ из кармана и подтолкнул его по столу к хозяину. Все сели за стол. Только нервный тик почерневшего глаза Клотильды выдавал ее страх. Она уселась между Гуком и аббатом, резонно полагая, что если хозяин опять захочет ее поколотить, то те вступятся за нее. Что до Антуанетты, на которую Гук избегал смотреть, то она сидела с отсутствующим видом, будто все происходящее ее не касается.

Лицо ее было безмятежным, почти легкомысленным, и некоторые, без сомнения, посчитали бы причиной этого выздоровление ее супруга. Некоторые, но никак не Антуан де Колонь и не Гук, чувствовавший себя в эти минуты отвратительно как никогда. Он знал, что аббат ничего не расскажет, однако ужасно злился на себя за тот импульсивный порыв. Подумал он и о том, как сильно он изменился за пятнадцать лет. Раньше он, не церемонясь, мог переспать с любой понравившейся ему молодкой. И его репутация в этой области была такова, что ему стоило лишь протянуть руку, чтобы спелый плод сам упал в нее. После женитьбы на Альбери он жил монахом, так как она ничего от него не требовала. Сегодня же он, несмотря на совместную жизнь и висящую над их головами угрозу, не раз спрашивал себя, почему так замкнулся в себе? Боялся ли он, задрав чужую юбку, потерять любовь, которую испытывал к своей жене? Или же стремился через свое целомудрие сблизиться с ней, и чтобы она наконец поняла, как он ей предан? Ответа у него не было, но он знал, что что-то изменилось независимо от него, что-то толкало его к единственной женщине, которую ему следовало избегать. Тяга к Антуанетте была сильнее простой похоти.

— Ты входил?

Гук услышал вопрос, но до него не дошло, что он обращен к нему. Когда же сообразил, что к чему, Франсуа уже таращил налитые кровью глаза то на одного, то на другого. Он всех усадил напротив себя и воображал себя судьей. И всех заранее считал виновными, а мысль о том, что от него что-то утаят, приводила его в ярость.

Гук встряхнулся.

— Надо было, чтобы кто-то пришел к вам на помощь. И я это сделал.

— Каким образом? — настаивал Франсуа.

Гук солгал. Он не хотел подвергать опасности Гийома, хотя и отдавал себе отчет в том, что рано или поздно Франсуа узнает правду.

— Я добрался до окна, пролез через него и вынес вас. Дверь за собой я тщательно закрыл.

— Что ты видел?

— Ничего, мессир. Ничего для меня интересного. Но если вы пожелаете, чтобы я как прево составил точный и детальный отчет…

— Нет необходимости, — обрезал Франсуа, и в самом деле не желавший оставлять какой-либо след от этого инцидента.

— А вы, женушка, вы входили, хотя я и запретил вам это? — продолжил он свой допрос.

— Что вы, муж мой. Ваши дела мне безразличны, и это вы знаете, — со всей искренностью ответила Антуанетта. — Но все же мне хотелось бы узнать от вас о причине разрушения и услышать из ваших уст обещание беречь себя, потому что я не хочу вас потерять.

«Ну и здорово врет! — подумал Гук, заметивший тем не менее перемену в тоне ее голоса. — Она подтрунивает над ним, а он, кажется, и не замечает этого. — Гук почувствовал, как напряглась его спина. — Она не осознает истинной опасности».

И прежде чем Франсуа ответил, он вмешался:

— Я отговорил даму Антуанетту принимать участие в вашем спасении, хотя она очень желала этого — так волновалась за вас. Мне кажется, не женское это дело, так что можно было бы отпустить ее, а также и даму Клотильду.

Клотильда благодарно взглянула на него, зато Антуанетта нахмурилась. Гук сделал вид, что не замечает этого. Пускай сердится. Он знал, что прав, что только так он может ее защитить.

Франсуа помолчал, думая, что, по сути, это лучший способ сохранить его секрет. Потом вынес свой приговор:

— Выйдите, женушка. Гук верно сказал: все это не должно вас касаться, хотя я и доверяю вам. Уведите с глаз моих и экономку. Один вид ее для меня оскорбителен! — повысил он голос, видя, как от страха крупные капли пота стекают по ее лицу.

Антуанетта чуть было не запротестовала, но ее остановил взгляд Гука. А она так боялась ему разонравиться! Все равно она узнает правду. Отныне Гук не сможет устоять перед ней. Не произнеся ни слова, она вышла, за ней, словно побитая собака, семенила Клотильда.

Франсуа надолго замолчал, и у Гука возникло ощущение, что за его гневом скрывается нечто другое. Не знай он так хорошо своего сеньора, наверняка решил бы, что это страх. Но он отбросил такое предположение, правда, частица тревоги в душе тем не менее осталась. После ухода Антуанетты он вновь стал самим собой, ощутил себя прево, и это дало ему право спросить:

— Мессир, может быть, настало время открыть нам правду?

Антуан де Колонь кивком головы поддержал его. Ему не терпелось понять, почему провалился их план. Франсуа откашлялся, потом бросил:

— Правда, Гук, в том, что я абсолютно ничего не знаю. Ничего… Могу лишь усматривать в произошедшем руку дьявола!

Гук плотнее уселся на своем стуле. Аббат мелко перекрестился. Да, Франсуа де Шазерон чего-то боялся и даже очень. Аббат постарался, чтобы радость его не вырвалась наружу. Антуан де Колонь, до сих пор хранивший молчание, попросил Франсуа не делать поспешных выводов. И, сложив ладони, строго добавил:

— Только мне одному вменяется определять роль Бога или дьявола в любом событии. Доверьтесь нам, сын мой. Если праведные деяния людей и Бога совпадают, может быть, мы сумеем рассеять ваши страхи.

— Я ничего не боюсь, отец мой! — возразил Франсуа, вдруг вспыливший из-за того, что выказал минутную слабость.

Антуан с укоризной посмотрел на него. Поняв, что у него нет выхода, Франсуа начал рассказывать.

Он вошел к себе, открыв дверь ключом и заперев ее за собой, как это делал всегда. Сперва он не заметил ничего необычного, все было на своих местах, как и три недели назад. Но по мере продвижения по комнате его кое-что поразило — тепло. Комната была нагретой, несмотря на выбитые стекла в окне и проникавший сквозь них холодный воздух. Такой теплой она была всякий раз, когда под перегонным кубом разводили огонь. Однако он прекрасно помнил, что погасил его перед отъездом. Он прошел еще несколько шагов и с изумлением увидел под кубом горящие угли, а вместо свинцового бруска, который он оставил в кубе охлаждаться, там находился слиток чистого золота.

Это привело его в ярость. Больше пятнадцати лет пытался он разгадать секрет, над которым бились алхимики. Пятнадцать лет он сотрудничал с различными тайными сектами, целью которых было «Великое дело», а тут кто-то не только пробрался в его святилище, но и достиг того, на чем все терпели неудачу. Ему требовалось срочно все выяснить. В гневе он набросился на Клотильду, потом допытывал Бертрандо. Если даже они и не способны произвести превращение, то ведь нашелся же сообщник злодея среди слуг, открывший дверь. Но все догадки рухнули, когда Бертрандо напрямую заявил, что Франсуа является единственным обладателем ключа.

Он не мешкая снова поднялся, чтобы лишний раз убедиться в совершившемся. Дверь не пытались взломать. Он подумал и об окне, но оно располагалось слишком высоко. Никаких следов на полу под окном тоже не оказалось. Если бы кто-то и воспользовался им, то остались бы следы от грязи, в изобилии находившейся вокруг башни. Но ничего не было. Тогда он стал методично обшаривать комнату, ища хоть малейшую зацепку. И тут обнаружил, что его дневник с записями кто-то читал. А ведь он в течение пятнадцати лет записывал на пергаментах каждый опыт, его результаты, ошибки, давал им оценку. Это помогало продвигаться в работе хотя и медленно, но уверенно. Листы пергамента были сложены внушительной стопкой, а чтобы они не сворачивались, их углы прижимали тяжелые подсвечники с восковыми свечами. Он хорошо помнил, что сдвинул всю пачку к дальнему углу стола, чтобы на ней не оседала пыль, летевшая из разбитого окна. Он зажег свечи и сразу увидел, что его последние заметки на верхнем листе были кем-то дополнены, но не обычными чернилами. Слова из корявых букв, казалось, были написаны каким-то густым коричневым составом, делавшим их рельефными, что затрудняло прочтение. Их писали этим составом на предыдущих строках, а также по всему листу. Любопытство и нетерпение победили страх. Однако ему никак не удавалось расшифровать странное послание. Он попробовал обвести буквы чернилами. Но едва наложил чернила на первую, как та с потрескиванием вспыхнула, от нее, словно пороховая дорожка, занялась вся строка. Он все-таки успел прочитать горящую надпись: «Я пришел за тем, что мне принадлежит — за твоей душой!»

— Я обезумел, отец мой, — обреченно добавил Франсуа де Шазерон, глаза которого подтверждали его слова. — Я схватил каминные щипцы и, не соображая, что делаю, стал засовывать листы в горн. Я, наверное, вообразил, что огонь легче потушить именно в этом месте. На столе, совсем рядом, находились кислоты и различные препараты, которые от огня загорелись, и всю комнату охватило пламя. Не знаю, что произошло потом, кажется, схватил кувшин с водой и вылил его на пергаменты, упавшие на золотой слиток. Я надеялся спасти хоть что-нибудь из моих записей. Помню еще: что-то взорвалось. А потом мрак…

Он умолк, его лоб покрывали крупные капли пота с резким запахом. Тягостное молчание повисло в комнате.

Антуан де Колонь задумчиво покачивал головой. Он скрывал глубокое удовлетворение от реакции сеньора Воллора. Теперь нужно было упрочить его страхи. Слишком уж много плохого лежало на его совести, и легко было его убедить, что сам дьявол отныне будет стараться забрать у него ему причитающееся. Антуан посмотрел на прево, который, похоже, был сбит с толку. И немудрено. Гук не знал многого, и, в частности, не подозревал о существовании потайного хода, проложенного в стене до последнего этажа башни замка Воллор. А подземный ход, соединяющий замок с крепостью Монгерль, был прорыт еще в период Столетней войны. Старая легенда гласила, что в те времена в нем обосновались талантливые кузнецы. Выкованные ими мечи якобы выходили из адских горнил и делали непобедимыми тех, кто ими обладал. Поговаривали, что там же было спрятано английское золото.

Аббат не намеревался делиться своими знаниями с прево. Он унесет их с собой в могилу. Ведь он поклялся Изабо. Аббат сознавал, что какая-то часть его души была далека от вменяемых ему обязанностей, далека от цистерсианских канонов. Так что Франсуа де Шазерон наконец-то заплатит за свои злодеяния, за кощунственные и бессмысленные поиски того, что буквально лежало у него под ногами.

Антуан, выпятив подбородок, заговорил. Из судьи Франсуа де Шазерон превратился в обвиняемого, в котором прочно гнездился страх, явившийся следствием его чудовищных деяний.

— Очень боюсь, сын мой, что действительно сам сатана приложил к этому руку. Есть ли на вашей совести нечто, отдалившее вас от Господа нашего и его всепрощения? Какой-нибудь поступок, не упомянутый вами на исповеди, и который, как об этом свидетельствуют воспламенившиеся буквы, побудил вас отречься от веры? Если это так, то лишь покаяние и пост могут защитить вас, а душу вашу спасут наши молитвы. Если только уже не поздно, — огорченно добавил он, втайне радуясь ужасу Франсуа.

И тут вмешался Гук де ла Фэ:

— Каковой бы ни была истина, нужно отыскать ее, а не делать поспешных выводов. Позвольте мне провести расследование. Если кто-то зло подшутил над вами, я найду виновника и велю наказать. А если здесь есть дьявольские козни, тогда мы призовем заклинателя нечистой силы. Но пока что вы здоровы, а это означает, что человек или дьявол потерпел неудачу, если только случившееся не было предупреждением.

«Глупец, — подумал Антуан де Колонь, с состраданием взглянув на Гука. — Истина погубит тебя вместе с твоим хозяином…»

— Поступайте как вам угодно, прево, — бросил Антуан, тонко улыбнувшись, — но не забудьте, что дьявол давно обосновался в этом жилище, над которым тяготеет проклятие, и когда-то оборотень уже растерзал заклинателя, прибывшего сюда, чтобы прогнать его в преисподнюю. По-моему, тайны лучше всего усыпляются молитвой, а не чрезмерным рвением.

Гук посмотрел на него круглыми глазами. Он мгновенно осознал скрытый смысл этих невинных на первый взгляд слов, и все понял. Альбери! За всем этим стояла Альбери. Он не мог бы сказать точнее, каким образом, но намек на оборотня был ясен. Антуан знал что-то, что неведомо ему.

Франсуа де Шазерон с трудом возвращался к реальности. Предложение прево устраивало его, поскольку открывало хоть какое-то поле деятельности. Однако перед его глазами чередой проплывали распухшие лица детей, которых он зарезал, дабы умилостивить дьявола с единственной целью — заполучить философский камень. Ему еще слышались их крики, когда он разрезал их животы, чтобы вырвать сердце и еще бьющееся погрузить в расплавленную смесь из свинца и серы.

Сколько раз смеялся он над почтеннейшими мэтрами, учившими, что в основе «Великого дела» лежит не превращение металлов, а преображение самого человека, который должен обрести совершеннейшую душу. Он знал, что они лгали. Все. И лишь с одной целью — обескуражить глупцов.

И только один черный монах наставлял его в его изысканиях, устраивая сатанинские мессы и открывая ему двери к первоначальным истинам. Он нашел бы алкаист, все растворяющее вещество, камень, дающий исцеление, силу и власть. У него не было причин для страха. Сатана был его хозяином. Он давно это знал. Ему просто напомнили, что он давненько не прибегал к его услугам.

Философский камень… Любой ценой… Ценнее его нет ничего на свете…

Холодным взором он окинул обоих мужчин.

— Я буду поститься и каяться, отец мой, пока не восстановлю все разрушенное взрывом, а ваши молитвы отдалят дьявола от этого жилища. Не знаю, что привлекло его, но он мне не страшен. Душа моя чиста, аббат, и если он хотел отнять ее у меня, то он проиграл. Покончим с этим. Я хочу обо всем забыть.

Он обратился к Гуку, которого устраивали слова хозяина: он уже не сомневался, что к этой интригующей истории причастна Альбери.

— Срочно вызови двух надежных каменщиков. Мы пробудем в Воллоре еще трое суток, чтобы согласовать планы расширения замка с архитектором из Тьера, за которым я недавно послал. Я не хочу, чтобы моя жена уехала неудовлетворенной. Так что ты вместе с ней обсудишь все ее пожелания по благоустройству, а я прослежу за работами в моей лаборатории. Ты подсчитаешь стоимость всех работ и предоставишь мне смету. Если моих денег не хватит, жена попросит у своего родственника герцога Бурбонского заемное письмо. Его близость к нашему доброму королю позволит без труда добиться для нас льгот. А все спорные пункты мы обсудим за ужином. Кстати, до отъезда в Монгерль запрещаю беспокоить меня кому бы то ни было. Ни днем, ни ночью. Только отобранные рабочие, которым заплатят за молчание, будут иметь доступ в башню. Даю тебе время до вечера, чтобы все утрясти. После этого наступит отсчет трех суток. Есть возражения, дружище Гук?

— Все будет сделано согласно вашим желаниям, мессир Франсуа, — заверил Гук, довольный тем, что ему предоставлялась свобода действий.

Он наилучшим образом сможет защитить интересы Антуанетты и ускорит отъезд хозяина. Таким образом, Альбери закончит недоделанное в его отсутствие, а он оставит за собой право при встрече выяснить у нее все об этом инциденте. Для очистки совести.

Франсуа направился к лестнице, ведущей в его логово. Гук, сжав локоть Антуана де Колоня, удержал его, прошептав:

— Похоже, только мы двое посвящены в эту тайну.

Антуан кивнул. Смешно было бы и дальше утаивать от прево частичку правды, касающуюся их обоих.

— Альбери имеет к этому отношение?

Вопрос прозвучал как выдох. Аббат уже знал ответ.

— Нет, сын мой, — тихо проговорил он на ухо прево. — Взрыв — всего лишь печальное недоразумение.

Гук задумчиво посмотрел на него. Он не верил ему. Аббат пожал плечами, показывая, что его мнение ему безразлично.

— Ведь не дьявол же сделал те надписи, отец мой! Мне необходимо понять, кто?

— Вы действительно этого хотите, Гук? В таком случае я охотно обменяю этот секрет на ваш.

Гук нахмурился.

— О чем вы говорите?

— О ваших слабостях и слабостях дамы Антуанетты.

Гук поперхнулся. Он почти забыл о том, что случилось недавно. Антуан де Колонь положил руку на его плечо.

— Я принадлежу Церкви, и в моей власти прощать, а также ничего не видеть и не слышать. Если я могу рассчитывать на вашу скромность, моя скромность вам обеспечена. Полагаю, у нас общие интересы.

— Я позабуду об этом деле, отец мой, как только мое любопытство будет удовлетворено.

— В таком случае запомните только имя без всяких подробностей. Иначе вы подвергнете опасности то, чем дорожите. Дорожите пуще всего.

Гук опустил голову. Антуан приблизил губы к его уху и шепнул так тихо, что Гуку шепот этот показался журчанием ручейка:

— Лоралина.

Лоралина. Холодок пробегал по спине при одном только мимолетном воспоминании об этом простом имени. Уже два дня Гук неотлучно находился при Антуанетте и архитекторе, стараясь наилучшим образом потрафить желаниям хозяйки замка. Однако угодить ей было нелегко, так как они постоянно менялись, и это очень раздражало его, как и мэтра Пателье, который, по его словам, давно привык к женской непоследовательности. Гук старался не ставить Антуанетту в неловкое положение. А та несколько раз пыталась сблизиться с ним, однако он не хотел оставаться с ней наедине и ссылался на неотложные дела всякий раз, как только вырисовывалась нежелательная перспектива неизбежного тет-а-тет. Гук и сожалел о том поцелуе, и очень жаждал вновь заключить ее в свои объятия. Он разрывался в своих сомнениях еще больше после откровения аббата. У него постоянно возникали вопросы, не находившие ответа, и ни один не исключал причастности Альбери, ни в одном не было подтверждения искренности его жены по отношению к нему. Ему не терпелось вернуться в Монгерль и все выяснить.

А что касается роли Антуана де Колоня, то здесь Гук был в полнейшем недоумении. Знал ли аббат истоки этой истории? Что дала бы ему смерть Франсуа? И был ли то несчастный случай или акт возмездия? Гук вовсе не хотел быть судьей в этом деле — наоборот, он был частично удовлетворен уничтожением ценной для Франсуа документации. Ему хотелось знать правду. Всю правду. Чтобы не чувствовать себя мальчиком на побегушках.

— Вы о чем-то размечтались, мой добрый Гук, не думаете ли вы о том пролетевшем мгновении, о котором все время думаю я?

Гук вздрогнул, поднял голову. Антуанетта улыбалась ему нежной сообщнической улыбкой, стоя в нескольких шагах от него, в небольшом будуаре, который она намеревалась переделать. Они были одни. Дрожь прокатилась по его спине. Погруженный в свои мысли, он не прислушивался к ее беседе с архитектором, не видел, когда мэтр Пателье ушел. На миг его охватила паника, когда Антуанетта мягко дотронулась до его плеча. Взгляд ее был многообещающим.

— Не бойтесь, друг мой. Мэтр Пателье долго будет искать свой измерительный шнур, он считает, что потерял его в зале для приемов.

Она усмехнулась, достав из рукава искомый предмет, потом почти прижалась к нему.

— Дама Антуанетта… — тоном упрека пробормотал Гук, словно голос его мог предотвратить то, что он уже считал неизбежным.

Разум его, застигнутый врасплох, был побежден страстью. Антуанетта провела ладонью по его щеке — жесткие волоски небритой бороды возбуждающе покалывали тонкую кожицу. «Не надо бы!» — неуверенно возразил голосок в его голове, но его уже целиком всасывала бездна ее глаз. Он обхватил руками выгнутую податливую талию, увлек Антуанетту в альков, откуда мог заметить любое движение на подступах к комнате. И тут только жадно впился в стонущие уста. Он уже не в силах был сдерживать мучительное влечение своей набухшей плоти. Антуанетта отдавалась его ласкам, словно молодая кошечка первому встречному самцу.

— Возьми меня… Здесь… Сейчас же… — задыхалась она, сжимая рукой его вздувшийся гульфик.

Он одним движением нагнул ее, задрал юбки. Властное желание не давало времени на утонченные ласки. Неодолимая потребность обладать ею… Найти облегчение в этом предлагающем себя теле… Облегчение, в котором отказывала ему Альбери.

Он толчком уверенно вошел в нее и тут же прикрыл ладонью ее рот, чтобы приглушить вырывающиеся стоны наслаждения. Продлевая его, он выждал несколько секунд, а затем судорожно задвигал бедрами, торопливо выплескивая из себя все накопившееся за пятнадцать лет монашеской жизни. И только после этого до него дошло, что вел он себя как последний хам, а Антуанетта, повернув к нему сияющее лицо, счастливыми глазами смотрела на его изменившиеся черты со следами еще не угасшей пламенной страсти.

— Простите меня! — хрипло выговорил он, пока она тщательно оглаживала юбки, убирала на место несколько выбившихся прядей волос.

Антуанетта нежно и радостно посмотрела на него.

— Простить вас, мой друг? За то, что вы подарили мне долгожданное счастье? Нет. Я люблю вас, Гук. И больше не избегайте меня. Вы мне так нужны.

Она прижалась к нему, чувствуя, как медленно стихает бурление в его теле. Он чуть было не отстранил ее, как какую-нибудь служанку, взятую наспех, но не посмел. Он был ее вассалом. Отныне она распоряжалась его жизнью и смертью сильнее, чем ее жалкий супруг.

— Теперь нам надо соблюдать осторожность, — застенчиво произнес он. — Скоро вернется мэтр Пателье.

— Я вас все еще волную, правда? — восхищенно спросила она.

— Да, — быстро откликнулся Гук, не зная, лжет ли или нет.

— Тогда мы скоро опять встретимся, мой возлюбленный!

Гук лишь кивнул и сделал шаг назад. Итак, он стал ее любовником. И никуда ему от этого не деться до поры, пока она больше не захочет его. Разум его торжествовал, а вот душу все больше окутывала печаль. Имеет ли он теперь право требовать правды от Альбери, если сам не сможет предложить ей ничего, кроме лжи? Не обращая внимания на ласковый голосок, просящий остаться, он вышел из комнаты, опечаленный проявленной слабостью и грядущими последствиями.

На следующий день Франсуа объявил, что готов возвратиться в Монгерль. Он вызвал Гука в башню, и прево во второй раз переступил запретный порог.

Франсуа де Шазерон показал ему на два тела с посиневшими лицами, лежащие на полу. Это были каменщики, нанятые для ремонта башни.

— Они слишком много знали! — словно оправдываясь, сказал Франсуа и пожал плечами. — Я уезжаю первым вместе с женой. Вывернись как-нибудь и передай это их семьям. Здесь деньги за хорошую работу.

Гук взял кожаный кошелек; слов для ответа у него не нашлось. В который уже раз должен он покрывать жестокость своего хозяина. На мгновение мелькнула безумная мысль сказать Франсуа, что он любовник Антуанетты. Франсуа в таком случае обнажит меч или велит повесить его. Тогда-то Гук будет свободен. Свободен, как Изабо. Но этого нельзя делать, он обречет на смерть Альбери и Антуанетту.

— Стареешь, Гук, — проворчал Франсуа, заметив его насупленное лицо. — Становишься сентиментальным!

Сказав это, он жестом отпустил Гука. Тот с облегчением вышел.

За ужином Франсуа уточнил с архитектором детали и решил, что работы должны быть закончены к лету, ко времени рождения его сына. Он поцеловал жену в лоб, прежде чем объявить, что нужно устроить праздник по такому случаю. Очень уж давно не видел Воллор ни турниров, ни трубадуров. Антуанетта радостно захлопала в ладоши, словно девочка. Она казалась счастливой. А Франсуа, похоже, забыл о случившемся, едва не стоившем ему жизни, и об утрате своих записей. Что-то изменилось в нем, но что, этого Гук не мог понять.

Когда утром Франсуа, Антуанетта и их эскорт отправились в Монгерль, Гук с непонятным страхом смотрел, как они отдалялись. Перед отъездом Франсуа вручил ему ключ от башни.

— Верни его мне, как только избавишься от трупов. Я не хочу, чтобы жена что-то заподозрила.

Помолчав, он добавил, пристально глядя на него:

— Я доверяю тебе, Гук. Теперь тебе известны некоторые мои секреты. Не вздумай лезть в другие.

— Надо быть безумцем, чтобы предать вас, мессир.

Франсуа тогда ничего не ответил. Антуанетте, встревоженной тем, что прево остается в Воллоре, он спокойно объяснил, что тому поручено утрясти кое-какие дела, после чего он присоединится к ним.

Гук постарался оправдать его доверие. Отравление каменщиков он превратил в несчастный случай во время работы и передал останки их семьям, добавив к денежному пособию, оставленному Франсуа, существенную часть из своего жалования. Остальное он отдал Бертрандо, которого попросил подтвердить свою версию: слова бригадира кровельщиков были весомее. А вообще-то Бертрандо был обязан Гуку жизнью. Ведь прево умолчал о его участии в спасении хозяина. А вид двух несчастных убедил его в правильности поступка прево.

Управившись до вечера, Гук на закате уже въезжал в крепость. В прохладном воздухе дыхание превращалось в пар. Зима вот-вот придет на земли Оверни. Будет ли она мучительной?

Вернувшись из трактира, Филиппус Бомбастус не мог не поздравить Мишеля де Ностр-Дам с удачным предсказанием, но тот выслушал его рассказ с непритворным удивлением. Он ни о чем не помнил, уверяя, что крепко и долго спал и проснулся разбитый незадолго до прихода своего нового друга.

— Такое со мной часто бывает, — сказал он в заключение. — Иногда, когда я засыпаю, у меня появляется ощущение силы, могущей изменить мир, а при пробуждении я чувствую себя глупее, чем накануне. Я даже подумываю, не нанять ли умелого лакея, который записывал бы то, что я говорю, засыпая. Да вот только, друг мой, нет у меня для этого средств, а если бы и были, где найдешь грамотного слугу?

— И все же твои видения не исчезают все разом с наступлением утра!

— Увы, нет… Видишь ли, Парацельс, те, что остаются, предсказывают несчастья. Теряются только те, которые могли бы сделать меня и близких богатыми и уважаемыми людьми. Но я рад, что ты смог воспользоваться моим воображением и заработать.

— Я пошел туда из любопытства. А снова вернусь из уважения к выбранной мною профессии.

Потом до глубокой ночи они говорили о другом: о звездах и их роли в равновесии Вселенной; Филиппус обогатил знания Мишеля рассказом о Египте, где культ бога солнца во многом схож с астрологией. Они долго не отрывали глаз от звезд, так и уснули один подле другого.

На следующий день Филиппус навестил свою молодую пациентку. Он нашел ее в хорошем расположении духа и был этим очень доволен. Она помнила лишь о том, что откуда ни возьмись появились разбойники, она спаслась, а Оливье был сражен стрелой. Нашел ее этот славный Пандаль. Вместе с простоватым Бержоном, случайно оказавшимся неподалеку, он принес ее в дом отца.

Филиппус еще раз мысленно поблагодарил египетских знахарок за полученные знания, и особенно за «зелье забвения», позволяющее стереть из памяти события, произошедшие за двенадцать часов до его приема. И никто теперь не узнает, что девушку лишили невинности, а она сможет спокойно выйти замуж и жить в мире и согласии. Именно этого желал ее отец, горячо пожимая протянутую руку Филиппуса. Трактирщик с загадочным видом пожелал на прощание преподнести ему сюрприз, и Филиппус позволил увести себя к отдельной комнате.

— Развлекайтесь, мессир! — игриво присел в реверансе трактирщик, открывая дверь.

Парацельс увидел ту самую брюнетку, которая накануне возбуждала жажду солдата. Он не успел отказаться от такого подарка, потому что добрый малый, сально рассмеявшись, подтолкнул его в комнату и захлопнул дверь.

Проститутка доброжелательно улыбалась ему, и Филиппус почувствовал, как напряглось его тело. Он любил мимолетные объятия развеселых девиц, но за неимением денег был лишен их вот уже несколько недель. Он подумал, как же хитер трактирщик, который подсунул ему эту девку, чтобы вернуть свои денежки. «Ну и что, — тут же сказал он себе, — все равно я истрачу их на радости жизни».

— Идите ко мне, мессир, смелее… Я очень хочу вас… — томно подбодрила его она, освобождаясь от лифа.

— И во что мне это обойдется? — поинтересовался Филиппус, надеявшийся, несмотря ни на что, спасти хоть толику своих денег.

— Сегодня бесплатно, — откровенно ответила она.

— С чего бы это? — удивился Филиппус, не привыкший к подобным подачкам.

— А вы полагаете, я продаю себя из христианского милосердия?

Она похотливо засмеялась, и Филиппус машинально приблизился к кровати.

— У обесчещенной девушки судьба одна — продолжать ею быть! Хотела бы я, чтобы кто-то сделал для меня то, что вы сделали для дочки хозяина. Но сейчас все бесплатно, мессир… — тихо проговорила она, покачивая в ладони пышную грудь. — Любите меня, как любят порядочную женщину! Хоть на несколько часов я хочу забыть, что я — ничто…

Взволнованный этим признанием Филиппус, не найдя слов, ласково коснулся ее щеки. «А она, должно быть, когда-то была красива», — подумал он. Трудно сказать, сколько ей лет, но лучики тоненьких морщинок уже окружали ее чрезмерно подкрашенные глаза. Он обнял ее и поцеловал с нежностью, о наличии которой в себе и не подозревал. Долго он ласкал ее, целомудренно раздевая, прежде чем раздеться самому.

И только после этого он сладострастно любил ее так, как ни одну другую. Он любил ее во имя всех женщин, которых погубили варварство и похоть солдафонов.

Филиппус прожил в Сен-Реми-де-Прованс две недели. Ему нужно было убедиться в полном выздоровлении Мишеля. Они много говорили о самом разном и очень сблизились, найдя немало общего в своих взглядах на окружающий мир. Филиппус научился работать с астролябией и даже позволил себе сделать существенные замечания о движении звезд и влиянии планет на жизнь Земли. Иногда Мишель говорил загадками, взгляд его при этом блуждал, и по наитию Филиппус торопливо записывал его слова. Несколько раз видения его были бессвязными, даже смешными, особенно когда он описывал гигантский белый гриб, возвышающийся над желтыми землями и сеющий смерть и ужас на всей планете. В другой раз он видел, как бродячая собака утащила связку колбас из мясной лавки, а мясник, потрясая ножом, с воплем преследовал ее, причем зацепил на бегу веревку с развешанным прачкой бельем.

От всего этого потока образов часто не оставалось ничего, кроме приступов смеха или плача. Филиппус не знал, чем помочь мальчику. Но Мишель всегда успокаивался сам и, забавно гримасничая, искрился неиссякаемым юмором. И тогда Филиппус в каком-то душевном порыве прижимал его голову к своей груди.

Короче, он был счастлив, как и его лакей, проводивший время со служанкой, — наивной сироткой, которую приютил отец семейства.

Филиппус часто наведывался в таверну, где пользовался неограниченным кредитом и благосклонностью брюнетки по имени Магали. Трактирщик отказался брать с него плату.

— До тех пор пока это не вредит моей торговле! — ворчливо добавил он, пряча за этой фразой благородство, которое Филиппус обнаружил под его маской торгаша.

Все это могло бы длиться бесконечно, но Филиппусу пора было уезжать. Приближался ноябрь, а там и снегопады, которые застанут его по дороге в родную Швейцарию, где его ждал отец.

Однажды утром он решил, что время настало. Шрам Мишеля был настолько тонок, что Филиппус попросил продать ему скальпель, которым оперировал:

— Он мне не принадлежит, — с сожалением произнес Мишель. — Мой дядя оставил мне его, сказав: «Он будет твоим, когда ты станешь врачом». Я не могу отдать его, иначе не сдержу обещания, которое дал в тот день.

— В таком случае, — решительно заявил Филиппус, — я заеду в Тьер к тому чудесному мастеру и попрошу изготовить два таких: один для меня, другой для моего отца.

Мишель вдруг побледнел при этих словах и, замявшись, сказал:

— В Оверни сейчас тревожно… И погода там…

— Поэтому-то и незачем тянуть. Эти инструменты восхитительны, и я не смогу обойтись без них, раз уж счастливый случай познакомил меня с ними, вдобавок он подарил мне деньги на их приобретение. Случайностей не существует, не так ли?

Мишель печально улыбнулся и потупился.

— Мы еще увидимся, обещаю. До скорого.

— Знаю, дружище, — согласился Мишель, но его веселое лицо подернулось глубокой печалью.

Да и Филиппус был опечален этой разлукой. Ему очень будет не хватать гостеприимного дома, смеха матери Мишеля, шуток его отца и братишки. И все-таки он чувствовал, что должен уйти, чтобы не размякнуть от этой мирно-блаженной, приятной жизни.

Ясным утром 25 октября 1515 года он и его лакей оседлали своих ослов. У обоих глаза были влажны от непролитых слез, на сердце было тяжело.

Когда они исчезли из виду, Мишель, не в силах сдержать слез, уткнулся лицом в складки одежды на груди матери, прощально махавшей рукой с порога.

— Ну что ты, малыш, — утешала она его, — время залечит твое горе.

— Мое, да, мама, но не его. Нет, его страдания еще впереди… я должен был его удержать… Я плачу оттого, что не могу изменить судьбу.

— Чью судьбу? — спросила она, легонько отстранив его, чтобы дать носовой платок.

Мишель громко высморкался и поднял к ней глаза, в которых читалось отчаяние.

— Его судьбу, мама.

Филиппус в последний раз оглянулся на городок, окруженный вековыми оливковыми деревьями, затем решительно повернул своего осла к Авиньону. Позади, словно изображая печали Мишеля, всхлипывал его лакей.

7

Изабо долго разглядывала собор, мощно вонзавшийся в свинцовое небо. Стоя у каменных ступеней Нотр-Дам-де-Пари — собора Парижской Богоматери, — она напрасно запрокидывала голову с риском сломать шею — ей не удавалось увидеть верхушки шпилей. Она не могла бы сказать, сколько простояла там, погруженная в созерцание витражей фасада и гротескных морд чудовищ на концах водосточных труб.

В этот день, 30 октября 1515 года, Изабо чувствовала, как понемногу расслабляется после длинного и изнурительного путешествия. Оттого, что она такая маленькая находится здесь, перед скульптурным гигантом, забывались ее отчаяние и не нашедшая выхода ярость, бывшие ее каждодневным уделом.

— Упавшая монета — потерянная монета. Потерянная монета годится для плошки нищего, — прозвучал у ее ног насмешливый голос.

Шум голосов постоянно окружал ее с тех пор, как она вошла в Париж с его узкими и грязными улочками. Так почему же именно этот голос привлек ее внимание, тогда как все вокруг непрерывно шумело, приводя в восхищение своей мелодичностью? Трудно было сказать, но она поглядела вниз, словно ожидая увидеть говорящий камень.

От изумления Изабо ахнула. Какое-то уродливое существо, доходившее ей до колен, пробовало на зуб монетку — не фальшивая ли. Существо подняло к ней обезьяноподобное личико и улыбнулось, показав редкие потемневшие зубы.

— Упавшая монета — потерянная монета! — повторило оно, ловко засунув монетку в рукав.

Изабо не могла оторвать глаз от маленького человечка, а тот, казалось, был польщен этим, так как выпятил грудь и откинул грязные волосы с наморщенного лба.

— Потерялась, красоточка? Такую красотку быстренько подберут, как экю с мостовой, — напевной скороговоркой произнес он, вращая круглыми глазами.

Изабо развеселилась.

— Ты ребенок или чудо природы? — спросила она наконец, заметив глубокую морщину, пересекавшую лоб.

— Карлик я, но хорошо сложен, можешь верить, милашка, — подмигнув, заверил он. — Крокмитеном[3] меня прозвали!

Изабо от души рассмеялась. Человечек нравился ей. Он был до невозможности грязен и от него пованивало, но даже его уродливость подействовала на нее успокаивающе. Непроизвольно вступая в игру, она достала из кошелька один соль и повертела им перед его носом.

— Потерялась я, как вот эта монетка. Поможешь мне найти того, кого я ищу? Мне надо встретиться с… отцом Буссаром, — старательно произнесла она имя того, кто ждал ее в Париже по просьбе аббата из Мутье.

Крокмитен изобразил широкую улыбку на своем лице с выпученными глазами и приплюснутым носом.

— Пошли, — просто сказал он, подавая ей ручонку, пухленькую, как у ребенка.

Он повел Изабо. Карлик быстро шел по мостовой на своих кривых ножках вдоль стены собора, огибая его. Она подумала, не заведет ли он ее в какой-нибудь разбойничий притон, так как под облысевшими липами сбоку от сооружения встречалось все больше съежившихся фигур нищих и типов с физиономиями висельников.

Странно, но симпатия к человечку перевешивала ее беспокойство. К тому же, как ей показалось, все эти горемыки посматривали на нее доброжелательно и даже наклоняли головы в знак приветствия.

Когда Крокмитен остановился перед низенькой дверью, скромный вид которой контрастировал с великолепием собора, Изабо почувствовала, что запыхалась. Ей и в голову никогда не приходило, что могут существовать такие здания. Бесчисленны были витражи и каменные цоколи собора. Она уже перестала их считать, чтобы не отставать от Крокмитена ни на шаг, а тот семенил так, что она вспотела, несмотря на прохладный воздух.

— Ну вот, я и отдал тебя, Иза, — объявил карлик, три раза ударив молотком по дубовой двери.

Изабо встрепенулась.

— Откуда ты знаешь… — начала она, но дверь уже открывалась, а карлик убегал вприпрыжку, напевая:

— Иза — красотка, она — Изабель!

Ошеломленная Изабо смотрела, как он добежал до угла улочки и исчез. Когда она вновь повернулась к двери, то увидела на пороге священника в залатанной рясе, приветливо глядевшего на нее.

— Я…

— Я знаю, кто вы, входите, мадемуазель, и добро пожаловать! А я — отец Буссар, — продолжил он, посторонившись, чтобы пропустить ее.

Отказываясь что-либо понять, Изабо последовала за аббатом, казавшимся не намного старше ее, по коридору, освещенному дневным светом, проникавшим через маленькие витражи. Откуда-то издалека до нее доносилось монотонное бормотание монахов, и сразу же у нее на душе стало спокойно как никогда. Когда аббат остановился перед перекрывавшей путь другой дверью и открывал ее, она подумала, уж не известно ли ее имя всему Парижу, как Крокмитену?

Антуанетта приняла явно торжествующий вид, когда в комнату, где она находилась вместе с Альбери, вошел прево. Ему стало неловко, хотя жену его, казалось, это нисколько не задевало. Можно было подумать, что она вообще не замечала ее. Несмотря на это, Гуку не удавалось разыграть из себя шутника, как это принято в обществе дам, поскольку — и он должен был это признать — к Антуанетте его влекло нечто более сильное, нежели желание. Вот только сам он не знал, любовь это или страх. Не то чтобы он опасался Антуанетты де Шазерон, совсем нет, скорее в себе самом предчувствовал настоящую опасность. Выдай он себя чем-нибудь, и сведется на нет все, что он оберегал многие годы. Мысль эта была непереносима.

По возвращении в Монгерль он попытался поговорить с женой, дабы развеять свои сомнения. Но напрасно просидел он всю ночь на ее кровати: Альбери так и не появилась. Он предположил, что она, вероятнее всего, осталась с племянницей в пещере. Когда утром после отвратительной ночи он спустился в службы, то нашел ее в обществе Антуанетты, которой она прислуживала за завтраком. Антуанетта, сияющая и высокомерная, рассказывала ей о мужестве и услужливости прево во время ужасных часов, потрясших Воллор. Нисколько не смутившись, Альбери подошла к нему и предложила сесть за стол. Но Гук отказался и сразу ушел, проворчав, что очень спешит и совсем не голоден. А в действительности ему невыносимо было видеть Альбери прислуживающей ему и хозяйке замка, которая подчеркнуто весело обрадовалась его приходу.

Сильно похолодало. Первый снег накрыл тьерский лес ковром из первозданной тишины. Гук посчитал необходимым проверить, все ли оставшиеся без крова после урагана смогли переселиться в новые жилища. К счастью, дров на эту зиму было предостаточно. Франсуа де Шазерон вот уже как неделю уехал в Клермон-Ферран. Он тоже захотел воспользоваться последними милостями погоды, чтобы добиться кредита у герцога Бурбонского, чьим вассалом он был. Хотя Антуанетта и отказалась от многих причуд для обновления замка, смета тем не менее оказалась довольно весомой. Нужны были деньги, и Франсуа, желая совместить приятное с полезным, с удовольствием покинул Монгерль на несколько дней, отправившись в провинцию Овернь, где в это время пребывал герцог.

С тех пор Антуанетта постоянно сопровождала Гука в его поездках к несчастным горемыкам. Задней мысли по поводу этих путешествий ни у кого бы и не возникло. Она давно так делала. Так что ничего не изменилось. Уже в их первую совместную поездку Гук понял, что борьба с самим собой ни к чему не приведет. Легкие касания юбки, многозначительные взгляды хозяйки замка могли лишь вызвать подозрение охранников, если бы он настоял на сопровождающем их эскорте. К тому же Франсуа увел с собой половину личного состава крепости — три десятка солдат. Гуку понятно было, что не ради своей особы взял он их, а для охраны таинственного кожаного сундучка. Гук уверен был, что в нем находился золотой слиток, замеченный им в развороченном перегонном кубе. Франсуа наверняка отдаст его в Клермоне на анализ. Но Гука это не касалось. После отъезда Франсуа атмосфера в Монгерле разрядилась, люди вроде повеселели. Один раз он даже застал Альбери смеющейся в компании с толстушкой Жанной и прачкой.

Так что он оставил эскорт в замке, и в турне они отправились вдвоем. Антуанетта ехала верхом рядом, была весела и шаловлива. В первый день на обратном пути именно она направила свою лошадь к полуразрушенной хижине в лесу. Поинтересовалась, кто в ней живет. Гук ответил, что хижина давно уже пустует. Когда же она спешилась у почти полностью скрытого зарослями ежевики домика, он прикусил губу, задним числом подумав, что лучше бы ему было промолчать.

Антуанетта привязала лошадь к дереву и рассмеялась при виде беспокойства на его лице.

— Мы здесь совсем одни, Гук. Ну же, смелее…

Он пошел за ней, словно собачка за своей хозяйкой. В этот раз он опять грубо овладел ею, моля небо, чтобы стоны наслаждения не были кем-нибудь услышаны.

Остаток пути он ехал, не разжимая губ. После ужина он вновь уединился в комнате Альбери и ждал ее, но так и не дождался. Пришло раздражение. А почему, в сущности, должен он чувствовать себя виноватым, раз не может просто повидаться с женой и поговорить с ней? Он даже мог понять, что она уделяет много времени племяннице, чтобы поддержать ее, ободрить, но с тех пор как Антуан де Колонь произнес имя Лоралины, не мог не подозревать их обеих в других махинациях.

На следующий день уже он сам привел Антуанетту к хижине и помог ей сойти с лошади. Когда он поднял ее на руки, чтобы перенести через порог, Антуанетта залилась журчащим смехом и своими тонкими руками обвила крепкую шею прево.

Внутри было уныло и мрачно. Густой кустарник оплел расшатанные окна частой сеткой, и слабый лучик света едва пробивался сквозь шипы. В углу, среди разбитой или выщербленной глиняной посуды догнивал старый соломенный тюфяк, загаженный крысами. И вообще здесь было довольно мерзко, но грязь, казалось, обостряла чувства Антуанетты. В прошлый раз она рукавом смахнула с части стола мусор и птичий помет, затем, словно шлюха, возбуждающе уселась прямо на деревянной столешнице. С горящими глазами она ослабила лиф, потом подняла юбки, открыв вызывающе раздвинутые бедра. Гук взял ее в предлагаемой ею позе. Обоим это понравилось.

Однако Антуанетта де Шазерон заслуживала лучшего, нежели такие непотребные случки. В этот раз он положил ее обнаженную на стол, подстелив меховой плащ. Антуанетта дрожала от холода, пока он раздевался, затем он приблизился к ней и прошептал:

— Сейчас я тебя разогрею, не бойся.

Он долго ласкал ее опытными руками, стоя босыми ногами на холодном полу. Опьянев от страстного желания и нетерпения, Антуанетта взмолилась, чтобы Гук поскорее взял ее. Тогда только он лег на нее, удерживая на локтях вес своего тела, чтобы не нанести вреда растущему в ней ребенку.

Он любил ее долго, с бесконечной нежностью, будто оправдываясь перед ней за прежнюю грубость. Кончив, он признался себе, что никогда еще не испытывал ничего подобного.

Ночью, поняв, что супруга его опять не появится, он решительно поскребся в дверь спальни любовницы, убедившись сперва в отсутствии посторонних глаз. Когда сонная Антуанетта открыла ему, он, заперев за собой дверь на задвижку, мягко подтолкнул ее к кровати. Хозяйка Воллора охотно подчинилась всем прихотям прево, выпустив на волю свои самые затаенные чувственные инстинкты.

С криком первого петуха Гук оставил ее изнемогшей и засыпающей на измятом ложе. Ему подумалось, что, измотав себя этой ночью, он как бы обновился, сбросил с себя старую кожу, которой было пятнадцать лет.

— Мне надо поговорить с тобой… Сегодня вечером.

Тон голоса показался ему холоднее, чем всегда, и Гук поспешно разжал пальцы, обхватившие руку жены.

Альбери посмотрела на него глазами цвета стали, в которых он не увидел доброжелательности.

— Этим вечером, — повторил он.

— После обеда. Я буду в своей комнате.

Гук не стал настаивать. По сути, ему было все равно — после ужина или после обеда.

Он занимался разными делами, но ему не удавалось изгнать из памяти совершенное тело Антуанетты, подвластное его шепоту, его движениям. «Если бы Альбери хоть раз, только разочек уступила ему!» Он шумно вздохнул и углубился в дела.

Накануне, когда он находился в хижине, группа грабителей ворвалась на мельницу и похитила восемнадцать мешков муки. Он ожидал чего-нибудь подобного. Ураган не только разрушил дома, но и уничтожил весь урожай, оставленный под открытым небом. Гук все делал для людей, но не знал, что творилось на соседних землях. Голод всегда толкал наемников на разбой. Такое случалось каждой зимой. Он пожалел, что его не было там в это время; но что можно сделать всего с тридцатью солдатами? Немыслимо организовать облаву на грабителей. Даже если бы он расставил стражу в самых уязвимых местах, это было бы не лучшим решением, так как Монгерль оказался бы беззащитным. Да и что может помешать некоторым озлобленным на сеньора опустошать тьерский край, когда их съестные припасы истощатся? Вся провинция Овернь пострадала от урагана.

Он пожалел и о том, что позволил Франсуа уехать с таким эскортом. Где была его голова? Ответ пришел сам собой — под юбками Антуанетты!

За обедом он узнал, что она неважно себя чувствует и пожелала остаться в своей комнате. Это сообщение наполнило его гордостью. Ему не верилось в недомогание хозяйки замка, просто она не выспалась. Он пообещал себе отказаться от ночных визитов к ней. «В любом случае, — подумал он, — скоро придется положить конец любовным играм, чтобы сохранить ребенка». Но пока он решил не упускать ни единой возможности.

Вскоре в комнату вошла Альбери. Она с улыбкой обняла его. Гук, как всегда, поцеловал ее в лоб.

— Прости меня, — начала она, пристально глядя ему в глаза. — У меня не было ни минуточки для тебя после твоего возвращения. Твои упреки справедливы!

— Я ни разу не упрекнул тебя, Альбери, — возразил Гук несколько суховатым, как ему показалось, тоном.

Альбери отняла руки, и лицо ее посерьезнело.

— Упрек слышен в твоем голосе, виден в твоих жестах. Бесполезно отрицать. Я очень хотела бы забыть прошлое, но не могу. Однако я очень стараюсь помешать ему стоять между нами, — простонала она, садясь на кровать.

В комнате было холодно. Всю неделю Альбери не спала у себя, камин не топили, и холодный ветер с легким гудением просачивался через трубу на доски пола.

— Что случилось, Альбери? — спросил Гук, садясь рядом.

Она прислонила голову к его плечу, как привыкла делать, но на этот раз Гук без особой охоты обнял ее за плечи. Ему не хотелось ее утешать. Он ощущал себя преданным. Преданным ее молчанием. И что-то в нем кричало, что именно это молчание и самого его толкнуло на предательство.

— Тебе все известно, Гук. Антуан де Колонь рассказал мне.

У Гука пересохло в горле. Неужели аббат выдал его?

— Но мне нужно знать то, что знаешь ты, — пробормотал он.

Альбери глубоко вздохнула, а Гук почувствовал, как между лопаток скатилась капля пота. А если Альбери не приходила из-за его связи с Антуанеттой? Если она хотела устраниться, чтобы не мешать его счастью? Он снял руку с ее плеч. Альбери втягивала носом его запах. Животный инстинкт, таящийся в ней, научил ее упиваться этой смесью пота и мускуса. Но как же не хватало ей обычной близости!

«И все-таки, — подумала она, — другого выбора у меня нет».

— Это был несчастный случай. Лоралина не собиралась его убивать, хотела лишь наказать.

— Как она вошла? — спросил Гук, который не переставал думать над этой задачей.

— Через окно, — ответила Альбери.

«Ложь!» — подумал Гук, но виду не подал.

— Оно было закрыто!

— Когда стекла разбиты, легко влезть и вылезти. Гийом же смог проделать это…

— У него была лестница!

— А у нее — магия.

У Гука перехватило дыхание.

— Что… у нее… было? — заикаясь, спросил он.

Альбери выпрямилась. Мертвенная бледность разлилась по ее лицу, губы задрожали.

— Знаю, о чем ты подумал, Гук де ла Фэ. Увы, ты не ошибаешься. В Лоралине есть некая волшебная сила. Это открылось не так давно и неожиданно, как у меня, когда я стала девушкой. Она способна излечивать наложением руки на больное место, предсказывает будущее по водяной лужице, разговаривает с животными — с волками и змеями на их языке. И еще она… может летать!

— Не верю в эти басни! Такое невозможно!

Гук встал. Он был в гневе.

— Почему, Гук? Разве мое тело не меняется в каждое полнолуние?

Гук ничего не ответил. Нет, на басни это непохоже. Тогда почему он разгневался? Несмотря на все невозможные вещи, к которым он привык за пятнадцать лет, было что-то фальшивое в этом признании, и это вывело его из себя.

— Я правду тебе говорю, Гук де ла Фэ. Как бы еще могла она войти в башню? Только у Франсуа есть ключ, тебе это хорошо известно, как и мне.

Гук вздрогнул. Альбери опять прочитала его мысли. Он заставил себя успокоиться. Ведь у него были и другие мысли, он больше не мог рисковать.

— Хорошо, Альбери, я тебе верю. А что произошло потом?

— Лоралина использовала смесь из серы, извести и пороха. Она хотела заставить Франсуа де Шазерона думать, что сам дьявол наказывает его. Она все делала одна, знала, что я могу ей помешать. Думаю, я ошиблась, когда сказала, что Франсуа возвращается в Воллор и мы сможем без опаски встречаться с Антуаном де Колонем. Она этим воспользовалась, Гук. Я и не подозревала в ней такой решимости, о чем очень сожалею.

— А взрыв?

— Загадка! Предполагаю, что некоторые вещества становятся опасными при сильном нагревании. Бросив пергамент в горн, Франсуа, вероятно, усилил какую-то химическую реакцию. Это единственное объяснение. Лучше бы он сдох от этого, — поморщилась она, не отводя глаз от мужа, — мне нисколько не жалко его, ты знаешь, но ни Лоралина, ни я не способны на убийство. Вот Изабо — может быть. Если он должен заплатить жизнью за причиненное зло, его уже давно настигла бы кара.

Гук на шаг придвинулся к ней. Он вдруг во всем разуверился. В глазах Альбери появился тот необъяснимый блеск, который всегда неодолимо притягивал его к ней. Она тяжело опустилась на кровать.

— Я так устала, Гук, — тихо проговорила она. — Лоралина очень раскаивается в своем поступке, каждый день приходится ее утешать. Но во мне нет материнской нежности. И все же я ей нужна. Как и ты мне, Гук…

Две слезинки выкатились из уголков ее глаз. Гук почувствовал, как сжалось его сердце. Он приблизился, сел рядом, прижал ее к себе. Альбери не вырывалась. Наоборот, она обняла его за шею с такой силой, словно боялась, как бы он не вырвался. Гука невольно захлестнула волна желания. Он не впервые желал ее, но сейчас это было нечто неизведанное. Его тело с давно забытыми ощущениями вновь возрождалось к жизни. Оно настойчиво требовало то, что ему причиталось.

Альбери инстинктивно поняла это, но не пошевелилась. Он осторожно приподнял ее тяжелую каштановую косу, нежно пробежал губами по шее снизу вверх — почувствовал, как мелко задрожала она от этой ласки. На какое-то мгновение мелькнуло в памяти изнемогающее от ласк лицо Антуанетты, но он тут же прогнал его и мягко прильнул к губам жены. «Это в первый раз», — подумал он. Впервые целовал он ее так, а Альбери отвечала на его поцелуй. Осмелев от своей дерзости, он медленно опустил ее, стал освобождать от лифа.

Тут-то Альбери и оттолкнула его. Она плакала. Кровь застучала в его висках. Заныла напрягшаяся плоть, но он через силу смирился. Его пальцы с сожалением соскользнули с ее вены на шее, в которой он улавливал неритмичное биение, порожденное желанием.

— Я хочу этого, Гук. О да, я хочу, но не могу, — простонала она, отворачивая голову.

— Ты никогда не говорила почему, — только и ответил он, загоняя в себя несбывшуюся надежду, родившуюся от их объятия.

— А нужно ли?

Гуку этого было мало, он жаждал объяснения.

— Я не буду тебя неволить, — посчитал он нужным успокоить ее, полагая, что лишь страх стоит между ними непреодолимым барьером.

Вновь воцарилось молчание, прерываемое только всхлипываниями Альбери. Она подыскивала слова. Как же давно собиралась она их произнести! Но содержащаяся в них правда приносила ей страданий больше, чем подавленное желание.

— Скажи, прошу тебя!

— Что ты сделаешь… что ты будешь делать с ребенком, который уродится в меня?

Гук застыл с открытым ртом, у него захватило дух. Ведь это действительно было возможно. Ему и в голову никогда не приходило, что у него и Альбери может родиться монстр, и тем не менее… Он представил себе младенца с волчьей головой и его затошнило. Прево отодвинулся от жены и встал — ему захотелось срочно выйти на свежий воздух.

Когда он шел к двери, его остановил, пригвоздил к полу хватающий за душу, умоляющий голос Альбери:

— Не покидай меня, Гук! Не сейчас! Я люблю тебя!

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет надеялся он когда-нибудь услышать эти слова. Сердце подпрыгнуло в груди, но сейчас оно было жестоким, наполненным отвращением.

Он услышал свой взволнованный голос:

— Не беспокойся. Я тоже тебя люблю.

Затем он вышел и без оглядки сбежал по лестнице.

Изабо поела с большим аппетитом. Путешествие здорово утомило ее, так как давно уже она не садилась на осла. Спала она в придорожных харчевнях или на ночных стоянках у костра вместе со странниками и торговцами, державшими путь из Клермона в Париж. Она всегда старалась примкнуть к ним, потому что так было безопаснее — слишком уж много развелось разбойников. На главных дорогах путешественников часто сопровождали солдаты. Грозные банды, промышлявшие разбоем на окраинах лесов, опасались нападать на группы, насчитывающие больше двадцати человек. Иногда Изабо дежурила у костра, пока остальные спали, и чувствовала себя счастливой.

А в данную минуту отец Буссар заверил ее, что Нотр-Дам — самое безопасное место для нее. И прежде чем она начала задавать все свои вопросы — о Крокмитене в том числе, — аббат предложил ей сперва отдохнуть в предназначенной ей комнате. Она последовала за ним, вскинув на плечо скудные пожитки, завернутые в узелок из полотна, принадлежавшего еще ее бабушке. В узелке были щетка с пожелтевшими щетинками и самшитовой ручкой, гребешок да зеркальце в изящной серебряной оправе. Это было единственным ее сокровищем, которым она дорожила больше всего на свете. Бенуа подарил ей его за несколько месяцев до их обручения. Какой же смущенный был у него тогда вид, как переминался он с ноги на ногу!

Он изготовил подарки своими руками, и она взяла их с собой, когда они убегали. Альбери нашла их в той проклятой комнате после того, как Франсуа уехал в Воллор, и отдала ей. Это все, что у нее осталось от потерянного счастья. Все, что помогало ей жить. И еще жажда мщения.

Но сейчас она думала о своем новом мирке. Комнатушка была узенькой — что-то вроде мансарды в строении, примыкающем к внушительному сооружению. Они добирались до нее, пересекая собор изнутри и взбираясь по лестнице. Изабо не доводилось еще видеть такого великолепия, и мягкость линий, богатство витражей, строгость и одновременно радующая глаз утонченность архитектурных деталей сыграли свою роль, пробив в ней защитный панцирь, которым горечь, злость и невзгоды обволокли ее душу. Даже не заметив этого, она подошла к низкой двери радостной, как бы смывшей с себя наслоения и горечи, и злости, и невзгод. Стоявшая в комнатушке кровать была скромной, с распятием над изголовьем, прибитым к стене гвоздем, но это была настоящая кровать с тюфяком, набитым свежей соломой, и толстыми одеялами.

Точно девочка, она захлопала в ладоши. По сравнению с ее бывшей грязной норой это выглядело опочивальней королевы.

— Вам здесь будет удобно. Никто не будет знать, когда вы приходите и уходите. А впрочем, никто здесь и не бывает. Эта комната несколько лет назад служила убежищем для одной знатной дамы, которая укрывалась здесь от домогательств брата короля. Теперь это ни для кого не секрет после того, как она бросилась с большой высоты и разбилась.

С этими словами аббат подвел ее к каменному парапету, чтобы она могла полюбоваться видом на город. От захватившей дух красоты Изабо широко открыла глаза. Под ее ногами, выпустив из себя улочки, опутывающие острова оживленной Сены, старый город представился величественным красочным ковром.

Когда через несколько минут они вернулись, на столе стоял поднос с едой. Кто-то незаметно принес его. Аббат удалился, пожелав ей приятного аппетита и пообещав, что позовет ее после службы, чтобы обсудить с ней, как ей жить дальше.

— Париж… — пробормотала она. — Я в Париже!

— Вам здесь понравится, мадмуазель.

Изабо удивленно оглянулась. Перед ней стояла совсем маленькая женщина; все еще не оправившаяся от восхищения Изабо и не заметила, как та вошла. «Ну вот, — подумала она, — Париж еще и королевство карликов!»

— Бертилла, к вашим услугам, — галантно приветствовала ее посетительница, смешно присев в реверансе.

Однако Изабо это не позабавило. Ей никогда в жизни не прислуживали. Она очень смутилась и не смогла выговорить ни слова, только качнула головой и проглотила кусочек мяса, который до этого жевала.

Карлица сердечно рассмеялась грудным смехом.

— Я не буду вам прислуживать, потому что мне не полагается, дама Изабо, — отсмеявшись, с серьезным видом сказала она. — Но я буду вам служить, потому что вы мне нравитесь и нравитесь моему королю.

Изабо перестала дышать. Неужели и королю Франции известно о ней?

— Нет, нет, — откликнулась посетительница, будто отвечая на ее мысли, — не тому королю, а моему, нашему — королю бродяг, калек и нищих.

Изабо ничего не понимала. Наконец она открыла рот и окончательно сбитая с толку выговорила:

— Но о ком ты говоришь?

Бертилла еще пуще расхохоталась — так, что вынуждена была сесть на край кровати, достать из рукава платок и громко высморкаться.

— О да, — гоготала она, — ты мне нравишься… ты мне нравишься… Отдыхай… я зайду за тобой позже…

«Сумасшедшая какая-то, — подумала Изабо, — она с ума сошла, бедняжка!» Но уже в дверях Бертилла обернулась и с хитринкой в глазах бросила:

— Я знаю, почему ты приглянулась королю! Ты красивая, Иза!

И, не переставая хохотать, она вышла. Изабо еще долго слышался ее затухающий смех. Озадаченная, она машинально покончила с едой, а потом с удовольствием вытянулась на кровати. Но сна как не бывало. Она едва удержалась от вскрика изумления: «Карлик! Карлик был королем этих ненормальных!»

— Примерно так, но все гораздо сложнее, — согласился с ней отец Буссар, когда они беседовали, удобно расположившись в креслах. — Действительно, — продолжил он, — существует в Париже что-то вроде королевства в королевстве со своими установленными порядком, законами и иерархией. Его называют Двором чудес. Полиции короля Франсуа хорошо известно, где найти его подданных, однако они неуловимы, поскольку знают город, его потайные ходы и укрытия лучше, чем кто бы то ни было. Народ поддерживает их, предупреждает об облавах, прячет, так как они сами — часть народа и беспощадны к власть имущим, которых не считают зазорным обворовывать и высмеивать. Ежегодно они коронуют своего короля. Часто его выбирают за силу, но не всегда. Вот уже два года, как Крокмитен — король, потому что он справедлив, хитер, остроумен, общителен и очень умен. Мало я встречал таких смышленых. Все его любят, многие заискивают перед ним. Даже наш король Франциск симпатизирует ему с тех пор, как тот отказался быть его шутом. «Я не могу принять ваше предложение, сир, — заявил он. — Вы смешите меня так, как я не сумею рассмешить вас! Когда-нибудь вы обменяете свой трон на мой!» Бурбон подскочил было к нему, чтобы заткнуть ему рот, но король Франциск лишь от души рассмеялся, показав тем самым, что оценил дерзкую шутку Крокмитена, и под страхом смерти запретил кому бы то ни было обижать его. А в шуты взял кузена Крокмитена, карлика Трибуле.

— У короля Франциска есть юмор, — улыбнулась Изабо, легко представив себе эту сцену.

— Он веселый человек, — подтвердил Буссар. — Но не будем отвлекаться, дитя мое. Мой старый друг аббат Антуан рассказал мне вашу печальную историю… — Изабо, почувствовав себя неловко, помрачнела. — Успокойтесь, никто, кроме меня, не знает о вашей тайне, так будет и впредь, а сейчас вам пришло время вернуться к жизни и перевернуть грустную страницу. Вы красивая женщина и можете легко погибнуть в Париже, так что вам следует целиком положиться на меня. Я позабочусь о вас, и, если верить Бертилле, Крокмитен мне в этом поможет. Умеете вы шить и вышивать?

— Умела… — ответила Изабо, с горечью вспомнив о приданом, которое она любовно шила вместе с бабушкой.

— Снова научитесь, поверьте. Вам только надо обрести уверенность в себе. Король Франциск в подражание итальянцам вводит новую моду, и в мастерских сейчас не хватает портних. Дама Рюдегонда — одна из любимых мастериц короля — ищет сообразительную и трудолюбивую ученицу. Вот только не надо, чтобы все знали, что вы были замужем, так как устав цеха портных довольно строг: ни одна ученица не должна быть ни замужней, ни вдовой. Но дама Рюдегонда великодушна, она считает, что раз замужем вы пробыли очень недолго, этим правилом можно пренебречь. Если будете держать язык за зубами, она тоже сохранит вашу тайну. Хотите попробовать, Изабо?

Изабо трепетно ловила каждое слово, будто выслушивала приговор. Сумеет ли она после многих лет вернуть себе вкус к жизни и не таиться ни от кого? Она пришла в Париж, чтобы позволить Лоралине мстить, да только вот не подумала, что с ней станет, когда Франсуа де Шазерон умрет. Она вдруг осознала, что ей нигде нет места. Для всех она умерла. Умерла дважды.

Аббат молча смотрел на нее, давая время на обдумывание своего предложения. Антуан не скрыл от него ни ее намерений по отношению к Франсуа, ни причин бегства. Цель у них была общей. К тому же аббат Буссар считался заклинателем нечистой силы.

Изабо подняла на него глаза, в которых загорелась надежда.

— Я не разочарую вас, отец мой.

— В добрый час. Бертилла завтра отведет вас к закройщику и портнихе, это в двух улицах отсюда. Вам надо обзавестись приличной одеждой. У вас есть?

Изабо кивнула и вынула два золотых брусочка из кожаного кармашка на поясе.

Аббат удивленно сощурился, но не задал ни одного вопроса. Он взял золото и, приподняв висящий на стене гобелен с изображением страстей Христовых, извлек несколько экю из тайничка, находившегося под ним.

— С этим удобнее делать покупки. У вас есть небольшое состояние, которое мне надо будет оценить у золотых дел мастера. Оно могло бы избавить вас от труда, но я искренне думаю, что вам лучше занять голову и руки — в этом ваше спасение. Кроме того, у вас будет возможность общаться с влиятельными людьми. Вы умны, Изабо, и если захотите, сможете многого добиться благодаря упорству, которое помогло вам выжить.

— А как с жильем и едой? — осмелилась спросить Изабо, приободренная его словами.

— Не беспокойтесь об этом. Станьте опять неотразимой, Изабо, красивой в душе, тогда мы будем квиты.

Взволнованная Изабо взяла руку, протянутую ей, и встала. Ноги ее дрожали.

— Хватит ли у меня способностей, отец мой? — выговорила она, когда он провожал ее до двери.

— Только у вас есть ответ на этот вопрос. Не мешкайте! У вас в Париже нет врагов.

Неожиданно для себя Изабо наклонилась и почтительно поцеловала руку аббата, чем немало смутила священника.

Когда Изабо вставала, она заметила смеющееся личико Бертиллы.

— У меня к вам просьба, отец мой, — обратилась она, выходя.

— Слушаю вас, Изабо.

— Ее король дал мне новое имя, с которым я могу войти в новую жизнь. Если не возражаете, отец мой, отныне я буду зваться Изабель.

Аббат Буссар усмехнулся, а Бертилла — рот до ушей — зааплодировала.

— Он больше, чем ее король, дама Изабель, — доверительно сказал он, одобряя одновременно ее выбор, — он также и ее муж.

Бертилла крепко ухватила Изабо за руку и повлекла к лестнице, говоря командным тоном:

— Дама Изабель вдоволь наволновалась сегодня. Завтра будет другой день. Сейчас ты вымоешься, и спать!

Изабо смиренно повиновалась. Бертилла была права — слишком уж она устала. Устала на пороге к своему возрождению.

8

С довольным видом Франсуа де Шазерон погладил гриву своего коня и спешился. Неделю пробыл он в Клермоне и получил все, чего хотел. С одной стороны, герцог Бурбонский заверил его в своей моральной и финансовой поддержке и намекнул о возможности значительного уменьшения налогов в королевскую казну. С другой — золотых дел мастер удостоверил, что брусок и в самом деле золотой, причем золото наивысшей пробы. Все это позволяло ему устроить пышное празднество по случаю рождения сына, на которое, как пообещал Бурбон, приедет сам король.

Итак, 1 ноября 1515 года Шазерон, пребывая в хорошем настроении, спокойно выслушал сетования своего прево и решил больше не беспокоиться по поводу грабежей, захлестнувших край в его отсутствие. Гарнизон Монгерля вновь был в полном составе, и опытные в ратных делах часовые отныне быстро предупредят о надвигающейся опасности со стороны соседей. Вообще-то крепость считалась неприступной и атакам подвергалась только во время Столетней войны. Но и тогда стратегическое положение Монгерля позволяло надежно защищать тьерскую землю.

Франсуа поцеловал жену, а за ужином объявил, что завтра же уедет в Воллор. Один. На все время работ. Антуанетте пришлось судорожно сжать пальцами юбку, чтобы не завопить от радости, но, состроив гримаску и опустив глаза, она разочарованно вздохнула:

— Не знаю, что вас туда влечет, мессир, но мне вас будет не хватать.

— Без меня вы быстрее родите, моя дама, — со смехом ответил Франсуа. — Ребенок вас развлечет. Как я сказал, так и будет. Гук знает, где меня найти в случае необходимости, но без лишней надобности прошу не нарушать мое уединение. Впрочем, вот-вот повалит снег и скоро дорогу занесет.

Антуанетта покачала головой. Его решение устраивало ее как нельзя лучше. Она и до этого не сомневалась, что он уедет. Ведь не мог же он надолго забросить свою работу. Она посмотрела на Гука, сидевшего за их столом. Когда же отворачивалась, чтобы ненароком не выдать себя, то взгляд ее скользнул по лицу Альбери, стоявшей у двери. Его выражение заставило ее похолодеть от ужаса — ненависть читалась на нем. Машинально она проследила за направлением взгляда этих стальных глаз: с холодной улыбкой Альбери пристально смотрела на Франсуа де Шазерона.

Солнце уже стояло высоко, когда на следующий день Франсуа проснулся в Монгерле с отвратительно едким вкусом во рту. Всю ночь его мучили кошмары, даже казалось, что он видел какое-то лицо, склонившееся над ним. Лицо это смутно кого-то напоминало, но он не смог бы сказать, кого именно. Потом черты лица вытянулись, превратившись в страшную волчью голову с раскрытой пастью…

Какое-то время он лежал, устремив глаза в окно. Этим утром небо было еще чистым, но вокруг горы уже медленно сгущался непроницаемый туман. Завтра или послезавтра начнется снегопад. Пора возвращаться к своим тигелям. Если уж дьявол подсунул ему это золото, то лишь для того, чтобы доказать, что он приближается к цели. Франсуа был полон решимости вновь начать опыты, взяв за основу записи, пощаженные огнем. Наверняка где-то здесь он сбился с правильного пути. Решительно отбросив одеяло, он приподнялся, чтобы сесть. Но едва ноги коснулись пола, как сильно закружилась голова, задрожали колени, затем затряслось все тело. Появилось ощущение, будто ему в живот вонзили кинжал, и сразу же его начало рвать — болезненно и безостановочно.

Изабо несколько раз повернулась перед зеркалом, которое напомнило ей, как она когда-то была красива. Бертилла, стоявшая рядом, хлопала в ладоши, словно девочка, но Изабо не обращала на нее внимание, так как великодушная и непосредственная карлица не упускала случая лишний раз поаплодировать.

— Вы прекрасны, дама Изабель, — одобрила портниха, опускаясь на колени у ее ног, чтобы подрубить край юбки. — Право, прекрасны!

И в самом деле, она была такой, несмотря на скромный туалет. Бертилла сперва отвела ее к цирюльнику, чтобы тот привел в порядок неухоженные волосы, которые с годами потеряли блеск и стали ломкими. Его мази сотворили чудо, а шелковые нитки с жемчужинками, удерживающие полушиньон, из которого спускалась длинная коса, облагораживали ее слегка подкрашенное лицо. Изабо увидела себя такой, какой была пятнадцать лет назад — будто стерлись из ее жизни все следы насилия и невзгод. На миг рядом с ее отражением в зеркале возникло лицо Бенуа. Сразу защемило сердце. Она знала, что он любил бы ее и такой, какая она сейчас, но она уже переворачивала страницу. Прошлое осталось в прошлом.

Из Монгерля не было никаких новостей. Она отвергала мысль о том, что ей будет не хватать Лоралины, не укладывалось в голове, что Лоралина — ее дочь. Овернь была далеко. Там, вероятно, очень холодно и все занесено снегом, как и здесь, в Париже. Ни за что на свете она не вернулась бы туда. Что бы ни случилось, она — Изабель. Изабель де Сен-Шамон. Ее прабабка была родом из Сен-Шамона.

К вечеру следующего дня ее представили даме Рюдегонде в лавочке-мастерской под вывеской «Королевская нить» на улице Линжери. Рюдегонда оказалась полненькой жизнерадостной особой с сердечной улыбкой, искрящейся на приветливом лице — в этой женщине чувствовалась душевная теплота. Отец Буссар тем не менее заверил Изабо, что под этой внешностью скрывалась непреклонная целеустремленность. Всего за три года, будучи любовницей благородного и уважаемого мессира де Ла Палиса, она приобрела дом и открыла мастерскую, где изготавливалась самая изысканная одежда для знатных дворян королевства. Вместе с состоянием росла и ее известность, однако бравый Ла Палис уже устал. Назначенный молодым Франциском I новым маршалом Франции в январе этого же года, он вернулся к своим мимолетным увлечениям. Рюдегонда не была на него в обиде, наоборот, оставалась бесконечно признательной ему за привилегированное положение, которым пользовалась отныне. Они остались добрыми друзьями и он даже присылал ей своих любовниц, чтобы те заказывали у нее наряды.

Рюдегонду очаровала новая работница, и она принялась выкладывать ей последние дворцовые новости, дабы та могла удачнее отвечать на вопросы, которые непременно начнут задавать ей придворные щеголи и щеголихи. А сам король Франции водворился в Павии, в Италии, где познакомился с замечательным художником Леонардо да Винчи, который не раздумывая согласился поступить к нему на службу. Там же он принял многих послов, включая легатов папы, боявшегося, как бы победа при Мариньяне не дала повода Франциску I к незаконным притязаниям на Рим. Дабы предотвратить опасность, его святейшество Лев X заключил с королем Франции договор о взаимопомощи. Франциск пообещал защищать Флоренцию и оказывать поддержку Медичи, папа же со своей стороны заверил, что не будет против, если король оставит за собой Милан. Кроме того, он обещал отдать ему Парму и Пьяченцу.

В Павии к тому времени разразилась эпидемия, и в настоящее время король переезжал в Болонью, предварительно направив туда канцлера Антуана Дюпра, чтобы тот подготовил миланское герцогство к вхождению в состав французского королевства.

Изабо внимательно выслушала все это. Слишком занятая собственным существованием, она до сих пор не обращала внимания на становление Франции, да и о кончине Людовика XII узнала лишь от Альбери. Так что все эти имена как бы порхали вокруг нее, и она не могла признаться, что они ей совсем незнакомы. Она восхищалась Рюдегондой, которая была в курсе всех событий, будь то во Франции или далеко в Италии. Изабо осмелилась спросить, как ей это удается, тогда Рюдегонда провела ее в комнату за магазинчиком, заваленную рулонами переливающейся всеми цветами радуги материи, мотками золотых и серебряных ниток. Две молоденьких девушки были заняты шитьем, третья вышивала у широкого окна.

Рюдегонда познакомила Изабо с Амелиной, Бланш и Франсуазой, не забыв напомнить, что завтра же она присоединится к ним, чтобы начать учиться. Затем, пройдя через другую дверь, провела ее во двор. В глубине двора находилась каменная голубятня с двумя десятками голубей.

— А вот и мой секрет, — заявила Рюдегонда. — Я регулярно переписываюсь с мессиром Ла Палисом. Потому-то, я, без всякого сомнения, самая осведомленная в Париже, так как узнаю обо всем первой. Это одна из причин, по которой знать приходит ко мне. Так что о действиях короля и намечающейся моде они узнают раньше других. Действительно, итальянское влияние скоро почувствуется во всей стране. И я хочу быть первой, да, первой, которая предложит королю по его возвращении то, что он намеревается ввести завтра.

Рюдегонда, горделиво засмеявшись, взяла Изабо за руку и повела дальше. В одном из углов мастерской на тщательно отполированном столе лежали рулоны муаровой ткани с переплетениями золотых нитей.

— Они прибыли вчера. Король с вожделением смотрел на них, и мои осведомители поспешили оформить сделку для меня, как мы договаривались. Поэтому-то вы и нужны мне, Изабель. Отец Буссар не рассказывал вашу историю, но убедил меня, что вы полны желания встать на ноги и снова занять достойное положение. Не знаю уж, что заставило вас потерять его, знаю только, что мы, женщины, всегда были игрушкой для мужчин. Я ни о чем не буду вас расспрашивать и не жду от вас откровений. Через несколько месяцев, несколько лет, может быть, я превращу этот дом в место паломничества всех модниц и модников королевства. Поэтому уже сейчас мне необходимо опереться на человека, которому я могу доверять. Мне говорили о вас много хорошего и, честное слово, мне по нраву ваша невинность, — добавила она и понимающе подмигнула.

— Вы не разочаруетесь во мне.

— Ладно. Для начала будете получать пять солей в день. Маловато, но это заставит вас учиться. Как только научитесь вышивать, прострачивать, простегивать и сшивать так же, как они — она показала на трех работниц, — получите прибавку. Постепенно дойдете до трех экю в неделю вместе с едой и жильем. Но ждать этого вам, вероятно, придется несколько месяцев, и работать упорно. У вас будут болеть пальцы, руки, спина, пока вы не приобретете сноровку, а стежки не станут получаться ровными. Своего положения я добилась потом и кровью. Потом и кровью вы должны заслужить свое. Я не буду делать вам подарков, Изабель, никогда, так как (чтобы я смогла однажды целиком положиться на вас) мне надо убедиться в вашем мужестве, упорстве и особенно в вашей самоотверженности. Эта профессия даст вам богатство, славу и уважение, если вы отдадитесь ей полностью, чтобы возродиться из пепла униженности. Что бы вам ни говорили обо мне, только трудом я добиваюсь цели.

Изабо опустила голову. Ей хорошо было понятно, что хотела сказать Рюдегонда. Разве ей самой не потребовалось пятнадцать лет для достижения цели? Она была готова пойти на любые жертвы ради того, чтобы обрести нормальную жизнь. Ее самые страшные страдания остались позади. Отныне она все сможет преодолеть.

— Я согласна с вашими требованиями, дама Рюдегонда, — твердо сказала она, подняв голову, — и клянусь вам, что вы скоро станете доверять мне, как самой себе.

Рюдегонда с уважением посмотрела на нее.

— Мы поладим, Изабель де Сен-Шамон, да, я убеждена в этом. Само Провидение рукой отца Буссара направило вас ко мне. Он, без всякого сомнения, святой человек, и мне жаль, что ему до сих пор приходится скрывать свои мысли в отношении себе подобных.

Изабо непонимающе взглянула на нее. Рюдегонда продолжила:

— Вам, разумеется, ничего не известно о движениях мысли, раздвигающих мрак.

Изабо проглотила застрявший в горле комок. Ей почему-то вдруг показалось, что за всеми этими проявлениями доброты стоят какие-то тайные намерения. Не хотят ли ее использовать для неких темных дел?

Рюдегонда, вероятно, уловила ее тревогу, так как тепло улыбнулась в ответ.

— Все это вас не касается, Изабель. Аббат Буссар принадлежит к тем духовным лицам, которые не одобряют роскошества некоторых вышестоящих прелатов. Этот клир исполняет заповеди Господа только тогда, когда можно извлечь из них личную выгоду, он охвачен гордыней, утонул в богатстве. А аббат Буссар помогает обездоленным, потому-то его поддерживают Крокмитен и дама Бертилла. Простой народ любит его и уважает. Щедрость этого человека известна всем, но он вынужден проявлять ее с осторожностью, потому что в наше время считается хорошим тоном заботиться только о знатных людях, так что он скрывает от всех, что помогает бедным. Готова держать пари, что лишь он один знает о вас и вашем пребывании в Нотр-Дам. Очень важно, чтобы вы это помнили, и хотя вы и услышали это от меня, не должны беспокоиться. Мы на вашей стороне, Изабель, искренне говорю вам. А сейчас идите. Жду вас завтра.

Изабо поблагодарила ее и ушла. Последние слова Рюдегонды приободрили ее. Теперь надо думать о другом — о политических играх, если она хочет по примеру этой белошвейки преуспеть в чуждом для нее мире. В мире, который раздавил ее и над которым она должна возвыситься, чтобы его гнев никогда больше не обрушился на нее.

На следующий день, то есть 3 ноября 1515 года, три недели спустя после ухода из Тьера, она с легкой душой и умиротворенным сердцем вступила в новую жизнь.

Филиппус погонял своего осла, которому очень не хотелось покидать конюшню, так же как и слуге не хотелось оставлять трактир. Эти три глупых упрямца, включая мула, на котором восседал Коришон, казалось, были единодушны в своем мнении: хозяин потерял рассудок; лучше бы он попросил приюта на зиму в каком-нибудь монастыре.

А он чуть было не согласился на это накануне, но в конце концов решил пренебречь снежным бураном, хлеставшим Овернь. Что-то влекло его в Тьер. Точнее, уверенность в том, что, как и в Сен-Реми-де-Прованс, его там ждали.

Еще до наступления ночи он приблизится к цели, хотя и не знал, к какой. Он попросит прибежища у местного сеньора, а утром отправится на поиски мастера, имя которого значилось в шкатулке Мишеля де Ностр-Дам. А там видно будет.

А пока что мало встречалось им путников на дороге из Компостеля, ведущей в тьерский край. И когда все же доводилось встретить или обогнать такого же безумца, то невозможно было разглядеть его из-за сильного снегопада. В некоторых местах снег доходил животным до колен. Тогда они отказывались идти дальше и приходилось слезать с них и тянуть за уздечки. Наши герои промокли до костей. Филиппус очень боялся сбиться с дороги, растворившейся во все накрывшем белом снегу. Ему приходилось палкой нащупывать обочину в поисках вешек. Чаще всего это были кучки камней, иногда маленькие стенки или надпись на колышке с указанием направления. Тогда он скреб ее закоченелыми пальцами, чтобы очистить от снега и разобрать написанное.

Уже три дня они продвигались таким образом, и казалось, что это никогда не кончится. Когда они пересекали леса, встречавшиеся все чаще и чаще, Коришон с хныканьем льнул к нему, но Филиппусу нечего было бояться. В такую погоду не опасны ни волки, ни разбойники.

Когда еще один вечер затемнил контуры низких облаков, стало понятно, что придется идти вслепую, пока не найдется место для стоянки. Их окружали горы. Филиппус наклонился вперед и ускорил шаг. Он уже не чувствовал ни рук, ни ног. Если они не найдут кров, то до утра не доживут. Он слышал, как стучат зубы его несчастного спутника, как шумно и учащенно дышат животные.

«На этот раз решено, — прозвучал голос в его голове, — если Господь пошлет тебе убежище, упрямец, значит, он милосерден к тебе!»

И тут слуга, дотронувшись до его руки, вытянул дрожащий палец к просвету в низких облаках. Филиппус, встряхивая головой, вглядывался в горизонт. Невозможно было что-либо разглядеть за этой снежной завесой, но Коришон настаивал. И Филиппус увидел. То был всего лишь свет огонька, иногда пробивающий тьму над низко плывущими облаками. Сердце подпрыгнуло от радости! Несомненно, это был один из костров, которые жгли на сторожевых башнях, маяк для плутающих путников. Он дружески хлопнул слугу по плечу, сразу стряхнув с него слой снега в несколько дюймов.

— Наконец-то мы дошли, дружище!

Приободрившись, они стали пробираться на огонек.

Часом позже перед ними выросла каменная стена. Караульный, должно быть, заметил их, так как железная решетка первых ворот поднялась перед ними. С радостными улыбками на губах они прошли через вторые ворота и оказались во дворе замка.

Через несколько минут, избавившись от плаща и перчаток, которые в тепле отклеились от его разбухших пальцев, Филиппус почтительно склонился перед Антуанеттой де Шазерон, прося у нее гостеприимства.

Филиппус развалился на ложе, предоставленном ему хозяйкой. В камине потрескивали дрова, благодатный огонь щедро отдавал свое тепло выстуженной комнате. На полу, растянувшись на шерстяном тюфяке, храпел объевшийся слуга. Филиппус чувствовал покалывание в промерзших руках и ногах, но это его не беспокоило. Сытная еда и тепло разморили его, и он провалился в сон, успев поблагодарить Господа за оказанную милость.

Утром 5 ноября 1515 года снегопад еще не прекратился. Взглянув в окно, Филиппус увидел, что оставленные ими следы занесло толстым слоем в добрых два локтя толщиной. Интуиция подсказывала, что пробыть здесь придется гораздо дольше, чем он предполагал. Странно, но это его ничуть не огорчило. Все три недели, проведенные в дороге, он не раз мечтал о домашнем уюте, который ассоциировался у него с домом Мишеля.

Филиппус долго потягивался, затем перешагнул через все еще храпевшего слугу и вышел из комнаты. Он пошел на звук голосов, доносившихся из зала, служившего столовой. Войдя туда, врач остановился в почтительном ожидании.

На длинном столе был сервирован завтрак. За столом на скамейках сидели трое полных мужчин, которые увлеченно и громко о чем-то спорили, причем каждый из них кичился своими знаниями, бросая их в лица других, словно ругательства, и подчеркивая тем самым свою значимость. Филиппусу не потребовалось много времени, чтобы диагностировать их болезнь — все трое были врачами.

Антуанетта де Шазерон, сидящая напротив, казалось, слушала их, ничего не слыша. Вид у нее был усталый, чувствовалось, что они ей изрядно надоели. Филиппус узнал сидящего в конце стола прево, который накануне встретил его и которому он представился согласно заведенному порядку. Как и вчера, мужчина казался чем-то озабоченным. Прислуживала за столом деловитая и молчаливая Альбери. Филиппус сразу узнал и ее. Именно она проводила его и слугу в отведенную комнату. Она тогда пожелала им спокойной ночи, а сейчас он вспомнил, как содрогнулся от ее непонятно упорного взгляда, направленного на волчью лапу, подвешенную к его поясу. Он хотел было рассказать ей, как два года назад нашел в лесу зверя, попавшего в капкан. Это была недавно ощенившаяся волчица. Три волчонка жадно сосали ее, не понимая, что с матерью случилось несчастье. Судя по всему, она вывела их на первую охоту, а сама угодила в западню. Она уже наполовину отгрызла себе лапу, чтобы освободиться, но на большее не хватило сил. Филиппус не колебался. Несмотря на страх и рычание зверя, он раздвинул железные челюсти. Волчица поднялась и, пошатываясь, удалилась, не позволив ему сделать что-нибудь для облегчения ее страданий. Вместо лапы у нее теперь была култышка, а кусок лапы с раздробленной костью Филиппус подобрал в память о своем подвиге, он знал, что сделанное добро когда-нибудь да откликнется. И не зря. Несколько недель спустя, когда он собирал лекарственные травы, перед ним возникли два голодных волка. И прежде чем он натянул лук, появилась та самая волчица на трех лапах. Грозным рычанием она заставила волков убежать. Затем она удалилась, даже не оглянувшись. Они были в расчете. Филиппус не боялся волков. Он уважал их, зная, что в отличие от многих людей нападать на человека их вынуждает голод или какая-то крайняя необходимость. А в остальное время они избегают встречи с людьми. Да, хотелось ему рассказать эту историю той женщине, но он промолчал, поскольку очень уж устал.

И сейчас он спрашивал себя, почему это его тогда поразило, показалось таким важным? Когда Альбери вдруг повернулась к нему, обнаружив его присутствие, до него сразу дошло: у нее были такие же глаза, как у той раненой волчицы.

Они какое-то время оценивающе и молча смотрели друг на друга, потом Гук, заметивший движение жены, тоже обратил внимание на вошедшего. Он громко попросил врачей замолчать, и все взоры обратились на Филиппуса, который, чувствуя себя неловко за несвоевременное вторжение, пробормотал слова извинения.

Антуанетта тотчас встала с очаровательной улыбкой на осунувшемся лице и пошла ему навстречу:

— Не стоит извиняться, мессир. Вы наш гость. Хорошо ли спали? Хотелось бы устроить вас получше, но Монгерль — крепость и, как вы можете убедиться, не рассчитан на одновременный прием большого количества гостей. Единственная свободная комната, которую мы смогли вам предложить, довольно неприхотлива по сравнению с покоями нашего великолепного Воллора, поврежденного недавним ураганом.

— Спал я очень хорошо, благородная дама, не то что в последние недели. Позволю себе признаться, что меня согрело ваше гостеприимство.

— Прекрасно. Альбери, подайте завтрак мессиру Филиппусу! Вы позволите так вас называть? Я боюсь лишний раз неправильно произнести вашу фамилию.

— Ради бога… Вы меня очень обяжете, — искренне заверил Филиппус, садясь и приветствуя собратьев кивком головы.

Антуанетта представила их ему. Были здесь Жан Турон де л’Эгиль, Вакмон дю Пюи, Альберик де Лион. Филиппус вспомнил, что о последнем он уже слышал. Этот врач прослыл довольно умелым после того, как спас от гангрены покойного короля Людовика XII, которого мучили приступы подагры. У Филиппуса сразу возникло ощущение, что этот человек появился здесь не случайно. И в то же время он подумал: а не сама ли судьба привела сюда и его самого? Он представился, но не упомянул ни о своей профессии, ни о причине, по которой прибыл в тьерский край.

Некоторое время все ели молча, но врачи, не выдержав, возобновили словесный поединок после оброненной фразы:

— Надо пустить ему кровь!

— Глупее не придумать! — восстал Вакмон дю Пюи против Альберика, который резко встал.

— Вы сам глупец! Вся знать доверяет мне, и никто еще не жаловался.

Жан Турон язвительно заметил:

— А тот, кто и захотел бы, не смог бы этого сделать после ваших манипуляций.

— С меня достаточно! — взвыл Альберик де Лион. — Я больше не могу выносить ваши поношения и глупость!

Он потрясал скрюченным пальцем над столом, его толстые побагровевшие щеки тряслись.

Гук тоже встал и еще раз призвал их к тишине. Но уязвленный Альберик де Лион уже вылез из-за стола, проскрипев, что немедленно уезжает и его гонорар будет соизмерим с его недовольством!

Он, ругаясь, направился к двери, а Антуанетта устало вздохнула. Когда он вышел, она с досадой посмотрела на двух оставшихся, с удовольствием попивающих молоко из глиняных кружек.

— Уже и не знаю, мессиры, кому из вас верить, — разочарованно сказала она. — Я рассчитывала на вашу известность для разрешения этой загадки, надеялась, что вы сумеете объединить ваши знания. А вместо этого вы используете средства, которые, как мне кажется, не улучшают состояние больного.

Жан Турон легонько кашлянул и отставил кружку. Вид у него был смущенный, как и у его потупившегося собрата.

— Все дело в нашем бессилии, дама Антуанетта. Ни один из нас не знает, от какой болезни страдает ваш супруг. Классическое лечение не помогает — напротив, с каждым днем его состояние ухудшается. В спорах мы уподобляемся большим детям, и все же Вакмон и я убеждены, что еще одно кровопускание окажется роковым. Так что мы категорически против предложения Альберика. В этом мы с Вакмоном единодушны и будем отстаивать нашу точку зрения. Должен признаться вам, как это ни прискорбно, что только Бог может спасти этого больного.

— Увы, дама Антуанетта. Я полагаю, что в нынешнем положении сеньору Франсуа нужнее священник. Как только буран стихнет, мы уедем. Нас ждут другие больные. А вашему, боюсь, уже никто не поможет.

После этих слов медики встали из-за стола, наклоном головы попрощались с Антуанеттой, потом с Гуком и Филиппусом, молча слушавшим их, и покинули зал.

Антуанетта все еще сомневалась, хотя радоваться было рано. Слишком свежи были в памяти события прошлого месяца, когда умирающий Франсуа ожил. Она не могла позволить себе заранее хоронить его. Ведь он, несмотря на слабость, находился в полном сознании и даже отдавал распоряжения.

Сидящие за столом молчали. Тишина нарушалась лишь приходами и уходами Альбери, убиравшей со стола. Филиппус отдался своим мыслям. Одна его часть сгорала от желания тут же приступить к изучению этого безнадежного случая, другая необъяснимо призывала к осторожности. А Филиппус всегда прислушивался к голосу инстинкта.

— Мне крайне неприятно, мессир… — вдруг обратилась к нему Антуанетта, — что вы стали невольным свидетелем разговора, который вас совсем не касается. Право, мне очень жаль.

— Не извольте беспокоиться, благородная дама! — с улыбкой возразил ей Филиппус. — Напротив, я хорошо понимаю, что вам сейчас не до гостей.

— Но мы не собираемся выгонять вас на мороз, — возмутился вышедший из задумчивости Гук. — Однако мне хотелось бы услышать от вас истинные причины прибытия в наши края.

Филиппус слегка поморщился от неудовольствия. У этого мужчины чувствовался ум. Он, без сомнения, быстро докопается до правды, и тогда хозяева, возможно, окажутся не такими гостеприимными. Заставив замолчать свой инстинкт, он не замедлил с ответом.

— Клянусь честью, мессир, я собирался об этом сказать, но из уважения к вашей беде и диагнозу моих собратьев, я, признаться, не осмелился.

Антуанетта хотела было прервать его, но он поспешил продолжить:

— Действительно, благородная дама, я по профессии врач, точнее хирург, и возвращаюсь из Феррары после получения диплома. От одного из моих друзей я узнал о существовании в Тьере хорошего мастера, изготавливающего хирургические инструменты, и его адрес. Сюда я прибыл, чтобы разыскать его и сделать заказ, а затем направлюсь в родную Швейцарию, где меня ждут родные.

Гук поудобнее уселся в кресле. Интуиция его не обманула. Он сразу подметил интерес Филиппуса, проявленный им к спору врачей, и видел, как оживились его глаза. Этого было достаточно, чтобы догадаться, что тому хорошо понятен их язык. Он в душе возгордился и поздравил себя за проницательность. Но с тех пор как Франсуа де Шазерон слег, у его постели побывало немало аптекарей и врачей, и сейчас он подозревал, что и этот подобно другим, столкнувшись с загадочной болезнью, не добьется успеха.

Он уже поговорил с Альбери, так как предполагал, что и тут не обошлось без ее племянницы, но она заверила его, что у той была одна забота — как бы спастись от холода. Впрочем, Франсуа заболел сразу по возвращении из Клермона, и были все основания полагать, что он подхватил там какую-то заразу, поэтому все медики и высказались за его изоляцию.

Он тем не менее вздрогнул, когда хрустальный голосок Антуанетты спросил:

— Мы от всего сердца предоставим вам кров и стол, мессир Филиппус. Но взамен, несмотря на заключение этих выдающихся особ, не могли бы вы заняться моим мужем?

Филиппус живо согласился. Эта просьба как нельзя лучше удовлетворяла ту его часть, которая всегда бросала вызов таким лекарям. Так что он без сожаления загасил в себе искорку осторожности, в который уже раз высеченную его инстинктом.

Чуть позже вслед за Альбери, несшей завтрак сеньору, Филиппус прошел в комнату, шторы в которой были задернуты, дабы дневной свет не беспокоил больного, мучившегося головными болями.

Франсуа де Шазерон нелюбезно встретил нового врача. Гортанный акцент Филиппуса резал ему уши, к тому же он хотел, чтобы его оставили в покое, так как внутренне был убежден, что все эти недоумки убьют его вернее, чем сама болезнь.

Филиппус безропотно воспринял плохое настроение пациента и внимательно осмотрел его. Он мог бы, конечно, проконсультироваться со своими коллегами, но ему претила сама мысль об этом. Гордость толкала его на единоличное раскрытие причин заболевания. Он с первых минут убедился в необычности недуга. Любопытство его было задето, и он решил во что бы то ни стало докопаться до правды.

К вечеру пурга утихла, и, когда он добрался до своей постели, у него уже была уверенность, что Франсуа де Шазерона отравили. Однако он умолчал об этом, несмотря на настойчивость Антуанетты, забросавшей его вопросами в присутствии коллег, а те насмешливо посматривали на него свысока. Он ограничился лишь тем, что сказал о необходимости исследовать утреннюю мочу больного и что пока рано делать выводы, чем весьма обрадовал собратьев.

На следующий день небо очистилось, а высокое спасительное солнце превращало кристаллики инея на оконных стеклах в цветастую радугу. Хорошо отоспавшись за две ночи, Филиппус чувствовал себя не готовым приступить к разгадыванию тайны, окутывавшей замок.

У него отлегло от сердца, когда он увидел в окно своих коллег, собирающихся уезжать. Теперь-то он без помех сможет показать свой талант. Мысль эта наполнила его радостью.

Лоралина тщательно расчесывала свои длинные каштановые волосы, изредка потягиваясь, разминая затекшее тело. Вокруг нее в тепле пещеры дремали волки, уставшие на морозе от поисков редкой живности, попадавшей в капканы, расставленные девушкой. Она остерегалась ставить ловушки на своей территории, боясь, как бы один из зверей не угодил в них. Но если волки за время общения с ней и ее матерью и научились обходить железные челюсти, тем не менее по меньшей мере раз в год кому-нибудь из них они прихватывали лапу или хвост.

Именно благодаря этим неудачникам открыла Лоралина свои способности. Часто ей достаточно было наложить руки на больное место, чтобы облегчить их страдания. Правда, и сама она страдала, видя, как мучаются или умирают ее близкие. Волки и Альбери были ее семьей. Единственной. Она окончательно пришла к этой мысли, хотя до спаривания с волками дело не доходило. Всякий раз, проходя мимо полки, на которой в стеклянных сосудах находились чудовищные эмбрионы полулюдей, полуволков, она не могла удержаться от дрожи. Она ничего не имела против них, но не понимала, как и зачем мать предоставляла свое чрево этим монстрам, которые в любом случае не смогли бы выжить. Альбери же заверяла ее, что та надеялась дать жизнь человеко-волку, отомстившему бы Франсуа де Шазерону, сожрав его. Но Лоралине с трудом верилось этой сказке об оборотне. Даже несмотря на то, что у нее на затылке был такой же пучок серой шерсти, как и у матери.

Девушка подобрала волосы в пучок и закрепила его заточенной косточкой. Затем она разделась и скользнула в естественный бассейн, образованный одним из притоков подземной реки рядом с горячим источником, который беспрестанно обновлял его своей сернистой водой.

С некоторых пор она не переставала думать о своей цели и о подземном хранилище английского золота, ждущего своего часа. Альбери показала ей, как мать расплавляла большие слитки, делая из них маленькие бруски. Это было ее сокровищем, самым охраняемым в мире, и когда одиночество становилось невыносимым, она говорила себе, что с этим богатством весь мир будет у ее ног, как только она сможет выйти на поверхность. И как только за свои преступления расплатится Франсуа де Шазерон, а это отныне было вопросом нескольких дней.

9

Гук деликатно отстранился от заметно округлившегося живота Антуанетты. Уже со второго месяца беременности она всячески старалась скрывать под рубашкой свои увеличивающиеся с каждым днем формы. Не то чтобы ей это не нравилось, напротив, ребенок был для нее символом новой жизни, но она стеснялась показывать любовнику недостатки своего тела, тела будущей матери. Гука, однако, это совсем не стесняло. Его отношение к ней изменилось за последние недели, он стал еще мягче и нежнее, иногда даже осторожно приникал ухом к выпуклости живота, будто пытаясь уловить малейшее движение этой жизни внутри нее.

И тогда Антуанетте невольно казалось, каким чудесным отцом он мог бы быть для ее малыша. Если паче чаяния супруг ее в этот раз отдаст Богу душу, она сделает все, чтобы изгнать Альбери и выйти замуж за прево. В жилах Гука все-таки текла благородная кровь, несмотря на то что его родители обеднели, лишившись состояния во время Столетней войны.

Лишь однажды она спросила его, почему у него нет ребенка, несмотря на то что он давно женат. Он сжал зубы и процедил, что Альбери бесплодна. После чего сбивчиво извинился и удалился. Антуанетта сделала вывод, что именно в этом и заключалась драма их брака. Теперь ей были понятны грустная сдержанность Альбери и отдаление Гука от жены. Он все чаще стал приходить к ней по ночам, поскольку плохая погода препятствовала вылазкам на природу. Он не сводил с нее глаз, ловил малейший ее вздох, предупреждал любое ее желание, лишь бы увидеть улыбку на любимом лице. Антуанетта была счастлива и даже перестала с пренебрежением смотреть на Альбери. А то, что в нескольких шагах от ее сладострастного ложа умирал муж, было ей глубоко безразлично. Им занимались врачи. По утрам она появлялась с осунувшимся лицом и припухшими глазами, как и должна выглядеть женщина, переживающая горе. Но за это она могла благодарить только Гука. Гука и его усердие в постели.

А сейчас ночь была спокойной. После снежного бурана, прекратившегося двумя днями раньше, небо было чистым и звездным — с него в молочное безмолвие вливался студеный воздух. Высвободив руку из-под головы спящей Антуанетты, Гук поднял глаза к окну. Полная луна разлилась опаловым светом, превратив пейзаж в нечто нереальное, призрачное. Гук чувствовал, как сильно застучало его сердце. Этой ночью он пришел к Антуанетте, чтобы забыться. Но это ему не удавалось. Он не мог сказать, который сейчас час, но знал, что тот момент уже близок. Такие мгновения уже вошли в его кровь, отзываясь мурашками, пробегающими по коже, дрожью во всем теле.

Все существо его напряглось, чутко вслушиваясь в каждый звук, даже если это было умиротворенное и успокаивающее дыхание хозяйки замка, посапывающей во сне. А потом вдруг он услышал. Первый крик. Отчаянный крик, вопли схваченного обезумевшего животного, вопль агонизирующего. Вероятно, одна из овец замка. И так каждую зиму. Никто не догадывался, как можно зарезать овцу внутри тройного кольца крепостных стен в двух шагах от загона. Гук дал всем понять, что Франсуа неодобрительно относился к этой новой тайне и что рука человека здесь ни при чем, и вообще нечего говорить об этом. Но некоторые еще помнили то, что происходило в 1500 году. И никому не хотелось повторения. Так что все встречали это событие молчанием. Обсуждали, убирали останки, забывали…

Гук невольно сжал кулаки. Почему ему было так плохо, так больно с тех пор, как Альбери поведала ему о своих опасениях? Послышался второй вопль, не вопль, а вой волчицы, проникающий в самое сердце. Возникло желание завыть вместе с ней, но ни звука не слетело с его губ. Боль засела внутри, в животе, и была нестерпимой. Чтобы заглушить ее, он прижался к животу Антуанетты — округлому, горячему, многообещающему. Как хотелось ему сейчас, чтобы этот ребенок был от него. С того дня он избегал оставаться с Альбери наедине. Просто не мог. И досадовал на себя, потому что чувствовал, что, несмотря ни на что, ей хотелось быть вместе с ним. Единственные слова, которыми они обменивались, касались Франсуа, но Гук обращался к ней без прежней теплоты — не как муж, а как прево, ведущий расследование. Да, он был сердит на себя. Может быть, потому, что она наконец-то призналась ему в любви.

Опять завыла волчица. Можно было подумать, что она страдала. Гук знал почему. Тогда он встал, оделся. Что бы ни произошло, ему следовало быть там, когда Альбери вернется.

Филиппус внезапно проснулся, прислушался. Он был уверен, что сквозь сон ему послышался вой. Он потянулся — от неудобной позы в кресле у кровати Франсуа де Шазерона у него онемело тело. Повернув голову к больному, он удостоверился, что тому уже лучше. Дыхание его было ровным, не то, что вчера, и он почти не срыгивал.

После первого осмотра, когда впервые возникла мысль об отравлении, молодой врач регулярно исследовал мочу. Утром она была мутной, но в течение дня постепенно светлела и становилась почти нормальной к вечеру одновременно с улучшением состояния пациента. Тот уже почти не бредил, его меньше тошнило и он даже просил есть. Следующим утром все повторялось, и Филиппус обнаруживал темные пятнышки в углах его губ.

Версия об отравлении подтверждалась: он немало поездил по свету, навидался всяких болезней и научился распознавать их природу. Однако этот случай поставил его в тупик. Цель яда — убивать более или менее быстро, и губительное действие его не превышает двадцати четырех часов. Но здесь было что-то другое. Кто-то явно желал смерти сеньора, поскольку состояние его неумолимо ухудшалось, и тем не менее создавалось впечатление, что его убийце или убийцам мало было просто смерти — нужно было еще продлить агонию, чтобы получить удовольствие от его страданий. Филиппус вздохнул. Он имел дело с очень извращенными типами. И, судя по всему, очень мешал им, потому что с тех пор как объявил о своем намерении круглосуточно дежурить у постели Франсуа де Шазерона, тот, похоже, начал понемногу восстанавливать силы.

«Наверняка тут замешан кто-то из живущих в замке», — подумал Филиппус. Но, как и прежде, в растерянности покачал головой. Это не могла быть Альбери, хотя она и казалась какой-то странной, да к тому же приносила сеньору суп. Он в первый вечер наблюдал за ней. Франсуа был в сознании, когда она поставила перед ним поднос. Так что она не могла незаметно влить или подсыпать чего-нибудь в чашу. Она сделала бы это раньше. Ведь не могла же она знать, что Филиппус врач и что он будет находиться подле Франсуа. Он первым попробовал суп, как только она вышла из комнаты. И ничего не ощутил. Никакого недомогания. Напротив, он превосходно спал ночью, такое редко бывало. И все же утром Франсуа де Шазерона сильно рвало, буквально скручивало кишки, хотя перед уходом Филиппус поставил на ночь охранника у двери. В комнату никто не мог ни войти, ни выйти. Филиппус тщетно ломал голову, очевидность ускользала от него.

И тем не менее в то время как он спал там две ночи подряд, все указывало на то, что состояние больного стабилизировалось — оно не становилось хуже, но и не улучшалось. Он подумал, не навели ли на Франсуа порчу? Поэтому решил завтра же проверить постель. Он поудобнее устроился в кресле, натянул на себя сползшее к ногам одеяло. Посмотрел на камин, разгоревшийся огонь в котором поддерживал в комнате приятное тепло. Толстое полено сгорело всего наполовину, и его должно хватить до утра. Тут-то доктор и услышал вой волчицы. Глаза его сразу метнулись к окну. Несмотря на задернутые шторы, в комнату просачивался тревожный лунный свет. Филиппус содрогнулся. Он хорошо знал волков — достаточно, чтобы его встревожил этот вой. Он мог бы даже поклясться, что в этом вое слышался человеческий стон. Однако, вопреки бытующим в Европе легендам, он твердо знал: оборотней не существует. Как и подобного яда… Озадаченный, он решил не торопить события, пообещав себе не покидать Монгерль, прежде чем не разгадает эту тайну. Даже если это связано с опасностью для жизни.

Альбери упала на снег всеми четырьмя лапами. Она еще была в состоянии раздвоенности между двумя мирами. С уже женского лица на волчью грудь стекал пот, смешанный с кровью. Боль была неописуемой. От женщины будто отрывали часть ее самой, изымали память. Трудно было привыкать к этому, и всякий раз она чувствовала себя еще грязнее. Побежденная и разбитая этой злой силой, она дышала тяжело, словно животное на последнем издыхании. И все-таки она была живой, даже очень, живой до отвращения. На миг она вновь увидела глаза овцы, когда та почувствовала конец. Вкус крови, толчками вытекавшей из разорванного горла, вызвал приступ тошноты. И в этот самый момент ее начало рвать прямо на покрытый снегом обломок скалы. Вопреки логике она надеялась вместе с рвотной массой изрыгнуть из себя жестокую, несущую смерть волчицу. Опустошившись, она на коленях поползла к берегу реки. Зимний холод медленно проникал в нее, но ей не было до него дела. Она даже воспринимала его как старого друга, идущего на помощь после нестерпимого огня, пожиравшего ее рассудок во время превращения.

Все вокруг было покрыто снегом. Альбери рукой разгребла его между двумя плоскими валунами, затем с силой бросила камень на сковавший воду слой льда. Из проруби послышалось пение реки — медленно и ровно приподнимаясь над поверхностью, мелодия растворялась в прозрачной тишине. Альбери выловила языком острые, словно стекло, льдинки, потом голая легла прямо на снег. Зачерпнув чистую воду уже ладонями, она уткнула в них лицо. Вода сразу окрасилась алым цветом. Она проделывала это еще и еще, пока не смыла липкую кровь. Когда она закончила, не осталось никаких следов ее злодеяния. Вода все унесла под лед. Тогда женщина свернулась калачиком в снегу, будто желая похоронить себя. А потом заплакала, устремив взгляд к круглой луне.

Призрачное солнце выбросило первый луч над нарядившимися в праздничные одежды горами, возвестив им свой приход. Теперь Альбери дрожала от холода, но ждала, пока ее посиневшее тело не потянется ко сну, к этой новой границе между двумя мирами — между жизнью и смертью. Она всегда дожидалась этого мгновения, умоляя свою душу не сопротивляться. Еще несколько минут, и будет покончено с ней самой и сидевшим в ней зверем. Но она в который уже раз превозмогла себя и встала, потому что инстинкт самосохранения был в ней очень живуч и не давал ей права на самоуничтожение. А холод помогал ее телу избавиться от страданий, хотя она с трудом могла шевелить окоченевшими руками и ногами. Она извлекла из тайника в кустах одежду, спрятанную ранее, дабы та не изодралась во время превращения, и, стуча зубами, оделась. Как и всегда зимой, ей было трудно замерзшими пальцами зашнуровывать лиф, но она кое-как справилась и затем накинула на себя теплый плащ. Вход в подземелье был совсем рядом — в двух шагах, но ей потребовалось сделать усилие, чтобы онемевшими ногами преодолеть это небольшое расстояние. Теперь ее неотступно преследовала мысль о Гуке. Гук ждал ее. Ждал, несмотря ни на что. Он встретит ее, обнимет, возьмет на руки, будет нежно баюкать до тех пор, пока не заставит поверить в то, что ничего не было, ничего не произошло. Да, он будет там. Эта мысль вливала в нее силы, помогала жить. Она медленно продвигалась по каменному коридору, представляя себе его улыбающимся, успокаивающим, внимательным. Он будет мазью растирать ее окоченевшие пальцы, ноги и все остальное, пока от обмороженных мест не останется ничего, кроме плохих воспоминаний. Говорить они не будут. Обоюдное молчание будет красноречивее всяких слов. Гук понимает ее. Гук любит ее. Гук ее ждет.

И все-таки с каждым шагом, приближающим ее к нему, глухая тоска расшатывала ее уверенность. Он изменился с тех пор, как она в прошлый раз отказала ему. Ей казалось, что любовь мужа к ней незыблема, но так ли это? Не отняла ли она у него последние надежды своим признанием? У Гука не будет наследника. А для него это много значит. Альбери положила руку на кольцо. За стеной находилась ее комната. Обычно она нагревалась от разведенного в камине огня. Но уже давно не приходила она сюда, не поддерживала огонь в камине. Почти все ночи она проводила в пещере с Лоралиной, ухаживая за ней, оберегая от непродуманных поступков. Она обещала это своей сестре. Какое-то время она стояла в нерешительности, сжав зубы. Сердце ее учащенно билось. А если на этот раз Гук забыл о ней? Если его там нет? Не выдержав, она повернула кольцо. Каменная плита отошла. Она сразу увидела его, освещенного пламенем свечи, и ее отчаявшееся сердце подпрыгнуло от радости. Гук здесь! Она улыбнулась ему и вошла в комнату, заспешив к его протянутым рукам.

Пока он прижимал ее к себе, она жадно вдыхала знакомый запах, принадлежавший только ему. И тут ее кровь застыла в жилах. Во избежание ошибки она несколько раз потянула носом. От его тела исходил слабый аромат чужих духов. Возникло сильное желание оттолкнуть его, отхлестать по щекам и убежать, но она не шевельнулась. Нет, даже не пошевелилась. Гук обманул ее. С Антуанеттой де Шазерон! Опять ненавистная фамилия обокрала ее, разрушила то, что принадлежало ей и ее близким.

Гук нежно баюкал ее, ласково поглаживая еще влажные волосы. Непрошеные слезы подступали к глазам. Он не станет ее расспрашивать, как и прежде. Тогда она заплакала, уткнувшись в его шею, ища и не находя на ней местечка, на котором его запах не смешивался бы с запахом соперницы. Но постепенно она успокаивалась. Гук обманул ее, зато был рядом. Значит, еще не все потеряно. Это приободрило ее. Она всегда ненавидела себя, но сейчас всем сердцем ненавидела Антуанетту де Шазерон.

Утро прошло спокойно. Во время мессы, которую служил брат Бертен (такие мессы проходили каждую зиму, чтобы Бог не оставлял своей милостью Монгерль), Альбери рискнула внимательнее понаблюдать за Антуанеттой. В маленькой часовне, примыкавшей к главной башне, собрались все обитатели замка. Альбери кусала губы от досады. Как же она ничего раньше не замечала? Под маской безутешной жены ей явственно виделось сияющее лицо Антуанетты. Живот ее мало-помалу округлялся, и пальцы Альбери невольно сжались на собственном: как бы хотела она не быть бесплодной! Но Антуанетту больше всего выдавали глаза. Всякий раз, как она взглядывала на прево, в них словно зажигалась свеча. Не оставалось сомнения: она любит Гука де ла Фэ. А вот любил ли он ее? Альбери не смогла бы ответить. Как и всегда, лицо его было озабоченным, а вид такой, каким обычно бывал на следующий день после ее трагических превращений.

Она знала, что тот молодой врач Филиппус беседовал с ним после того, как они расстались. Они повстречались в коридоре, и Альбери случайно подслушала их разговор. Филиппус спросил, много ли волков в этом крае, и утверждал, что ночью его разбудил волчий вой. Гук заверил, что такое иногда случается в голодное время года, но лично он ничего не слышал. У Альбери создалось впечатление, что солгал он довольно неудачно, однако Филиппус не стал настаивать, а Гук свернул разговор на Франсуа, которому, похоже, полегчало, так как он попросил принести ему завтрак. Альбери была раздражена, из-за этого лекаря Лоралина уже две ночи не подсыпала Франсуа его дозу.

Пока аббат заканчивал проповедь, Альбери перенесла внимание на Филиппуса. Он находился впереди нее и, следовательно, не подозревал, что за ним наблюдают. Но, хотя он и стоял к ней спиной, она чувствовала, что глаза его обшаривают часовню.

«Узнай он о связи Гука с Антуанеттой, он заподозрит в них сообщников, — вдруг подумала она. — Он, в отличие от других, не глуп, и наверняка не верит в естественные причины болезни Франсуа». Если он ненароком рассказал пациенту о своем открытии, да еще впутает в эту историю Гука, то сеньор велит повесить прево, как повесил Бенуа. Альбери с трудом сглотнула, и сразу фальшивая нота в ее пении привлекла внимание двух горничных Антуанетты, которые покосились на нее полунасмешливо, полувозмущенно. Но Альбери даже не взглянула на них. Целиком отдавшись своей задаче, она пренебрегла мужем, сама толкнула его в объятия другой. И эта другая представляла большую опасность, чем ее собственные действия. Будет дежурить Филиппус сегодня ночью или нет, Франсуа де Шазерон все равно получит свою дозу, а значит, до конца недели в любом случае умрет. И все подозрения Филиппуса окажутся бездоказательными. Гук же не только не будет виновен в смерти сеньора, ему даже и в голову не придет, что Лоралина причастна к этому убийству. Альбери казались убедительными ее рассуждения. Если Гук согласится с версией об отравлении, она сумеет сделать так, что на Антуанетту, и только на нее одну, падет ответственность за смерть Франсуа. Одновременно разрешится вопрос и о ее любовной связи с прево, так как (Альбери была в этом уверена) хотя Гук и ненавидел Франсуа, он тем не менее не сможет продолжать любить его убийцу.

Альбери почувствовала, как спокойствие вернулось к ней. Еще немного, и все закончится.

Как всегда по вечерам, Альбери разлила по широким чашам густой суп. Наливала уверенной рукой, с безразличным видом. Затем она удалилась в угол комнаты и стала ждать. Гук и Антуанетта ели на одном конце стола, горничные и компаньонки — на другом. Последних она знала плохо. Были они молоденькие, не очень умные и скучали в Монгерле, погрязнув во всеобщем безразличии, овладевшем челядью, проводящей время за игрой в кости, вышиванием, прядением, шитьем и злословием о других девушках их возраста, помещенных для обучения в другие дома. Антуанетта мало занималась ими и, дабы они не путались под ногами, поручила им готовить приданое для ребенка. Нужны они были ей лишь для того, чтобы скрашивать вечера. Одна из них чудесно декламировала стихи поэтов, которые сама не понимала, но их напевная грусть трогала сердце. Две других сплетали свои голоса с чистым голоском Антуанетты, которая пела старинные песни, аккомпанируя себе на арфе. Этим и ограничивалась их роль и даже сама жизнь в Монгерле.

Как бы то ни было Альбери с удовольствием наблюдала, как все дружно опустошали свои тарелки. Предоставив слугам дальнейшее обслуживание, она понесла еду Филиппусу, денно и нощно находившемуся при Франсуа де Шазероне, отлучавшемуся лишь на мессы.

Альбери каждый раз приходилось пересиливать себя, когда, ставя поднос на кровать больного, она ощущала зловонное дыхание сеньора. И каждый раз она с содроганием представляла себе этот запах над лицом Изабо. Каждый раз она должна была удерживать в себе мысль о его скорой смерти, чтобы самой не поставить точку ударом кинжала.

Но только не в этот вечер. Может быть, мешал скрытый страх потерять мужа, понемногу отдалявшегося от нее? А пока она думала только об одном: Франсуа и Филиппус должны съесть принесенный им суп.

Тремя часами позже все обитатели замка крепко спали благодаря маковой настойке, которую Альбери добавила в пищу. На всякий случай она прошла по замку, заглянула даже в комнату Антуанетты. Вышла она оттуда с облегчением: Антуанетта была одна. Во сне она походила на нежный цветочек. «Как же легко сорвать его!» — почти торжествующе подумала Альбери, однако без угрызений совести оставила ее во власти похотливых сновидений. Ее очередь еще придет. Заглянула она и в комнату мужа. Тот храпел. По крайней мере в эту ночь он ее не предаст.

Караульному перед дверью Франсуа снотворного не досталось, как того и хотела Альбери. Так что он сможет подтвердить, что в комнату никто не входил. А самому ему приказано ни в коем случае не беспокоить сеньора. Через несколько часов его сменят, и Филиппусу останется лишь констатировать факт того, что произойдет. Альбери прошла к себе, заперев дверь на задвижку. Открыв потайной ход, она с легким сердцем встретила племянницу.

Этой ночью Филиппусу снились странные сны. Смутно помнилось удивительно красивое и печальное лицо. Лицо женщины. Она наклонялась над Франсуа де Шазероном, а Филиппус протягивал руку, чтобы остановить расплывчатое движение. Тогда она выпрямлялась и подходила к нему, почти касаясь его, и при этом нежно улыбалась. Успокоенный, он опять закрывал глаза. Утром от всего виденного у него осталось единственное чувство — он спал и видел сны. Но тело его затекло, язык еле ворочался во рту. Взгляд на сеньора подтвердил его опасения. Тот был мертвенно-бледен, на лице выступили крупные капли пота. Тонкие коричневатые полукружия темнели в уголках его губ. Филиппус встал. Ломило тело. Еще до ужина он решил поменять неудобное кресло на мягкий тюфяк, который дама Альбери велела принести накануне, но так и не успел на нем растянуться. Его сморил сон, и все указывало на то, что он всю ночь без движения проспал в кресле. Он долго потягивался, потом подошел к двери и рывком открыл ее, напугав караульного.

Филиппус поздоровался, поинтересовался, не входил ли кто-нибудь ночью. Караульный был категоричен: ни он, ни его товарищ, дежуривший первую половину ночи, не сомкнули глаз. Услышав, что Франсуа начало рвать, Филиппус вернулся в комнату. Тазик, над которым нагнулся хозяин замка, наполнялся густой рвотной массой со следами крови. Филиппус почувствовал, как его охватывает волна бессильной ярости. Если никто сюда не входил, значит, ему лгали. Или существует потайная дверь в каменной стене. Это единственное объяснение! Кто-то одурманил Франсуа и его. Кто-то, имеющий доступ на кухню.

Когда Франсуа отблевался, Филиппус придвинул к нему миску с настоем мелиссы, согретым около камина.

— Прополощите рот, мессир, и умойтесь, — посоветовал он, протягивая ему полотенце.

Франсуа била дрожь, зубы стучали, глаза блуждали, и Филиппусу пришлось помочь ему. Но как только тот лег на спину, спазмы возобновились. Целых два часа его рвало с небольшими перерывами так, что Филиппус начал думать, что на этот раз принятая доза могла быть смертельной. Рвота, однако, прекратилась. Когда, как обычно перед обедом, в дверях появилась Антуанетта, ей чуть не стало дурно от зловония. Филиппус же совсем измотался, поддерживая Франсуа, который от слабости так и норовил ткнуться головой в таз.

— Я думала, ему полегчало, — жалостливым тоном проговорила Антуанетта, глядя на своего супруга, больше напоминающего тряпичную куклу, который, вконец обессилев, лежал в забытьи с открытым ртом, а тело его периодически вздрагивало. — Что с ним? — сочувственно спросила она.

Но Филиппус предпочел ничего не говорить о своих подозрениях. Он лишь сказал, что на этой стадии болезни возможны рецидивы. Подозревая всех в замке, он уже подметил, что дама больше беспокоилась за прево, чем за мужа. Так что он ограничился вопросом, не будили ли ее стоны больного, на что Антуанетта ответила, что не помнит даже, как легла в постель, так мгновенно ее сморил сон.

Когда же она добавила, что, вероятно, слишком долго спала, потому что проснулась с горечью во рту, он сразу предположил, что ей, как и ему, подсыпали снотворное, но остерегся от поспешных выводов. Если уж она замешана в этом деле, то наговорит что угодно, лишь бы ввести его в заблуждение. Он проводил ее до двери, попросил, чтобы никто не беспокоил его, и извинился за то, что не сможет присутствовать на мессе, поскольку Франсуа нуждается в отдыхе, а Филиппусу нужно быть рядом, так как не исключается повторение приступов.

Антуанетта согласилась с ним и с большой охотой покинула пропитанную зловонием комнату. Филиппус велел караульному вынести и вычистить таз, а сам приступил к методичному обследованию стен, нажимая на все выступающие или подозрительные камни, но ничего не обнаружил и вынужден был смириться.

Часов через пять Франсуа проснулся. Похоже, он чувствовал себя лучше, поэтому Филиппус смог задать ему несколько вопросов. Например, снилось ли ему что-нибудь?

— Как и всегда, с тех пор как ко мне привязалась эта болезнь, — ответил тот. — Какая-то женщина склоняется надо мной и уговаривает спать спокойно, обещает, что позаботится обо мне.

Филиппус обрадовался, но не показал виду.

— Она знакома вам?

— Кто?

— Эта добрая фея.

— Клянусь, я не знаю ее. Впечатление такое, будто в ее лице есть нечто знакомое, и вместе с тем я чувствую, что она абсолютно мне неизвестна. Она будто всегда тенью ходила за мной, следила за каждым моим шагом. Не видя ее, я чувствовал ее присутствие и вроде бы слышал ее голос. Не могу сказать, кого она мне напоминает. Но уверен в одном — это недобрая фея.

— Почему вы так думаете?

Франсуа разочарованно усмехнулся.

— Вы как-то сказали, что разделяете мое увлечение алхимией. В таком случае вы должны знать, что золото не рождается в горнах Господа… Под моей кроватью находится шкатулка. Достаньте ее.

Филиппус нагнулся и взял резной ящичек. Франсуа отцепил ключ с цепочки, свисавшей с его шеи, и протянул его врачу. Филиппус открыл замочек и присвистнул, увидев золотой слиток странной формы. Медленно подбирая слова, Франсуа де Шазерон поведал ему о трагическом эпизоде. Филиппус, не перебивая, слушал его, задумчиво поглаживая матовую поверхность металла.

— Я не раз спрашивал себя, что напоминают мне эти странные контуры. Теперь я знаю. Переверните его!

Филиппус так и сделал, и очевидность бросилась ему в глаза. Случаю было угодно сформировать набросок профиля чудовища с рогом на лбу.

— Мне нужны были доказательства. Я отдал золото на анализ, поскольку не верил в «него». Я расплачиваюсь, мессир. Страдаю, как недостойный слуга, и его посланец приходит убедиться, не помер ли я! Но он считает, что я еще не расплатился…

Филиппус воздержался от комментария. Он не верил ни в козни дьявола, ни в божественную силу молитвы. Странствия научили его, что ответы всегда лежат на поверхности и находятся в пределах досягаемости человека, надо только приложить усилия для их поисков. Да и язык алхимиков был ему понятен. Почти все они утверждали, что якобы заключили союз с сатаной, чтобы завершить «Великое дело». Несомненно, все они и вправду верили в это, по крайней мере те, которые видели путь к богатству и власти в открытии философского камня. Сам же он встречал и настоящих мудрецов, единственной целью которых было совершенствование души. Вот в это он верил.

А Франсуа де Шазерон находился в плену ловких махинаций. Безумца, может быть. Однако в рассказе хозяина замка была и доля истины. Он действительно за что-то расплачивался. Но если не за свои опыты, то за что?

— Существуют ли подземные ходы в Монгерле? — спросил доктор, нарушив тишину, в которой слышалось лишь прерывистое дыхание Франсуа.

Рассказ утомил сеньора. Не открывая глаз, он прошелестел:

— Нет, могу вас заверить. В детстве я слышал одну старую легенду. Во время Столетней войны благородные рыцари якобы проникали в Монгерль тайными подземными ходами, чтобы укрывавшиеся здесь мастера выковали им новые мечи или заточили тесаки. В детстве я (а до меня — мой отец) излазил все окрестные холмы и горы в поисках входов, обстукал все стены. Четыре поколения Шазеронов занимались этим, и никто ничего не нашел. И в летописи ничего не говорится о правдивости этой легенды. Так что мучающая меня болезнь ниспослана тем, о ком я вам поведал, уверяю вас.

Филиппус согласился. В принципе ему было все равно, во что верил Франсуа де Шазерон. Тому сейчас лучше бы отдохнуть.

А самому ему пришла в голову одна мысль: следующей ночью загадочное видение вновь появится, и тогда уж он сможет отделить сон от яви. Он решительным жестом закрыл шкатулку, засунул ее под кровать, а ключ прикрепил к цепочке владельца. Он был готов к встрече с истиной.

10

Давно Изабо чувствовала на себе взгляд чьих-то черных глаз через окно, но это только развлекало, и она упорно не поднимала головы от своего рукоделия. Вечер застал ее в тепле мастерской, где она уже несколько дней больше работала головой, чем пальцами, стараясь соблюсти строгую линию стежков. Рюдегонда поручила ей сшить ночную рубашку из тончайшей льняной ткани, поступившей из Фландрии и стоившей очень дорого. Изабо поначалу впала в панику, когда узнала, что она предназначена матери короля Франциска. Иголки казались слишком тонкими в ее неловких пальцах. А что если она ошибется и испортит работу неровными стежками? Уж лучше бы начать с носовых платков, но Рюдегонда и знать ничего не хотела.

— Забудьте, что делаете это для королевы, посмотрите, как тонка и приятна на ощупь ткань. Отнеситесь к ней с уважением. Не спешите, Изабель, и тогда победите ваши страхи.

Она послушалась. Но сперва целый час трудилась над более грубой хлопковой тканью, чтобы восстановить навык. Любопытно, но все у нее получалось, из чего она заключила, что Рюдегонда была права.

С первого дня, после того как она перебралась на новое место, какой-то физически ощутимый страх сковал ее. В первую ночь она пыталась разобраться в причинах, породивших его, зато теперь она знала. Все предыдущие годы она старалась забыть, кем была раньше, и осваивала науку выживания. Теперь же ей предстояло проделать обратный путь, и это ее пугало. Раньше замкнутость в себе, невосприятие мира, находящегося за пределами ее мирка, усыпляли боль. И ни за что на свете она не хотела ее разбудить. Но оказалось, что сделать это необходимо. Ведь ей исполнилось только тридцать лет, и еще не поздно заново начать жить и любить.

Работа продвигалась медленно. Изабо слышала разговоры и смех товарок, сидящих рядом, но не прислушивалась. Она не хотела отвлекаться, потому что боковые швы рубашки должны быть очень тонкими, чтобы тело не чувствовало их. Она позволяла себе поболтать только в перерывах. Первый был обеденным, два других — в течение вечера. Обычно портнихи работали до поздней ночи — как летом, так и зимой. Они почти не видели Рюдегонду, но слышали, как она занимается с покупателями в магазинчике. Иногда она требовала принести образец какой-либо ткани, и одна из девушек незамедлительно исполняла приказ. Изабо отмечала это, но не поднимала головы. Она трудилась для матери короля и сознавала, что Рюдегонда оказала ей честь, доверив эту работу.

Во время перерыва она решила, что пора бы застигнуть врасплох своего таинственного обожателя, но, повернувшись к окну, заметила, что тот исчез. Ей вдруг стало грустно. Она пожала плечами, потянулась и присоединилась к девушкам, которые, перекидываясь шутками, грызли печенье, запивая его теплым молоком. Рюдегонда хорошо их содержала. И вот сейчас она запросто подошла к ним.

— Эта старая герцогиня де Блуа — настоящее проклятие, мои милые! — бросила она, плюхаясь на стул. — Меня холодный пот прошибает, как только она переступает порог. У нее нет ни капли вкуса, а кичится тем, что якобы все знает, торгуется из-за каждого локтя сукна, без конца меняет рисунок обыкновенной вышивки, и в результате заявляет, что материя ее не устраивает и надо все переделать.

— А другой она и не может быть, — подхватила Бланш, любившая втихомолку высмеивать клиентов, — она такая седая и сморщенная, что так и воображаешь, будто одеваешь химеру с водосточной трубы!

Изабо увлек заразительный хохот товарок. Как же хорошо разделять их беззаботное веселье! Рюдегонда шутливо поворчала на них, хитро поблескивая глазками, и упорхнула, услышав треньканье колокольчика, объявившего о приходе нового посетителя.

Привстав на цыпочки, Бланш заглянула в глазок. Затем она изобразила тяжелую, развалистую походку, перекосила лицо гримасой, выпучила глаза. Франсуаза и Амелина по очереди называли имена, заставляя Бланш показывать и другие приметы, пока девушки дружно не выкрикнули: «Бычье Сердце!» Бланш, смеясь, захлопала в ладоши, и все прыснули со смеху.

— Кто это? — спросила Изабо, которую позабавило представление, хотя и чувствовала она себя на нем посторонней.

Франсуаза взяла ее за руку и подвела к глазку. В магазинчике красномордый мужчина, толстый и чрезвычайно пестро одетый, стоя на одном колене, умоляюще протягивал руки к Рюдегонде.

— Бычье Сердце, старшина корпорации мясников, — шепнула ей Франсуаза. — Он уже шесть месяцев ухаживает за Рюдегондой. И дня не проходит, чтобы он не прислал ей сладости или куски отборного мяса. Он смешон, но человек порядочный, и Рюдегонде никак не удается отшить его, не обидев. А он ей до чертиков надоел!

Другие девушки давились от смеха. Изабо оторвалась от глазка. В ее глазах стояли слезы. Когда она повернулась к девушкам, те разом прекратили смех. Изабо прошла мимо них во двор. Лицо ее было бледным, по щекам скатывались слезинки. Встревоженные девушки выбежали вслед за ней. Изабо села прямо на снег, покрывающий бочонок. Девушки опустились перед ней на корточки, а Франсуаза протянула ей носовой платок. Изабо подняла голову и печально улыбнулась им.

— Простите меня, — пробормотала она, вытирая слезы льняным платочком с вышитыми инициалами.

— Это ты прости нас! Мы чем-то огорчили тебя. И сами не знаем чем, — ответила Амелина, поглаживая ее руку.

— Вы здесь ни при чем, просто вспомнилось кое-что, о чем я должна была бы забыть.

— Ты не обязана рассказывать нам, — заметила Бланш.

— Я когда-то была помолвлена… — сделав над собой усилие, начала Изабо. — И, как и Бычье Сердце, мой Бенуа на коленях просил моей руки. Это был самый прекрасный день в моей жизни, поверьте!

Изабо выпростала из-под платья на груди цепочку с висящим на ней обручальным кольцом. Девушки сгрудились вокруг нее, затаив дыхание, видя расстроенное лицо товарки.

— Он умер в день нашей свадьбы, — сказала она, поглаживая колечко.

— О Господи! — не удержалась Амелина, поднеся ладони ко рту.

Изабо взглянула на них. Она никогда и никому не рассказывала свою историю. Ее глаза наполнились ненавистью, пальцы сжались в кулаки. Подняв голову, она произнесла твердым голосом:

— Его убили за то, что он хотел защитить меня от вожделений сеньора. Ослушаться господина — значит умереть. И он оказался прав.

Изабо со стоном вздохнула и, прогоняя воспоминания, кулачками потерла глаза.

Пошел снег, мелкий, беззвучный. Снежинки точечками падали на четыре капюшона.

— Надо возвращаться, — заявила Амелина, подавая ей теплую дружескую руку.

Изабо без колебаний пожала ее. Амелина и Бланш направились в комнату за магазином, служившую мастерской. Франсуаза за руку придержала Изабо.

— А тот сеньор, он тебя изнасиловал, не так ли?

— Да, — бросила Изабо, не отводя взгляда от ясных бесхитростных глаз товарки, которые тотчас подернулись пленкой ненависти.

— Надеюсь, он поплатился за это, — прошептала она ей, будто вступая в сговор.

У Изабо сразу отлегло от сердца.

— Да, он поплатился! — уверенно произнесла она, проходя вслед за Франсуазой в дверь.

9 ноября 1515 года. Филиппус задул свечи в канделябре, и в комнате стало темно. Однако лунного света было достаточно, чтобы при необходимости разглядеть открывающуюся потайную дверь. Он весь день думал, как поступить, когда появится злоумышленник. Сперва он намеревался преградить тому путь к отступлению и кликнуть стражу, но потом отказался от этой мысли. Вероятнее всего, у девушки, виденной им в дреме накануне, были сообщники, а сама она являлась лишь исполнительницей. В таком случае ее задержание не спасет Франсуа де Шазерона. Необходимо было докопаться до правды, какой бы гнусной она ни была. По сути, исполнитель интересовал его меньше, чем скрывающаяся за всем этим тайна. Ведь Филиппуса всегда привлекали неразгаданные загадки.

К ужину Альбери, как и всегда по вечерам, принесла поднос с едой для двоих. Когда она пришла за ним минут через двадцать, все указывало на то, что еда съедена. Но это касалось только хозяина замка. Филиппус же незаметно опорожнил свое блюдо в кожаный мешочек, припрятанный заранее.

Затем он удобно устроился в кресле, укутавшись одеялом, заняв то же положение, что и в предыдущие ночи. Недалеко от него спал Франсуа де Шазерон. Он с присвистом храпел, изо рта тянуло кислятиной.

Филиппус поставил свое кресло в таком месте, чтобы оттуда просматривалась вся комната. Поступая так, он действовал методом исключения. Часть стены была загорожена столом и сундуком, на которых стояли различные предметы, и для того чтобы пройти, надо было все это отодвинуть. Стена с окном напротив него находилась слишком близко от кровати больного. Конечно, потайная дверца могла быть и там, но Филиппус отбросил эту гипотезу, так как ночная незнакомка наклонялась над Франсуа с другой стороны кровати, а для этого ей нужно было ее обойти. Третья стена была внутренней, с дверью, охраняемой караульным. К тому же толщина ее была непригодна для устройства в ней скрытого прохода. Оставался камин, широкий и глубокий. Слева пространство занимал канделябр, справа в стену упиралось изголовье кровати.

Филиппусу не раз встречались дома, в которых камины сообщались с черными лестницами. Поэтому он пришел к убеждению, что именно из него может выйти та ночная гостья.

Снаружи поднялся ветер, и слышно было, как он завывал в трубе, и временами загонял в камин воздух, раздувая высоко вздымавшееся в снопе искр пламя.

Филиппус погрузился в спасительное оцепенение. Желудок кричал от голода, но он уже привык игнорировать его призывы. Впереди длинная ночь. Все его чувства были настороже, как и всегда, когда ему приходилось ночевать в пользующейся дурной славой харчевне или в лесу, спал молодой человек, можно сказать, одним глазом, зная, что проснется от малейшего шороха.

И действительно, из забытья его вывело ощущение присутствия постороннего раньше, чем легкий скрежет. Он приоткрыл веки, но не пошевелился.

Закутанная в плащ фигура почти коснулась его, продвигаясь к своей жертве. Приблизившись к Франсуа, она достала из рукава флакончик, смочила палец. На мгновение возникло рефлекторное желание остановить ее, но Филиппус удержался. Если есть яд, есть и противоядие, он был в этом уверен. Так что он затаил дыхание, когда посетительница проводила пальцем по губам Франсуа, который лишь глухо что-то проворчал. Затем она медленно отвернулась от него, и Филиппус поспешно сомкнул веки, оставив только узкую щелочку между ними. Этого хватило, чтобы любоваться восхитительным лицом, глядевшим на него в тусклом свете.

Невольно сердце подпрыгнуло в груди. Эта женщина стояла прямо перед ним и рассматривала его с нежной улыбкой на устах. Подумалось: не было ли так же и в прошлый раз? Не это ли видел он в полусне? Филиппус вздрогнул при мысли, что она могла отравить и его. Почему она этого не сделала? Ведь он явно мешал ей!

Когда она приблизилась к нему, он совсем закрыл глаза, боясь, как бы она не разгадала его уловку. Кровь оглушительно стучала в висках, но он не мог бы сказать, происходило ли это от страха или от необъяснимого волнения. От «привидения» исходил какой-то звериный мускусный запах, удивительно навязчивый и приятный. Он ждал. И вдруг ощутил ее мягкие губы на своих губах. Последовал бесконечно нежный, почти воздушный поцелуй, длившийся один миг, и… все. Потом она отошла от него. И он уловил лишь легкое шуршание ее шагов. Тогда он открыл глаза и чуть не вскрикнул от радостного удивления: предполагаемый им хитроумный механизм находился не в одной из стен, а внутри камина. Он отчетливо увидел, как отошел закопченный камень, открыв проем в левом углу очага, а тонкий и бесшумный «призрак» прошел сквозь пламя и исчез. Филиппус подождал обратного действия механизма.

Опять подумалось: не был ли тот поцелуй поцелуем смерти, так как слабость разлилась по всему его телу, но он тотчас отбросил эту мысль. Причина слабости крылась в другом — во внезапном оргазме. Филиппус был потрясен. Ему вдруг стало стыдно. Неужели он настолько порочен, что тает от легкого прикосновения женских губ? Он встал, чтобы подойти к Франсуа, лицо которого уже исказилось под действием яда. Неужели это последняя доза?

А ведь девушка так красива и пахнет не как дьявол. Возможно ли, чтобы она была карающей рукой?

С тяжелым сердцем вышла Изабо из мастерской. Конец дня был омрачен, хотя товарки всячески старались развлечь ее.

Она чувствовала себя усталой, разбитой и подавленной. А тут еще и снег не прекращал падать на город, и приходилось высоко поднимать ступни ног, чтобы продвигаться по слякоти, перемешанной с навозом, оставленным лошадьми, свиньями и быками, тянувшими тяжело нагруженные телеги.

Изабо подобрала юбки и пошла по улице Линжери. Когда она проходила мимо кладбища Сен-Инносан[4], чтобы пройти к мосту Нотр-Дам, а оттуда к собору, то вынуждена была прижаться к ограде и пропустить богато отделанную карету. Экипаж занимал почти всю узкую улочку, и Изабо в душе прокляла его. Вода, брызнувшая из-под колес, залила ее башмаки и окончательно промочила их. Сломленная усталостью и нервным напряжением, женщина сразу сникла, покорившись судьбе, тяжело оперлась спиной о каменную ограду и закрыла глаза, натруженные от работы с иглой.

Разговор о Бенуа принес ей некоторое облегчение, возможно, потому, что впервые некто посторонний выслушал ее, проникся сочувствием и даже одобрил ее поступки. Но несмотря на это, она осознавала свою уязвимость. Разворошив воспоминания, она остро ощутила, как ей недостает Бенуа, который все еще оставался для нее живым, хотя черты его лица со временем стали расплываться, да Лоралины. О ней она думала постоянно, но быстро убедила себя, что делает это по единственной причине: Лоралина была хранительницей ее способов мести.

Изабо пообещала себе написать в аббатство Мутье. Ей не терпелось узнать о смерти Шазерона. Мысль о том, что тогда она сможет воссоединиться с дочерью, была бальзамом для ее ран. Правда, оставалось главное препятствие для такой возможности — для Лоралины мать умерла. Простит ли она ее когда-нибудь за доставленное горе и за этот маскарад? Как поступит она, узнав, что была лишь орудием мести в руках матери? Изабо прогнала эту мысль. В сущности, все это не имело значения. Ей не нужна была любовь дочери, да и сама она дать ей любви не могла. Ей только хотелось, чтобы у дочери была лучшая жизнь. Не как у нее.

Кто-то взял ее за руку, вынудив повернуть голову и открыть глаза. Крокмитен… Карлик добродушно улыбался ей, и мгновенно между ними установилось молчаливое сообщничество. Затем он, как и в тот раз, завращал глазами на своем обезьяноподобном личике.

— Иза, похоже, потерялась. Крокмитен всегда находит потерянное. Люди, они как монетки… Во второй раз я уже нахожу тебя. На третий раз положу тебя в карман, красотка Иза!

Изабо не смогла удержаться от смеха. Она не видела короля со дня прибытия и была счастлива от того, что карлик не забыл ее. С сердечной улыбкой она отозвалась:

— На этот раз я потерялась не по-настоящему, просто очень устала. Но рада тебя видеть. В тот день я не успела тебя поблагодарить.

Крокмитен шутливо пожал плечами.

— Зачем? Услуга за услугу. Это закон. Когда-нибудь и ты протянешь руку Крокмитену. Так-то вот, красотка Иза.

Изабо кивнула. Временами порывистый ветер швырял на их накидки снежные хлопья, которые образовывали на них тонкую ледяную корку. Холод пронизывал промокшую одежду Изабо. Она задрожала.

— Пошли, — сказал ей Крокмитен.

Они сделали несколько шагов вдоль ограды, и Крокмитен остановился перед такой низкой дверью, что Изабо вынуждена была присесть, чтобы разглядеть ее. Карлик достал большой ключ из сумки, подвешенной к поясу, и вставил его в замочную скважину. Перед Изабо открылся узкий проход, ведущий в малюсенькую комнатку, где с трудом мог уместиться нормальный человек. Крокмитен не дал ей времени на расспросы.

— Входи, быстро… а то раскроется мой секрет.

Изабо спустилась по железной лестнице, освещенной фонарем, стоящим у входа в проход, и услышала, как наверху Крокмитен поворачивает ключ. Секунду спустя над ее головой появились его маленькие ножки. Изабо очутилась в темном подземелье, пахнувшем плесенью. Крокмитен спрыгнул с последней ступеньки и повел вокруг себя фонарем.

— Ничего не бойся, красотка Иза, — подмигнул он.

— Я и не боюсь, — весело отозвалась Изабо.

Ей захотелось сказать ему, насколько увереннее чувствовала она себя под этим сырым сводом, в этом затхлом воздухе. Она так долго прожила под землей одна или вместе с волками исходила все подземелья Монгерля, что чувствовала себя там уютней, чем на многолюдных парижских улицах. Именно людей, гомонящей толпы боялась она. Но никак не безмолвной темноты, не даже крыс, копошащихся у ее ног. Через несколько метров она заметила колеблющийся огонек другого фонаря, стоящего в углублении в стене. Поравнявшись с ним, она различила ниши, в которых были навалены скелеты. Она вздрогнула от неожиданности. Крокмитен расхохотался.

— Мертвые не страшны, страшны живые, красотка Иза! Эти лежат здесь уже много веков. Рассказывают, что они здесь еще со времен, когда римляне завоевали Галлию, когда Париж звался Лютецией. Это правда. А над нами находится кладбище Сен-Инносан. Ну, вот мы и пришли.

Действительно, перед ними оказалась новая дверь. Крокмитен отодвинул задвижку, и на них хлынула волна яркого света, музыки, красок.

— Добро пожаловать во Двор чудес! — весело вскричал карлик, посторонившись, чтобы пропустить ее.

В просторном зале с каменными стенами и сводом четыре десятка калек, нищих и горемык веселились среди удивительного беспорядка. На превращенных в столы гробах стояли бутылки и блюда с едой, словно предлагавшие себя грязным рукам голодных. Между гробов, смеясь и вертя задами, сновали развязные девицы. В одном углу вповалку спали дети на разодранных соломенных подстилках.

Сидя прямо на полу, рыжий верзила играл в кости с безногим, туловище которого покоилось на деревянной доске с колесиками. В другом месте музыканты наигрывали сарабанду, а цыганка в кричащем платье похотливо изгибалась в танце под ритмичное хлопанье нескольких зрителей. Молоденькая девушка кормила грудью пухлощекого младенца, тогда как другая лупила какого-то повесу, кидавшего в нее глиняные шарики.

Взгляд Изабо метался по залу, подмечая все и не останавливаясь ни на чем. Ее поразила эта веселящаяся нищета.

Но вдруг музыка смолкла: цыганка увидела Крокмитена и прервала танец. Легко крутанувшись в заключительном па, она упала перед ним на колени в почтительном реверансе. Этого движения оказалось достаточно, чтобы все взгляды обратились к королю шутов, после чего уважительно потупились.

Крокмитен, казалось, и не заметил всеобщего внимания, объектом которого он был. Он ласково провел рукой по агатовым волосам девушки. Та подняла на него такие горящие диким огнем глаза, что Изабо стало неловко. Крокмитен нарушил тишину словами:

— Друзья мои, вот красавица, о которой я вам говорил. Иза…

Своими ручками он взял Изабо за руку. Она затрепетала. И сразу же мужчины, женщины, дети в едином порыве заколотили руками по гробам, по полу, по стенам, подняв оглушительный шум. Изабо почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Все они пугали ее своими исхудавшими лицами, почерневшими или пожелтевшими зубами, оскаленными в игривых улыбках. Они вставали и приближались к ней в своих лохмотьях, приветливые, но пугающие в своей массе. Изабо повернулась к Крокмитену. Цыганка, обвив его шею руками, впилась в губы карлика. Изабо почувствовала, как ноги ее стали ватными. Она попятилась к двери, уверенная, что переживает еще один кошмар.

Когда она завопила, все остановились, но Изабо больше ничего не видела. Бесконечная ночь поглотила ее.

Смоченным в чистой воде платком Филиппус стер пятна в уголках губ Франсуа, надеясь таким образом смягчить действие яда. Затем, убедившись, что пульс ровный, хотя и учащенный, он решился.

У него не было другого оружия, кроме кухонного ножа. Правда, он хотел пронести в комнату свой кинжал, но побоялся привлечь к себе внимание: вооруженный, он насторожит убийц.

Доверившись своему инстинкту, он нажал на камень в камине. За спиной гудело пламя, раздуваемое поступающим из проема прогорклым воздухом. Сквозь камзол он ощущал жар, тогда как грудь обдавало холодом.

Он зажег заранее приготовленный факел и стал спускаться по каменным ступенькам. Поставив ногу на третью, услышал щелчок — плита за ним сама встала на место. Холодные мурашки пробежали по спине. Теперь путь назад был отрезан. Он стал заложником своего безрассудства.

Проход со скользкими ступенями был узким, проложенным прямо в стене. Вообще-то он проходил между двух стен, и Филиппусу подумалось, что сделан он специально во время строительства крепости. Но вот почему о нем не знали владельцы замка, на этот вопрос ответа не было.

Он сосредоточил все внимание на спуске. Временами он ощущал на лице струю свежего воздуха, и тогда колебалось пламя факела. Оказалось, в стыках между каменными блоками тут и там были проделаны небольшие отверстия, о существовании которых невозможно заподозрить снаружи.

Вскоре стены из бутового камня и песчаного известняка сменились скалистыми, и Филиппус ощутил под ногами сыпучий грунт подземного хода. Из-под ног с писком разбегались крысы, а проход то расширялся, то сужался. Врач долго продвигался вперед, руководствуясь только интуицией и едва заметными следами, особенно когда встречались ответвления, ведущие неизвестно куда.

Был момент, когда он начал жалеть о своей авантюре, которая могла закончиться бесконечным блужданием в этом лабиринте. Возникло непреодолимое желание повернуть назад, но он заставил себя успокоиться и начать размышлять. А размышления всегда приводят к решениям.

Сев на камень, Филиппус стал восстанавливать в памяти пройденный путь. Все встречавшиеся ему ответвления, похоже, уходили вверх. Следовательно, в замок можно было попасть из разных мест. Но если не известно, откуда именно пришла та девушка, логично предположить, что следует продолжить путь по наклонному проходу. Остается узнать, куда приведет этот коридор.

Молодой человек тяжело встал. Обувь его промокла и стало зябко. Чтобы согреться, он ускорил шаг. На одном из поворотов он споткнулся о выступающий камень. Машинально схватился рукой за стену, но выронил факел, который, попав в лужу, сразу потух. Филиппус с проклятиями стал массировать ушибленную лодыжку. Непроницаемый мрак окутал его. Ощупывая стены руками, он, осторожно ступая, стал двигаться дальше вслепую. Иногда попадались новые ответвления, но они встречались все реже и реже. Это приободрило его, да и пол под ногами становился горизонтальней. Доктор расслабился, тем более что привыкшие к темноте глаза уже угадывали контуры тянувшегося впереди коридора.

И вдруг нога его куда-то провалилась, и он потерял равновесие. Он попытался уцепиться за стену и вытащить попавшую в трещину ногу, но та крепко застряла в ней. Сильнейшая боль вырвалась из него звериным воем. Он рухнул поперек прохода, а голова его с глухим стуком ударилась о стену. Он даже не успел подумать, что ему конец. Сознание покинуло его.

Когда Изабо очнулась, первое, что она увидела, было озабоченное лицо цыганки, которая смачивала ей виски. И тотчас после того как она открыла глаза, на нее нахлынул недавний страх, заставивший вновь задрожать, как в ознобе. Лильвия положила ей на лоб прохладную ладонь с кольцами на пальцах и прошептала:

— Не надо, красотка Иза! Ты здесь в безопасности. Никто не желает тебе зла, успокойся.

Вкрадчивый голос с сильным акцентом, ладонь, поглаживающая волосы, вдохнули в нее немного теплоты. Изабо закрыла глаза и лежала неподвижно, давая сердцу успокоиться. Чувственным, мелодичным голосом цыганка затянула колыбельную. Слова были непонятны Изабо, но песенка воскресила далекие образы. Она увидела лицо бабушки, склонившееся над ней, ее длинные пальцы, гладившие непокорные волосы внучки. Вспомнилась ей и эта колыбельная… Улетали все печали, и девочка, посасывая большой палец, засыпала. Эту же колыбельную напевала Лоралине и она.

Понемногу страх отступал. Когда она вновь открыла уже ставшие спокойными глаза, цыганка по-матерински нежно улыбнулась ей.

— Где я? — спросила Изабо.

— В покоях короля. Эта комната и зал, который ты видела — наше потайное убежище, оно находится под церковью. А все наши очень огорчены, они не хотели тебя пугать. Они приветствовали тебя. Слушай! — добавила она.

Изабо прислушалась, но услышала лишь тишину.

— Я ничего не слышу.

— Правильно. Они все настороже, потому и примолкли. Могу поспорить, что один из них приложил ухо к двери, а остальные затаили дыхание. Они ждут, когда ты выйдешь, Иза. Красота их зачаровывает! Такого богатства у них никогда не будет, поэтому они относятся к ней с большим почтением. А ты красива…

Изабо почувствовала, что краснеет под упорным взглядом цыганки.

— А где Крокмитен? — спросила она, чтобы скрыть смущение.

— Здесь, там, везде, — засмеялась цыганка. — Он — король.

Она подвинулась, взяла Изабо за руку, помогая ей подняться. Изабо приподнялась на ложе, села и с любопытством стала разглядывать место, где только что очутилась. Все вокруг нее дышало богатством и роскошью: сосуды из золота и серебра, драгоценные камни, сказочные ткани, гобелены и ковры.

Цыганка коснулась ее руки.

— Ты все еще боишься, Иза? — ласково спросила она.

Изабо виновато улыбнулась в ответ. Нет, ей уже совсем не страшно. Какая же она была глупая!

Она встала, цыганка подвела ее к двери. Лильвия заглянула в замочную скважину, потом с хитрым видом повернулась к женщине и жестом пригласила последовать ее примеру. Изабо приникла к скважине, с другой стороны на нее смотрел глаз. Ойкнув, она отпрянула.

— Я же сказала, они ждут и надеются.

Цыганка положила свою длинную кисть с кольцами на пальцах на задвижку, намереваясь открыть дверь, но Изабо остановила ее:

— Подожди! Мне надо знать…

Рука цыганки замерла.

— Что знать, Иза?

— Ты… ты и Крокмитен… Ты целовала его, — смутившись, докончила Изабо.

— Да, ну и что?

Казалось, она не находила в этом ничего особенного. Изабо сглотнула слюну, и выговорила:

— А дама Бертилла?

Цыганка сокрушенно покачала головой.

— Ты не знаешь законов нашего двора, Иза. Браки здесь совсем не такие, как там, наверху. Если первая жена не способна подарить королю ребенка, он выбирает вторую, которая может это сделать. Бертилла бесплодна, а я нет, — горделиво произнесла она, приложив руку к животу.

Изабо едва удержалась, чтобы не вскрикнуть от изумления: под ковшиком ладони угадывалась скрытая юбками округлость.

— Он… отверг Бертиллу? — допытывалась Изабо, заволновавшись, так как уже успела привязаться к карлице.

— Да что ты, упаси бог! Мы вместе будем воспитывать ребенка. Здесь всегда так, у нас все общее. Только буржуа бросают и унижают бесплодных жен. А у нас, если умирает мать, мы становимся родителями для ее малыша, а если женщина не может стать матерью, то становится второй матерью для другого ребенка.

— Как волчицы, — восхищенно бросила Изабо.

— Да, как у волчиц. А вообще-то мы — почти как волки. Стая волков с острыми зубами. Буржуа побаиваются нас!

— Но ты… ты ведь не как остальные! Ты красивая, здоровая…

— Цыгане — гонимый народ, потому что любят свободу. Моих родителей убили, когда мне было четыре года. А эти приняли меня в свою семью, и я их всех люблю.

— А как тебя зовут? — спросила Изабо, все еще думая, насколько история цыганки похожа на ее собственную.

— Эльвидара, но все зовут меня Лильвией. И ты зови меня так, мы подружимся.

— Хорошо, Лильвия, — обрадовалась Изабо.

И опередив цыганку, она отодвинула задвижку. Посреди зала, на высоком стуле с подлокотниками, расположился хмурый Крокмитен. Вокруг, словно в ожидании приговора, понуро сидели прямо на полу обитатели Двора чудес.

Изабо сперва долго обводила всех взглядом, потом подняла глаза на короля шутов. Она смогла увидеть присутствующих своим сердцем, инстинктивно почувствовать, как душевно близки ей эти люди. Она с улыбкой приблизилась к «трону», и все сразу оживились. Когда же она губами коснулась лба Крокмитена, его лицо прояснилось, а зал взорвался громоподобным «Ура!»

Через мгновение все окружили ее, и каждый по-своему выказывал свою благожелательность, а она… она вновь очутилась среди своих. Повернувшись к Лильвии, она знаком подозвала ее. Та не двинулась с места и только улыбалась, поглаживая свой живот.

Так Изабо нашла свою стаю, новую семью. Еще минуту назад она видела себя стоящей с выпирающим животом перед пещерой Монгерля, где ее ждали волки, а бабушка, покрытая серой шерстью, выла на круглую луну.

11

Когда 10 ноября 1515 года Антуанетта вошла в комнату супруга, отсутствие Филиппуса встревожило ее меньше, чем вид мужа, лежащего в собственной блевотине — он крепко спал с открытым ртом и храпел. Ей стало дурно и она тотчас вышла, даже не хватило духу открыть окна, чтобы проветрить помещение.

Она немедленно допросила караульного, дежурившего у двери. Тот подтвердил, что врач не выходил с тех пор, как он встал на свой пост.

Озадаченная Антуанетта решила осведомиться у слуги Филиппуса о причинах, побудивших врача пренебречь своим больным, но до этого приказала вымыть Франсуа, поменять постельное белье и навести порядок в комнате.

Пока она шла к месту их ночлега, ей вспомнилось, что Филиппуса она не видела и за завтраком. А может быть, просто не обратила внимания, поскольку проснулась с сильной головной болью? Она упрекнула себя: а вдруг и врач занемог? Когда она постучала в дверь, ее раздражение уже сменилось состраданием.

Коришон, зевая, открыл ей, но остатки сна тут же исчезли с его лица, как только он услышал новости о своем хозяине. От неожиданности слуга только открывал и закрывал рот, потом широким жестом пригласил ее войти.

— Он будто испарился, Гук! — всплеснула она руками и беспомощно уронила их на колени.

Прево выслушал рассказ хозяйки замка с некоторым покалыванием в сердце. Увидев, как она, бледная и запыхавшаяся, ворвалась в помещение для стражи, он было подумал, что супруг ее приказал долго жить, но оказалось, что Антуанетта хотела сперва лично расспросить караульного, стоявшего на посту первую половину ночи. Затем, все еще бледная, она с глазу на глаз поведала ему о таинственном происшествии.

Комнаты Филиппус не покидал, но тем не менее его там не было. Для очистки совести Гук все-таки спустился к подножию башни, убедился в отсутствии следов на снегу, потом поднял глаза к окну с частым переплетом и удостоверился, что оно недоступно даже для очень ловкого человека. Но если Филиппус по непонятной причине и выпрыгнул из окна, на снегу остались бы хоть какие-то следы.

Дрожавшая рядом Антуанетта со страхом ссылалась на козни дьявола, а в Гуке закипала глухая ярость при воспоминании о расспросах врача, который предполагал наличие потайного хода в замке. А ведь такой проход связывал комнату Альбери с лесом. После эпизода в Воллоре Гук проник в него, пока его супруга возилась на кухне. Ему не верилось, что Лоралина могла летать. Он полагал, что обнаружит там другие ходы, ведущие в пещеру и в Воллор, но вернулся ни с чем, так что ему волей-неволей пришлось согласиться с версией жены. Подземный ход не имел ответвлений, как и говорила Альбери.

Углубленный в свои мысли, прево не отвечал на сетования Антуанетты. И только когда она дрожащими пальцами дотронулась до его руки, он отсутствующе взглянул на нее.

— Гук… — бесцветным голосом прошептала она.

Он что-то проворчал в ответ, но тут же заметил слезы в ее глазах.

— Мне страшно… — простонала она.

Тогда он нежно обнял ее. Ему вдруг тоже стало страшно. Нет, не дьявола он страшился, как Антуанетта де Шазерон, а правды.

Он быстро отстранился от нее, опасаясь, как бы кто-нибудь из башни не увидел этого краткого объятия. Пришло решение еще раз серьезно поговорить со своей женой.

Он нашел ее на кухне, где она вместе с толстушкой Жанной чистила овощи для обеда. Едва он переступил порог, как Альбери встала и пошла ему навстречу.

— Я должна поговорить с тобой, Гук, — серьезным тоном заявила она, сразу охладив его пыл.

С этими словами она увлекла его в прилегающее помещение, служившее кладовкой. Закрыв за собой дверь, она прижалась к ней, скрестив за спиной руки, словно желая сказать, что разговор будет долгим и выпускать она его раньше времени не собирается.

— Что-то странное происходит в замке, Гук.

— Знаю, мессир Филиппус исчез самым загадочным образом.

Услышав это, Альбери побледнела. Ее бледность явилась доказательством неподдельного удивления. И Гук не удержался от вопроса:

— Разве ты не знала?

— Нет, я проснулась поздно с головной болью. Такое со мной происходит уже несколько дней. Я даже не спустилась к завтраку, а прошла прямо на кухню. А что случилось?

— Расскажу потом. Что ты хотела мне сказать?

Тон его был сухим. Альбери отошла от двери, приблизилась к нему, с задумчивым видом села на бочонок и потупилась. Она казалась встревоженной. Гук почувствовал, как стихает его гнев. Он опустился перед ней на колени, нежно взял за руки.

— Посмотри на меня, Альбери. Хотелось бы верить, что ты не имеешь к этому отношения.

Она подняла голову.

— Как можешь ты не верить, муж мой? Тебе мало проклятия, которое давит на меня? — убедительно произнесла она, глядя ему в глаза. — Зачем добавлять к нему твои подозрения, недоверие? Мне ничего не известно об этом деле, но знаю одно: может быть, есть связь между тем и этим!

— Тогда говори, — подбодрил Гук, убирая с ее лба прядку, выбившуюся из-под чепца.

— Но сначала скажи, не чувствовал ли ты себя разбитым этим утром? Сегодня и в предыдущие дни?

— Немного.

— Я опрашивала людей, и, кажется, все, кому разрешено входить в комнату Франсуа или находиться поблизости, испытывают такие же недомогания. Все, кроме караульных, которые, как тебе известно, питаются отдельно.

— К чему ты клонишь?

— У меня такое чувство, Гук, что нас травят. Не могу сказать, с какой целью, но думаю, мессир Филиппус прав. Болезнь, от которой страдает Франсуа, не естественна.

— Лоралина? — осмелился предположить Гук, пришедший в замешательство от этого признания.

— Я тоже так думала, и поэтому вчера вечером сходила к ней. Она заверила меня, что ничего об этом не знает, а еще меньше — о свойствах ядов. А, по словам Филиппуса, отрава, которой сейчас кто-то пользуется, убивает свою жертву не сразу. Лоралина молода, наивна и очень одинока. Холод загнал ее вместе с волками в пещеру, и впервые в жизни она осталась наедине со своими невзгодами и горестями, лишилась материнского тепла. Я, как могу, пытаюсь заменить ей мать и наверняка заметила бы в ней малейший намек на продолжение мщения. Гук, ты должен верить мне! К тому же не существует другого хода, кроме того, который ведет в нашу комнату. Да и о нем она не знает по известным тебе причинам. Она все еще думает, что я приезжаю к ней на муле, и из-за волков оставляю его в укромном месте. И все же я тщательно обшарила пещеру, но безуспешно.

— И все-таки такой ход есть. Филиппус вошел в него этой ночью из комнаты Франсуа, но назад не вышел!

— Тогда ты должен его найти, Гук. Я больше, чем кто-либо, желаю смерти Франсуа, но мне невыносимы глаза, осуждающие меня и моих близких. Франсуа — подлый человек, многие его ненавидят. К тому же он не беден, и стоит ему умереть, как соседи поспешат завладеть его замками. Лоралина — идеальный виновник. Я — тоже. А ты хороший прево, очень честный. Не позволяй прошлому влиять на твой здравый смысл. Я же со своей стороны буду пробовать все блюда до того, как они попадут на стол, и тщательно прослежу на кухне за их приготовлением. Может быть, это помешает злоумышленнику, у которого наверняка есть сообщник. Найди его, Гук. Не ради спасения Франсуа, но чтобы снять с нас обвинение. Я не хочу утратить твое доверие, хватит того, что я потеряла твою любовь.

Гук молча выслушал жену, следя за ее логическими рассуждениями, схожими с его собственными. И это в какой-то мере успокоило его совесть. Не исключено, что он выбрал ложный путь. Он взял Альбери за подбородок и заставил ее приподнять голову. Она дрожала. Никогда еще он не видел у нее такого измученного лица, даже когда она призналась ему в своих превращениях.

— Я не переставал любить тебя, Альбери, — убежденно произнес он.

Она вяло улыбнулась. Но ее глаза посуровели, когда она печально проговорила:

— А ее… ее ты любишь, Гук де ла Фэ?

— Я не понимаю… — смущенно начал он, но Альбери прервала его, приложив палец к его губам.

— Нет, прошу тебя, не лги. Я не могу упрекать тебя за то, что ты срываешь плоды, в которых отказываю тебе я. Я всегда знала, что ты падок до девушек, и не осуждала тебя. Но если Франсуа де Шазерон завтра умрет, каков будет твой выбор?

— Не знаю… — выдавил он, опустив глаза.

— В таком случае желаю ему долгой жизни.

Пошатываясь, она вышла из комнаты. Печаль ее казалась искренней.

Идя по коридору, она слышала голос Антуанетты, которая отдавала приказания прачкам выстирать (несмотря на холод) и побить валками испачканные простыни Франсуа. От дикой ненависти у Альбери перехватило дыхание, и ей пришлось упереться обеими руками в стену, чтобы ее вторая сущность не вырвалась наружу. Голос приближался. Альбери набрала полную грудь воздуха и заставила себя идти быстрее. Зверь, сидящий в ней, жаждал крови. Возмездия. Сейчас ей надо было скрыться, прийти в себя. Оказавшись на лестничной площадке, она почувствовала, что запыхалась. Коридор вверху был безлюден. Караульного у входа в комнату Шазерона не было. Не раздумывая, она бросилась к двери, приоткрыла, переступила порог. Измотанный спазмами Франсуа храпел. Альбери опустилась перед кроватью на колени и достала из-под нее шкатулку с золотым бруском. Франсуа не пошевелился. Она подбежала к двери, закрыла ее на задвижку, затем бегом вернулась к кровати и быстро нагнулась к горлу Франсуа, испытывая сильнейшее желание впиться в него, разорвать зубами. Но, внезапно обмякнув, разразилась слезами.

Целых три дня Гук простукивал каждый дюйм в комнате, несмотря на то что Франсуа де Шазерон утверждал, что якобы видел, как дьявол увел за собой врача. По его словам, оба они исчезли в огне. Гуку пришлось тщательно обследовать и камин. Безрезультатно. Напрасно он обстукивал стенки внутри очага, нажимал на все камни: ничто не указывало на существование потайного хода.

Тогда прево сделал то, что считал наиболее разумным. Он велел освободить комнату, в которую складывались лишние вещи и перенес туда больного вопреки его желанию. Альбери после их разговора закрылась у себя, сказавшись больной. Она не позволяла ему входить, и только толстушке Жанне разрешалось приносить ей еду. Гук осознавал свою ответственность. Ему и в голову не приходило выбирать между любовницей и женой, и вместе с тем он понимал, насколько Альбери была права. Антуанетта любила его, в этом он не сомневался. Случись что, ей не составило бы труда устранить соперницу. И тогда бы все рухнуло. «Нет!» — решил он. — «Смерть не должна коснуться Франсуа де Шазерона. Беды и так омрачили этот дом!»

Он вежливо отказал Антуанетте, напомнив ей о своем долге, и, заменив Филиппуса, занял его место у изголовья Франсуа.

Антуанетта сдержала гнев. Не зная причин, она теперь была твердо убеждена, что супруг ее пал жертвой какой-то черной магии или чего-то худшего. Однако смерть мужа все расставила бы по своим местам. И то, что Гук тратил свою энергию на предотвращение трагедии, она воспринимала как предательство. Так что она тоже заперлась в своей комнате. И Монгерль на целую неделю погрузился в ненормальную тишину, в которой ощущалась напряженность, пахнущая злобой.

Более чем когда-либо крепость, стоящая на скале, окруженная снегами и холодом, казалось, ждала своего освобождения.

Это походило на удары. На пульсирующие удары внутри черепа. Не раз возникало желание открыть глаза, но делалось больно от самой мысли приподнять веки. Впрочем, и все его тело превратилось в сплошную боль, больно было даже дышать. И тогда он проваливался в тяжелое забытье, походившее на медленное умирание.

Однако мало-помалу боль в голове стихала. Временами все тело его горело. Потом зубы начинали стучать от адского холода. Он открыл глаза.

Молодая женщина, склонившаяся над ним, растирала ему виски. Так, по крайней, мере он подумал, увидев ритмично покачивающиеся над своей головой две белые, круглые груди в вырезе платья из волчьей шкуры.

Филиппус почувствовал, как невольно участилось его дыхание. Он закрыл глаза, затем, перестав чувствовать нежные прикосновения, вновь открыл их. Вместо груди увидел два зеленых зрачка с золотистым ободочком, пристально смотревших на него. Он не смог бы определить, что они в нем пробуждали. Но тем не менее возникло ощущение, что он только что возродился от взгляда миндалевидных глаз.

Бесконечно долгим показался ему этот взгляд. Потом лицо отдалилось от него. Он повернул голову, следя за удаляющимся силуэтом, и тут только заметил, что находится не в одной из комнат замка, как он сперва думал, а в какой-то пещере, в которой есть еще кто-то. В колеблющемся свете фонаря поблескивали десятки пар глаз. Сильно забилось сердце, когда одна пара выделилась из полумрака и с ворчанием приблизилась к нему. Он чуть было не вскрикнул от неожиданности и испуга: волк протянул морду к его лицу и обнюхал. И тут же раздался голос, издавший короткий звук. Волк послушно отошел и улегся за его головой.

Филиппус затрепетал от страха. Он был во власти волчьей стаи, оголодавшей в эту суровую зиму. Девушка подошла к нему и уверенной рукой приподняла его затылок.

— Не бойся ни их, ни меня. Пей, — приказала она, приставив к его рту глиняную кружку.

Филиппус безропотно повиновался, у него вдруг пересохло в горле. К его страху добавилось и все возрастающее волнение. Такое же он испытывал в комнате Франсуа до того, как бросился в погоню за этой незнакомкой, и, как ни старался, не мог оторвать глаз от обнаженной груди над собой.

Лоралина отняла от его губ кружку и поставила ее на землю, затем приблизила лицо к лицу Филиппуса. Опять их взгляды скрестились, и сразу испарился его страх. Осталось только желание — примитивное, животное, неконтролируемое.

— Я… — начал было он, но губы ее растворились в его губах.

Послышался шорох сброшенной на землю одежды. Догадавшись, что тело ее обнажено, он инстинктивно привлек его к себе. Лоралина мягко легла на него. И только ощутив ее на своей напрягшейся плоти, он осознал, что и сам обнажен. Кровь бросилась ему в голову, но по-кошачьи гибкая Лоралина уже сидела на его бедрах.

Она коротко вскрикнула от боли, а все ее тело уже изгибалось в сладострастном танце, направляемом одним лишь инстинктом. Филиппус лежал, не двигаясь, не помогая ей, заставляя себя сдерживать рвущееся желание и наслаждаться видом сидящей на нем обнаженной женщины. Ему еще не доводилось видеть такого совершенства тела и лица, слышать прекраснейший гимн наслаждению, подаренный ему бесстыдно и беззапретно. Когда же, не в силах больше сдерживаться, излился в нее, она улыбаясь соскользнула с него, прилегла рядом и уснула, положив ему на плечо голову с длинными шелковистыми волосами.

И тут только до него дошло, что он только что занимался любовью с преступницей.

Он не осмеливался ни шевельнуться, ни глубоко дышать, боясь разбудить ее, и пытался восстановить в памяти эпизоды своих похождений со времени прибытия в Овернь. Чем больше минут отсчитывало равномерное дыхание дикарки, тем сильнее становилась убежденность в непоследовательности, бессвязности произошедших событий. Ему крайне нужны были ответы на вопросы, возникшие в результате последних событий. Во взгляде миндалевидных глаз он нашел лишь доброту, ласковый свет, нежность. В глазах убийцы такое невозможно себе представить. Нет, здесь что-то другое! Что-то, похожее на рану.

Он положил ладонь на грудь красавицы и нежно приласкал ее. Приятная на ощупь кожа умиротворила его и он улыбнулся. Медленно он довел ладонь до затылка, пропустил сквозь пальцы мягчайшие волосы. Нет, в ней не было ничего сверхъестественного, ничего дьявольского. Она была просто женщиной, самой красивой из всех, которых ему приходилось встречать, и у него не укладывалось в голове, что делала она здесь среди волков, и, похоже, говорила на их языке. Потом он повернул к ней голову, с волнением и любопытством посмотрел на нее. Она молча глядела на него, разбуженная, без сомнения, его лаской. Ладонь его застыла на ее плече, словно этого было достаточно, чтобы она опять заснула. Ему вдруг стало досадно от того, что она больше не захочет его. Она шевельнула лопаткой, и он услышал в этом движении беззвучный зов. Пальцы его вновь пришли в движение. Она с томным вздохом потянулась, лицо ее осветилось искренним счастьем.

— У меня к тебе столько вопросов! — отважился он.

Но она уже прижалась к его бедру.

— Позже… — выдохнула она, протянув руку к его паху.

Она долго не отрывала глаз от его плоти, дикий огонек зажегся в ее зрачках, и он чувствовал, как в ней разгорается желание.

— Еще? — спросила она, не сомневаясь в ответе.

— Да. Еще.

Закрыв глаза, Филиппус во второй раз отдался ей.

А потом ему пришлось столкнуться с реальностью.

— Я сняла боль и положила ногу в лубки, — объяснила Лоралина после того, как назвала свое имя. — Перелом был открытый и, когда я тебя нашла, ты уже потерял много крови. Это Ситар помог вытащить тебя, — добавила она, почесывая за ухом волка, который недавно подходил его обнюхивать.

— А как ты узнала? Кто ты? Почему я не могу осмотреть свою ногу? Я врач, я…

— Помолчи. Успокойся. Я отвечу на все твои вопросы. Дай мне время.

Она улыбалась. Невероятно безмятежная сидела она рядом, обнаженная, несмотря на прохладный воздух в пещере. Филиппус со вздохом смирился. Да, он хотел знать не только тайну этой девушки, но и то, что вообще происходило с ним, Филиппусом фон Гогенхаймом.

И она рассказала о Изабо, Бенуа, Франсуа де Шазероне, Гуке де ла Фэ, аббате из Мутье, Альбери. Обо всех, кого знала или представляла в своем воображении, вплоть до того, когда впервые увидела его, стараниями своей тетки усыпленного в тяжелом кресле. Но она не могла объяснить, почему тогда вдруг улетучилась ее ненависть.

В последующие ночи у нее не хватало смелости вернуться в комнату. Она беспрестанно думала о нем, и ее пугало это наваждение. Потом пришла Альбери, очень рассерженная потому, что Франсуа почувствовал себя лучше. Она не решилась сказать ей, что не из страха перед разоблачением не выполняет свою задачу, а потому, что неожиданно утратила цель.

Она пообещала тетке завершить начатое. Для этого достаточно было рассказать ей все о Бенуа и Изабо. А ведь раньше она жаждала отомстить только за смерть матери. Однако появление Филиппуса заставило ее размышлять, и она поняла, что тот уйдет из ее жизни после смерти Франсуа. Впервые она нашла название своим чувствам: она полюбила. Ей неизвестно было, как выражается любовь, но, думая о Филиппусе, она ощущала томление в сердце и теле. Альбери вновь подсыпала снотворное. Но Лоралина заметила, что Филиппус только притворялся спящим, и нарочно не заблокировала проход в надежде, что он последует за ней.

Она напрасно прождала его до утра следующего дня. Он не появился, и она посчитала себя обманутой в своих надеждах. А потом заявилась Альбери, растрепанная и трясущаяся, с покрасневшими от слез глазами. Она рассказала, что Филиппус исчез, что он, вероятно, последовал за ней, что все обитатели замка сильно встревожены и что все планы рушатся.

— Я не видела и не слышала никого, кто бы шел за мной, тетя, — заверила она.

— Тогда он заблудился в подземелье. А впрочем, какая разница… Ты должна найти его, Лоралина, пока он не проник в нашу тайну и не выдал ее. Возьми с собой волков и отделайся от него.

— Но я не могу убить этого человека! — возмутилась она.

Альбери жестко схватила ее за руку, повысила голос:

— Какая ты непонятливая, племянница! Выбирай — или ты, или он. Я отвела подозрения моего мужа, но он обыщет всю комнату Франсуа. Если Филиппус смог проникнуть в проход, значит, тот был неправильно закрыт. Возвращайся и закрой как следует, пока Гук не добрался до тебя!

— Пусть приходит! Он знает, что я существую.

— Ничего-то ты не понимаешь, дурочка. Я направила его по другой дорожке. Он должен считать нас невиновными, Лоралина, и подозревать Антуанетту де Шазерон. Вместе со своим супругом она расплатится за все зло, которое нам принесли. Ты должна верить мне и слушаться меня, иначе нас с тобой убьют.

Лоралина еще раз уступила. Альбери продолжила:

— Пока что не приближайся к Франсуа. Это очень опасно. Избавь нас от этого врача! Волки голодны — пусти их по его следу.

Лоралина не осмелилась признаться ей в своих чувствах к Филиппусу, очень уж смутные были они. Она знала, что Альбери права, и тем не менее не могла не думать, что Филиппус легко мог бы ее задержать, позвать стражу, и ее повесили бы. Она это инстинктивно допускала. Он мог бы. Он должен был. Но он этого не сделал.

Она вернулась в подземелье и нашла его. Он лежал без сознания, нога его застряла в трещине, лицо было в крови. Сперва возникло ощущение, что все вокруг нее обрушилось. Но потом она осмотрела его, успокоилась, ощутив биение его пульса. Она послала Ситара за другами волками, а сама побежала к комнате Франсуа. Одна лишь мысль неотступно преследовала ее: нельзя позволить слугам замка найти врача, прежде чем она не вылечит его. Она взлетела по каменной лестнице и заблокировала механизм, чтобы никто не смог открыть проход снаружи.

«Потому-то я и не обнаружил его в первые дни», — подумал Филиппус.

Нервно перебирая его пальцы, возбудившаяся от своих воспоминаний, Лоралина продолжала:

— Ты стонал, был почти без сознания. Тогда я соорудила что-то вроде носилок, и волки приволокли тебя сюда. Уже семь дней ухаживаю за тобой, погружаю в глубокий сон, чтобы облегчить твои мучения. Семь дней я бьюсь с тетей, чтобы сохранить тебе жизнь, потому что я люблю тебя, Филиппус, полюбила впервые и очень хочу верить, что ты меня тоже любишь!

Она лихорадочно прижала его пальцы к своим губам. Филиппус был потрясен. Все знания мира улетучились из него после этого признания. Все, чему он научился, пытался изучить — все потеряло свой смысл. Остались лишь глаза этой девушки. Хотел бы он оспаривать очевидное, но этому противилось все его существо. Чувства переполняли его.

— Да, я люблю тебя, Лоралина! Люблю вопреки всему…

Диким огнем загорелись глаза Лоралины. Она порывисто наклонилась к его губам, и они слились в страстном поцелуе.

«Я сошел с ума, — подумал он, — но как прекрасно это сумасшествие!»

Он больше не сочувствовал Франсуа де Шазерону. Узнав историю Лоралины и ее родных, он теперь лучше понимал причины этой мести. Пора было кончать со всем этим. Девушка заслуживала большего, нежели это мерзкое место. Он чувствовал себя готовым ввести ее обновленную в мир людей. Жениться на ней, наконец. Хотя и не знал, как это сделать.

— А что с моими ранами? Я их не чувствую… — спросил он, чтобы отвлечься, конкретизировать свои желания.

Лоралина отодвинулась от него.

— Сядь и прислонись к стене, — приказала она.

Он подчинился, чувствуя, что ноги его стали мертвым грузом. Холодным потом покрылась спина. Неужели он парализован? Лоралина склонилась над повязкой из листьев, обмотанных ленточками из ткани. Принялась разматывать ее.

— Знаю, ты врач, но мои лекарства тебе незнакомы, как и мой способ лечения, однако они действуют очень хорошо, — ободряюще бросила она, отдирая от раны корку засохшей слизи. — Кости срастаются, все будет хорошо.

Филиппус нагнулся над раной. Она была глубокой, но чистой, без нагноений. Он восхитился. Девушка отлично поработала, учитывая тяжесть ранения.

— У тебя еще были вывихнуты колено и левое плечо, да и голова была разбита.

Филиппус поднес руку к плечу, помял его.

— Совсем не больно, — удивился он.

Лоралина звонко рассмеялась.

— Свои способности я открыла не так давно. Бальзам из мака, который я постоянно даю тебе, притупляет боль, но поправишься ты только через несколько недель. Право, мне очень неловко держать при себе доктора Филиппуса и лечить его непонятным ему способом.

— А что потом? — с бьющимся сердцем спросил он.

— Потом я отпущу тебя к твоей жизни, а ты распорядишься моей.

Филиппус удовлетворенно покачал головой. Ему требовалось время на обдумывание этой невероятной истории, предоставленной ему судьбой.

— Прево заставит искать меня, наверняка…

— Недолго…

Несколько смутившись, она быстро пояснила:

— Я устроила так, чтобы твою одежду нашли вокруг кучи костей, обглоданных волками. Все подумают, что ты вышел через какой-то потайной ход, но доказать этого никто не сможет. Если бы ты вернулся в Монгерль, тебе пришлось бы рассказать о том, что узнал, а моя тетя не позволит тебе сделать это, понятно?

Филиппус подумал о своем добром слуге, который, оставшись один в этом неприветливом крае, без сомнения, будет оплакивать его больше всех. Но тут же решил, что в лучшем случае Коришон получит в замке новую работу и будет тем доволен, в худшем — с наступлением лета отправится в дорогу, чтобы принести печальную весть родным. И там он встретит своего хозяина в добром здравии и с молодой женой.

— Ты все правильно сделала, — одобрил он.

Он взял руки своей возлюбленной — горячие, с шероховатыми ладошками. «Боже, как она прекрасна!» — подумал он, глядя в миндалевидные глаза, опушенные длинными черными ресницами.

Вздыхая от счастья, он позволил ей поменять повязку. Странно, но, находясь обнаженным в этой пещере без каких-либо удобств и камина, он совсем не чувствовал холода. Наоборот, здесь было тепло и светло. И тепло, и свет излучала Лоралина, облагораживая собою все вокруг.

Когда подошел Ситар и шершавым языком лизнул его щеку, он не испытал ни малейшего страха. Ему даже доставило удовольствие проявление такой близости, и он, всегда уважавший волков, погладил спину зверя. Волк сел, словно собака перед своим хозяином. Его живые и умные глаза признательно смотрели на того, кого он уже причислил к своей стае.

«Я самый везучий человек на земле», — подумал Филиппус. Почему тогда его друг Мишель де Ностр-Дам ничего ему об этом не сказал?

12

«16 ноября 1515 года, Монгерль.

Никогда в этих краях не было таких морозов. Зима эта останется на моей памяти самой суровой. Вот уже неделю каждый день бедняки приходят в крепость просить приюта. Несмотря на запасы дров, их наспех построенные домишки невозможно протопить. Часто падающий снег попадает в каминные трубы, загоняет дым в помещение, а затем гасит огонь. Из-за участившихся приступов тошноты я уже не могу посильно помогать несчастным. Они десятками набиваются в самую большую комнату служб, и нам с Божьей помощью удается немного облегчить их страдания. Однако многие погибают. Особенно дети. Мне очень тяжко и горько.

Мой супруг понемногу поправляется. Гук уверен, что в его комнате воздух был отравлен, потому что на новом месте он чувствует себя гораздо лучше. Ни тот, ни другой не подпускают меня к себе. Может быть, они упрекают меня за то, что я уговорила швейцарского врача лечить Франсуа и ухаживать за ним. Франсуа утверждает, что, до того как исчезнуть, доктор похитил у него какую-то драгоценность, которую он показал ему в минуту слабости.

Бог наказал его за это. Его останки обнаружили вчера недалеко от замка под стеной на краю дороги в Тьер. Один крестьянин принес нам его сумку с инструментами, лежавшую нетронутой среди обглоданных костей. Мужчина хотел обменять ее на продукты для своей семьи.

Гук спешно отправился на то место, долго допрашивал крестьянина, но я не знаю, чем все это кончилось. Судя по настроению моего супруга, драгоценность так и не нашли. А я и знать не хочу, что это за вещь. То, что меня обманул мнимый врач, огорчает гораздо больше. Совершенно не представляю, что делать с его слугой. Он немой и вряд ли ответственен за грехи своего хозяина. Толстушке Жанне он нравится. К тому же он расторопен. Так что я его оставляю. Работы с бездомными невпроворот.

Я направила в Мутье посыльного к аббату Антуану с просьбой приютить, обогреть и накормить тех, кто приходит к нему со своими горестями. Вернувшись, посыльный доложил, что аббат тоже заболел. Как сказали, он застудил легкие и так сильно кашляет, что все в аббатстве очень обеспокоены.

Я чувствую себя одинокой, дороги почти непроходимы, а мои компаньонки постоянно скулят, вздыхают, мечтая о юге, там не смолкают песни, все танцуют и смеются, а шуты, трубадуры и сказители развлекают всех даже зимой. Молю Бога, чтобы он не отнял у меня ребенка, который будет скрашивать мое одиночество и тоску.

Я пряду, тку, шью приданое для новорожденного, это доставляет мне удовольствие и отвлекает от мрачных мыслей, когда Гук не приходит ко мне. Я немного образумилась.

Альбери меня избегает, она чем-то сильно озабочена. Если эта женщина меня выдаст, я погибну от мстительной руки моего супруга. Вместе с ребенком.

Опять полнолуние… И почему я не вышла замуж за какого-нибудь гасконского сеньора?..»

Антуанетта де Шазерон вытерла тряпочкой гусиное перо, заткнула пробкой чернильницу, подула на изящно выписанные строчки, затем закрыла дневник для записей. Ночь медленно опускалась на гору, но давно уже огонек свечей пришел на смену свету, отражавшемуся от белого снега.

Согласно легенде Бог, желая уничтожить Сатану, замуровал его в лед. Может быть, так оно и есть! Ее супруг обронил как-то, что лишь поэтому дьявол не пришел за ним. Но как только она поинтересовалась причинами появления в их стенах Сатаны, муж прогнал ее из комнаты, разгневавшись на ее бестактность. А раз уже Франсуа начал гневаться, можно не сомневаться, что он выздоравливает.

Она встала, прижав к груди свой дневник, выдвинула один из ящичков секретера, положила его туда и, задвинув, закрыла, вставив в узкую замочную скважину маленький ключик, который всегда носила на груди.

Она ненадолго опустилась на молитвенную скамеечку, прочитала вечернюю молитву, потом задула свечи и со вздохом легла. Дверь она не закрыла на засов. Этим вечером, как и в предыдущие, она будет ждать Гука, хорошо зная, что он не придет. Оба они мучились от воздержания, но ей понятна была его осторожность и она уважала его за это. Она долго еще прислушивалась, не раздадутся ли знакомые шаги в коридоре, потом уснула, погрузившись в грешные сны.

Убедившись, что Франсуа де Шазерон спокойно спит, Гук закрыл за собой дверь. Комнату охранял один из самых преданных ему стражников. Караульного прево оставил по привычке, так как отдавал себе отчет в бесполезности охраны. Ведь тайна Монгерля уже разгадана, тому помогли найденные останки врача. Отныне все прояснилось. Этот самозванец предположительно встретил Франсуа в Клермоне, когда тот находился там, и потом прибыл вслед за ним. Случайно он обнаружил подземный ход или ему подсказали? Как бы то ни было, если уж Филиппус смог исчезнуть, значит, ему известна была потайная дверь и как ее открыть. Он же дал Франсуа какое-то лекарство для оправдания необходимости своего присутствия. Возможно, он не нашел золото во время первых посещений замка. Тогда он прибыл сюда с немым слугой, который не мог бы предать его, представился доктором и ловко отвел все подозрения, заговорив об отравлении, а сам отравлял их еду. Действительно, на следующий день после его исчезновения Гук обнаружил следы вылитой за сундук похлебки. Это доказывало, что Филиппусу известно было ее содержимое.

Филиппус убедил Франсуа, что интересуется алхимией, заставил его разоткровенничаться, потом похитил золотой брусок и скрылся, покинув ставшего бесполезным слугу. Но божья кара все-таки настигла его. Голодные волки завершили дело. Филиппус фон Гогенхайм получил то, что заслуживает каждый вор.

Казалось, Гук должен был бы почувствовать облегчение после разгадки этой тайны, но он был зол на себя. Альбери по праву восстала против него. И все из-за Антуанетты. Он предал все пятнадцать лет доверия и сейчас терзался угрызениями совести. Он желал Антуанетту, но с тех пор как узнал, что его жене все известно, больше не сближался с ней.

В эту ночь он рассчитывал загладить свою вину. Потому что было полнолуние. Потому что потом он нужен будет Альбери. Потому что он хотел, чтобы она поняла, что ничего еще не потеряно. Потому что он сам слишком поздно осознал, что любовь жены к нему была сильнее ненависти к палачу ее семьи. На это он прежде не смел и надеяться. Когда она вернется, он убедит ее стать настоящей женой, дабы боязнь навсегда покинула ее. Гук хотел доказать ей, что она не внушает ему ужас и что он принимает ее такой, какая она есть. Полностью. Конечно, он, без сомнения, продолжит любить Антуанетту, сближаться с ней, но больше себя не выдаст.

Он без угрызений совести прошел мимо комнаты любовницы и толкнул дверь жены. Пусто. Только веселое пламя потрескивало в камине. Гук заставил служанок постоянно топить его. За пламенной завесой ему представлялось медленное превращение, слышались крики отчаяния, тоска. И отчетливей, чем в прошлые такие же ночи, он ощущал себя соучастником действа. Сложив молитвенно ладони, лицом к полной луне, светившей в окно, он ждал рассвета.

Филиппус мирно спал, но внезапно проснулся от угрожающего воя. Врач приподнялся, прислушался, невольно обегая взглядом пещеру. Ситар спокойно лежал у его ног. Он всегда находился при нем, словно собака у постели больного хозяина. Однако не столько вой встревожил Филиппуса, сколько смутная уверенность, что он мог исходить как от человека, так и от животного. Вспомнилось, что подобное он уже слышал один раз в замке. Здесь же понятие времени отсутствовало. Он протянул было руку к теплому телу Лоралины, но не нашел его.

— Лоралина? — окликнул он ее, но только эхо, отскочившее от стен, было ему ответом.

Разбуженный его голосом, Ситар встал, потом опять лег, положив свою темную голову ему на грудь. Спокойствие зверя приободрило. Причин для беспокойства не было. А Лоралина, наверное, ушла за лекарственными травами. Некоторые знахарки, с которыми он был знаком раньше, уверяли, что ночной сбор — самый целительный. Так что и за Лоралину нечего было беспокоиться. Он снова растянулся, посмеиваясь над собой. Уж кто-кто, а Лоралина в его защите не нуждается!

Погрузив пальцы в густую шерсть на шее Ситара, он задремал. Однако через какое-то время опять резко приподнялся. Грозное рычание раздалось совсем рядом. Ситар на этот раз поднял голову. Филиппус огляделся и наконец увидел: в нескольких шагах от него стоял серый волк, пристально глядя на него отливавшими металлическим блеском глазами, в которых явно читалась ненависть: вздернутые верхние губы обнажили страшные клыки.

Холодным потом покрылся Филиппус. Ситар вскочил на ноги и заскулил. Филиппусу не доводилось видеть такого мощного волка в этих краях.

«Не двигаться, не проявлять страха, — мысленно повторял он. — Ты живешь среди ему подобных, сам пахнешь волком».

Он зажмурился. Когда же вновь открыл глаза, зверя уже не было, но Ситар продолжал скулить, скулили и остальные волки, забившиеся в дальние углы пещеры. Филиппус не решился позвать Лоралину из страха выдать ее пришельцу. Может быть, голодный волк отбился от другой стаи? А вдруг он уже повстречался с девушкой? От этой мысли Филиппусу невыразимым ужасом сковало грудь.

Несмотря на раны, он вынудил себя сесть. Но боль пронизала все тело, когда он оперся ногой о пол, пытаясь встать. Цепляясь за стену, он поднялся, дотянулся до фонаря. Теперь нужно было добраться до костра, который Лоралина поддерживала в одном из углублений в стене. Волки никогда не приближались к огню. Он нащупал рукой затылок Ситара и изо всех сил вцепился в шерсть.

— Веди меня, — шепнул он ему, показывая на горящие угли.

Ситар двинулся вперед, таща за собой Филиппуса, подпрыгивающего на одной ноге. Они уже проделали полпути, когда грозное рычание за спиной заставило его пожалеть о своем намерении.

— Быстрее! — приказал он Ситару.

Но волк застыл на месте и тяжело дышал, будто повинуясь другому, более важному приказу. Филиппус обернулся. Непрошенный зверь подобрался, приготовившись к прыжку. Почувствовав, как дыбом встала шерсть Ситара, Филиппус невольно отнял руку. Ситар мгновенно оказался между ним и пришельцем. Какое-то время оба волка смотрели в глаза друг другу.

«Огонь… Нужен огонь», — стучало в голове Филиппуса. Ужасно болела нога. Усилием воли он заставил себя отодвинуться, оставив Ситара наедине с озлобленным серым волком. И чем ближе придвигался он к огню, тем больше казалось ему, что Ситар покоряется рычанию врага. Словно в подтверждение этого Ситар вдруг опустил морду, попятился и убежал. Филиппус понял: партия проиграна. Зверь сделал к нему несколько шагов. Его холодный, жестокий взгляд уперся в глаза врача.

«Еще бы немного… до костра совсем близко», — лихорадочно думаа Филиппус.

Зверь напружинился. И тут, вся в поту, вбежала Лоралина вместе с Ситаром. Она закричала:

— Стельфар, нет!

Но зверь уже прыгнул. Могучее тело опрокинуло Филиппуса на камни пола, клыки вонзились в руки, которыми он успел закрыть горло и лицо.

— Отпусти, Стельфар! Отпусти! — приказала Лоралина и издала вой-клич, собравший вокруг нее попрятавшихся волков.

Филиппус и не пытался отбиваться, он лишь защищал горло. Доберись до него зверь, тогда конец. Неожиданно тот поднял голову и попятился под угрожающее рычание волков.

На этот раз Ситар прыгнул на него, и Филиппус стал свидетелем странного, неистового танца ненависти, а Лоралина обхватила его за талию и подтащила поближе к костру.

— Не двигайся! — приказала она. По лицу ее текли слезы, черты исказила ярость.

Если бы доктор и захотел двинуться, у него не было на это сил. Как зачарованный, он смотрел, как она вмешалась в драку, пытаясь разнять зверей. Она легла между ними, рискуя быть покусанной. Однако этого оказалось достаточно для прекращения битвы: волки боялись ее поранить.

Ситар отошел к Филиппусу и, тяжело дыша, лег подле него, одна лапа кровоточила. Филиппус хотел погладить его, но не решился — очень уж глубоки были раны на теле Ситара, оставленные острыми когтями.

Сперва он подумал, что Лоралина убьет серого волка, но вместо этого она опустилась перед ним на колени и спокойно принялась осматривать рану на его лопатке, нанесенную Ситаром. Она что-то говорила ему на непонятном языке, тогда как зверь продолжал ворчать и рычать, но лежал смирно. Она долго оставалась возле него, прижав серую голову к своей груди, поглаживая ее и успокаивая.

Взволнованный, заинтригованный и приведенный в смятение этой сценой, Филиппус не осмеливался произнести ни слова. Он мог бы поклясться, что видел, как девушка плакала. Вконец изнемогший, он, ощущая на губах привкус разбитых иллюзий, позволил сну одолеть себя.

С первыми признаками зари Гук с наслаждением потянулся. Сам того не желая, он поздно вечером задремал и спокойно проспал до рассвета. И это укрепило его в собственном решении. Раз уж он так спокоен, значит, сделал правильный выбор. Скоро появится Альбери.

Сердце его подпрыгнуло от радости, когда он услышал щелчок в камине. Однако улыбка застыла на губах. Едва войдя в комнату, Альбери рухнула на пол. Кровавое пятно расползлось на ее плаще, над плечом.

Филиппус проснулся внезапно от ужасного кошмара. Но, увидев силуэт Лоралины, порадовался, что то был лишь страшный сон.

— Лоралина… — нежно начал он.

Когда же она повернула к нему измученное, расстроенное лицо, он вынужден был признать очевидность. В ее запыленных волосах застряли крошки спекшейся крови, потемневшие бороздки черного от пыли пота образовали на ее щеках причудливый орнамент. Он посмотрел на свои руки. Как и ногу, их тоже покрывали черные полосы. А сам он опять лежал на соломенном тюфяке, но в этот раз Лоралина не изгибалась со стонами на его бедрах, не выкрикивала ему: «Я люблю тебя». И все же она улыбалась ему той извиняющейся улыбкой, которой обычно прикрывают неприятные слова.

— Тебе больно? — спросила она.

Он покачал головой. Боль, разрывающую его сердце, нельзя снять никакими мазями.

— Что случилось, Лоралина?

Она вздохнула, ласково коснулась ладонью его лба с прилипшими прядками.

— Я думала, она поймет. Я ошиблась. Я люблю тебя Филиппус, но как только твои раны заживут, ты должен будешь уйти и забыть меня.

Он рывком приподнялся, ярость бушевала в нем.

— Без тебя?! Уже десять дней я смотрю, как ты живешь, и ни мгновения не сомневался в тебе. Ты обещала предоставить сеньора его судьбе и следовать своей. Я не могу и представить, что тебя не будет рядом со мной.

— Ты не понимаешь, любовь моя! У меня нет другого выбора! Я принадлежу ей…

— Но кому, о господи? — почти взвыл он, схватив ее за руки.

— Волчице, серой волчице. Это она привела сюда мою мать, она опекала нас, а когда я появилась на свет, обучила меня языку волков. Она — их мать, и они почитают ее. Никогда бы не поверила, что Ситар выступит против нее. В каждое полнолуние она приходит сюда и спит рядом со мной. Я принадлежу ей, Филиппус.

— Нелепость! Это всего лишь зверь!

— Нет, мать всегда говорила, что она нашей породы.

— Но такое невозможно, Лоралина!

Она печально взглянула на него, опустила глаза. Затем медленно повернулась и приподняла волосы на затылке.

Филиппус почувствовал, как похолодела в жилах кровь. От затылка к шее девушки спускался пучок серой шерсти шириной в два дюйма и такой же толщины. Он не поверил глазам своим. Все это вздор. Оборотни существуют только в сказках!

— У каждой женщины нашего рода есть такая отметина. Не знаю почему, но, возможно, по этой причине я обладаю странными способностями. Я понимаю язык животных, могу бегать быстрее и прыгать выше, чем обыкновенный человек, могу по запаху находить лечебные корешки…

— Ты могла перенять все это от матери и от волков. В этом нет ничего необычного. Просто ты приспособилась к среде, в которой живешь. Ты была готова ослушаться свою тетю, при чем здесь этот зверь?

— Тетя поверила мне. Я солгала ей, сказав, что ты чувствуешь себя обязанным мне жизнью. Стельфар не дала мне выбора. Если ты не уйдешь, она тебя убьет. Когда потеплеет, она проводит тебя в укромное место тьерских гор. Там ты найдешь лошадь, провизию и золото. Она дает тебе пять лунных месяцев. Когда она снова придет, мы попрощаемся.

Филиппус промолчал. Пять лун. Пять месяцев. Впереди было целых пять месяцев, чтобы убедить ее оставить эти глупые предрассудки. Пять месяцев, чтобы заставить ее преодолеть страхи, угрызения совести и доказать ей свою любовь. Пять месяцев, чтобы окончательно вылечиться.

— Люби меня, — нежно прошептал он.

Лоралина повернула к нему огорченное лицо. Удивление блеснуло в ее глазах.

— У нас еще есть время, — прошептал он. — Не дадим страху перед будущим испортить день сегодняшний. Прикосновение твоего тела заставит меня забыть о ранах, стоны твои заглушат шум драки, поцелуи твои изгонят вкус крови. Неважно, кому ты принадлежишь, потому что я теперь принадлежу только тебе.

Она с рыданиями упала на грудь Филиппуса. Но очень быстро вновь очутилась на его бедрах, гибкая, как кошка, вздымающая свои твердые груди, изгибающаяся и опадающая под тяжестью наслаждения.

Гук осторожно перенес Альбери на кровать, аккуратно раздел ее. Она все еще была без чувств. Он с первого взгляда определил, что рана не опасна, что это укус. И сразу же возник вопрос: почему волки напали на его жену? Она же сама не раз говорила ему, как они уважают, почитают.

Не желая никого тревожить, он сам спустился в службы, вскипятил воду, вылил ее в лохань, захватил чистые тряпки. Ему повезло, что все еще спали.

Стараясь не шуметь, он вошел в комнату. Жена его сидела на кровати и растерянно оглядывалась, скрестив руки на обнаженной груди. Он заторопился, забрызгав пол, поставил у ее ног лохань с колышущейся водой и с беспокойством спросил:

— С тобой все в порядке? Рана у тебя легкая, я сейчас ее перевяжу.

Она печально посмотрела на него:

— Тебя здесь не было, когда я проснулась. Я подумала…

— Ты неправа, Альбери, да и я сам еще больше неправ. Покончим с этим. Я здесь. Как и прежде.

Он нежно поцеловал ее в лоб, потом принялся очищать рану. Он не хотел ее ни о чем расспрашивать, зная, что нужно подождать, пока ей самой не захочется поделиться с ним. Немного спустя она поведала.

— Не понимаю, что бы это могло значить. Ситар бросился на меня! Впервые. Лоралина разнимала нас, но у меня такое чувство, что она была на его стороне. С годами он становится ревнивым. Он присутствовал при ее рождении, и теперь, когда ее матери больше нет, он, наверное, считает себя ее опекуном.

— Расскажи племяннице всю правду!

— Ни за что. Не хочу, чтобы она мучилась, как и я.

Они замолчали, пока он перевязывал ей плечо. Закончив, он сел рядом. Она тихо проговорила:

— Никогда я не чувствовала себя такой одинокой. Мне показалось, что я тебя потеряла.

Осторожно, чтобы не причинить ей боль, он обнял ее. Всю ночь он искал нужные слова, которые бы так пригодились сейчас.

— Я один во всем виноват, Альбери. Я укрылся за ложью, убеждая себя в твоей невиновности. Дело не в событиях последних месяцев, а в твоем отказе принадлежать мне. Я много размышлял обо всем этом, о последствиях нашей близости. Для меня они ничего не значат. У меня больше нет состояния, настоящего титула, земли. Ничего, что я мог бы оставить моим сыновьям, если даже они у меня будут. Ни богатства, ни имени, ни славы. Мой род может прерваться, и я не буду сожалеть…

— В моем чреве затаился зверь!

— Я его укрощу, потому что не боюсь его.

— А если родится ребенок?

— Решать тебе одной. По велению сердца и души. Будет он жить или умрет, я ни в чем тебя не упрекну. Мы вместе ответим за последствия. Прошу тебя лишь об одном: не отказывай мне в праве любить тебя как женщину.

— Не знаю, смогу ли я вынести…

— У нас есть время. Все оставшееся время моей жизни, если надо.

— А дама Антуанетта?

— Я позволил соблазнить себя. Ей очень не хватало любви. Мне тоже. Шазероны всегда добиваются желаемого, ты знаешь. Я должен сделать так, чтобы она сама бросила меня, не хочу, чтобы ее гнев пал на тебя. Доверяй мне, Альбери!

— И все же ты ее любишь.

— Да, и я так думал. Я нуждался в любви, совсем потерял голову от одиночества. И чуть не потерял тебя. Прости.

— Не тебя я ненавижу, а себя.

— Знаю. Пришло время забыть об этом.

Он мягко поискал ее губы. Она не сопротивлялась. Прошедшим вечером, когда близкие прогнали ее, она потеряла почву под ногами.

— Будь моей… Этой ночью, — умоляюще прошептал Гук.

Он осторожно уложил ее на стеганое одеяло. Она же все еще прикрывала руками обнаженную грудь. Он осыпал их поцелуями, целовал ее губы, шею, живот. Сопротивление ее слабело, а его дыхание учащалось, сердце стучало гулко. Когда барьер приличий был сломлен, она закрыла глаза, убегая от своей непреклонности.

— Ты прекрасна, — шептал он.

Он был искренен. Ему вспоминалась горячая, твердая грудь Изабо, когда он нес на руках изнасилованную девушку. Он застыдился своих воспоминаний. Ведь сейчас ему виделись в грудях его жены молочно-белые округлости Изабо. Он нежно и страстно поцеловал их, набухшие от желания, несмотря на оставшиеся на них следы недавней драки, несмотря на запах крови, который не смогла смыть вода.

Альбери не шевелилась. Чувствовалось, как напряглось ее тело от желания, смешанного со страхом. В молчании он закончил раздевать ее. Временами, когда она вздрагивала от прикосновения его рук, он поцелуем успокаивал ее, выдыхая: «Я тебя люблю!» Когда на ней не осталось одежды, он бесшумно разделся сам, прерываясь только для того, чтобы ласково погладить ее сжатые в последнем отчаянии бедра.

Она не открывала глаз, но все ее тело выдавало смятение, преодолевающее страх.

— Взгляни на меня, Альбери, от судьбы не уйдешь. Я хочу, чтобы ты видела себя в моих глазах…

— Я не могу, — простонала она, мотая головой.

Слезинка показалась на ее щеке. Но ему уже было не до нее.

— Я не возьму тебя силой! Никогда! Поверь мне, поверь в себя. Прошу тебя, открой глаза…

Поколебавшись, она уступила просьбе. Но, увидев наготу мужа, покраснела и отвернулась. Он мягко подвел ее руку к своей вставшей плоти, заставил сжать ее.

— Чувствуешь, любовь моя, как я хочу тебя такую, какая ты есть! Тело твое — подарок моим глазам и моему сердцу. Не красней от того, что ты красива. Не стыдись и ничего не бойся. Тела наши соединяются…

В наступившей тишине слышались лишь их прерывистое дыхание да потрескивание горящих в камине дров.

Альбери еще спала, когда Гук с сожалением покинул комнату. Солнце уже давно взошло, но они этого не заметили, поскольку их, утомленных, сморил сон. Гук обещал Франсуа сыграть с ним в шахматы, и не приди он, хозяин здорово бы разозлился. Сворачивая к комнате выздоравливающего, он встретил Антуанетту с корзинкой для рукоделия, направлявшуюся к своим компаньонкам.

— Гук, милый Гук… — вместо приветствия произнесла она, окидывая его нежным взглядом.

Гук улыбнулся ей, но не выказал желания задерживаться. Коридоры Монгерля были мрачными и холодными.

— Желаю вам хорошего дня, дама Антуанетта, — бросил он и ускорил шаг.

Антуанетта удержала его за руку.

— Вы меня избегаете, Гук?

— Отнюдь, — солгал он, — но я должен быть подле вашего супруга.

— Уж лучше бы вы побыли со мной, — тихо сказала она тоном, в котором слышался упрек.

Гук погладил удерживающую его руку.

— Нам надо соблюдать осторожность.

— Вы меня еще будете любить?

— Непременно, — заверил он, освобождая свою руку и целуя ее пальчики.

И сразу отошел, успев услышать тихое: «Любишь ли ты меня еще, Гук де ла Фэ?»

Франсуа де Шазерон, одетый, расхаживал по комнате. Гук хотел было сделать ему замечание, но он слишком хорошо знал своего сеньора, тот волен поступать как ему заблагорассудится.

— Я сегодня отменно себя чувствую, у меня хороший аппетит и бодрость во всем теле, — заявил Франсуа.

Действительно, это бросалось в глаза.

— Ведь ты не лекарь и не станешь заставлять меня соблюдать глупые указания шарлатанов. Мне нужен свежий воздух! Хочу проехаться до Воллора.

— Очень уж холодно, даже для лошадей.

— Ничего, оденусь потеплее. И посуровее этой зимы бывали. Я устал, милейший Гук, мои мозги заплесневели от долгого сна. Меня призывают мои опыты, а я заточен в этой комнате, как в тюрьме. Это недостойно моего ранга. Даже твой гарнизон живет в лучших условиях.

— Но вам известны причины…

— Отныне они не действуют. Я был во власти не дьявола, а ловкого вора. Итак, решено: ты будешь сопровождать меня с несколькими солдатами.

— Боюсь, посещение Воллора вас разочарует. Из-за морозов работы там приостановлены. Такой зимы я не помню…

— Хватит, Гук! Меня уже не остановить. Мы сейчас же отправляемся. Я уже распорядился, пока ты нежился подле своей жены.

Гук потупился и покраснел.

— Да не красней ты! В этом замке ко мне стекаются все новости — радостные и печальные. Жена твоя молода, хорошо сложена, и ты правильно делаешь, что ее ублажаешь.

Гуку стало неловко. За видимым добродушием Франсуа угадывалась горькая ирония. С Антуанеттой он был очень осторожен, и тем не менее Альбери обо всем догадалась. Неужели и Франсуа тоже?

Обняв Гука рукой за плечи, Франсуа проводил его до двери.

— Я тоже изголодался по молодкам, а в Воллоре есть одна малышка, весьма аппетитная. Уж и наемся же я, как только утрясем кое-какие неприятные дела. Готовь своих людей, Гук. Мы отправляемся.

Тон его был сухой и властный. Призвав себя к спокойствию, Гук с улыбкой удалился.

В этот раз он решительно, но с колотящимся сердцем вошел в комнату жены. Та еще мирно спала. Никогда не видел он ее такой безмятежной, такой женственной. Однако пришлось ее разбудить.

— Гук… — вздохнула она и неожиданно обняла его за шею.

Он высвободился из объятия и целомудренно поцеловал ее в лоб. У него было мало времени.

— Я люблю тебя всей душой, Альбери, и эта ночь была для меня самой прекрасной в моей жизни, но я очень боюсь. Дело в том, что мне придется сопровождать Франсуа в Воллор, а инстинкт мне подсказывает, что он знает о моей… связи с Антуанеттой.

Альбери побледнела, руки ее нервно мяли простыню на груди.

— Может быть, мне не суждено вернуться из Воллора, — продолжил он. — Я не сдамся без боя, если он захочет меня наказать. Боюсь только за тебя. Если я не вернусь, беги. И всегда помни о моей любви.

— Ослушайся его, Гук. Убежим вместе, сейчас же, — взмолилась она со слезами на глазах. — Я не могу представить себе ничего худшего, если потеряю тебя, особенно после этой ночи. Прошу тебя…

— Нет, слишком долго ждал я такого момента, думал, что он никогда не настанет. Я сильнее Франсуа и уверен в своих солдатах. Жди меня… Береги себя, любимая.

Он страстно поцеловал ее. Губы ее были солоноваты от слез, как и ночью, когда она отдавалась ему, но только в этот раз привкус соли вызвал в нем боль. Он оторвался от нее. Чтобы не слышать ее рыданий, схватил свой теплый плащ и быстро вышел.

Немного спустя он уже выезжал из крепости вместе с четырьмя солдатами и Франсуа де Шазероном.

13

В тот день, 20 ноября 1515 года, Франсуа запер за собой дверь своего алхимического логовища, и Гук почувствовал, что попал в ловушку. Он не посмел ослушаться хозяина и вслед за ним вошел в запретную комнату. На правой стене еще были видны следы взрыва, но лабораторная печь осталась неповрежденной.

— Ты никогда не спрашивал себя, что я тут ищу, Гук? — начал Франсуа, засовывая в карман ключ.

В пути Гук был молчалив, потому что, во-первых, сильный мороз не давал раскрыть рта, поэтому все ехали с опущенными капюшонами и обмотанными шарфами лицами, а во-вторых, вынужденное молчание давало ему возможность внутренне подготовиться к предполагаемому столкновению. Будучи солдатом, он умел драться, знал способы защиты. Но сейчас Франсуа был оживлен и разговорчив.

— Полагаю, знаменитый философский камень, — без обиняков ответил он.

— Конечно, разумеется… но есть еще кое-что…

Франсуа подошел к печи и поджег находившиеся в ней угли. Они загорелись с глухим гулом, осветив комнату красноватым светом. Здесь было холодно, как снаружи. Через трубу потухшего камина в лабораторию проникал ледяной воздух. Скрестив за спиной руки, Гук без колебаний приблизился к разгоревшимся жарким пламенем углям. Франсуа поворошил уголь железным стержнем с деревянной ручкой. Ему явно доставляло удовольствие погружать в угли кочергу, разравнивать куски, чтобы огонь был еще жарче.

— Через философский камень алхимики надеются обрести вечную молодость и, конечно же, получить золото, много золота. А я желаю большего. Я хочу власти. Абсолютной, неделимой. Той могучей власти, которая дает и неисчислимое богатство, и вечность. Ты вообразить себе не можешь, как пьянит сознание того, что никто не смеет восстать против тебя, что весь мир лежит у твоих ног, лижет твои сапоги, зная, что при малейшем ослушании будет раздавлен. Мне отвратительно непослушание. Но больше всего я ненавижу предательство.

Наступило молчание. Гук сохранял спокойствие. Теперь-то он был уверен, что Франсуа все знал. И все же оба они были внешне спокойны. Стержень раскалялся, краснел в горниле, Франсуа не мог оторвать от него глаз.

— Ты хорошо служил мне, Гук. Иногда ты не был согласен со всем, что я делал, но никогда мне не перечил. А потом ты взял в жены эту девушку. Ты боялся, что я накинусь на нее или же чувствовал себя виноватым за свою подлость, прево?

— Пожалуй, и то и другое. Но тем не менее я ее люблю, — чистосердечно ответил Гук.

— Ах, любовь! Как это глупо и смешно! — ухмыльнулся Франсуа. — Причины твоего выбора мне глубоко безразличны. Ты был послушен мне, и это главное. Власть, она как вино: чем больше пьешь, тем сильнее пьянеешь. Мне становится плохо от одной лишь мысли, что я могу потерять частицу ее. Это все равно, как если бы у меня вырвали душу. Возьмем мою жену, она была покорна и уважительна. Но вдруг выдумала нелепый предлог и воспротивилась моей воле, а я, как назло, заболел, словно сама судьба захотела меня принизить, сломать. Вообрази, Гук, все это время я ничего не делал, а только размышлял, пытался понять, почему неожиданно лишился власти. Жена довольно скучна в постели… Ты ее развеселил?

— Думаю, да.

— Хорошо. Тебе опыта не занимать. Это было до или после того, как она забеременела?

— После.

— Стало быть, отец — я. Это неплохо. Земли Шазеронов нуждаются в наследнике. Я пощажу супругу, хотя убежден, что это она тебя соблазнила. А ты бы не рискнул, я знаю.

— И все же я один за все в ответе.

— Хватит, Гук, я же сказал, что не буду ее наказывать. Можешь не оправдываться. А ведь наказать я должен тебя, это мне неприятно. Мне следовало бы убить тебя за оскорбление, но ты верно мне служишь. Ты заботился обо мне, как отец, два раза выхаживал меня. Полагаю, я обязан тебе жизнью. Хотел ли ты моей смерти, Гук?

— Я и сейчас этого хочу!

Франсуа опять ухмыльнулся.

— Люблю откровенность. Тебе повезло, что ты родом не из наших краев. На твоем месте я бы не стал так долго раздумывать. Но я не люблю жену, она не стоит того, чтобы я тебя возненавидел за то, что ты спал с ней. Лучшего прево, чем ты, мне не найти. Однако я заслуживаю некоторого возмещения, согласен? И конечно, ты больше не приблизишься к моей жене.

— Обещаю.

— Ты ее любишь?

— Нет.

— А вот она, думаю, тебя любит. Мне бы не хотелось, чтобы она узнала о нашем разговоре — раз. И два — я хочу, чтобы ты ее по-настоящему бросил. Для женщины самое худшее — быть обманутой в своих чувствах. Несчастье сделает ее податливее. Это будет маленькая месть. Но это еще не все. По возвращении я заберу у тебя самое для тебя дорогое, и мы будем квиты, не так ли?

— У меня нет ничего ценного, кроме жизни.

— Есть, Гук де ла Фэ. Жизнь ты уже отдал ей.

Гук почувствовал, как вопреки его воле в нем закипает ярость.

— Не трогайте мою жену! — сквозь зубы прорычал он.

Губы Франсуа раздвинулись в жестокой улыбке.

— Значит, я угадал. Ты умер бы ради нее, так? Как тот дурень ради ее сестры. С меня хватит, прево! При первом удобном случае я возьму ее, как ту Изабо, хотя, признаюсь, она меня не очень-то возбуждает.

Кулаки Гука сжались, он в ярости повернулся к Франсуа. Но тот предвидел такую вспышку. Раскаленным докрасна стержнем он ударил его по лицу. Задымилась обожженная кожа.

Гук отшатнулся, взвыв от боли и неожиданности. Франсуа, воспользовавшись тем, что тот прижал руки к лицу, вонзил стержень ему в грудь. Гук упал на колени, в глазах у него потемнело, захватило дух. Франсуа схватил его за волосы и приподнял его голову. Был он на удивление спокоен.

— Ты не умрешь, Гук де ла Фэ. Ты продолжишь мне служить, каждый день помня об этом. Если ослушаешься хоть раз, она будет моей, слышишь? А потом я заклеймлю ее, как тебя, в назидание всему краю.

Резким движением он выдернул из его груди стержень и бросил на раскаленные угли. После этого распахнул дверь.

— А сейчас вон отсюда! О тебе позаботятся в службах. Там всем известно, за что я тебя наказал. А… забыл, вели прислать мне Роману.

Кашляя и харкая кровью, Гук с трудом поднялся. Уцепившись за дверной косяк, он доставил себе удовольствие смерить своего палача полным ненависти взглядом, затем, пошатываясь и зажимая ладонью рану на груди, спустился по лестнице.

Дама Клотильда не задала вопросов, увидев входившего Гука, и тут до него дошел смысл слов, сказанных Франсуа: все знали о его связи с Антуанеттой. Подумать только! А он-то воображал, что они очень осторожны…

Франсуа был искусным фехтовальщиком. Он всадил стержень куда надо, выведя из строя противника, но не задев жизненно важных органов. Гук запрезирал себя. Он недооценил своего господина. Франсуа знал все с самого начала. Он читал в нем, в них, как в открытой книге. Неужели он настолько порочен, что столько лет разыгрывал доверие к нему? Альбери была тысячу раз права. Это не человек, даже не животное. По сравнению с женой Гука, в которой текла смешанная кровь и на которой лежало постыдное клеймо, он был просто скотом. Подлым, отвратительным скотом.

Романа с довольным видом поднималась по лестнице. Она была любимицей сеньора, было ей семнадцать лет и она считала, что ей здорово повезло. У Гука тем не менее возникло чувство, что он послал ее на бойню. Отчаянно уставший от своей услужливости, он позволил Клотильде перевязать рану, и, несмотря на боль, не издал ни звука.

В тот же вечер они как ни в чем не бывало возвратились в Монгерль, и лишь подернувшийся коркой ожог на лице свидетельствовал о верноподданничестве прево. Гук невольно сгорал от стыда, когда жена искренне обняла его.

У него не хватило смелости сказать ей об угрозе Франсуа, и он только заверил ее, что тот был настроен весьма благодушно. Альбери изменилась. Но перемена эта была другого рода, не та, которая унижала ее в каждое полнолуние. Она была видна в ее глазах, в плечах, которые больше не опускались, когда муж смотрел на нее. Ночью она легла рядом с ним обнаженной, и они, не обращая внимания на свои болевшие раны, нежно обнялись, однако, любовью не занимались.

Она вдруг заметила, что перестала ждать превращения, думать о нем. Это было как открытие, уверенность в том, что зверь в ней окончательно укрощен. Впервые за всю свою горькую жизнь она была просто женщиной. И только женщиной. И муж ее, которого она считала потерянным для себя, улыбался, прижимая ее к себе.

— Сумеешь ли ты простить меня за потерянное время? — спросила она, нисколько не сомневаясь в его ответе.

— Оно оказалось необходимым, чтобы я понял, как люблю тебя. Что бы я теперь ни сделал, Альбери, знай, что все это для одной тебя, для твоего счастья, — убедительно произнес он.

Она захмелела от его слов. Близкие прогнали ее, но это уже не имело большого значения. Волки уже не были ее семьей, Лоралина — подавно. Теперь ей стало понятно, в чем заключалось ее счастье. Она больше не будет мешать Филиппусу и племяннице, пообещав себе уйти из их жизни до весны. А потом все предстоит делать заново. Она дала слово Изабо, а сегодняшний вечер лишь укрепил ее в этом решении. Раз уж можно не опасаться, что мужа отнимет соперница, стало быть, Франсуа де Шазерон умрет, как только с наступлением погожих дней она проводит Филиппуса за пределы Оверни. И только тогда она сможет спокойно предаваться любви. Вздохнув с облегчением, она уснула. Растроганный Гук, приглушая приступы кашля, последовал ее примеру.

Угроза Франсуа реяла над его новым счастьем, но в этот вечер ему не было до этого дела. Вопреки всему он одержал победу. Отныне можно было не притворяться. Франсуа оказался прав. Но, чтобы защитить свою жену, прево был готов на все. Даже на убийство.

Через несколько дней Франсуа вернулся в Воллор, на этот раз со своими сундуками. Когда Антуанетта выразила настойчивое желание остаться в Монгерле, ссылаясь на свой уже большой живот, на ремонтные работы в Воллоре и на отсутствие в нем тепла и комфорта, Франсуа не стал противиться. Он лишь покосился на Гука, что могло означать только одно: что бы ни случилось, его обо всем поставят в известность.

Сеньор вновь обрел здоровье, надменность, цинизм, жестокость и свое право господина. Несмотря на мороз, он уехал, пренебрегая приближающимся Новым годом. Уехал, чтобы не видеть несчастных, нашедших приют в Монгерле, чтобы остаться наедине со своим горном и приборами. И все в крепости вздохнули с облегчением.

— Вам следует простить меня, дама Антуанетта, — настаивал Гук, склоняясь перед нею.

Она вызвала его в свою комнату, едва супруг выехал из ворот замка. Бросившись ему на шею, она требовала ласки, а также хотела знать причину отметины на его лице. Ходил слух, что его якобы наказали. Она боялась, что это из-за нее, но то, что муж и пальцем ее не тронул, опровергало этот слух. Она позвала своего любовника. Но Гук не пришел. Он прислал с пажом коротенькую записку: «Я увижусь с вами, моя дама, но не в вашей опочивальне».

Итак, как она и хотела, они были наедине, но в оружейном зале, куда она вызвала его сразу после обеда. Она бросилась к нему после того, как закрыла дверь на засов, однако он не стал пылко обнимать ее, как она ожидала, а лишь поцеловал в лоб и деликатно уклонился от объятий.

— Если мне следует простить вас, то лишь за то, что вы заставили меня переживать за вас, милый Гук.

Она охотно села бы в кресло или на стул, но зал был совершенно лишен мебели, если не считать деревянных стоек вдоль стен, на которых были разложены арбалеты, стрелы, палицы и другое оружие.

— Я слушаю вас, Гук. У вашей супруги такое сияющее лицо, какого у меня давно не было. Почему-то мне кажется, что это не случайно…

— Я не умею вам лгать, дама Антуанетта. Я вас люблю, это правда. Вы можете узнать это по моим глазам, по волнению, которое прорывается в моем голосе. И все же я люблю и мою жену, как бы странно это вам ни показалось. Я страдаю из-за того, что не хочу причинять боль ни одной из вас. Мне приходится выбирать… У вас есть муж, моя дама, и этот муж является моим господином.

— Однако раньше это вас не смущало, — заметила она уязвленно.

— Мне хотелось верить в счастье, которое вы мне дарили, моя дама. Но ответом на все стало это клеймо на моем лбу. Хочу я того или нет, я, увы, принадлежу не вам.

Антуанетта побледнела.

— Он знает?

— Сомнение и неведение более опасны, чем уверенность, моя дама. Он напомнил мне, кому из вас двоих должен я служить…. И не без причины… Я боюсь за вас, любовь моя, больше, чем за себя. Пока вы вынашиваете ребенка, он предпочитает не знать о слухах. Но если они расширятся и не развеют его сомнений, когда родится наследник, то в его глазах вы явитесь доказательством бесчестья.

— Смерть будет для меня слаще, чем жизнь в мучениях без вас.

— Думаете, он пощадит меня? Пощадит моих родных? Я принял решение. Я не дам вашему супругу повода для нашей гибели. У вас будет ребенок, моя дама. Перенесите на него любовь, которую испытываете ко мне. Он более достоин ее. Любите его, как дитя, которого у меня никогда не будет, любите его так, будто он мой. А я через него буду любить вас, любить во имя тела, которое вы мне подарили и из которого он вышел нашим сообщником.

— Мне предстоит стареть без любви! Вы столько мне дали, Гук, столькому научили! Я не смогу довольствоваться подобием наслаждения с нелюбимым мужем.

— А все-таки придется. Так нужно, моя красавица, моя милая, нежная Антуанетта.

— Я этого не переживу!

— Роль матери поможет вам в этом. А сейчас оставьте меня. Не надо, чтобы нас видели вместе… никогда.

— Я всегда буду любить тебя, Гук.

— В таком случае смиритесь с тем, что есть.

Она еле сдерживала слезы.

— А если бы Франсуа скончался, твое решение было бы таким же? — спросила она, подходя к двери и не обернувшись.

Ей невыносимо было смотреть ему в лицо.

— Не знаю, Антуанетта. Но я думал об этом, когда был беззаботен и счастлив с тобой.

Ей хотелось в это верить. Она убеждала себя, чтобы уцепиться за что-то прекрасное, настоящее. И тут ее осенило. Если муж все знал, значит, ему доносили. Вспомнился ненавидящий взгляд Альбери, обращенный к Франсуа. Кто, как не она, мог выдать их тайну, мстя одновременно сопернице и самому Франсуа? Она должна была спасать Гука, помочь ему выпутаться. И она добилась желаемого. Она получила обратно мужа и оправдывала свой подлый поступок тем, что ради нового счастья готова на все. Альбери всему виной! Мысль эта возмутила Антуанетту. При первом удобном случае она заставит ее дорого заплатить.

В этот день, 16 декабря 1515 года, Изабо присела в реверансе, делать который ее приучила дама Рюдегонда при появлении клиента. А этот клиент оказался очень красивым мужчиной. Таких ей еще не доводилось видеть.

— Ла Палис! Вы здесь, друг мой, какое счастье!

Изабо выпрямилась, а Рюдегонда порывисто бросилась к посетителю. Одной рукой тот элегантно снял шляпу и поклонился, положив другую руку на эфес шпаги.

— Никаких церемоний, мой дорогой, — со смехом возразила Рюдегонда, — лучше поцелуйте щечки, которые я вам подставляю.

Он искренне рассмеялся и с нескрываемым удовольствием расцеловал ее. Изабо почувствовала себя лишней на этой встрече, но не двинулась с места, парализованная взглядом синих глаз, направленным на нее поверх плеча хозяйки. Командующий королевской армией весело смотрел на нее.

Рюдегонда посторонилась и наигранно светским тоном, в котором слышалась радость от встречи, произнесла:

— Изабель, позвольте представить вам самого удачливого мужчину королевства мессира Жака де Шабана, сеньора де Ла Палиса.

Изабо чуть было вновь не поклонилась, но что-то удержало ее от этого жеста, может быть, приветливое, бесхитростное выражение лица, на котором не было и следа надменности. Впрочем, словно отвечая ее мыслям, Ла Палис вставил:

— Дама Изабель уже приветствовала мой тайный приход в это место самым очаровательным образом.

— Смотрите у меня, неисправимый соблазнитель, — мягко пожурила его Рюдегонда, — вы забыли, что я хочу первой пользоваться вашим очарованием? Вы кончите тем, что пробудите во мне ревность, друг мой!

Потом, не догадываясь о волнении, испытываемом ее работницей, весело продолжила:

— Изабель здесь новенькая, но очень смышленая. Так что с этого понедельника она стала помогать мне в магазине. И я каждый день благодарю судьбу за то, что она послала мне ее. Я охотно доверяю ей своих клиентов, но вас, мой друг, это не касается — я сохраню вас для себя одной!

Ла Палис поймал на лету ее проворную ручку и нежно поцеловал.

— Как мог бы я, милая, уклониться от такого горячего приема?

— Остерегайтесь его, Изабель, — озорно подмигнула Рюдегонда, увлекая своего бывшего любовника. — Этого повесу прозвали «разбивающий сердца» — очень уж он располагает к себе! Проходите сюда, мессир, и рассказывайте, что привело вас в Париж. Ведь король, насколько я знаю, находится в Милане.

— Ничего серьезного! Мне поручили приятную миссию подготовить роскошное жилище для одного художника, которым наш добрый король увлекся в Италии. У этого Леонардо да Винчи необыкновенный талант и потрясающее воображение. Он изобрел один хитроумный механизм в виде льва и представил его ко двору в Павии. Представляете, этот лев открыл пасть перед сиром Франциском и осыпал короля лепестками лилий, а через мгновение бока его раскрылись и из него посыпались темно-синие венчики, очаровавшие нас. Какой магией изобретатель смог окрасить столь нежные лепестки? Вопрос этот с тех пор жжет все губы. Однако я предполагаю, что сир Франциск больше заинтересован в военных изобретениях этого человека, чем в его буколических работах. И я сам, признаюсь, нахожу их весьма интересными. Так, он задумал изготавливать обитые сталью колесницы, а также бомбарды, очень удобные и легкие для передвижения, которые стреляют дымовыми бомбами, повергающими в ужас врага. Да Винчи утверждает, что эти боевые машины уже нарисованы на бумаге и что ему нужны только деньги, чтобы построить их и проверить в действии. Вы не поверите, но этот чудак задумал построить аппарат, с помощью которого люди смогут летать, как птицы. Либо этот старик сумасшедший, либо гений, готов держать пари, что наш добрый король был бы безумцем, если бы не заинтересовался этим феноменом.

— Право, — заявила увлеченная его энтузиазмом Рюдегонда, — мне остается лишь согласиться с вашим мнением, тем более что оно предоставило мне удовольствие видеть вас у себя.

— Упустить возможность видеть вас — значит предать нашу дружбу. Не нуждаетесь ли вы сейчас в деньгах? — понизив голос, добавил он.

Хотя он и сказал это тихо, однако Изабо услышала. Она приступила к прерванной работе, пытаясь измерить деревянной линейкой ткань, полученную этим утром, но путалась в расчетах, поскольку внимательно прислушивалась к нескромной болтовне хозяйки. Всего лишь несколько метров да занавеска разделяли ее и увлекшуюся беседой пару.

— Дела идут хорошо, — так же тихо ответила Рюдегонда, — и все же, знаете ли, чтобы угодить такому требовательному клиенту, как король, мне нужны более тонкие и необычные ткани. А стоят они очень дорого. Мне крайне неловко просить у вас кредит…

— Угождая королю, вы делаете доброе дело и для меня. Моя привязанность к вам не имеет ничего общего с обычной сделкой. Возьмите вот это…

— Ах, мессир, вы самый галантный мужчина при дворе. Кстати, вы меня еще хоть немножко любите?

До Изабо донеся смех Жака де Шабана. Она повернула голову к занавеске, на которой пара отпечаталась китайскими тенями. Тень маршала обняла другую тень — поменьше и пообъемней, их головы слились в поцелуе.

— Как вам не стыдно, глупенькая, задавать такие вопросы?

Вскоре занавеска раздвинулась. Изабо с пылающими щеками быстро опустила глаза, но ей никак не удавалось разобрать цифры на линейке — все они смешались перед ее затуманенным взором. Шаги приблизились к ней.

— Вы здесь надолго? — спросила Рюдегонда.

— Увы, скоро уеду, буду эскортировать королеву Клодину и регентшу Луизу Савойскую. Мы должны встретить короля в Систероне 13 января. Сожалею, что не могу уделить вам много времени, но поверьте, служебные обязанности превыше всего.

С этими словами он сообщнически подмигнул Изабо.

Рюдегонда, смеясь, обзывала его повесой, сорванцом, пострелом, сердцеедом, пока он пружинящим шагом шел к двери.

Когда закрылась дверь, впустившая в магазин немного холода и снежинок, Рюдегонда вздохнула, грустно улыбнулась.

— А вы ему понравились, Изабель, — уверенно произнесла она, задумчиво глядя на закрытую дверь.

Изабо заметила, как задрожали руки на ткани. Она тотчас убрала их, чтобы не увидела хозяйка. Но та, поставив локти на прилавок напротив Изабо, была погружена в свои мысли.

— Давненько не видела я таких искорок в глазах этого нечестивца. Когда-то они предназначались мне, но как же давно это было, да, очень давно. Он все еще очаровывает меня, но это уже не то. Любовь ушла, Изабель, такова жизнь. Я люблю в нем лишь память о его ласках. Работа заняла его место. Я ему всем обязана, и мне не приходится ни о чем сожалеть. Дружба часто дороже всего остального… Он скоро вернется, но не ради меня — ради вас!

Она посмотрела на Изабо. В ее глазах была мудрая нежность, почти материнская. А может быть, то была разочарованность? Изабо отказывалась в это верить. Рюдегонда всегда отличалась прямотой и искренностью. Впрочем, она так прямо и продолжила:

— Не отталкивайте его, если он пришелся вам по вкусу, Изабель. Вы познаете с ним большое счастье… Этого я желаю вам обоим.

— Не знаю, если… — начало было Изабо, лишь бы что-нибудь сказать, однако Рюдегонда жестом остановила ее.

— Та-та-та, не надо, миленькая. Поверьте моему опыту. Он начнет за вами ухаживать, и вы сдадитесь. Ни одна женщина в этой стране не способна оттолкнуть такого мужчину. Другой я бы сказала: берегитесь! Но только не вам, потому что, зная его, я увидела: он вас уже любит. Сумейте воспользоваться этим, и в скором времени вы будете богаты и уважаемы, как я.

Звякнул колокольчик над входной дверью. В магазинчик ворвался ледяной ветер, в проеме возникла причудливо одетая дама. Рюдегонда досадливо поморщилась и поспешила навстречу.

Изабо склонила голову над линейкой. Приход герцогини де Блуа помешал им, но и тех слов Рюдегонды оказалось достаточно, чтобы глубоко взволновать ее. Она никогда и подумать не могла, что способна увлечься другим мужчиной после Бенуа. Она слышала разговоры о мессире де Ла Палисе с тех пор, как переступила порог пошивочной мастерской. Слышала и от Рюдегонды, и от девушек, которые, как она была уверена, не упустили ни одной детали сцены, пользуясь потайным глазком в задней комнате магазинчика. С их слов она воображала его и таким и сяким, но действительность превзошла все ее ожидания. Он с первого взгляда посеял в ней смущение, волнение, растерянность. Такого еще с ней не было, даже при Бенуа. Быть может, это следствие новой жизни? Этого она не знала, но чувствовала, что погружается в нечто неведомое, обещающее счастье. Бертилла и аббат заботились о ней в Нотр-Дам, Крокмитен и нищие почитали ее, Рюдегонда полностью доверилась ей. Все шло как нельзя лучше, несмотря на стужу суровой зимы, обморожение и привязчивый кашель.

Она часто думала об Альбери и Лоралине. Особенно о Лоралине. Ей представлялось, что Франсуа де Шазерона уже нет, и что дочь ее теперь ждала лишь весны, чтобы начать новую жизнь. Она пообещала себе вернуться к ним с наступлением теплых дней. Нелегко, конечно, выдержать гнев девушки, но Изабо все ей объяснит, и, возможно, та поймет, как нуждалась мать в перемене, в возрождении. И тогда, может быть, между ними установится новая связь, Изабо предстанет в ее глазах в новом обличье, окруженная новыми друзьями.

И тут Изабо с изумлением обнаружила, что улыбается, склонившись над тканью, той улыбкой, которая появляется, когда спокойно на душе, когда все мысли хорошие. И если подумать как следует, способствовал этому и интерес к ней мессира де Ла Палиса.

14

— Ну, пожалуйста, мессир, перестаньте, а то я умру! — взмолилась Изабо, вытирая глаза платочком с кружевной каемкой.

В уголках ее раскрытых в безудержном смехе губ тоненькие морщинки оканчивались ямочками, вибрирующими в унисон приступам смеха.

Мессир де Ла Палис, с элегантной небрежностью поставив ногу на камень, так же элегантно держал руку на головке эфеса шпаги. Он неприкрыто рисовался. Изабо хохотала, и за этот непосредственный смех он в эти мгновения мог бы заложить душу.

— Ну уж нет, мадемуазель, вы заставляете меня страдать, насмехаясь над моими неприятностями, — с деланно серьезным видом вздохнул он, комично вращая округлившимися глазами.

Изабо отвернулась от него, больше не пытаясь подавить вырывающиеся из нее прысканья.

За неделю общения с Жаком де Шабаном она ощутила, как в ней просыпаются чувства ее молодости. Постепенно, во время ежедневных посещений магазинчика он приручил ее. Она улыбалась при виде его, а щеки ее пунцовели, когда он устремлял свой сластолюбивый взгляд на ее корсаж. Изабо позволяла соблазнять себя, страшась и радуясь, восставая и покоряясь одновременно. И все потому, что мужчина был обольстительным, пылким, но особенно — терпеливым и почтительным.

В каждое посещение он осыпал ее знаками внимания, принося сладости, расхваливая ее манеру одеваться, ее жесты, ее усердие. Рюдегонда для вида поругивала его, упрекая в том, что он пренебрегает ею и — что хуже всего — отвлекает помощницу от работы, а это может отрицательно сказаться на делах. Ла Палис заливался звонким смехом, бесцеремонно обнимая ее, звучно чмокал в щечку и вставлял золотую монету в ложбинку между ее пышными грудями. Рюдегонда продолжала делать вид, что сердится, а он весело подкреплял свой жест словами:

— Видите, портниха, я плачу за время, которое у вас отрываю, а если этого вам недостаточно, сшейте мне нижнее белье и воротнички!

Рюдегонда прятала деньги и просила Изабо снять мерку. Та принималась шнурком обмерять икры, талию или шею дворянина, а хозяйка только посмеивалась, видя, как она смущается, когда ее пальцы касаются кожи или сорочки.

— Поживее, милая моя, иначе этот красавчик разорит нас! Научитесь не поддаваться лести, а то у вас все будет валиться из рук.

Она прижимала пальцы Изабо к ноге де Ла Палиса.

— Вот так! Это совсем не страшно. А если он станет вам досаждать, уколите его иголкой.

Ла Палис смеялся, шутливо щелкая зубами и умоляюще обращался к Изабо:

— Не слушайте ее, она просто завидует вам. Честное слово, я получил от нее уколов иглой больше, чем шпагой, и, признаюсь, гордиться тут нечем!

— Помолчите-ка, мессир, или я обошью каймой ваш язык! — парировала Рюдегонда.

Эта постоянная пикировка помогла Изабо разговориться. А ведь она была остроумна, только до сих пор не подозревала об этом. Кончилось тем, что она стала смеяться вместе с ними, подшучивать над собой, злословить, так как при королевском дворе злословие, сплетни и пикантные слухи служили основной темой всех бесед.

По мере того как продвигался фасонный пошив нижнего белья Жака де Шабана, Изабо все больше расслаблялась и смелела, остроты ее стали более тонкими, взгляд увереннее, смех непринужденнее. Она втянулась в игру и уже не краснела, отвечая красавцу-маршалу. Ее товарки в задней комнате, сменявшие друг друга, чтобы заниматься другими клиентами, если те приходили во время примерки, не упускали случая вечерами отмечать изменения, мало-помалу происходившие на лице Изабо. В конце концов Франсуаза, однажды перед закрытием нежно обняв ее, прошептала на ухо:

— Счастье твое близко, если только ты согласишься вновь испытать любовь в объятиях другого.

Изабо побледнела. Оказавшись одна в своей комнате, после того как рассталась с товарками, она осознала случившееся. Она уже не сомневалась, что влюблена в мессира де Ла Палиса, но ей пока невозможно было представить его руки на своем теле. Она знала, что подруги хранят ее тайну. Должна ли она довериться и Рюдегонде, не пора ли отвергнуть этого мужчину, да и хотелось ли ей этого? Когда она думала о плотской любви, ей вспоминались лишь развращенное насилие, боль и мучения. Все пятнадцать лет она ежедневно купалась — еще и еще, — чтобы смыть с себя нанесенное душе и телу оскорбление. А здесь дышалось легко, царила безмятежность и все согревало ее душу и тело.

В изысканных платьях, которые она теперь носила, она вновь научилась любить себя. Чувствовалось, как возрождается ее тело под восхищенными взглядами де Ла Палиса. Сможет ли она со временем стереть с него все шрамы? Особенно то клеймо де Шазеронов, выжженное сеньором в Воллоре на ее груди?

В конечном счете она доверилась цыганке Лильвии. Та поведала ей, как приятно проводить время с любимым человеком, насколько ласки усмиряют сомнения и укрепляют чувства и что ей не стоит бояться того, что в тайне созрело в ней.

В результате Изабо выбросила из головы все вопросы и день за днем продолжала учиться наслаждаться жизнью.

Накануне Ла Палис пришел забрать готовую работу. На этот раз улыбался он печально.

— Увы, милые дамы, я скоро вынужден буду с вами попрощаться. Долг призывает меня к королю. Я уезжаю послезавтра и не знаю, надолго ли.

Изабо почувствовала, как сердце ее оборвалось. Однако она заставила себя улыбнуться и выпалила раньше хозяйки:

— Вас будет не хватать нам, мессир. Возвращайтесь побыстрее!

Она не заметила понимающего взгляда, которым обменялись Ла Палис и Рюдегонда. Та притворно закашлялась. Ла Палис взял Изабо за руку, вдруг похолодевшую из-за отхлынувшей из нее крови. Она подняла на него свои миндалевидные глаза, не пытаясь скрыть появившееся в них огорчение.

— Я не осмеливался, милая Изабель, сказать, сколь приятно мне общение с вами. Но ваши слова отбросили прочь все мои сомнения. Завтра у меня последний свободный день, подарите мне ваш! Уверен, вы еще не видели всего Парижа, позвольте мне быть вашим гидом. И тогда я увезу в моем сердце воспоминание о вас, разлука будет не такой печальной.

Изабо почувствовала, как все в ней тает.

— Но, мессир, у меня здесь столько дел!

— Я обойдусь без вас, Изабель. Мессир де Шабан прав: вы работаете, едите, спите и ничего больше. А город наш красив! Я отпускаю вас, воспользуйтесь случаем! — бросила ей в спину Рюдегонда.

Изабо могла бы, точно девочка, захлопать в ладоши, но лишь выдохнула: «Мерси, дама Рюдегонда!» Жак де Шабан добавил:

— Я зайду за вами сюда к десяти часам.

Затем он вышел. Может быть, чуть быстрее, чем надо, чтобы она не передумала. А Рюдегонда и не позволила бы ей это сделать, как и три подруги, которые, как только закрылась дверь, бросились обнимать ее. Изабо отдалась своему счастью, а они потащили ее в примерочную подбирать платье, подходящее к завтрашнему особенному дню.

— Без компаньонки, вы выйдете без компаньонки! Полноте, Изабель, такое в высшем свете не принято! — воскликнула Бертилла, стоя на своих маленьких ножках перед Изабо, удобно устроившейся в кресле в своем жилище.

Изабо ошеломленно глядела на нее. Почему карлица заботится о соблюдении приличий, тогда как во Дворе чудес и понятия о них не имели?

— Но я не принадлежу к высшему свету…

— А он — да! Видишь ли, Изабель, он тебе нравится, ты нравишься ему, от этого никуда не денешься! Но он оценит тебя, если только ты предстанешь перед ним слабой и в то же время сильной. Кем ты хочешь быть для него — простой любовницей или любовницей завоеванной?

Изабо от удивления раскрыла рот. Такого вопроса она себе не задавала, поскольку вообще решила обойтись без вопросов.

— Тысяча тысяч чертей! — выругалась Бертилла, прикрыв рот своими маленькими ручками. — Да если только Крокмитен узнает, что я разрешила тебе гулять с этим маршалом без компаньонки, он убьет меня, хотя он и муж мне! Тебя буду сопровождать я!

— Но…

— Никаких «но»! Я буду с тобой, останусь в карете, если надо, зато никто не скажет, что ты пришла на первое свидание без компаньонки.

— Мне ведь тридцать лет… — начала уступать Изабо.

— Можно быть тридцатилетней и оставаться молодой девушкой, — отрезала Бертилла.

— В тридцать лет девушка — уже старая дева! Я пойду одна, а если Крокмитен так беспокоится, пусть велит нищим незаметно следить за нами. Передай ему также: если он тебя хоть пальцем тронет, я больше не буду крестной матерью ваших детей, вот!

— Изабель!

Карлица закатывала глаза, переминалась с ноги на ногу, душераздирающе вздыхала.

— А аббат Буссар? Что скажет аббат Буссар?

— Ничего. Он ничего не скажет, потому что ты ему ничего не скажешь, вот и все! О, прошу тебя, Бертилла, разве не видишь, как я счастлива? Ты так часто повторяла мне, что здесь я среди друзей, что должна с улыбкой думать о завтрашнем дне, что счастье заключается в доверии. Я поверила тебе. Помоги мне обрести то, что я потеряла. Не огорчай меня!

Карлица немного подулась, потом, когда Изабо раскрыла объятья, бросилась в них, без церемоний положив свою не по росту большую голову на живот подруги.

— Крокмитену это не понравится, — сдаваясь, проворчала она.

Но уже следующим утром она была готова вступить в игру и с хорошим настроением помогала Изабо наряжаться.

Итак, они очутились на берегу Сены под ярко-синим небом, на котором сияло ослепительное солнце. Снег уже превращался в месиво под копытами лошадей. И только деревья вдоль берега еще хранили на своих голых ветвях нестойкие белые украшения, которые иногда бесшумно падали к подножьям стволов. Было довольно холодно, но Изабо этого не замечала. Видала она и не такие морозы! А этот день уже пах весной.

Берег был красив, его оживляли гуляющие, огородники, паромщики. Какое-то время влюбленные шли молча. Изабо вслушивалась в шумы, вдыхала запахи, так отличающиеся от тех, что окружали ее в детстве. Это был совсем другой мир, и Жак не мешал ей дышать, осматриваться, слушать, он только бросал на нее лихорадочные взгляды да сыпал шутками и анекдотами, чтобы лишний раз иметь счастье услышать ее смех. Они остановились около тележки, возле которой какой-то старик поджаривал на жаровне каштаны.

Изабо сразу узнала его — видела во Дворе чудес. Пока Ла Палис расплачивался за солидную порцию каштанов, старик понимающе подмигнул ей. Стало быть, Крокмитен последовал ее совету и предупредил своих людей. Причин для радости вроде бы не было, но это доставило ей удовольствие. Благодаря всем им она чувствовала себя в безопасности всюду, куда бы ни пошла.

— Думается, это самый прекрасный день в моей жизни, — призналась она, отходя от тележки и взяв из кулька горячий каштан.

Они сели на скамейку, стоявшую под деревом, протянувшим над водой заиндевелые ветви.

Ла Палис начал рассказывать неприличный анекдот.

Позади них, несколько в стороне, пролегала мощеная дорога, оттуда доносились цоканье подков и скрип колес. Но Изабо слышала лишь собственный смех, которому удалось проложить дорогу от ее ног к рукам, от рук к глазам, от глаз к губам — смех как бы бесконечно омывал изнутри ее тело, запачканное ударами судьбы.

Она встала, отошла, чтобы высморкаться. Она была полна решимости больше не смотреть на Ла Палиса, дабы тот укротил свою неуемную веселость, и подошла к воде. Он тотчас присоединился к ней и мягко положил ей на плечи руки, заставив повернуться к нему лицом. Изабо все еще неудержимо смеялась, забыв об осторожности. Сама не понимая как, она очутилась в его объятиях. Теплый и ласковый голос обволакивал ее: «Я люблю вас, Изабель!» И тут же все ее существо растворилось в этом тихом призыве, в таком нежном поцелуе, что ноги ее будто оторвались от земли. Когда дыхание ее восстановилось, она уже не смеялась и едва ли ей помнилось, что когда-то у нее было другое имя — не Изабель. Она захотела что-то сказать, но он остановил ее быстрым поцелуем. Он все еще прижимал ее к своей бархатной одежде.

— Не надо, — сказал он, — ничего не отвечайте! Я сделал вам признание так же, как вы подарили мне счастье. Пусть оно будет вашим амулетом, пусть оно опьяняет вас, как пьянит меня. Время принадлежит вам, Изабель. Если однажды вы станете моей, вы отдадите мне его, и этого будет достаточно. А пока распоряжайтесь собой и позвольте мне обучать вас.

Он опять поцеловал ее, но в этот раз она ждала этого поцелуя. Закинув ему за шею руки, она слилась с ним, не замечая взглядов зевак. Он мягко, почти через силу, отодвинулся от нее, оставив только ее руку в своей руке, и повел за собой. Они молча шли к карете, ждавшей их на набережной, оба были смущены внезапно открывшейся им новой близостью.

— Куда вы теперь меня повезете? — наконец спросила Изабо, когда они подошли к экипажу.

— Куда бы вы хотели?

— Не знаю… Куда угодно, никуда… Я чувствую себя поглупевшей, я не…

Печально улыбнувшись, он приложил палец к ее губам.

— Хотите вернуться?

Изабо совсем не хотелось возвращаться. Она призналась в этом, помотав головой и быстро произнесла:

— Нет, нет, день только начинается, почему бы мне хотеть вернуться?

— Чтобы защититься от меня!

Она застыла на последней ступеньке перед открытой лакеем дверцей кареты. Обернулась, внимательно посмотрела ему в глаза. Он казался по-настоящему взволнованным, однако она была взволнована еще больше.

— Я должна это делать, мессир? — спросила она и вошла в карету.

Лакей закрыл за ними дверцу, сел на облучок, дождался приказания. Жака, казалось, раздирали противоречивые чувства. Он взял ее руки. Сидели они друг против друга в полутемной карете, окошки которой были закрыты кожаными занавесками, немного защищающими от холода. Изабо не чувствовала беспокойства. Инстинкт волчицы говорил ей, что он не лгал.

— Должен сказать вам, Изабель… Я не опровергаю сложившейся обо мне репутации. Я соблазнитель и не могу отрицать, как я люблю женщин и любовь. Почти так же, как войну. Для меня это что-то вроде игры. Скажу по правде, в мои намерения входило соблазнить вас, поиграть с вами на простынях, на которых я столько раз обещал невозможное другим женщинам. Потом я бы ушел, а вы бы позабыли обо мне или нет. Как и другие, вы увлеклись бы мной, а потом прокляли.

У Изабо было ощущение, что эти слова трудно давались ему, и тем не менее они, казалось, относились к ней. Все это она знала и даже ждала, чтобы он увез ее к себе. Только не знала, желала ли она этого, и потому решила, что все станет ясно в нужный момент. Знала она и то, что он не применит к ней насилие. Она лишь хотела познать другие чувства, отличающиеся от тех, пропитанных ужасом, что хранила ее память.

— Это опытный мужчина, — утверждала Рюдегонда, — и ни одна женщина, включая меня, не испытала с ним большего наслаждения.

И все же Изабо подбодрила его:

— Продолжайте, мессир.

— Правда в том, что я не хотел видеть вас отличающейся от других. Но вы именно такая, Изабель. Я не смог бы сказать, в чем состоит это отличие, но оно есть. Когда я обнимал вас, гордясь вашей податливостью, я в то же время проклинал себя, представляя вас в моих объятьях. Мы не поедем ко мне не потому, что я это не жажду, а потому, что люблю вас и хочу это доказать. Вот и все.

Руки его повлажнели, она чувствовала, что ему было не по себе. Но с ней такого не происходило. Напротив, она чувствовала себя вполне уверенно.

— Ваша искренность делает вам честь, мессир. Я бы солгала, сказав, что сердце мое не рвется к вам. Я тоже признаюсь вам, и пусть это явится залогом доверия, которое испытываю к вам. Я ничего не жду от вас, но вы… оживили меня… и поэтому я навсегда ваша.

— Но вы…

— Помолчите, мессир де Ла Палис. Женщине трудно дается такое признание, к тому же обращенное к такому мужчине, как вы. Не будь здесь так темно, не знаю, хватило бы у меня духу довериться вам. До сего дня я не познала мужчину. Я стала вдовой в день моей свадьбы из-за жестокости того, кто меня изнасиловал и унизил.

Она услышала, как он глухо заворчал от ярости — пальцы его сильно сжали ее руку, которую он не выпускал. И все-таки она продолжила, но на этот раз слова ее не принесли ему боли.

— Все что я знаю о любви, это скотство, зверство и побои человека, укравшего у меня счастье и жизнь. С того момента минуло пятнадцать лет. Но траур мой закончился. Благодаря вам в последнюю неделю я почувствовала, что прошлое отныне далеко позади. Оно оставило меня. Вы обязуетесь уважать меня, большего я и не желала. Не знаю, способна ли я вкусить сегодня от плотских радостей, но я согласна на все, потому что люблю вас так, как, думаю, никогда еще не любила.

Она тихо подалась к нему и спрятала лицо на его груди. Несколько секунд он не двигался, затем поискал губами ее лоб, пальцы его скользнули по ее шее под горностаевый воротник, губы спустились к ее губам. Страсть поцелуя воспламенила их…

Но он опять отстранился от ее объятий.

— Я вернусь как можно скорее, милая Изабель. Я обучу вас искусству любви. И, клянусь, я не успокоюсь, пока не восстановлю все, что разрушил тот мерзавец. Но прежде мне надо знать его имя. Кем бы он ни был, считайте, что он мертв.

— Не беспокойтесь! Судьба отомстила за меня, мессир. Отныне я свободна, свободна любить.

Радостно засмеявшись, он покрыл легкими поцелуями лицо, улыбающееся в полутьме, потом, будто его вдруг осенило, весело крикнул лакею:

— В королевский дворец!

От изумления Изабо открыла рот.

— Но…

— Вы знакомы с королевой Клод, Изабель?

— Что вы… я…

— Это супруга нашего доброго короля Франциска. В его отсутствие она управляет королевством. А сейчас он воюет в Италии. Во дворце пока скучно, потому что двор уехал с королем, но мне доставит удовольствие пройтись с вами под руку, и чтобы все это видели. Вам, без сомнения, придется выдержать презрительные взгляды моих бывших любовниц, однако это не должно вас пугать. Не хочу скрывать от вас, Изабель, что вы сделали меня счастливым.

— Не уверена, что я готова к встрече с этими людьми, мессир, — возразила Изабо, несколько испугавшись его прихоти.

— Поверьте, рядом со мной вам нечего бояться.

— Пусть будет так, если вы считаете это нужным.

— Я умею угадывать скрытый смысл слов, Изабель. Я знаю, что скрывается за правом первой ночи… Появившись вместе со мной, вы восстановите утраченное дворянство и узаконите его. Никто и не подумает копаться в вашем прошлом, если я представлю вас королеве такой, какая вы есть.

Изабо молча кивнула. Ее тронуло его намерение, так как она понимала важность этого шага. Пересев, она оказалась рядом с ним. Когда он нежно обнял ее за плечи, она положила голову на его плечо.

Да, теперь она в нем уверена. Страница перевернулась!

15

Зима словно остановилась перед длинным узким проходом, ведущим из леса в подземный зал пещеры, в котором каждое мгновение казалось одновременно первым и последним. Здесь царило приятное тепло, независимое от погоды.

Волки покидали убежище только вечером, отваживаясь устраивать засаду возле неизменных путей, по которым проходили олени и косули. Однако часто они возвращались с пустыми желудками.

— Не помню такой суровой зимы, — убежденно заявляла Лоралина, когда, сопровождаемая Ситаром, приходила с охоты. С ее пояса свисала нанизанная на веревочку связка мертвых птичек.

Она подбирала их, замерзших под деревьями, собирала и мелких грызунов, погибших от голода. И тогда оба они делились этой едой со зверями.

Филиппуса это приводило в восхищение. Ежедневно в определенное время Лоралина условным ворчанием созывала их, ждала, пока они усядутся вокруг нее, затем каждому давала его долю, и никто из волков не дрался из-за еды, не требовал большего. Она правила стаей, и Филиппусу виделось в этом нечто магическое.

Когда он начал передвигаться с помощью костыля, то обследовал подземный зал, оказавшийся гораздо просторнее, чем он думал. И лишь одно место было для него недоступным. Едва он приближался к нему, старый волк Ситар с ворчанием преграждал ему путь. Филиппус не настаивал. Впрочем, и Лоралина никогда не подходила туда.

— За этими камнями покоятся мои мать и бабушка, — объяснила она ему, заметив поведение Ситара. — Он и мне не позволяет входить в этот склеп. Он как бы добровольно назначил себя хранителем их останков. И я уважаю его волю. Когда мне очень недостает матери, я протягиваю к небу горящую свечу. Вместе с пламенем туда словно поднимается частица моей любви. Никогда не приближайся к их могиле. Ситар, я уверена, не причинит тебе зла, но кто знает…

Филиппус согласился с ней.

Уже три месяца жил он здесь и был счастлив как никогда. И он любил, как не любил никогда. Они больше не заговаривали о серой волчице. Та не появлялась. Чувствовалось, что Лоралину это огорчало: впервые она не пришла в полнолуние. Филиппус утешал ее на свой манер, занимаясь с ней любовью. И они все больше узнавали друг друга.

Раны его затягивались благодаря ее мазям и отварам. Но иногда у него возникало чувство, что ее познания в медицине намного шире, нежели его собственные. То, что она была, какая есть, придавало смысл его жизни. Жизни, в которой единственной пока истиной была любовь.

В первые дни он спрашивал себя, сколько же времени пройдет, прежде чем он заскучает по дневному свету, по всему, к чему привык в обыденной жизни. Однако быстро заметил, что пяти лун ему не хватит, чтобы разобраться в фантастических знаниях, приобретенных девушкой.

А потом пришло утро января 1516 года. Утро это ничем не отличалось от других. Филиппус потянулся на своем ложе, стараясь не делать резких движений, чтобы не разбудить Лоралину, потому что он всегда просыпался раньше. Но в этот раз он не почувствовал ее. Повернув голову, удостоверился в ее отсутствии. Встревожился. Такое бывало, он к этому привык, но сейчас пустота рядом с ним оказалась какой-то болезненной. Он приподнялся. Ситар безмятежно спал в ногах. Филиппус прислушался. Издалека донесся глухой кашель, сопровождаемый спазмами. Лоралину рвало. Он встал, зажег факел, поковылял на шум по проходу, отходившему вправо. Ему хорошо было известно, куда он ведет — к подножию естественного бассейна, на дне которого протекал быстрый и чистый ручеек. Место это было для них отхожим — все нечистоты стекали куда-то под землю. Недалеко и повыше находился другой бассейн, небольшой, в котором можно было принимать сидячую ванну. Это была одна из загадок природы, которую Филиппус оценил с первого дня. Вода здесь имела странный привкус, не годилась для питья, но была теплой, прекрасно подходящей для омовения. Такого комфорта ему еще не доводилось встречать.

Лоралина нагнулась над ручейком, тело ее сотрясали рвотные спазмы. Одной рукой она придерживала свои длинные волосы, пальцами другой вцепилась в камень справа от нее.

Филиппус еще чувствовал боль в верхней части бедра и в колене — там, где были порваны связки, но все же, сильно хромая, попытался идти быстрее. Закусив губу, он преодолел боль, резанувшую его, когда он ускорил шаг, и дотронулся до плеча Лоралины. Новый приступ рвоты заставил ее согнуться. Он хотел было опуститься на колени подле нее, но с этим движением больная нога не справилась. Ему пришлось стоя ждать, когда она отдышится, и поглаживать рукой ее затылок и спину, чтобы как-то облегчить ее мучения.

— Это ничего, — наконец выдохнула она, выпрямляясь, — ничего страшного…

Но Филиппус забеспокоился. Он хорошо помнил страдания Франсуа де Шазерона.

— Ты случайно не пробовала снадобья матери? — спросил он, когда она, умывшись и прополоскав рот чистой водой, встала на ноги.

— Нет, — улыбаясь, твердо ответила она. — Я просто чувствую себя усталой, какой-то раздутой. Не беспокойся, любовь моя.

Но, проведя рукой по ее животу, Филиппус ощутил под рукой зарождающуюся округлость. Все стало ясно. Три месяца, уже три месяца он беззаботно занимался с ней любовью. Как же он не подумал об этом, глупец!

В горле у него пересохло, он нежно взял ее за руки.

— Я должен тебя осмотреть. Сейчас же…

— И тогда ты успокоишься? — бесхитростно спросила она.

— Да, успокоюсь… если только ты все мне сказала!

— А что мне скрывать от тебя, Филиппус? — засмеялась она.

Бледность с ее лица сошла, глаза опять блестели. И тут Филиппус понял, что она ничего не знала о незыблемых законах деторождения. Она послушно прошла за ним в пещеру и улеглась на соломенном тюфяке. Когда он раздвинул ее бедра, она захихикала от удовольствия, но он ограничился лишь быстрым профессиональным ощупыванием.

— Уже? Но это так приятно, — простонала она.

Однако Филиппусу было не до шуток. Он сел рядом, чувство счастья и панический страх овладели им.

— Ты беременна, Лоралина.

Она открыла рот, но не издала ни звука. От удивления улыбка застыла на ее лице. Последовало долгое молчание, потом Лоралина несколько раз моргнула, будто возвращаясь из сна в реальность.

— Ты хочешь сказать… что там, в моем животе… есть маленький Филиппус? — пробормотала она.

Он кивнул. Тогда, обхватив руками его шею, она разразилась слезами.

— О! Филиппус, я счастлива… как я счастлива!

И он тоже обняв ее, осознал, насколько счастлив сам.

— Теперь-то я не смогу уехать без тебя.

Он подождал несколько дней, прежде чем объявить ей о своем решении, дав ей время привыкнуть к мысли о ребенке. Она заметно изменилась: беспричинно смеялась, выпячивала живот, обходила волков, прикладывая их лапы к животу и говоря, что скоро появится маленький человечек, которого надо любить. Она была трогательной, обезоруживающей, но Филиппус не позволял себе расслабляться.

Он тоже внутренне изменился. Если бы пришлось, он бы собственноручно убил серую волчицу. Он был готов на все. Много ночей он провел без сна, думая, как поступит по истечении пяти месяцев. Зато теперь знал: Лоралину он не бросит. Испытываемое к ней чувство было больше, чем любовь. Оно впитало в себя все мгновения поисков невозможного, сверхъестественного, необычного, неощутимого. Словно само его существование стало невидимой нитью, образованной из знаков, цель которой была одна — связать его с ней.

Лоралина сделала вид, что не слышала его слов. Она продолжала играть с Ситаром. Он повторил громче, полный решимости повторять еще и еще, пока не пробьет ее притворную глухоту.

— Теперь я не смогу уйти без тебя.

Но больше повторять не пришлось. Она кинула палку, которую держала в руке, и отослала за ней Ситара. Затем, сидя на утрамбованной земле у его ног, будто сама была волком, подняла на Филиппуса свои большие зеленые глаза.

— Об этом мы уже говорили. Я не имею права…

Она старалась придать твердости голосу, но Филиппус знал, что это ничего не значит.

— Это было раньше… До того, как ты зачала ребенка…

Голос его звучал мягко. Он не хотел быть грубым. Он охотно сел бы на землю рядом с ней, но не мог, еще не полностью владея своим телом. Любое движение отдавалось болью. Так что приходилось довольствоваться сидением на табуретке перед грубо сделанным столом. И такое положение как бы ставило его выше, отчего ему было крайне неловко. Но Лоралине было не до условностей, она и понятия не имела о них.

— Я остаюсь женщиной-волком. И это маленькое существо впитает мою кровь, Филиппус.

Она раскинула руки, обвела вокруг себя, охватив всю пещеру с ее обитателями.

— Они — моя семья, а это мой дом. Стельфар права, именно здесь мое место.

— Нет… тебя заставили в это поверить, это не так… Я не прошу тебя отречься от всего этого, я люблю тебя такой, какая ты есть, но ты заслуживаешь, чтобы узнать другой мир, его красоту, богатство — все, чего ты лишена.

Она невесело рассмеялась.

— Ты считаешь, что мне не хватает богатства, Филиппус? И все же, если бы я захотела, то смогла бы подарить тебе мир, который тебя так влечет. Я наивна в любовных делах, но только не в том, что касается ненависти, невзгод и горя. Уродливого в твоем мире больше, чем красоты. Я знаю это, видела глазами моей матери и бабушки. Здесь, с ними, я в безопасности. Останься и ты! Я смогу смягчить Стельфар, — уже тихо докончила она.

Филиппус почувствовал, как у него задрожали ноги. У него и в мыслях не было остаться. Он ни на мгновение не задумывался об этом. Все это несерьезно! Правда, они жили в замкнутом пространстве, отрезанном от времени, от всего. Пока ему этого хватало, поскольку он был временно инвалидом, а Лоралина заменяла ему все, но он знал, что такая кротовья жизнь не для него. И к тому же у него был отец, который много для него значил и рассчитывал на него. Ведь на свете столько больных, которые будут признательны ему за исцеление. Он много может принести человечеству. Все это он знал. Они с Лоралиной объединили бы свои знания, создали бы настоящую семью под одной фамилией, уважаемой в том мире. Лоралина стала бы личностью, к которой будут прислушиваться, когда она передаст ему хоть часть знаний по анатомии животных. Было бы неразумным потерять все это, отказаться от невероятной судьбы, которая им предоставлялась, и от их ребенка.

Он попытался ей все объяснить, но слова казались ему пустыми, слишком рассудочными. И он в конце концов понял, что для нее они были лишены смысла. Он встал. Его лицо замыкалось по мере того, как он запутывался в своих безосновательных рассуждениях.

— Пошли, — сказала она ему. — Я тебе кое-что покажу.

Они шли молча, освещенные только фонарем, который Лоралина крепко держала в руке. Их шаги по каменному полу отдавались размеренным эхом, в котором диссонансом звучало постукивание когтей следовавшего за ними Ситара.

— Волки не вечны. Они уже стары. Что останется тебе после них? — неловко процедил он сквозь зубы.

Не отвечая, она сжала зубы и кулаки. У него мелькнула мысль, что она может завести его куда-нибудь и оставить, но он сразу опомнился. Он доверял ей, потому что она его любила. По-настоящему.

На какое-то время они оказались в отрезке подземного лабиринта с сильным запахом серы, однако дышать было можно. Да и нога почему-то не так устала, правда, ей помогал костыль. Местами приходилось низко наклонять голову или протискиваться боком, втягивая живот, между двух выступов. Он мог бы поклясться, что этот ход, как и другие подземные ходы Монгерля, сделан человеческими руками.

Наконец они остановились у какого-то тупика.

— Подожди здесь, — твердо сказала она.

Он не двинулся с места, только вцепился в загривок Ситара, который собрался было последовать за хозяйкой. Волк сел у его ноги. С Ситаром, во всяком случае, он сможет найти обратную дорогу. За каменной плитой, закрывавшей вход в дыру в стене, замерцал слабый свет, послышался звук отодвигаемой плиты.

Показалась Лоралина и подала ему знак. Он отпустил Ситара, не обращая внимания на оставшийся в ладони вырванный клочок шерсти, и подошел к входу. У него перехватило дыхание, когда он увидел, что находилось в небольшом помещении. Золотое изобилие… Глиняные кувшины с широкими горлышками громоздились друг на друга. Они были наполнены золотыми монетами и драгоценными камнями. Такого он еще не видывал. Никогда. Каждый из них был отмечен выпуклым гербом.

— Как видишь, — с горечью произнесла Лоралина, — там я могла бы купить себе все, чего у меня нет здесь. Да, все, кроме счастья, которое ты мне даешь.

Голос ее задрожал при последних словах, она явно сдерживала слезы.

Он не нашел что сказать. Он боялся, что все находящееся здесь — результат умелых ограблений, но в то же время говорил себе, что нужны столетия, чтобы собрать такие сокровища.

— Расскажи, — наконец выговорил он, пропуская меж пальцев зачерпнутую горсть монет.

— Какое это имеет значение?

— Значение имеет все, что позволяет мне тебя понять, чтобы любить еще сильнее.

— Это длинная история, Филиппус!

Чтобы унять боль в ранах, он уселся на кучу золота, которая осела под его весом, а несколько монет скатились к кувшинам, где, позвенев, застыли в неподвижности.

Лоралина прислонилась к влажной стене. Она хорошо знала, куда шла, поэтому заранее накинула на плечи меховой плащ.

— Девочкой я много раз видела, как мать уходит в этот проход, мне же не разрешалось сопровождать ее. Возвращаясь, она приносила брусочек желтого и холодного металла, который передавала тете Альбери. Со временем я, желая все видеть и слышать, поняла, что Антуан де Колонь из аббатства Мутье в обмен на эти бруски давал моей тете монеты, чтобы она могла покупать еду для меня, матери и бабушки в суровые зимы. А сам он сюда никогда не приходил. Я знаю, что есть подземный ход, который ведет в аббатство, но мне не удалось его найти. Ты пришел бы в ужас от лабиринта, проделанного под этими горами.

— Почему твоя мать меняла золото на монеты, тогда как в этих…

Он не закончил фразы. Молнией сверкнула догадка. Лоралина быстро продолжала:

— Это очень старинные монеты. Использовать их — значит подтвердить легенду. Тогда сотни людей придут в наш край и начнут рыть землю. Я поняла это позже. Незадолго до смерти мать привела меня сюда и все рассказала: «В 1369 году Карл V разорвал Бретинский договор, по которому английскому королю Эдуарду III отходили весь юго-запад и часть севера Франции. Свирепствовала Столетняя война, и король Франции отвоевывал город за городом, отданные врагу. Тогда-то сеньор Тьера и повстречал банду английских дезертиров, захотевших с ним расправиться. В обмен на жизнь он предоставил им убежище в неприступной крепости Монгерль, они поселились там со своими семьями и имуществом. Однако они не очень-то доверяли этому сеньору, который при случае мог выдать их французам. Они проделали внутри стен множество скрытых ходов. Несколько лет понадобилось им, чтобы из заброшенных каменных карьеров пробить хитроумный лабиринт подземных ходов в горах. Многие из их соотечественников обжили их, спрятав там награбленное добро или по крайней мере то, что смогли спасти во время бегства. Хорошо оплачиваемые кузнецы и оружейники тайно изготовляли в подземных залах оружие, за которое хорошо платили. У них было все, что нужно для жизни, а их оружием пользовались и французы, и англичане.

А потом случилось то, что и должно было случиться. Сеньор Тьера заметил, что искусные оружейники обогатились. Он попробовал допросить одного из них, но тот умер под пытками, не раскрыв секрета. Другие, испугавшись, захотели уйти вместе с семьями к англичанам. Сеньор Тьера, Эрман де Монреваль, помешал им и потребовал за молчание золото. Но ничего не получил. Тогда, найдя сообщника, отравил всех, кого приютил, так как они уже стали для него нежелательны и потому, что сам он предал французскую корону, дав прибежище врагам. Когда в Монгерле остались одни трупы, он стал искать золото, перевернул вверх дном весь замок, но тщетно. Он предположил, что все золото пошло на изготовление шпаг и мечей, но не осталось ни одного оружейника, который мог бы подтвердить его предположение. Тогда он повелел в тайне захоронить все тела и уничтожил все компрометирующие документы.

— Если никто не знает, откуда узнали твои… — начал Филиппус.

— Одна женщина, прачка, работала в замке Монгерль. Придя в чулан, чтобы уложить стопку простынь, она застала какого-то мужчину, который как раз перед ней спустился в потайной ход. Она должна была бы умереть вместе с другими, но по воле случая задержалась у кровати больной матери, избежав тем самым яда! На следующий день она узнала, что в замке началась эпидемия. Напуганная, она побежала к аббату в Мутье, чтобы он осмотрел ее. Но вместо этого аббат задал ей множество вопросов и взял с нее слово никому и никогда не говорить, что она работала в Монгерле. И тут она поняла, что произошло нечто ужасное, и, чтобы не впутываться в это дело, твердо заявила, что знать ничего не знает о делах хозяев. Эта женщина была моим предком. Несколько позже прошел слух, что все умерли от непонятной болезни. И долго еще в Монгерле раздавались шаги тех только, кто искал золото. На будущий год новый управляющий нанял ее, и ей удалось разгадать принцип действия механизма, открывающего в чулане дверь в подземелье. После долгих поисков именно моя бабушка обнаружила сокровища. Во всех легендах есть доля правды, Филиппус. Но это золото, как и волки, принадлежит горе. Можешь ты убедить меня, что в твоем мире я займу место более значительное, чем здесь?

— Золото само по себе ничего не значит, если его не тратят! — убежденно заявил Филиппус, уйдя от ответа.

— В этом месте у меня есть все, что я хочу. До тебя во мне была пустота. Если ты уйдешь, ее заполнит ребенок.

— У меня осталось два месяца, чтобы убедить тебя, и что бы ты ни говорила, Лоралина де Шазерон (она поморщилась), я считаю, что твоему ребенку после меня будет нехватать одного — фамилии. Фамилии отца, которой нет у тебя и которую я мог бы вам дать. Я беден, это правда, но я богаче тебя, потому что признан в своем мире и принадлежу к избранному сословию. Любовь, которую я испытываю к тебе, в моих глазах намного ценнее твоих неверных рассуждений, приводимых для того, чтобы избежать встречи с внешним миром.

Он подумал, что она сейчас разрыдается, но ошибся. Ее глаза потемнели при воспоминании о душевной ране, которую он сознательно разбередил. Но лицо ее сразу смягчилось, и она улыбнулась.

— Пусть будет так, — сказала она. — У нас впереди две луны, и каждый может выбрать свою судьбу. Потом Стельфар проводит тебя до городских ворот, и ты уедешь к себе улаживать свои дела. Затем ты возвратишься, чтобы помочь мне при родах, и мы вернемся к нашему разговору. Четырех месяцев разлуки достаточно для принятия решения. Мы укрепимся в своем выборе, чтобы ни о чем потом не жалеть. Согласен, Филиппус?

— Согласен.

Она приблизилась к нему, приподнялась на цыпочках, отчего покатилось несколько монет, и протянула ему губы для поцелуя. Обезумев от исходящего от дикарки запаха мускуса, он обвил ее руками, чтобы прижать к себе. Но, поскользнувшись на покрывавших пол золотых монетах, они с хохотом упали, опрокинув один из кувшинов, который осыпал их блестящим дождем. Они долго лежали обнявшись и хохотали до слез, прогоняя страх перед неизвестностью, возникшей на перекрестье их судеб.

— Я люблю тебя, Лоралина, — наконец проговорил Филиппус, стряхивая со своих длинных волос застрявшие в них монетки.

— Я тебя тоже люблю. Только вот сможешь ли ты не забыть меня?

Далеко отсюда, в городе Сен-Реми-де-Прованс, Мишель де Ностр-Дам внимательно смотрел на астральную карту своего друга, разложенную на столе, и нервно покусывал губы. Он несколько месяцев составлял ее, уничтожал, составлял заново — и так месяцами. Один и тот же расплывчатый образ опять возникал перед его глазами — образ его друга, воющего среди волков в глухом лесу.

16

— Расскажи мне о своей матери, — попросил Филиппус. Он внезапно осознал, что та была душой этой пещеры, причиной глубокой привязанности Лоралины к этому месту. За все пять лун он ни разу не пытался разузнать что-либо об Изабо, и тут вдруг понял, что это очень важно.

— По мере того как я росла, я видела ее разной, — ответила Лоралина. — Но почти не помню телесной близости, потому что, как я узнала позже, она не кормила меня грудью, меня выкормила волчица, которая только что ощенилась. Действительно, Ситар и я родились с разницей в несколько часов, поэтому мы с ним так близки — кормились из одних сосков, да и спали вместе, прижавшись друг к другу. В то время мать часто плакала. Мне смутно помнится съежившаяся, с растрепанными волосами женщина, которая целыми днями мылась, растирая тело мхом, иногда до крови… Мною занималась бабушка. Она жила с нами, и я отчетливей помню тепло ее рук, нежели рук матери.

Мало-помалу мать стала разговаривать со мной, как правило, неохотно и резко, но у меня появилось чувство, что она признала мое существование. С ней и с бабушкой я бродила по лесу, мы собирали ягоды, лечебные травы, грибы. Мать учила меня распознавать несъедобные растения. Если мне случалось пораниться и я плакала, она спешила ко мне. Увидев, что рана пустяковая, она отходила, насмешливо говоря, что я должна научиться страдать молча.

Однажды (мне тогда было четыре или пять) я запуталась в кустах ежевики, упала и сломала ногу. Она услышала мой вопль. Я не могла подняться. Она очень побледнела, принялась кружить вокруг меня, ломая руки и прижимая их к лицу, потом остановилась, взяла меня на руки и понесла в пещеру. Думаю, что именно тогда в ней произошла какая-то перемена. Я перестала плакать. Обвив ручонками ее шею, я прижалась к ее груди и слушала, как громко бьется ее сердце. Бабушки не оказалось на месте. Мать принялась сама лечить меня. Мне было очень больно, когда она вправляла кость, но меня словно убаюкали ее заботливость, неумелая нежность. Я ни разу не вскрикнула.

— Хорошо, доченька, ты мужественная, — печально улыбнувшись, сказала она. Впервые назвала она меня своей дочерью.

Я была еще мала, чтобы понять, что произошло в ее голове и в ее жизни. Весь мой мир ограничивался этим подземным залом, и я не знала, что творилось наверху, а еще меньше о том, что существовали другие люди, была другая жизнь. Однако кое-что изменилось. Мать уже не отталкивала меня, когда я залезала к ней на колени или брала за руку. Все это происходило постепенно. Полагаю, что за несколько месяцев я приручила ее. Мама все чаще улыбалась, а иногда она и бабушка разражались смехом.

Однажды я проскользнула за ней в другую пещеру, хотя мне это запрещалось. От увиденного я остолбенела, потом закричала. Впервые я увидела труп. Это был маленький мальчик, безжалостно растерзанный. Мать стояла над ним с ножом в руке. Она была вся в крови. Я отшатнулась и уткнулась в бабушку. Я опять завопила, но голос бабушки и ее руки успокоили меня. Положив нож возле трупа, мать подошла ко мне.

— Я нашла его в горах, — сказала она мне, — но не волки его растерзали, Лоралина, и не я. Я не хочу, чтобы ты гуляла одна, понятно? Там, наверху, живет дьявол в образе очень злого человека. Это он убил и расчленил этого мальчика. Если он узнает о тебе, он и тебя тоже убьет. А теперь подойди. Ты не должна бояться мертвых, они учат нас облегчать жизнь живым.

Я позволила ей коснуться меня окровавленной рукой и подвести к трупу. Она взяла нож и разрезала безжизненную грудь. Когда она вынимала по одному разные органы из вскрытого тела, я хоть и отшатнулась, но уже не боялась. А она, казалось, удивлялась своим находкам и восхищалась ими. Кончилось тем, что я уснула, прикорнув в уголке пещеры. Проснулась я утром на своем соломенном тюфячке. Мать плакала на груди бабушки.

— Он заплатит, Изабо, поверь мне, Франсуа де Шазерон заплатит.

Я в первый раз услышала это имя, но поняла, что он и есть тот самый дьявол. Мне и в голову не приходило, что это мой отец.

Мать много дней провела возле трупа — записывала свои наблюдения на пергаменте, делала зарисовки. Я уже видела нечто подобное в другой тетради, листы которой были скреплены бечевкой из конопли. На первом листе мать нарисовала волка. Бабушка объяснила, что мать Ситара после смерти была вскрыта и изучена Изабо. Она хотела узнать все изнутри, чтобы лечить их, когда они больны или ранены. Именно ее знания позволили ей вылечить мою сломанную ногу. Я очень гордилась ею. Впоследствии она зарисовывала также цветы и растения, готовила всякие мази и настойки.

Однажды бабушка привела тетю Альбери. Мать была очень рада ей, и они долго обнимались. Потом они тихо разговаривали, но несколько раз до меня донеслось имя Франсуа де Шазерона. Затем тетя Альбери сказала, что ее защищает Гук де ла Фэ. Это меня успокоило. Если уж кто-то оказывает сопротивление дьяволу, значит, и мне нечего бояться. Тетя Альбери стала часто приходить к нам, и мать стала больше смеяться, обнимать меня, играть со мной и волками. Но тетя Альбери тогда строго смотрела на нас.

Прошло время, и умерла бабушка. Мать поместила ее в склеп. Она и Альбери долго причитали, а я нет. «Смерть не должна тебя пугать», — когда-то сказала мать, и я не боялась. Меня только огорчала мысль, что бабушки больше нет. Когда мне не хватало бабушки, я спрашивала, скоро ли она вернется? Через несколько месяцев тетя Альбери мне все объяснила. И с того момента я начала страдать.

После смерти бабушки мама опять изменилась. Тетя Альбери много плакала, когда приходила к нам, и у нее всегда была синева под глазами. Как-то я спросила ее, не причинило ли и ей зло то чудовище. Она велела мне приподнять волосы на затылке. Она ощупала пальцами пучок шерсти, который находился под ними и с печальным смехом ответила:

— Чудище сидит во мне, Лоралина… в нас!

Я отскочила и спряталась. Мать выговорила своей сестре:

— Никогда, слышишь? Никогда не говори про это при девочке!

— Но придет день, когда она узнает, кто она на самом деле, — ответила тетя Альбери.

Я заткнула уши. Мною вдруг овладел беспричинный страх, возникло предчувствие чего-то ужасного, но вмешался Ситар: с рычанием и каким-то своим стоном он встал между ними. Они замолчали и испуганно повернулись к камню, за которым я спряталась. Мать подошла ко мне, отняла мои руки от ушей и постаралась утешить:

— Тетя Альбери, она особенная, но никогда не сделает тебе плохого.

Вскоре впервые появилась Стельфар. Мать сказала, что та будет приходить в каждое полнолуние, заботиться о нас и что благодаря ей нам нечего бояться.

Время шло. Мать продолжала раскрывать тайны природы, словно от этого зависела ее жизнь. Она посвящала этому все свое время, всю энергию. Я узнала, что в горах были и другие трупы, но мать больше не приносила их. После каждой такой мрачной находки она уединялась в своем углу и запрещала мне приближаться. Я слышала, как она плакала, а иногда кричала во сне. Я в конце концов поняла: чудовище причинило зло ей и Бенуа, о котором она часто говорила с тетей Альбери.

В последнее время она стала какая-то странная, думаю, чувствовала приближение смерти. Она сторонилась меня, но не прогоняла, когда я к ней подходила, только отворачивалась и быстро уходила под предлогом какого-нибудь срочного дела. А потом, однажды утром, как раз перед кончиной, она произнесла ту ужасную фразу. И моя собственная жизнь пошатнулась, потому что чудовище, обитающее наверху, оказалось моим отцом, а матери у меня уже не было.

Филиппус порывисто обнял ее. И они еще раз любили друг друга, исступленно, не обращая внимания на ее округлившийся живот.

А во внешнем мире апрель открыл первые почки, и воздух наполнился ароматом лесных и полевых цветов, разбуженных весенним теплом. Зима казалась забытой, жизнь возрождалась в полях и лесах. Однажды в ночь полной луны в пещеру заявилась Стельфар. Филиппус хотел было взбунтоваться, но его остановил взгляд Лоралины.

— Тетя Альбери позаботится обо мне. Возвращайся в июне, мы вместе родим ребенка. Уходи!

Они обменялись долгим поцелуем, но она не пошла провожать его в подземелье. Серая волчица шла впереди, Ситар замыкал шествие. Шедший между ними Филиппус чувствовал, как с каждым шагом отдаляется частица его жизни.

Чистый воздух встретил их позади алтаря небольшой церкви. Вышли они из подземелья вместе. Филиппус запомнил ее название, высеченное на каменном фронтоне: Сен-Жан-дю-Пассе. Она возвышалась на холме. При свете луны он заметил привязанного к дереву мула. С его боков свисали переметные сумы. В одной он нашел продовольствие, в другой — золото. Повернувшись к волчице, он пристально посмотрел ей в глаза.

— Я не верю в оборотней, Стельфар, и все же знаю, кто ты. Только смерть помешает мне вернуться за моими женой и ребенком.

Он отвязал суму с золотом и бросил к ее ногам:

— С сегодняшней ночи я по твоей вине стал беднейшим из странников, и все золото мира не сможет ничего изменить. Мы скоро увидимся.

Вскочив на мула, он, не обернувшись, пришпорил его. Ему послышался прощальный вой Ситара. Как и он, волк плакал.

Днем Филиппус ехал без остановок. По вечерам начинала сильно болеть нога. Не взяв золото, он избегал трактиров, останавливаясь на ночь в приютах, где выдавал себя за паломника, возвращающегося из Компостелла. У него отросла борода, а волосы стали еще длиннее, и он походил на полубезумного отшельника, не получавшего отказа в христианском милосердии.

Ему не терпелось поскорее воссоединиться с родными в Швейцарии. Он не знал, предупредили ли отца о его исчезновении, и вдруг стал беспокоиться о нем, о его здоровье только из-за того, чтобы избежать беспокойства за Лоралину. Он говорил себе, что примется за работу, построит дом, в котором в довольстве будет расти его ребенок. И эта уверенность избавляла его от меланхолии, временами даже делая его счастливым. Просыпаясь по утрам, он безотчетно шарил рукой возле себя, но пальцы хватали пустоту. Тело его все еще было наполнено чувственными желаниями прошедших объятий.

Дрожь била Изабо. С головы до ног. С перерывами. Что-то вроде озноба. Неконтролируемого, раздражающего.

И, однако, она уже настроилась, была готова… Она считала дни после отъезда Жака, запоем читала его письма.

Мессир де Ла Палис много писал ей о жизни двора, о короле, к которому был близок, рассказывал о плавании по морю, о встречах Франциска с супругой и ее матерью, о городе Марселе, где они пробыли несколько дней и где их встретили настоящей апельсиновой битвой, в которой с энтузиазмом приняли участие Франциск и все придворные. Затем они осмотрели флот галер, побывали на некоторых, а прежде подивились на необычное животное с одним рогом и толстенной кожей, подобной панцирю черепахи. Животное это называли единорогом и перевозили его через Марсель в Рим для папы Льва X в качестве презента от португальского короля Мануэля.

Изабо упивалась письмами. Она зачитывала отрывки подругам, и все их оживленно комментировали. Краснея, она опускала только места, где Жак осыпал ее комплиментами, уверяя, что изнемогает по ней, как ни по одной другой женщине. Она чувствовала, как с каждым днем растет ее привязанность к нему, да и работала она все усерднее, к великому удовлетворению Рюдегонды.

В такой атмосфере тяжесть окончательно свалилась с ее сердца. Изабо словно обновилась, она даже отказалась от своей комнатушки в Нотр-Дам и сняла домик рядом с магазином на улице Линжери. Бертилла выразила желание остаться у нее в услужении, чему Изабо была несказанно рада. Зарабатываемые ею деньги и золото, принесенное из Монгерля, обеспечивали ей приличную ренту, к тому же Ла Палис добился для нее у короля патента портнихи. Она у всех вызывала симпатию, и никто бы не догадался, что эта приятная дама когда-то была дикаркой, пятнадцать лет жившей среди волков.

Дверь магазинчика распахнулась, впустив весенний ветер. На пороге возник Жак де Шабан — веселый, как всегда. Изабо почувствовала, что тает, словно снежная баба. Она склонилась перед ним в реверансе. Он схватил ее руку, прильнул к ладони жадными губами, глаза его горели.

— Ваше отсутствие, моя дама, нанесло мне глубокую рану. Жизнь покидала меня. Я чуть было не попрощался с ней. Поэтому я здесь. Лечите меня!

Ей стоило большого труда не броситься ему на шею — с наступлением погожих дней в магазин повалили клиенты. Вот и сейчас здесь находились две красивые дамы. Ла Палис галантно приветствовал их. Изабо почувствовала, что они несколько раздражены проявленным к ним мимолетным интересом, и гордость ее была уязвлена. Не принадлежат ли они к когорте его бывших любовниц? Не рискует ли сама она пополнить их ряды, уступив своей страсти, в то время как у нее самой открылась насущная потребность в любви? Дамы эти были замужними, иметь любовника считалось хорошим тоном. Впрочем, всему Парижу был известен темперамент короля, который, дабы оправдать его, узаконил грубую распущенность.

Изабо была вдовой, и это внушало к ней некоторое уважение, гораздо большее, чем к даме Рюдегонде, пользовавшейся успехом у придворных щеголей, даже если они и прибегали к ее услугам. Но сумеет ли она сохранить лицо, если ее постигнет разочарование, если окажется брошенной?

Свидание было назначено на завтра. Когда она пришла домой, ее одолели воспоминания, а с ними — вопросы, сомнения. Бертилла растерла ей спину после того, как она пыталась унять знобящую дрожь мелиссово-маковой ванной.

— Я считаю, что ты просто боишься, Иза, — убежденно сказала карлица, уже давно знавшая правду о ее прошлом. — Завтра ты очутишься на его ложе, и тебя это страшит, потому что не знаешь, как ответишь на его ласки. Но ты не должна бояться любви, Иза! Он любит тебя, я видела его глаза. Кстати, Лильвия прочла твое будущее на пепле: вы будете счастливы оба, пока смерть не разлучит вас.

— В самом деле, Бертилла? Когда же смерть отнимет у меня мужчину, которого я люблю?

— Лильвия этого не знает, но она видит тебя стареющей рядом с ним. Этого довольно, чтобы тебя успокоить. Курносая всех нас заберет в свое время, Иза. Не надо забывать о жизни из страха перед смертью и терять то, что любишь. Это глупо, а ты не глупа!

— Ты права Бертилла, тысячу раз права! Он такой предупредительный, такой внимательный, чуткий…

— В таком случае не играй с ним.

Бертилла вытирала ее насухо, когда входная дверь отозвалась глухими ударами.

— Кого принесло в такой поздний час? — возмутилась Бертилла, бегом спускаясь по деревянной лестнице на первый этаж.

Изабо заканчивала вытирать руки, на которых еще оставались мелкие капельки, как вдруг появилась Бертилла, потная и запыхавшаяся оттого, что бегом поднималась по ступенькам. Возбужденная, она заламывала руки.

— Ребеночек, — простонала она, — он вот-вот покажется! Я должна туда идти — Лильвия рожает!

Сердце Изабо подпрыгнуло от радости, все страхи улетели.

— Помоги мне одеться, — весело бросила она. — Я иду с тобой.

Вскоре, пробежав по улице Линжери, они очутились во Дворе чудес, где Крокмитен кружил по подземному залу церкви, до крови обгрызая ногти. Изабо всю ночь помогала Лильвии разродиться, применяя все свои знания для облегчения болей точечным массажем, общим массажем и некоторыми мазями, которые она приготовила для такого случая. Бертилла держала цыганку за руку и сострадала. Можно было подумать, что рожали они вместе. На рассвете, когда младенец издал первый крик, обе матери нежно обнялись и поцеловались. Младенец оказался мальчиком, пухленьким и с волосиками, нормального роста. С общего согласия его сразу назвали Франсуа-Констан.

Крокмитен, которому разрешили войти в комнату, заплакал. И Изабо с горечью почувствовала, как не хватало ей этого счастья отца, впервые берущего на руки ребенка.

Она покинула их утром, пообещав прийти завтра на крестины малыша, крестной матерью которого она согласилась стать. А сегодня у нее было много дел. Рождение этого ребенка положило конец ее сомнениям, ее опасениям. Ей еще не поздно начать заново все, включая материнство.

Когда карета Жака де Шабана остановилась перед ее дверью вечером 13 апреля 1515 года, она была готова: принаряжена, причесана, от нее пахло опьяняющими духами. Жак страстно поцеловал ее, и она с такой же страстью вернула ему поцелуй.

— Вас недоставало мне, мессир, — прошептала она.

— Я люблю вас, Изабель, — выдохнул он.

Он нежно прижал ее к себе, и Изабо почувствовала силу его желания.

— Вы помните, — на ухо шепнула она ему, — о нашем разговоре перед вашим отъездом?

— Помню…

— Думаю, никогда я еще не была так готова…

— Вы уверены? Я буду ждать сколько угодно!

— Отошлите карету, мессир, у меня нас никто не потревожит.

Отстранившись от нее, он прочитал решимость на ее улыбающемся лице. Затем он вышел на несколько секунд, чтобы отпустить лакея. Когда он вернулся, Изабо задвинула за ним щеколду.

— Ну вот, теперь вы мой пленник, мессир, — с шутливой твердостью произнесла она.

— Ах, если бы Всевышнему угодно было навечно заточить меня в такую страшную темницу…

Он опять привлек ее к себе.

— Вы дрожите…

— Вы сумеете победить этот последний приступ боязни…

— Из любви к вам я одолею любого врага, который попытается помешать вашему счастью.

— Тогда переучивайте меня, — прошептала она, откинув голову, когда губы его затерялись во впадинке на ее горле.

Он не ответил, но его опытные пальцы развязали шнурки ее корсета так, что она этого даже не заметила. Через мгновение она стояла обнаженной в приглушенном свете, отгороженная от внешнего мира плотными шторами.

Глаза его сказали ей, как она красива, и пока он нес ее на руках по лестнице в ее спальню, она почувствовала себя ожившей. Не стало Изабо. От нее осталась только эта новая Иза. Иза, окончательно и бесповоротно ставшая «бель» (красавицей).

Филиппус добрался до Швейцарии в мае 1516 года. Он с радостью убедился, что его молчание никого не обеспокоило, поскольку зима была суровой по обе стороны Альп. Узнал он и все, что до сих пор ему было неизвестно: что французский король Франциск подписал договор, гарантирующий нейтралитет Швейцарии в конфликтах, касающихся Франции, что политику обоих государств скрепило торговое соглашение, что больных было много и что приезд нового врача всех обрадовал. Он рассказывал о своих странствиях и был счастлив вновь жить в настоящем доме, сидеть перед пылающим камином и наслаждаться вкусной едой кухарки отца, который доброжелательно на него посматривал. А потом он заговорил о ней, сказал, что она дочь тьерского ножовщика и гладильщицы, что она самая красивая и приятная из женщин, что он безумно влюблен и хотел бы жениться на ней, поскольку отважился заставить ее полюбить себя и постыдно обесчестил.

Отец недовольно поморщился.

— Почему же тогда она не приехала с тобой?

— Я оставил ее на попечении родных, чтобы привести здесь в порядок свои дела и объявить вам новость. Она уже на сносях, а дорога тяжелая, и мог быть выкидыш. При первой возможности я уеду и там обручусь с ней.

— Какое приданое дает отец? — спросил он.

Филиппус сделал большой глоток воздуха и уткнулся в тарелку.

— Увы, она сирота и очень бедна. Единственным приданым будет этот ребенок. Но я согласен на это и большего мне ничего не надо.

Отец подавил вздох и улыбнулся сыну. Не такого желал он ему, но старик был справедлив, великодушен и знал, что нет ничего ценнее, чем искренняя взаимная любовь.

Они покончили с едой, болтая о пустяках, и Филиппус быстро забыл о своей лжи. Главное — это чистая совесть и уверенность в своих чувствах.

— А почему ты не женился до отъезда на родину? — спросил отец, когда они перешли к десерту с ликером.

— Она благородная душа, отец. Ей сперва хотелось получить ваше согласие, чтобы потом не было стыдно перед свидетелями.

— Действительно, это причина. Если желаешь привести другую, знай, что я расположен выслушать и ее.

Филиппус сглотнул. Отец ободряюще улыбался ему. И тем не менее он стоял на своем.

— Это единственная, насколько мне известно, отец.

— Ну что ж, остановимся на этой. И все же знай, что я не откажусь от своего благословения, даже если ты приведешь другую. Спокойной ночи, сын мой.

— Спокойной ночи, отец.

Филиппус остался наедине со своими мыслями. Конечно, он мог бы во всем довериться отцу, но тайна была не его, а Лоралины. Он не стыдился ее, совсем нет, просто говорил себе, что жизнь ее будет лучше, если никто никогда не узнает всей правды.

Он плохо спал этой ночью. Постель была мягкой, теплой, уютной. Много лет мечтал он об этом толстом матрасе из овечьей шерсти, об одеялах, от которых еще пахло детством, о запахах своего родного города, о равномерном, успокаивающем дыхании собаки, встретившей его радостным лаем. А тут вдруг он заметил, что все это утратило привлекательность, оказалось непрочным. Его тело уже привыкло к случайным соломенным тюфякам, к запаху засушенных трав, которым пропиталась нежная кожа Лоралины. Запах этот превращался по утрам в благоухание…

Сотню раз перевернувшись с боку на бок на слишком мягкой постели, он в конце концов уснул на полу, завернувшись в одеяло и положив голову между лап старого пса, который ни разу не шевельнулся, дабы не разбудить своего хозяина.

Целый месяц он развивал бурную деятельность во всех направлениях. Чтобы он приобрел известность, отец согласился уступить ему часть своей клиентуры, которая сразу признала его компетентность и распространила слух о его достоинствах. Филиппус сознавал, что, не будь этого, ему следовало бы самому пробивать себе дорогу и что вначале клиентов было бы мало, но он понимал, что ему крупно повезло: его отца знали, ценили и уважали.

После долгих поисков он нашел хороший дом в соседнем городе Виллах и был счастлив, когда владелец уступил его в долгосрочную аренду за относительно небольшие деньги.

Однако чем быстрее он шел к намеченной цели, тем хуже спал. Люди, городской шум вызывали у него головные боли, а болтовня пациентов была ему в тягость. Как только выдавался случай, он убегал в близлежащий лес, прислушиваясь к малейшему шороху в тайной надежде очутиться нос к носу с волком. Каждый раз, когда через постоянно открытое окно спальни слышался волчий вой, он настораживался и спешил к окну, чтобы полными легкими вдыхать дикие ночные запахи. И напрасно он убеждал себя в том, что мир его — лучший из миров, он не мог стереть неизгладимый след, который оставили в нем те пять месяцев вынужденного заключения.

Иногда он ставил на свое место Лоралину, отчаянно ищущую в городском шуме привычное дыхание волков, звучащее гимном тишине.

«Она привыкнет, все забудется!» — изо всех сил убеждал он себя, решительно закрывая окно и ложась в удобную постель. Но проходили дни, и он все больше изнывал по тому, что силился отбросить. Он воображал эту женщину, свою жену, сидящей за чаем в салонах других дам, похудевшую и угасшую, с потерянным взглядом, которая чахла под бременем сожалений о прошлом, и тогда начинал сомневаться.

Когда же он посчитал, что навел порядок в своей жизни, он пустился в путь, полный решимости, но втайне надеясь, что она откажется поехать с ним и сумеет убедить его остаться там, рядом с собой. Вместе с тем он прекрасно знал, что ни он, ни она никогда не будут на своем месте.

17

— Вчера Шазерон вернулся в Монгерль. Наконец-то забеспокоился об оставленной супруге. У нее скоро роды, Лоралина, нам надо действовать и не мешкая! — добавила Альбери, ударив кулаком по столу.

— Очень уж я стала неповоротливой, тетя, не знаю, смогу ли я, — солгала Лоралина, хотя и знала, что ту не проведешь.

— Другого случая отомстить за твою мать не будет!.. Да и тот лекарь скоро возвратится… Он тебе обещал, а я знаю, что слово свое он сдержит. Ведь ты вся извелась без него, я вижу.

Действительно, после отъезда Филиппуса Лоралина ни разу и представить себе не могла, что его уже нет. Ей все казалось, что он ненадолго отлучился. Она невольно караулила его шаги, напрягала слух каждый раз, как Ситар настораживал уши. Она поглаживала округлившийся живот, ставший для нее символом данного обещания. Но время тяжким бременем давило на нее. К тому же в конце зимы околели два старых волка, из последних сил боровшихся с холодом и недоеданием. Она признавала правоту Филиппуса. Ситар не вечен. Пока что стая защищала ее, но что будет, когда подрастут молодые волки, которых родят три оставшиеся самки? Неизвестно, будет ли в безопасности ее ребенок. Она не могла отрицать действительности. Такой ли жизни желала она своему малышу? Или же той, о которой мечтали мать и бабушка?

— Он захочет, чтобы я уехала с ним.

— Он благороден и чист. Ты правильно поступишь, если уедешь с ним. Пора все расставить по своим местам. Ты имеешь право быть счастливой, так же как и твой ребенок. Но когда ты будешь баюкать его, ты постоянно будешь думать о своей матери, о неосуществленном мщении, о детях, которых Франсуа де Шазерон продолжит убивать ради того, чтобы найти философский камень. Угрызения совести быстро состарят тебя. Пока существует он, ты не будешь жить полной жизнью. Ты знаешь, что я права. Нужно покончить с этим выродком. А потом ты будешь по-настоящему свободной.

Лоралина отвела глаза. Да, все это она знала. Но сможет ли понять ее Филиппус, по-прежнему любить ее, если она завершит начатое?

— Он полюбил тебя, несмотря ни на что, и будет любить, — уверенно сказала Альбери, словно прочитав ее мысли. — Антуанетта отказалась рожать в Воллоре. Ей осталась неделя, а может быть, меньше, если судить по приближающемуся полнолунию. Брат Этьен посоветовал ей до срока не вставать с постели, Франсуа в гневе. Но она с твердой решимостью отвергла его требование о переезде. Так что он решил остаться, дабы убедиться, что она произведет на свет наследника. У нас мало времени, Лоралина! Ты дашь ему две дозы — одной ему мало, так как организм его уже привык к яду. Первая вызовет у него недомогание, вторая станет решающей. Через сутки он умрет. Антуанетта разрешится от бремени, вернется к родным, и земли эти наконец-то обретут покой, ко всеобщей радости. А ты уедешь с мужчиной, которого любишь, и у твоего ребенка будет, без сомнения, наилучший из отцов.

— А ты, тетя Альбери?

— Я успокоюсь, избавившись от давящей на меня тайны. В один прекрасный день ты навестишь меня. Ты будешь носить уважаемую фамилию, никто и не подумает дурно отозваться о тебе. Гук и я будем счастливы. Детей у меня не будет, но, может, оно и к лучшему.

— Зачем так говорить? Ты была бы хорошей матерью!

Альбери поколебалась, потом решилась:

— Твоя мать никогда не хотела, чтобы ты знала правду. Для твоего же блага, разумеется. Однако мне с трудом верится, что ты ни о чем не подозревала. После тебя я позабочусь о волках.

Альбери взяла мозолистые, теплые руки племянницы. Тяжесть в душе больше не будет мучить ее, потому что вместе с признанием из нее выйдет вся злоба.

— Их кровь течет в моих жилах, Лоралина. В каждое полнолуние.

— Стельфар… — пробормотала девушка, широко открыв глаза.

— Да, Стельфар. Увы, она сидит во мне, и я давно ненавижу ее. Муж мой все делает, чтобы я забыла о ней.

— Я это знала, но не могла поверить — у вас такие похожие глаза, такие особенные… Если я покину Монгерль, Стельфар их не оставит?

— И они, и ты — моя семья. Ты можешь изменить свою жизнь.

Лоралина была взволнована. Оставить Ситара и других — все равно, что преодолеть непреодолимую стену. Но после слов Альбери стена обрушилась, словно карточный домик. Неожиданно пришла мысль:

— А те уродливые зародыши, что хранила мать? Они были…

— Нет, мысль о спаривании с волками для меня была так же непереносима, как и близость с мужчиной. Твоя мать знала о висящем надо мной проклятии и пожертвовала собой, чтобы попробовать докопаться до источников. Она семь раз зачинала от волка в полнолуние. Семь раз! Семь раз отдавалась волку, но потом отказалась. Все, что выходило из нее, было мертворожденным. Она вскрывала их, пытаясь обнаружить в их мозге объяснение нашему роду, секрет этой мутации, надеялась найти средство от нее. В результате всех опытов она получила лишь яд. Может быть, в нем ключ к тайне? Вещество, выделяемое этими эмбрионами, она не могла обнаружить в организмах волков и тех убитых детей. Так что она прекратила эти опыты. Без сомнения, потому, что в конечном счете нашла абсолютное оружие против Франсуа де Шазерона. Мы обе думали, что, дав ему яд, убьем его, однако стали свидетелями изменения его волосяного покрова, хотя и частичного, и ограниченности движения его конечностей. Нам бы сперва испробовать яд на «подопытном кролике», но пришлось испытывать на нем. Единственное, что мне сейчас остается, это не иметь детей. После меня эта проклятая порода угаснет, и так будет лучше.

— Нет, тетя, я вместе с мужем продолжу опыты матери. Мы перегоним этот яд, найдем других оборотней и спасем тебя.

Альбери умилили возбужденные глаза племянницы.

— Лучше вылечи меня от моих воспоминаний, чтобы я могла жить спокойно. Сейчас это для меня самое главное.

— Согласна. Этой ночью… Я пойду этой ночью и в следующую ночь.

— Хорошо.

— А Гук?

— Он с утра уехал на всю неделю. Франсуа дал ему какое-то поручение к Бурбонам. Больше он мне ничего не сказал, упомянул только, что Франсуа де Шазерону понадобился верный человек. На этот раз он нам не помешает. Когда он вернется, все будет кончено. Никто не спал в той комнате после Франсуа. Все подумают, что она заражена, ее, конечно же, замуруют навечно. Так и рождаются легенды. Возможно, ты когда-нибудь расскажешь ее своему ребенку.

Альбери нежно провела пальцами по округлившейся талии Лоралины и сменила тему, начав подбирать ребенку имя. Вскоре она рассталась с племянницей. Ей нужно было успеть приготовить бульон для ужина и подсыпать в него снотворное.

С легким сердцем вошла она в свою комнату. Уже несколько месяцев она жила в идиллическом союзе со своим внимательным мужем. От хозяйки замка он отдалился, и по его страстным объятиям она чувствовала, что та любовная авантюра ушла в прошлое. Франсуа де Шазерон исчезнет, а Гук де ла Фэ останется ее мужем.

Альбери решила пощадить ребенка Антуанетты. Она считала его компенсацией за то, что отняла у нее любимого мужчину и смогла покарать сеньора. Но в действительности — ей трудно было признаться себе в этом — она надеялась через материнство навсегда отвадить Антуанетту от похоти. Ибо хорошо знала, что если Гук де ла Фэ разлюбил Антуанетту, та вряд ли сделала то же самое.

О ее сестре приходили хорошие новости, их передавал Антуан де Колонь, регулярно переписывавшийся с аббатом Буссаром. Альбери настояла, чтобы он не упоминал в письмах ни о чем, что могло бы нарушить новое счастье Изабо. Смерть Франсуа де Шазерона якобы просто отложена. А когда все закончится, она сама расскажет сестре о чудесной судьбе, уготованной Лоралине.

Все будет прекрасно.

30 июня 1516 года Франсуа де Шазерон проснулся, ощутив, что кишки его скручиваются. Он сразу узнал этот симптом и едва успел перевернуться на бок, как его начало рвать прямо на паркетный пол у кровати.

Он уже был готов позвать на помощь, но удержался. Самые безумные предположения роились в его больной голове. Он видел себя поднимающимся в комнату, беспрерывно зевающим. Хотел было повидаться с женой, но та уже спала — поднос с пустой миской стоял на прикроватном столике. Да и вся челядь в замке казалась ему какой-то сонливой, вялой до отвращения, и он спрашивал себя, что могло удерживать его супругу в таком месте, тем более что Гук де ла Фэ, похоже, потерял к ней всякий интерес. Пыталась ли она одним своим присутствием вновь завоевать его? Он пообещал себе исправить положение, навести порядок, призвав ее на свое ложе по окончании церковной церемонии, обычно происходящей через определенное время после родов. Но тут мысли его совсем запутались и он, с трудом раздевшись, рухнул на кровать.

А сейчас его преследовал знакомый мерзкий запах. Знакома была и эта зловонная блевотина, перемешанная с кровью. Несмотря на головокружение и сильную резь в животе, он с усилием сел на кровати.

Гука он отослал с поручением привезти деньги, которые согласился одолжить Бурбон для проведения пышных торжеств в честь крестин, привезти также и заверение, что на празднование прибудет сам король. Знал он, что Франциск I в данный момент занят важными действиями в Италии, но хотелось верить, что Бурбон сумеет его уговорить. Так что к новой вспышке болезни Гук не имеет никакого отношения. Жена, конечно, не очень-то обрадовалась его возвращению, но и она в ее положении не способна на какие-либо махинации. Оставалась Альбери. Но он презирал ее. Не верилось, что она может быть опасна. Ей тысячу раз представлялся случай отомстить ему. Однако ей, как и ее супругу, не хватало мужества. Да и Гук ее любил, а это было гарантией верности и лояльности прево.

Шазерон согнулся в новом приступе рвоты, сердце его барабанило. А если все это — всего лишь совпадение? Если сама комната была отравлена какой-то гадостью, принесенной этим вором, который называл себя фон Гогенхаймом?

Когда он выпрямился, взгляд его зацепился за очаг в камине. По приезде в нем зажгли несколько поленьев, чтобы подсушить комнату, отсыревшую за зиму без отопления. Вспомнилось, что огонь уже чах, когда накануне он поднялся в комнату, чтобы лечь спать. Он принудил себя встать и подойти к очагу, надеясь, что в нем еще тлеет головешка, которую можно раздуть, и тогда боль в животе утихомирится от живительного тепла.

Взяв кочергу, он поворошил серую золу и обгоревшие кусочки дерева, но не нашел ни малейшего огонька. Он уже отворачивался, когда взгляд его упал на необычный предмет. Нагнувшись, он вошел в широкое отверстие камина. На пепле он увидел след ноги. Рядом лежал маленький стеклянный флакончик с фиолетовой жидкостью.

Ох, и ругала же себя Лоралина, обнаружив потерю яда. Большой живот стеснял движения, мешал ей при проходе по узким коридорам, задевая за стенки. И правда, она здорово располнела, а тайные проходы Монгерля не были предназначены для беременных женщин. Обронить флакончик она могла где угодно, потому что местами ей приходилось буквально протискиваться, защищая руками живот от неровностей стенок. К счастью, у нее еще оставалось достаточно яда, этим количеством можно было отравить весь край.

Она взяла с полки бутыль с нарисованным на ней черепом и через воронку наполнила другой флакон. «Этой ночью, — подумала она, — он проглотит все это. Тогда я стану свободной».

Итак, не испытывая ни малейшего беспокойства, она весь этот знаменательный день 1 июля 1516 года занималась своими делами. Скоро должен приехать Филиппус, это вопрос нескольких дней, если не часов.

Когда она приводила в действие открывающий механизм, то поморщилась — ребенок ударил изнутри ножкой. И все-таки ей показалось, что он слишком рано начал бузить. Истекал седьмой месяц ее беременности. А ему, наверное, не нравилась трудная ходьба по сочащимся влагой длинным подземным коридорам, подъем по скользким ступеням. Входя в темную комнату, она нежно погладила живот, успокаивая малыша.

Обычно шторы на окнах были раздвинуты, в комнату просачивался слабый лунный свет. Но сейчас она заметила, что они задвинуты, без сомнения, для того, чтобы облегчить головную боль больного. Когда глаза привыкли к темноте, она двинулась к кровати — фонарь она, как всегда, оставила на верхней ступеньке перед входным отверстием.

Франсуа по обыкновению спал на спине. Достав флакончик, она наклонилась над спящим. В момент, когда она собиралась влить содержимое в полуоткрытый рот, сильные пальцы сжали ее запястье. От неожиданности она вскрикнула. Широко открытые глаза сеньора смотрели на нее. Она попыталась высвободить руку из железной хватки, но тут же ощутила между лопаток укол пикой, услышала за спиной тихий скрежет закрываемой каменной двери в камине.

Мгновение спустя она оказалась в окружении трех стражников, до этого прятавшихся, прижавшись к стене, по обе стороны камина. Каждый наставил на нее оружие. Но больше, чем солдат, она испугалась глаз Франсуа де Шазерона, впившихся в нее при свете зажженной лампы. Лицо его было мертвенно-бледным, в выпученных глазах читалось изумление.

— Вы! — выдохнул он наконец, словно все происходившее перестало быть для него реальностью.

Лоралина не нашла что ответить. Она очутилась лицом к лицу с этим своим отцом, навязанным ей судьбой, отцом ненавистным, чудовищным, и думала только о ребенке в своем чреве: сможет ли она уберечь его от этого безумца?

Глаза ее оторвались от Франсуа, опустились на флакон, упавший и разбившийся. Жидкость растекалась по полу, застревая в щелях паркета. И уже не имело значения то, что он пропал. Все пропало.

— Уведите ее в темницу! — бросил Франсуа де Шазерон. — Покрепче свяжите ее цепями! И чтоб никто не знал, слышите! Рагель, встань у двери дамы Альбери и не выпускай ее из комнаты. На все вопросы отвечай, что, мол, сеньор очень болен и боится, как бы люди не заразились. Так же поступи с моей женой и ее компаньонками.

Лоралина чуть было не вступилась за тетю, но вовремя сдержалась. Лучше будет, если никто не узнает об их отношениях. Из-за живота, сковавшего движения, она без сопротивления позволила себя увести.

«Филиппус не задержится, — сказала она себе. — С тетей Альбери они найдут способ вызволить нас».

Когда открылась дверь темницы, она уже знала, кто пришел за ней с горящим факелом. Франсуа де Шазерон подождал, пока за ним закроется железная дверь, и сделал несколько шагов к пленнице. Одна рука у него была на перевязи, красное пятно выступило на плотной повязке. Воскового цвета лицо его было напряжено, выражение решимости читалось на нем.

Приблизившись, он показал то, что было у него в руке — золотой слиток, унесенный Лоралиной в пещеру. Невообразимая тоска сжала ее сердце. Он, конечно же, нашел дорогу и раскрыл тайну. Если уже он вернулся живым, значит, его солдаты, без всякого сомнения, уничтожили волков. Слезы подступили к ее глазам, но она сдержалась. Ей не хотелось ничем выдавать свою слабость. Ничем.

Шазерон какое-то время молча ходил вокруг нее, проверяя здоровой рукой прочность цепи, прикрепленной к стене, но не удостоверяясь в надежности железного обруча, закрепленного на ее шее.

Потом он долго смотрел на нее, усевшись на камень, влажный, как и стены зловещей и промозглой темницы.

— Покажется странным, — спокойным голосом начал он, — но я никогда не думал, что ты выживешь после той ночи, и тем не менее я должен был это предполагать. Ты не человек, Изабо!

Лоралина поморщилась. Он принимал ее за мать. И правда, они были похожи, как близнецы. Хотела было она указать на его ошибку, но опять сдержалась. Еще будет время. Так что она позволила ему продолжать.

— Я помню о том заклинателе нечистой силы, которого когда-то прислал Гийом де Монбуасье, бывший настоятель аббатства Мутье. Действительно, долгие месяцы я не переставал думать о тех повторявшихся сценах. Монбуасье хотел доказать, что я убивал детей для моих опытов. Как будто он мог понять! Я убивал их не ради удовольствия, а ради науки. У меня была цель — секрет вечной молодости. Аббат был глупец. Он воображал, что может сбить меня с пути, что такие создания, которым он поручал расследование, смогут помешать мне. Однако они очень раздражали меня. Мне пришлось избавляться от них, представляя дело так, будто во всем виноват волк. Но вот что необычно — всякий раз, как я расправлялся с этими священниками, я чувствовал на себе взгляд волчицы. Я даже видел ее один раз. Не понимаю, почему она не нападала на меня. В конце концов я пришел к заключению, что ей нравился запах крови, которую я проливал, и она ждала моего ухода, чтобы вдоволь надышаться ею. Когда в кулаке последнего трупа я обнаружил пучок ее шерсти, я начал что-то подозревать, потому что вместе с шерстью там находились и длинные волосы. Я не препятствовал Гуку де ла Фэ и аббату Гийому верить в небылицу об оборотне. Тем более что это отводило от меня все подозрения. В душе я очень веселился до тех пор, пока не взял тебя силой, после чего обнаружил серые шерстинки на моем камзоле. Ты должна была бы убить меня, Изабо, когда видела, как я вспарываю животы моих жертв. И избежала бы того, что произошло потом, но ты не любила крови, как я поначалу думал. Наверное, не очень удобно иметь человеческий разум, когда обладаешь телом зверя. Ты не только не воспользовалась случаем, но и очистила меня от всех подозрений. На твоем месте я бы не был таким щепетильным. Но, может быть, я в конечном счете оказал тебе услугу, вынудив присоединиться к своим и жить среди волков. Поэтому я и не понимаю, что тебя заставило убивать меня через шестнадцать лет. Не вижу смысла… Разве что ты догадалась, что я приближаюсь к цели!

Он ненадолго замолчал, поглаживая пальцем золотой слиток, Лоралина хранила молчание, заинтригованная и невольно зачарованная этим странным признанием. Ее словно вдруг коснулось дыхание матери, отмеченное временем.

Франсуа не поднимал на нее глаз. Он, казалось, отслеживал путь своих мыслей, суть которых ускользала от нее. Несмотря на скрытый страх, ей не терпелось узнать, на что еще способно безумие этого человека. Когда он продолжил, в тоне его голоса ей почудились восхищение ею и некая ревность.

— Я годами искал его способами, тебе недоступными, и все-таки ты нашла его раньше меня. У философского камня должен быть только один хозяин, как утверждают алхимики. Каким образом ты смогла? Как ты узнала? Это противоестественно, противоречит логике. Ведь ты — женщина, оскверненная мною, с рождения нечистая по своей природе. Тогда почему? Не дьявол ли является твоим отцом, раз ты наполовину волчица. В этом ли секрет того, что не дается мне, недоступно для всех? Перевоплощение металлов кроется в телесном перевоплощении? Мне нужны ответы, Изабо, я хочу знать, где он, как выглядит, из чего состоит, его цвет, какой энергией он обладает. Мне нужен этот философский камень, с помощью которого ты получила это золото и благодаря которому ты остаешься все такой же юной. Такой же, как тогда. Я не нашел его в пещере, но я, быть может, искал не в том месте, может быть, ты хранишь его при себе? В себе?

На мгновение странное выражение исказило его черты, когда он жадно вглядывался в ее округлившиеся формы. Лоралина почувствовала, как от глухой тревоги кровь застучала в висках. Она не могла помешать себе скрестить руки на животе и невнятно пробормотать:

— Нет, это не то, что вы думаете, я жду ребенка.

Гримаса отвращения перекосила лицо Франсуа.

— От одного из тех мерзких гномов, которых ты хранишь в своих сосудах? Это они помогли тебе найти его?

Лоралина собралась ответить, но он не дал ей. Весь во власти сильнейшего возбуждения, он ходил взад-вперед перед ней.

— Да! Конечно, ясно как день! Мне не удалось извлечь алкаист из тех детей, потому что его в них не было. Нужны были эти мутанты, правда? Теперь это так очевидно… Ты нашла его после того, как еще раз забеременела… Нет, этого не может быть! А мои первые приступы болезни… Это ты или тот лекарь? Уж не был ли он твоим сообщником? А этот золотой брусок — не тот, что он у меня украл! Нет, я бы узнал его среди тысячи по его необычной форме! И все-таки он имел доступ в подземелье. Ты была с ним знакома, само собой разумеется. Он был твоим любовником? О, да, конечно! Волки не могли удовлетворить твою юную страсть, значит, ты беременна от него. Тогда зачем отдавать его на растерзание волкам? Сцена ревности?

Он зло засмеялся.

— Этим очаровательным зверюгам была непереносима мысль, что ты их избегаешь?

Он наконец остановился и, тяжело дыша, прислонился к стене.

— Итак, повторим. По воле случая ты встречаешь этого шарлатана, снюхиваешься с ним, заставляешь его исполнить твое желание забрать золото, которое дьявол выплавил в моих печах с целью узнать его качество. Вы осуществляете этот план, потом спите вместе, возможно, строите планы на будущее, но волки отделываются от соперника, а в тебе в который раз загорается жажда мести. Да, похоже, это так! Где он, Изабо? Где философский камень?

Лоралина не раскрывала рта. Крепко сомкнув веки, она изо всех сил старалась думать только о ребенке. Еще и еще, чтобы защитить его от волн зла, заполнивших темницу. Франсуа де Шазерон был сумасшедшим, в этом она только что убедилась. Против такого безумия у нее не было никакого лекарства. Как выиграть время? Этого она не знала.

Она все еще не проронила ни слова. Голос его стал медоточивым. Она почувствовала, как он приблизился к ней. Когда она открыла глаза, он сидел перед ней на корточках, в его слащавом взгляде проглядывало вожделение.

— У меня к тебе нет ненависти, Изабо. В сущности, мы походим друг на друга, ты и я. Отдай мне то, что я хочу, и вы будете свободны — ты и ребенок. Никто не знает о твоем существовании. Я оставлю тебе это золото, и ты сможешь жить, где пожелаешь, в большом свете, чтобы растить своего малыша. Я даже, если хочешь, дам тебе рекомендательное письмо к какому-нибудь влиятельному при дворе сеньору.

Чего бы не отдала она в эту минуту, лишь бы поверить ему! Но Лоралина хорошо знала, что он не потерпит никакого свидетеля. К тому же ей нечего было ему дать. Разве что…

Мелькнула мысль. Шальная, безумная. Но не был ли и он сам безумцем?

— То, что вы посчитали ядом, ядом не было!

Шазерон от удивления широко раскрыл глаза. Лоралина продолжила. Ей нечего было терять.

— Это вещество выделено из эмбрионов, и его не существует ни в человеке, ни в волках. Однако в нем заключается секрет превращения элементов.

Она сознавала, что ложь эта половинчатая. Но именно так считала ее мать. Шазерон теперь смотрел на нее округлившимися глазами и с открытым ртом. Ей казалось, что за его глазами она угадывает работу извращенной мысли, которую только он один мог привести в движение. Наконец она выразилась в недовольной гримасе:

— Этот яд чуть не убил меня! — проронил он, словно вынося приговор.

Лоралина оживилась.

— Но он этого не сделал. Я просто хотела узнать, может ли он вызвать изменения в человеке. В этом и состояла моя месть — хотелось видеть, как вы медленно превращаетесь в волка, подтверждая мое предположение.

— Я понимаю…

Он поднялся, повернулся к ней спиной. Лоралина думала о вылившейся из флакона жидкости. Она у нее еще была. Вот бы заставить его выпить ее!

— В пещере она есть… Флакон из синего стекла… Это снадобье не переносит света… Теперь я знаю, почему не произошло превращения, — добавила она. — Чары действуют только в полнолуние.

— Стало быть, алкаист — это жидкость, — задумчиво протянул он.

Сердце Лоралины сильно забилось.

— Ладно. Полнолуние наступит через три дня. Посмотрим, правду ли ты говоришь. Да, кстати, что известно твоей сестре и Гуку о твоих махинациях?

Лоралина принудила себя к спокойствию.

— Ничего, — уверенно сказала она. — Альбери считает меня мертвой. Так даже лучше… для ее безопасности.

— Пожалуй. Для ее, как и для твоей.

С этими словами он поднялся по трем скользким от сырости каменным ступеням, постучал в дверь, которая открылась, и исчез в темном коридоре.

Лоралина осталась одна, она почувствовала, как глаза ее затягиваются пощипывающими слезами.

Если повезет, то он не найдет склеп с двумя телами, выпьет яд и скончается в страшных мучениях.

Но она не очень-то на это надеялась.

«Сумасшедшие непредсказуемы, — подумалось ей. — Они ухитряются избегать смерти. Ба! Мне придется пустить в ход последнюю карту — правду».

Однако что-то ей говорило, что он не испытывает желания ее услышать. Она нежно погладила живот, успокаивая взбунтовавшегося ребенка. Тот уже переместился к низу. Она ощущала его вес на своем мочевом пузыре. Присев, как могла, она силилась изгнать из памяти несуществующие образы, упрямо встававшие перед ее глазами. Она уже ничего не могла сделать для своих четвероногих друзей. Горю не поможешь! Шазерон считал Филиппуса погибшим, тогда как тот был ее последней надеждой. Она напрягла волю, сконцентрировала свои мысли, чтобы думать только о нем. Только о нем. Это походило на молитву. На зов о помощи. Она всеми фибрами души желала, чтобы он ее услышал.

18

Когда Филиппус добрался до коридора, который расширялся перед входом в подземный зал, то сразу понял, что здесь произошло нечто необычное.

Тут и там по залу метались огни факелов, раздавались голоса вперемежку со смехом. Отражающееся от стен эхо усиливало это многоголосие. Кровь Филиппуса быстрее побежала по жилам, но он отказался от бегства. Он продвинулся как можно ближе, пользуясь темнотой, царившей в узком коридоре, пока не оказался за скальным выступом, откуда смог без помех разглядывать творившийся в помещении разгром.

Четверо солдат обыскивали, обшаривали каждый уголок, вспарывали тюфяки, переступая через волчьи трупы. Возникло желание выскочить из укрытия, закричать, но вид Шазерона, склонившегося над неразборчивыми записями Изабо, остановил это намерение. Он видел, как Шазерон и солдаты забрали стеклянные сосуды, флаконы, тетради и исчезли в подземном ходе, который вел в замок.

Шум их шагов отдалился и смолк, тогда он вошел в опустошенный зал. Он тоже обшарил его и убедился, что трупа Лоралины там не было, закрыл глаза нескольким животным, чьи тела начинали коченеть, потом, бросившись на каменный пол, заплакал от потрясения. Тогда-то он и увидел его. Ситар. Зверь пристально глядел на него из-за камня, за которым спрятался. В глазах его стояли страх и боль. Вскочив, Филиппус подошел к нему. На боку волка зияла рана, задняя лапа поджалась. Он потерял много крови и, вероятнее всего, отполз туда, чтобы умереть. Филиппус погладил его по голове, волк лизнул протянутую руку. Страх отступил перед инстинктом врача. Он словами подбодрил Ситара и отошел, чтобы поискать в пещере, чем лечить старого друга. В уцелевшей миске он принес чистой воды, потом мягкими и точными движениями, словно ребенку, начал обрабатывать рану, вспоминая, как в этих случаях действовала Лоралина.

Затем он стал ждать. Зверь сильно ослаб, но если доживет до утра, то жить будет. С его помощью он надеялся разыскать Лоралину, где бы она ни была. Он сам хотел было идти на ее поиски, но слишком велик риск заблудиться в подземном лабиринте. Чтобы быть ей полезным, следовало ждать. Ждать и надеяться.

Разбудило его прикосновение шершавого языка к щеке. До чего же он продрог! Костер, который беспрестанно поддерживала Лоралина в центре пещеры, давно погас. Назойливо жужжали мухи, и трупам некуда было укрыться от этих паразитов. Рядом стоял Ситар. Филиппус подумал, что правильно сделал, не перетащив его в более безопасное место. Он был уверен, что солдаты больше не вернутся после того, как забрали все, что их интересовало. Волк понемногу пришел в себя. Он лизнул давно небритый подбородок врача, и Филиппус умилился от проявленного им чувства сообщничества. Он осмотрел рану. Ситар еще долго будет хромать, но опасность заражения миновала. Филиппус встал, потянулся, мышцы его постанывали.

— Надо ее найти. Веди меня! — сказал он зверю, который в ответ повилял хвостом.

Ситар уверенно направился к склепу, бесцеремонно вскрытому солдатами Франсуа де Шазерона. Филиппус ощутил суеверный страх, от которого похолодело в животе, однако последовал за волком. На пороге он остановился как вкопанный:

— Вы! — вырвалось у него.

С покрасневшими от слез глазами Альбери сидела на корточках между двух наполовину разрытых холмиков. Ситар приблизился к ней и облизал ей руки.

— Милый Ситар, я была уверена, что ты выпутаешься.

— Не благодаря вам, судя по всему! — жестко бросил Филиппус.

Они какое-то время молча неприязненно глядели друг на друга, потом он спросил:

— Где она?

Альбери знаком попросила его подойти поближе. Она выглядела очень усталой.

— Шазерон заключил ее в одну из своих темниц. Помиримся, Филиппус, вы не против? Сейчас не время для ссор.

Ему хотелось выплеснуть на нее все, что накипело на сердце, но он признал ее правоту. Отныне нужно было думать только о Лоралине. Он подошел и сел рядом.

— Как это случилось?

— Вам не понять. Даже я не понимаю. Нужно спасать ребенка, Филиппус.

— Спасать нужно обоих, — убежденно произнес он.

Они помолчали. Альбери, набрав в горсть камешков, машинально пересыпала их из одной руки в другую. Это помогало ей размышлять, но их шорох раздражал Филиппуса. Однако он не остановил ее. Что-то непонятное витало в этом месте, но что именно, этого он не мог сказать. Он горел желанием действовать, куда-то бежать, но не знал куда.

— Шазерон считает, что запер меня в моей комнате, — заявила Альбери. — Когда я наткнулась на стражника у моей двери, который сказал, что в замке установлен карантин, то сразу поняла, что произошло нечто необычное. Тогда я закрылась изнутри на задвижку, и… вот я здесь.

— Надо ее освободить, немедленно! — приказным тоном произнес он.

— Нас схватят! Подождем до ночи…

— Я не хочу ждать, Альбери! Пойду один, если требуется!

— Не дурите! Вы заблудитесь. А он не причинит ей зла.

— Вы в этом уверены?

Она повернула к нему обеспокоенное лицо.

— Я ни в чем не уверена, мессир, но мне хочется в это верить, потому что другого выбора у нас нет.

— Ваш муж не может нам помочь?

— Он вернется только через несколько дней. Не знаю, где он сейчас — уехал с каким-то поручением сеньора.

— Значит, мы остались с ним один на один.

— Да.

— Есть ли потайной ход в ту темницу?

— Да. Англичане все предусмотрели на тот случай, если окажутся в заточении, но, как и каждый ход, этот начинается в горах. Не знаю, исправен ли механизм, открывающий дверь.

— Давайте проверим!

— Какой вы несдержанный, упрямый и неразумный, — одернула его Альбери. — Вы хотите рискнуть приводить его в действие на глазах стражника или Шазерона? Этой ночью, я сказала!

Филиппус потупился. Несмотря на гложущее его беспокойство, он вынужден был признать, что она права. Тем не менее ему не сиделось, возбуждение побуждало к действию. Он подошел к могилам. Альбери тотчас вскочила.

— Что вы собираетесь делать?

— Надо их привести в порядок, обе.

Альбери твердой рукой преградила ему дорогу.

— Нет. Если он вернется и увидит их восстановленными, то организует на нас облаву. Ничего не надо менять, вы понимаете? Ничего. До ночи вас с Ситаром надо где-то спрятать. Идемте.

Не оставив ему выбора, она повела его. Филиппус послушно последовал за ней, но у него возникло странное впечатление, что она не хотела, чтобы он подходил к могилам. Еще более странным было и то, что Ситар привел его сюда, чего никогда не делал раньше, даже не позволяя и близко приближаться к склепу. Филиппус позволил провести себя узким лазом — не выше колен — в другую пещеру, меньшего размера, с потолка которой свисали сталактиты.

— Я приду за вами, — уверенно сказала она, показывая пальцем на запас мяса и сушеных фруктов в плетенке, лежащей возле бочонка с чистой водой. — Восстанавливайте силы, и без глупостей. Он может вернуться в любое время, в любое!

— А вы что будете делать?

— Подчиняться его приказам и вести себя как ни в чем не бывало. Разузнаю об Антуанетте, а ему внушу, что знать ничего не знаю о моей племяннице. И может быть, мне удастся что-либо узнать о его намерениях. Я сделаю все, Филиппус! Все возможное, чтобы спасти ее, вы должны верить мне.

— Я вам верю.

Они еще раз посмотрели друг на друга, на этот раз без враждебности. Теперь у них была общая цель. Через некоторое время они с Ситаром остались одни.

Бочонок был наполнен чистой водой, и Филиппус понял, что это место служило убежищем на случай опасности. В одном углу находились десятка два золотых брусков, а также походная мужская и женская одежда. Из противоположных концов этой пещеры отходили два узких лаза, по которым можно было продвигаться только ползком. А по тому, через который они сюда проникли, взрослый человек не мог бы пролезть на четвереньках.

Он перевязал Ситара, вдоволь накормил и напоил его, затем растянулся на старом соломенном тюфяке и погрузился в беспокойный сон, перед этим убедив себя, что пользы от него будет больше, если он восстановит форму.

Так прошел день, бесконечный и тягостный. Вернувшись к себе, Альбери обнаружила, что караул у ее двери снят, и занялась повседневной работой. Сеньор не показывался, еду ему приносил специально отобранный солдат. На вопросы Антуанетты Альбери ответила, что ей ничего неизвестно о причинах недомогания ее супруга, но отсоветовала наносить ему визит — а вдруг он заразный.

Антуанетта вовсе не желала с ним видеться. Ей вообще было неприятно знать, что он находится в замке. Ко всему прочему, у нее начались боли в животе. Приближались роды, и это не улучшало настроения Альбери. Скорее всего, они придутся на полнолуние, и Альбери, разбиравшаяся в лечебных травах и обладавшая талантами повитухи, должна будет помогать Антуанетте. Что произойдет, когда она почувствует, что тело ее начнет видоизменяться? Она старалась не думать об этом. Решение придет само. Придет в нужное время.

— Пора, пошли!

Филиппус не заставил просить себя дважды. Ситар решительно пошел впереди, когда они углубились в лабиринт, оканчивающийся в Монгерле. Несколько раз они сворачивали в более узкие ответвления, ведомые безошибочным чутьем Ситара. Когда память подводила Альбери, они продвигались где ползком, где на четвереньках — вслед за зверем, временами постанывавшим от боли. Да и у них самих ладони и колени болели от соприкосновения с острыми камнями. Один раз Филиппусу подумалось, каким образом они смогут двигаться назад, если путь вперед окажется перекрытым, но воображение отказало ему. Через несколько метров они уперлись в каменную плиту, и Альбери протянула руки между ног Ситара, чтобы нащупать и привести в действие открывающий механизм. Прошли долгие минуты, когда легким не хватало кислорода, наконец, плита поддалась и им в лицо ударила струя затхлого воздуха. Ситар рванулся вперед и исчез. Филиппус с радостью услышал голос Лоралины:

— Ты здесь, ты здесь, мой Ситар!

— Все мы здесь, — услышал он свой голос и, с трудом разгибаясь, вслед за Альбери вошел в темницу.

Мгновение спустя все трое обнимались, испытывая бесконечную нежность друг к другу после перенесенных невзгод.

Филиппус старался вовсю, ладони его покраснели и онемели, но, несмотря на все усилия, он оставлял лишь царапины на шее Лоралины. Железный обруч не поддавался. Обессилевший, он запыхавшись рухнул на пол.

— Ты зря стараешься, Филиппус. Я тоже все испробовала, поверь. Замок старый, но прочный.

— Вы должны достать ключ, Альбери, — озлился Филиппус, ударив кулаком о камень.

Лоралина и тетя обменялись тяжелыми взглядами при угасающем огоньке свечи. Филиппус не хотел ничего видеть, ничего понимать.

— Я попробую, но этого недостаточно.

— Ладно, тетя, — вмешалась Лоралина. — Оставь нас и постарайся…

Альбери кивнула. Исчезая в лазе, она бросила Филиппусу:

— Ситар выведет вас отсюда.

— Подойди ко мне, возлюбленный, — прошептала Лоралина, протягивая к нему заледеневшие руки.

Он опустился перед ней на колени, обнял выпяченный живот, словно защищая его, и покрыл поцелуями.

— Не было ни часа, ни секунды, в которые бы я не ждал этого мгновения. Я сотни раз проделывал это, Лоралина. Что за безрассудство, какой абсурд, какая нелепость разделили нас? Мои мечты о тебе были пронизаны светом, а я нахожу тебя в полумраке, униженной и окоченевшей. В этот раз без тебя я не уйду, слышишь?

Она сдержала слезы, подавила вездесущий страх. Она уже поняла, когда они рассказали об узком лазе, что ее единственной надеждой было обещание Франсуа де Шазерона. Она нежно провела рукой по густым волосам Филиппуса. Несмотря на трагичность положения, она желала его. Она всегда его желала.

— Я люблю тебя, Филиппус, полюбила с первого взгляда, и так будет до последнего! Никогда я не сомневалась, что ты вернешься… Никогда… Слушай, как шевелится наш ребенок! Ты должен помочь мне спасти его, Филиппус.

— Я спасу вас обоих, Альбери скоро принесет ключ.

— Нет! Нет! Я не пролезу, Филиппус. Лаз слишком узок для моего живота. Прошу тебя, взгляни трезво и согласись… Ты не можешь меня спасти таким способом.

Он поднял голову, глаза его налились яростью, столкнувшись с неожиданной преградой, существование которой ему хотелось отрицать и отрицать.

— Тогда я пойду за помощью. Аббат из Мутье поддержит меня. Он заставит тебя освободить. Если он откажется, я выбью эту дверь и разделаюсь с любым встретившимся стражником. Это еще не все. Я проникну в комнату Шазерона и угрозами заставлю его дать тебе свободу. Все возможно, все! Потому что самое страшное для меня — оставить тебя во власти этого человека.

— Что бы ты ни сделал, он убьет тебя. Убьет и Альбери. Я не забываю слов матери, которые она повторяла во время своих кошмаров: «Ослушаться его — значит умереть». Смерти я не страшусь, Филиппус, только боюсь за этого ребенка. За нашего ребенка. Что будет с ним, если вас схватят? Я не хочу знать, что он уже заранее приговорен. Пока он во мне, он в опасности, ты понимаешь? У нас нет больше времени. Когда наступит полнолуние, Шазерон догадается, что я сказала ему неправду о философском камне. А правды ему все равно не узнать. Надо опередить его этой ночью.

Филиппус судорожно сглотнул. Она была права. Все его решения требовали времени. А его-то как раз и не хватало.

— Что я должен сделать, любовь моя? — покорно спросил он.

— Я должна родить этого ребенка, Филиппус, но этого недостаточно, чтобы защитить его. Шазерон в своем безумии может вообразить, что в этом маленьком существе внутри меня заключается ключ к его поискам. Если он не найдет его во мне, то перевернет небо и землю, слышишь? Единственный способ выиграть время, чтобы выйти отсюда, это подсунуть ему любого новорожденного, которого он принесет в жертву… в полнолуние.

— Это невозможно!

— Послушай меня, Филиппус! Антуанетта на последних днях беременности. Вам с Альбери хорошо известно, как можно вызвать преждевременные роды. Сделайте это. Когда наши дети появятся на свет, вы их поменяете. И тогда наш малыш избегнет злосчастий под собственной крышей. А через пару недель я приду в норму и смогу последовать за вами, если вам удастся похитить ключ. Возвратить его уже не составит труда. Никто ничего не заподозрит. Доверься мне, Филиппус. В этом единственный шанс спасти нас обоих. Наш родится на месяц раньше, ему нужны будут молоко и тепло, если мы хотим, чтобы он выжил. Антуанетта де Шазерон все это ему даст.

Филиппус наморщил лоб. Ему внушала отвращение мысль принести в жертву новорожденного, но другого выхода он пока не видел.

— Я очень скоро вернусь, — заверил он, страстно целуя Лоралину.

— Иди и будь осторожен, — напутствовала она, когда он вслед за Ситаром на четвереньках вползал в потайной ход.

Механизм за ним сработал, и Лоралина ощутила прилив новых сил. Если ей не придется больше бояться за ребенка, тогда ей нечего будет бояться и правды.

Отвар, принесенный на рассвете Филиппусом и Альбери, возымел свое действие. Первые схватки соединили судьбы обеих женщин.

Узнав, что жена его вот-вот разродится, Шазерон потерял интерес к своей жертве, тем более что он уже обладал драгоценным флаконом, содержимое которого рассчитывал исследовать завтра, когда луна станет полной. Участь пленницы была ему безразлична, поскольку он очень надеялся иметь сына. Без особого неудовольствия согласился он и с тем, что Альбери будет помогать Антуанетте при родах. А по сути, его весьма устраивало, что она на какое-то время устранится от других обязанностей. После мессы он заперся в своей комнате и прилег поспать, так как ночь его прошла беспокойно из-за возникающих временами позывов на рвоту.

Филиппус же не позволил себе ни секунды отдыха. Он оставался подле Лоралины, пытаясь как можно лучше сгладить неудобства темницы. В шесть часов стражник принес ей миску похлебки и свежую воду, и Филиппус вынужден был забиться в самый темный угол, горя желанием броситься на солдата и оглушить. Но Лоралина была еще не в состоянии бежать. Она держалась мужественно и спокойно спросила, нельзя ли освободить ее от ошейника, так как он причиняет ей боль, но стражник промолчал и быстро вышел, так и не подойдя к ней. Должно быть, Шазерон представил ее колдуньей, а суеверный страх крепко укоренился в головах простонародья.

Как бы то ни было Филиппус смог из своего укрытия убедиться, что связки с ключами у того не было, и это несколько умерило его порыв. Он даже порадовался, что оставил Ситара в лазе, так как зверь обязательно бы зарычал и тем самым все испортил.

Они долго сидели рядом. Такого уже давно не было. Лоралина не кричала, собрав все свое мужество, чтобы не поднимать тревогу. Она вспоминала о волчицах и старалась подражать им, даже дышала, как они. Когда боль становилась нестерпимой, она впивалась зубами в кожаный ремень, который снял с себя Филиппус. Ему же никогда еще не приходилось видеть такую отважную и сильную женщину. Руками он массировал ее живот и бока, глаза его тщетно искали в полумраке следы слез на ее лице, он видел лишь, как оно красиво, несмотря на отражающееся на нем страдание.

Когда наступил момент, она встала и, крепко держась на ногах, раздвинула их, слегка согнув колени, подняла до талии подол судорожно сжатыми пальцами, на которых выделились побелевшие косточки. Филиппус не вмешивался. Он знал, что сейчас ею руководит женский инстинкт, и ни один врач не сможет заметить тайную связь между матерью и ребенком. Глупо было бы требовать от нее более благопристойной позы. Он лишь ладонями расширял вход в ее влагалище, облегчая процесс деторождения. Такое ему случалось проделывать неоднократно в самых экстремальных, неожиданных ситуациях. Однако никогда еще он не испытывал такого волнения и такой… гордости.

Он знал, что младенец может родиться мертвым или в лучшем случае прожить всего несколько секунд, но даже за эти краткие мгновения он отдал бы жизнь.

Она появилась на свет, когда за их спинами срабатывал открывающий механизм, и упала на руки Филиппуса вместе с волной крови. Дрожа, он перерезал пуповину, скатал ее в пальцах, как тому научился в Египте, и заставил Лоралину съесть этот комочек подобно животному. Лоралина не размышляла, она не смогла бы сказать, что толкнуло ее на это, но пальцами она открыла ротик новорожденной и приникла к нему своим ртом. Она из последних сил вдыхала в него воздух. Через короткое время младенец закашлялся и запищал.

— Надо уходить! Немедленно! — запыхавшись, сказала Альбери, показывая прижатое к груди нечто, принесенное с собой.

С тяжелым сердцем Филиппус взял малышку из рук матери.

— Скоро придут стражники, любовь моя.

— Уходите, — быстро проговорила Лоралина, принимая из рук тети другого младенца.

Сын Франсуа де Шазерона был пухленьким, он жадно приник к набухшей груди, но для Лоралины он как бы не существовал. Она бессильно упала у стены, все ее мысли сосредоточились на Альбери, спешащей в комнату Антуанетты. Если ее уловка провалится, они пропали.

Когда появившийся стражник осветил темницу факелом, то, вскрикнув от изумления, поспешил выбежать, не забыв запереть за собой дверь. Если колдунья совокуплялась с волками, гномик вполне может завладеть его душой и отдать сатане. Несколько раз перекрестившись, он забился в угол и наблюдал за дверью, с нетерпением ожидая смены.

Антуанетта спала, открыв рот, лицо ее осунулось. Сразу после родов Альбери дала ей снотворное. Доза была такая, что она сразу отключилась, не успев даже спросить, кого родила — мальчика или девочку.

Альбери завернула новорожденную в пеленки и приложила ее к груди Антуанетты так, чтобы та нашла твердый сосок. Девочка была очень уж хиленькой. Альбери покачала головой, подумав, что она, наверное, не выживет. Мало кто из недоношенных детей переживал первую неделю. Но она все-таки подавила грудь Антуанетты, чтобы молоко попало в синюшный ротик. Девочка сперва несколько раз капризно отводила личико, словно чувствуя, что это молоко не ее матери, потом схватила губками кончик соска и, согревшись в пеленках, принялась сосать.

Тогда только Альбери тяжело рухнула в кресло. Она страшно устала от беспрерывной борьбы между добром и злом, между выживанием и жизнью. Думалось ей и о сестре, которая сообщила ей о своем приезде в августе. Изабо хотела все открыть Лоралине, увезти ее в Париж, познакомить ее со своим любовником, этим Ла Палисом, который щедро осыпал ее любезностями и под руку провел по королевскому двору на глазах у всех придворных. Думала Альбери и о том, что могла она поведать сестре об этих бесславных днях. Ведь Изабо приедет с уверенностью, что все закончилось, больше не придется прятаться, что Шазерон уже давно мертв.

Альбери устало вздохнула. Почему же ничто не осуществилось из всего задуманного ею? Неужели все они прокляты, и зло безотвязно прицепилось к ним?

Устав бороться с тенями, она уснула, изо всех сил надеясь, что Гука все это не затронет. До самой развязки.

19

Франсуа де Шазерона от отвращения передернуло.

— Девчонка! — презрительно бросил он, будто сама эта очевидность была для него оскорблением. — Только на это вы и способны, женушка! Уж лучше я усыновлю одного из моих бастардов!

Антуанетта крепче прижала к себе свою маленькую Антуанетту-Мари, такую тщедушную и не подававшую признаков жизни. Но она была готова на все, чтобы защитить ее от гнева мужа, только что переступившего порог с надеждой увидеть наследника.

— Делайте, что хотите, муж мой, — твердо произнесла она, не опуская глаз.

— Идите к черту со своей девкой! — зло выругался он, выходя из комнаты.

Дверь с грохотом захлопнулась, заставив вздрогнуть и заплакать малышку. Антуанетта долго убаюкивала ее, напевая песенку. Мало-помалу Антуанетта-Мари успокоилась и опять заснула.

Несмотря на чрезмерную усталость, Лоралина почти не смыкала глаз. Вернувшийся Филиппус рассказал ей, что все прошло как нельзя лучше, что их дочь взяла грудь и согрелась подле Антуанетты, Альбери не встретила ни одной души в коридорах, а хозяйка замка ничего не заподозрила. Все это приободрило ее, однако ей были до дрожи неприятны прикосновения жадных губ грудничка к ее коже. Она чувствовала, как уменьшается его активность в холодном помещении. Он часто плакал, и Лоралине никак не удавалось укрыть его от нездоровой холодной промозглости. И все же ей невольно думалось, что ее собственная жизнь зависела от этого беззащитного существа. Да, ее жизнь и жизнь ее дочери. Ее жизнь и жизнь Филиппуса.

Она ждала Шазерона. Ждала целый день. Он не пришел.

Следующей ночью, когда круглая луна затмила близлежащие звезды, Альбери покинула свое место у изголовья Антуанетты, чтобы, по ее словам «немного отдохнуть», и убежала на ближайшую скалу, дабы выплеснуть в вое свою ненависть.

В главной башне Воллора, куда он удалился, Франсуа тщетно суетился вокруг горна и перегонного куба, призывая дьявола и его приспешников, испробовал все смеси, но в конце концов решился признаться себе, что его обманули. И прежде чем забрезжило, его яростный вой влился в вой серой волчицы, заставляя трепетать от страха окрестную живность, предавая зарождающийся день беспощадной анафеме, рвущейся из его беснующейся души.

Филиппус оторвался от Лоралины, как только услышал царапанье по камню когтей Ситара. Они дремали, прижавшись друг к другу, изнемогшие от произносимых клятв, от бесплодных мечтаний, недоступных, но тем не менее успокаивающих. Он старался отдать свое тепло чужому ребенку, молил небо продлить ему жизнь, чтобы не рухнули их планы. Он должен был бы возненавидеть себя за такую непристойную мысль, но она все же успокаивала его. Доктор не испытывал ни угрызений совести, ни сожалений. Лоралина улыбалась, преодолевая страх. Она улыбалась потому, что он был рядом, улыбалась, зная, что опасность не грозит ее дочери, а остальное не имело значения. Он ушел от нее, чувствуя, что они больше не увидятся, но подавил слезы. Они исступленно обнялись. В его памяти навечно отпечатались ее последние слова.

— Что бы ни случилось, Филиппус, никогда не забывай, как я тебя люблю.

Потом он закрыл за собой проход, и в конце лаза, где уже можно было сидеть, надолго обнял Ситара, погрузив лицо в жесткую шерсть. Как и она, он ждал.

С виду Франсуа де Шазерон был спокоен, но его мало походившие на человечьи глаза горели скрытым пламенем. Лоралина плотнее прижала к груди жадно сосавшего молоко младенца. Ей противно было показывать свою грудь его подлому отцу.

Войдя в темницу, Франсуа не произнес ни слова. Прислонившись к стене, он молчал, и лишь кулаки его сжимались и разжимались за спиной. Он зловеще возвышался над ней. Так прошло две−пять минут. Лоралина не могла бы сказать, сколько, точно. Она утратила всякое представление о времени. Пропал даже страх перед ним. Наконец, он медленно заговорил. Как и в первый раз, когда они оказались в этом месте. Но она знала, что эта безличная холодность была опаснее взрывной ярости. Однако она уже перешла по ту сторону, и ей было на все наплевать. Отнять он у нее мог только этого ребенка, ее сводного брата, теплых чувств к которому она питала не больше, чем к отцу.

— На что ты надеялась, солгав мне, Изабо? Разродиться этим гномиком? Умилить меня этой сценой? Не думал я, что ты такая дура. А знаешь, я уже готов был тебя освободить. К чему тебе это золото и его секрет в могиле? К чему тебе вечная молодость, если я выпотрошу это дитя на твоих глазах, а потом выпущу тебе кишки? Разве что алкаист наделяет бессмертием! Ты считаешь себя бессмертной, Изабо? Может, это и так, но я уверен, что это лучше знает мой меч. Ты красива и привлекательна. Я бы с удовольствием пытал тебя, отдал бы моим солдатам, наслаждался бы твоим страданием. Долго наслаждался. Ты знаешь, что я не вру. Тогда почему ты ведешь себя так вызывающе? Я все-таки вырву из тебя тайну, которую ты прячешь. Да, я охотно вырвал бы ее, как причиняющую боль занозу из руки. И тем не менее я предоставляю тебе еще один шанс. Последний. Я хочу знать правду.

— Она вам не понравится, — спокойно заметила Лоралина, выдерживая его взгляд.

Он приблизился к ней, опустился на колени.

— Об этом позволь судить мне, — выдохнул он. Пахнуло зловонием.

Лоралина отвернулась от тошнотворного запаха, отдающего ядом, она-то надеялась, что он сам в последней попытке выпьет этот яд в предыдущую ночь.

Он отошел на несколько шагов. Ребенок заплакал, и Лоралина тихонько покачивала его. Она раздумала жертвовать им, несмотря на решение, принятое накануне. После ухода Филиппуса она приняла другое. И она решилась:

— Философский камень — обман. А я не Изабо.

Он раскатисто захохотал.

— Подумать только! Кто же ты? — подтрунил он.

Не моргнув, она еще раз выдержала его взгляд. Отступать было некуда.

— Ее дочь. Ваша дочь, Франсуа де Шазерон.

Какое-то время он осмысливал ее слова, потом опять расхохотался.

— Пусть будет так. Я могу это допустить. Скажем, ты ребенок Изабо. Тогда докажи. Покажи свою мать.

— Она умерла в прошлом году.

— Ты лжешь.

— Нет. Если вы обыскали пещеру, то должны были найти две могилы: моей бабушки и моей матери.

Шазерон нахмурился, потом его тонкие губы раздвинулись в хитрой улыбке. В жесткой улыбке.

— Да, были два погребения, но одно из них оказалось пустым, и я знаю почему.

Лоралина вдруг почувствовала, что у нее перехватило дыхание. Вторая могила не должна была быть пустой. Она сама положила в нее мать, закутанную в саван. Потом Альбери удалила ее из склепа в момент, когда Лоралина набрала лопату земли. «Я закончу. Подожди меня там. Иди». Она колебалась, затем, исстрадавшаяся и обессилевшая, согласилась уйти.

— Пустая, — повторила она, пытаясь проникнуть в смысл этого слова.

— А ты хитрее, чем я думал, Изабо. Я мог бы попасться на крючок, но ты плохо меня знаешь. Я все там перекопал, чтобы найти философский камень. Мертвецов я не боюсь и считаю, что нет никакого греха в ограблении могил.

Лоралину стала бить дрожь, но не от страха и не от холода. В ней словно что-то оборвалось. Она не знала, почему, зачем ей лгали, разыгрывали перед ней похоронный спектакль — ее мать не умерла! Она ее бросила. Оставила наедине с мщением. Если это так, значит, она никогда ее не любила. Она просто использовала ее в качестве орудия мести, пожертвовала ею, потому что ненавидела, как ненавидела ее отца. Все вдруг стало бессмысленным.

Она почувствовала, что от желания зарыдать сжалось горло. «Не плакать… Не лить перед ним слезы… А впрочем, какая разница?» Она закрыла глаза, слезы полились из-под опущенных век.

Шазерон и бровью не повел. В его мозгу мелькнула мысль: а не говорит ли она правду? Что если она и в самом деле его дочь? На вид ей было лет шестнадцать-семнадцать. Это соответствовало давности событий. Но в ней не было ничего от него, хотя и была она вылитая Изабо. Он всегда помнил ее лицо с тех пор, как насыщался ею. Никогда после не видел он таких тонких, нежных черт, никогда с тех пор так не желал вновь овладеть ею. Даже сейчас он мог бы взять ее, если бы не знал о только что прошедших родах. Мысль мелькнула и пропала. Остались лишь мечты о философском камне, золоте, вечной молодости.

Он не желал больше ждать. Наклонившись, сеньор схватил ее за волосы, заставив поднять голову.

— Хватит! Тебе не удастся меня разжалобить, Изабо.

Он плюнул ей в лицо.

— Ты меня разочаровываешь. Раньше ты не была таким нытиком.

Затем мерзавец вынул из ножен кинжал и приставил к спине младенца.

— Перестань хныкать, или я проткну твоего сына!

Лоралина шмыгнула носом. Противоречивые мысли толпились в ее голове. Какие еще отныне должны быть сомнения, какие угрызения совести? Ей одновременно хотелось и умереть, и жить. Умереть из-за того, что ее предали, жить, как ее мать, чтобы отомстить за себя.

В ее жилах текла кровь Шазеронов. И кровь эта, которую она не признавала, ненавистная ей, взыграла в ней, помогла обрести утерянное достоинство. Она решительным жестом смахнула слезы.

— Ты был прав, Франсуа де Шазерон. Философский камень находился во мне. Я проглотила его, чтобы произвести на свет этого ребенка. Он — не как другие. Он — алкаист.

Франсуа де Шазерон с нескрываемой радостью вытаращил глаза. В голосе Лоралины чувствовалась та убежденность, породить которую могут только крайние обстоятельства. Она вытащила свою последнюю карту, которая могла либо спасти ее, либо погубить. Терять ей было нечего.

— Мне помогла жидкость, о которой ты знаешь. Достаточно было растолочь волчье сердце в моей крови и добавить в эту смесь жидкость, чтобы получить густую массу. При соприкосновении с железом она превращает его в золото. У меня гора золота, Шазерон. Но, как тебе известно, его всегда не хватает. Тогда я создала ребенка. Пока он слишком мал, однако, когда он возмужает, то золото потечет из его рук, как только он дотронется до металла. Ему достаточно будет положить палец на рану, чтобы та затянулась, а несколько капель его крови станут эликсиром вечной молодости. Не плени ты меня, я бы сбежала с ребенком и этим золотом. Я бы купила себе жизнь, которой ты меня лишил.

Холодно улыбаясь, она с пренебрежением смотрела на него. Он отпустил ее волосы и отошел, зачарованный.

— Да. Да… — повторил он в сильном возбуждении.

Шагая из угла в угол, он временами останавливался и с любопытством посматривал на спящего младенца. Право же, сумасшедший. Лоралина спросила себя, как мог он хоть на мгновение поверить в эту нелепость, но, в сущности, ей было все равно. Как бы то ни было, теперь она вынуждена идти до конца.

— Верни мне свободу, Шазерон. Я могла бы оставить тебе ребенка, но ему нужно только мое молоко. Человечье молоко — не для него.

— Не раньше, чем проверю твои россказни о золоте.

— Я проведу тебя туда.

Шазерон язвительно засмеялся.

— Чтобы укокошить меня в подземелье? Не так я глуп, Изабо. К смерти ты меня приведешь, это уж точно, а к богатству… Я сейчас велю принести пергамент. Ты мне начертишь маршрут. Когда я проверю твои слова, дарую тебе жизнь. Ты и этот бесценный ребенок будете моими гостями.

Он отвернулся от нее, стукнул в дверь и вышел. Дверь за ним закрылась. Грудничок слабо дышал во сне. Она поджала колени к животу и обернула его подолом. Долго он не проживет, она это чувствовала. Шазерон во что бы то ни стало должен найти это золото и освободить ее, прежде чем младенец отдаст Богу душу. Выйдя отсюда, она убежит из замка.

Франсуа вернулся через несколько минут, и она начертила ему маршрут, но не к английскому золоту, а к месту, где она переплавляла вышедшие из употребления золотые монеты в слитки, которые намеревалась взять с собой уходя вместе с Филиппусом. Их было там около сотни. Достаточно, чтобы придать выдумке правдивость.

Шазерон выслушал ее советы, особенно обращая внимание на опасные места, которые она отметила, затем быстро удалился, горя нетерпением проверить ее слова.

Чуть позже вместо обычной похлебки ей принесли половину жареной курицы с овощами и даже десерт. Из этого Лоралина заключила, что Шазерон дорожил жизнью ребенка. Она попросила, чтобы с нее сняли железный ошейник, но просьба снова осталась без ответа.

Франсуа де Шазерон все еще не доверял ей. Она с большим аппетитом поела, но ее постоянно терзал один вопрос, в котором глухая ярость перемешалась с печалью: где же ее мать?

Ситар заворчал в темноте, и Филиппус проснулся, закоченевший, несмотря на теплый плащ. Он как сел, прислонившись к камню, так и уснул, не решившись покинуть свой пост. Четыре локтя отделяли его от Лоралины. Всего четыре. Она была так близко и так недосягаемо далеко. Он захотел выпрямиться, но суставы, утратившие гибкость от холода не слушались. Только усиленно сокращалось сердце. Показалась Альбери, Ситар тихим повизгиванием выразил свою радость от встречи с ней.

— Как Лоралина? — поздоровавшись кивком головы, спросила она.

— Приободрилась, но очень беспокоится. А как моя дочь?

— Антуанетта назвала ее Антуанеттой-Мари, девочка цепляется за жизнь. А еще я видела, как Шазерон входил в свою комнату, четыре солдата несли за ним старый сундук.

Филиппус перестал дышать.

— Вы полагаете… — начал он.

— Что в нем находится мертвая Лоралина? Не знаю. Я пришла убедиться в обратном. Мы ничем не рискуем, если посетим ее, раз он отлучился.

Филиппус кивнул и сразу полез на четвереньках в лаз. Через короткое время Лоралина в деталях поведала им о соглашении с Франсуа, опустив все, что узнала об Изабо. Неподходящее было время для выяснения отношений с теткой. Да и Франсуа вот-вот возвратится.

— Скоро мы будем свободны, любовь моя. В обоих замках много потайных ходов, и я смогу сбежать в любое время. Тетя Альбери, позаботься до тех пор о нашей дочери, не оставайся в подземелье. Когда Франсуа найдет золото, он прочешет все ходы, пытаясь узнать, нет ли где еще. И не приходите больше сюда. Только оставьте проход открытым. Если уж мне предстоит сгнивать в этой темнице, я добьюсь, чтобы меня расковали. Я вернусь, Филиппус! Верь мне. Обещаю.

Он кивнул. Его поразили ее убежденность, ее приспособляемость, жизнеспособность, будто впитавшиеся в ее кровь. Нет, она была не как другие, и за это он любил ее все сильнее и сильнее. Он снял с шеи золотую цепочку с изящным чеканным крестиком и надел на нее, под железный ошейник.

— Это принадлежало моей матери. Она хотела, чтобы я подарил цепочку своей жене. Не дождалась она такого счастья… Я хочу, чтобы с этой минуты ты носила ее.

Лоралина удержалась от горестного вздоха, подумав о собственной матери. Благодаря Филиппусу у нее наконец-то будет настоящая семья.

— Я никогда не расстанусь с ней. Никогда. А теперь уходите. Если он застанет вас здесь, невозможно вообразить, что может произойти.

Она смотрела, как они исчезали, пальцы ее сжимали драгоценность, наполненную обещаниями. Младенец перестал пищать и сосать. Неровно дыша, он дремал. На таком холоде он вряд ли выживет. Она надеялась, что Франсуа ничего этого не замечал. Она изо всех сил старалась сохранить ребенку жизнь, но в ней самой не было тепла. Она тоже закоченела.

Две крысы копошились над остатками еды. Несколько раз она кидала в них камни, валявшиеся рядом. Три или четыре крысы, привлеченные запахом молока, ждали, когда она уснет. Она с детства не страдала в пещере от холода, голода, разных неудобств. Здесь же ей приходилось жить среди собственных экскрементов и плесени. Она чувствовала себя внутренне оскверненной всей этой грязью. Сжав зубы, она заставила себя ходить, насколько позволяла длина цепи, и крепко прижав к груди младенца, своим дыханием старалась хоть немного согреть его. Лоралине очень хотелось спать, но она чувствовала, что, проснувшись, найдет ребенка мертвым. Так что приходилось ходить и ходить…

«Антуанетта-Мари». Хозяйка замка назвала ее дочь Антуанеттой-Мари. Филиппусу это понравилось. А она ни разу не упомянула о своем выборе: Геральда. «Геральда-Мари. А почему бы и нет?» Но сейчас это казалось таким незначительным; ей бы свою дочь баюкать. Возможно, поэтому она пыталась удержать жизнь в своем сводном брате. Чтобы не страдать от того, что она не с ней. Чтобы не утратить иллюзий.

Она ходила и ходила, цепляясь за мечты, пока не заболели подошвы босых ног. Бесполезное кружение убивало время, давая ничтожное ощущение свободы.

Из дремоты ее вывел скрип двери. Она сощурила глаза от приближавшегося света факела. Стражи уже меняли свечу, поставленную на ступеньке, когда приносили ей еду. Но она погасла, вероятно, из-за сквознячка, образовавшегося между неплотно прикрытым лазом и щелью под дверью.

Лоралина почувствовала себя неловко. Взглянув на Франсуа, поняла: его глаза были устремлены на ее обнаженную грудь, не прикрытую ребенком, так как она опустила его на живот. Она приподняла уже задервеневшее тельце младенца, закрыв грудь от взгляда, в котором, как ей показалось, читалось волнение.

— Вы нашли золото, мессир?

Франсуа кивнул. Однако что-то его заинтриговало. Он не знал, что именно, но вид этой груди пробудил в нем странное чувство, не связанное с желанием обладать этой белой совершенной формой, которую он однажды грубо мял и целовал. Он тотчас прогнал это чувство, чтобы думать только о золоте.

— Даже слиток, украденный у меня лекарем. Стало быть, вы были заодно. Но мне это теперь безразлично. Ведь ты отдаешь мне то, что я желал — наследника, способного превращать металл в золото. Я мог бы развестись с супругой и сделать тебя моей женой, но я не доверяю тебе. К тому же как объяснить всем, что ты выжила пятнадцать лет назад и, конечно же, не без помощи дьявола? Ты показала мне, как изготовлять золото посредством алкаиста (он достал из кармана флакончик), и этого мне хватит, чтобы дождаться, пока ребенок вырастет и даст все, что я хочу. Я заберу его у тебя, Изабо, и его вместе с моей дочерью будет кормить жена. Очень жаль, но ты мне больше не нужна.

Сердце Лоралины сильно забилось.

— Вы дали мне слово! — возразила она.

— У меня нет такой силы, чтобы воскрешать мертвых. Для всех ты умерла, Изабо. Дай мне ребенка, я позабочусь о нем.

Она отпрянула так далеко, насколько позволяла цепь, заметалась на привязи, а он решительно направился к ней. Она знала, что ей невозможно избежать своей участи, однако внутренний голос упрямо призывал не покоряться неизбежности, поскольку она поклялась отомстить за себя.

— Не будь глупенькой, — нашептывал он, словно игра эта забавляла его. — Ты не можешь ускользнуть от меня. Я — господин, хозяин. Ты мне принадлежишь. Ты всегда принадлежала мне!

Тогда она остановилась, и протянула ему ребенка, разразившись отчаянным смехом.

— Слишком поздно! У вас нет больше наследника, мессир.

Он схватил младенца, увидел его побелевшие губы, безжизненные глаза, встряхнул, будто отказываясь признать очевидность, и побагровел.

— Ты обманула меня… Опять!

Он сильно хлестнул ее ладонью по лицу, голова ее дернулась, ударилась о стену. В безумном гневе он схватил ее за растрепанные волосы, младенец с глухим стуком упал на пол к ее ногам.

— Ну уж нет, еще не все кончено! Уверен, что еще есть один выход!

Поднеся флакон к глазам, он дрожащим пальцем открыл его. Лоралина попыталась оттолкнуть надвинувшееся на нее тело, не оставлявшее ей ни малейшей лазейки. Она вертела головой, но он оставался бесчувственным к ее ударам по бокам и спине. Ухватив за челюсть, он силой открыл ей рот.

— Пей, да пей же!

Лоралина почувствовала, как влившаяся жидкость обожгла горло, а он удерживал ее голову запрокинутой. На глаза навернулись слезы, она опустила руки. Он влил в нее достаточно яда, чтобы тот ее убил. Она проиграла. Осталось только надеяться на быструю смерть.

Она закрыла глаза. Шазерон отбросил флакон и рванул материю на ее груди, обнажив грудь и плечи.

«Умереть… Скорее!» — подумала она, чувствуя, как горит все тело.

Еще подумалось, что, вероятно, об этом молила ее мать, когда он насыщался ею.

Он взял в ладони ее груди, ворча:

— Может, ты умрешь, а может быть, и нет! Ты наполовину волчица, так что все возможно. Подождем, красавица, как когда-то… Уверен, что это тебе нравилось!

Она уже покрывалась холодным потом. Боль разрасталась в ней, мысли путались, голова кружилась, а он в безумном желании приблизил губы к ее груди. Но тут же выпустил ее, в растерянности оттолкнул.

— Клеймо, — выкрикнул он, словно что-то вдруг понял, на тебе нет клейма!

Теперь он вспомнил. Герб Шазеронов. Клеймо наслаждения, которое он ставил на левую грудь своих жертв, прежде чем овладеть ими. Помимо того что это возбуждало его, он избегал риска приносить в жертву своих бастардов, когда похищал для экспериментов молоденьких девушек.

— Ты не Изабо, — бросил он, став белее мела.

Лоралина с трудом подняла голову, которая была тяжелее свинца. У нее еще хватило сил на жесткую усмешку.

— Вы отказались в это поверить, отец! Но это уже не имеет значения. Вы только что освободились от меня.

— Нет, нет… — выкрикивал он, отступая.

Мысль о том, что он убил собственную дочь, потрясла его, но не низостью поступка, а потому что он совершенно напрасно, глупо извел на нее драгоценную жидкость, которую тщетно искал всю жизнь, потратил так, даром.

В последнем проблеске сознания он подскочил к ней, затряс.

— Твоя мать! Говори, где твоя мать?

Но Лоралина не ответила. Да и что могла бы она сказать? У нее было впечатление, что тело ее разделялось, что на затылке, где находился пучок серой шерсти, в нее вонзилось раскаленное жало.

Шазерон отошел от нее. Лоралина умирала, ее дыхание вызывало у него тошноту. Он забарабанил в дверь и покинул свою жертву, приказав страже ни под каким предлогом не входить в это помещение.

Лоралина упала на колени. У нее возникло странное чувство, что боль от этого уменьшалась, хотя это было абсурдно. Сильные спазмы сотрясали все тело, и ее несколько раз вырвало. Однако поразило не это, а ощущение, будто какая-то невидимая рука перемалывает ее кости, чтобы переделать их.

Тут-то и появился Ситар. Движимый чудесным животным инстинктом, он после долгих усилий отодвинул камень. Скуля, он приблизился к ней и принялся облизывать лицо.

Лоралина клубочком свернулась перед ним. Когда Ситар уткнул нос в ее шею, она заметила в пыли связку ключей. Протянула к ней трясущуюся руку, подумав при этом, что Шазерон, должно быть, обронил ключи, издеваясь над ней. Схватив их, она по одному вставляла ключи в замок ошейника до тех пор, пока тот не открылся. Затем она выскользнула из него, вдруг проникнувшись уверенностью, что эта смерть — всего лишь начало.

20

Этим днем, 3 августа 1516 года, Изабо, едва выйдя из кареты, попросила провести себя к настоятелю аббатства Мутье. Лицо ее пряталось под широким капюшоном шелкового капора. Приехала она одна, оставив любовника при дворе слишком деятельного короля Франции. Ей не хотелось вмешивать его в свои дела, прежде чем она не увидит дочь, не вымолит у нее прощение. Она бы прямиком направилась в пещеру из церкви Сен-Жан-дю-Пассе, но нельзя же ослушаться Антуана де Колоня, взявшего на себя роль третейского судьи в отношениях между тремя женщинами. Только Бертилла семенила за ней на своих маленьких ножках.

Изабо с улыбкой вошла в кабинет священнослужителя. Там ничего не изменилось. Вот разве что в самой ней произошла перемена. Позже Антуан де Колонь открыл дверь, и глаза его расширились от удивления.

— Боже всемогущий! Изабо, это вы?

— Думаю, да, отец мой, а это Бертилла, которая служила аббату Буссару, а теперь служит мне.

Аббат подошел и отечески поцеловал ее в лоб.

— Вы писали об этом в своих письмах, но, право же, верилось с трудом, пока я не увидел вас. Вы ослепительны.

— Чего не скажешь о вас, отец мой. У вас такой усталый вид, утомленный, вы так похудели.

— Увы, — уронил он. — Зима оказалась невыносимой для моей приближающейся старости, а тут еще…

Он душераздирающе вздохнул, но все-таки выудил из своей памяти приветливую улыбку.

— Вы, должно быть, очень проголодались. Я распоряжусь подать вам что-нибудь. Вам известно, что для путников у нас всегда найдутся кров и еда, и никто не будет задавать лишних вопросов. Устав нашего ордена весьма строг.

— Очень хорошо, отец мой. Не отвергая вашего гостеприимства, я считала бы своим долгом побыстрее уладить дело, приведшее меня сюда.

— Да, да, конечно, я предупрежу Альбери.

— Я могла бы сама пойти туда, — возразила Изабо, направляясь к проходу, которым воспользовалась в прошлый раз, когда убегала.

Настоятель криком остановил ее:

— Нет!

Изабо озабоченно посмотрела на него. На лбу аббата выступили капельки пота. Он взял ее за руку и уже спокойнее сказал:

— Жаль будет, если вы испортите платье в грязи подземелья. Перекусите и отдохните. Тем временем ваша сестра придет сюда. Тогда и поговорим…

— Будь по-вашему, отец мой! Вы всегда были предупредительны ко мне.

Она позволила проводить себя в столовую, но ей было не по себе, и она не смогла бы указать причину этого. Может быть, устала с дороги, а может, тревожилась из-за предстоящей встречи с дочерью? Во всяком случае, Изабо решила подкрепиться, она и в самом деле была голодна.

Сестры долго обнимались, потом рассматривали друг друга в кабинете аббата, куда Антуан привел Изабо. Под глазами Альбери были темные круги, и она натянуто улыбалась, делая комплименты старшей по поводу цвета ее лица, нахваливая ее прическу и платье.

Но чувство тревожного беспокойства росло в Изабо, и наконец она не выдержала:

— Вы оба что-то скрываете от меня.

Тягостное молчание воцарилось в комнате. Никто не решался начать. Изабо стукнула кулачком по столу, и Альбери вздрогнула.

— Может, мне самой отправиться в Воллор, чтобы узнать правду?

— Нет необходимости, сестра. Сядь, я все тебе расскажу.

Антуан де Колонь передвинул по полу стулья, скрипнувшие в тишине. Изабо слышала, как сильно стучит ее сердце. Ей хотелось спросить о дочери, но она не осмеливалась.

Альбери откашлялась, прочищая горло, а Бертилла уселась прямо на полу подле Изабо, сунула ручонку в ее руку, как бы оказывая моральную поддержку.

Альбери поведала о зиме, о первой неудавшейся попытке убить Франсуа де Шазерона. Говорила о вмешательстве Гука, его связи с Антуанеттой, о ее беременности. Рассказала о решении Франсуа уединиться до весны в Воллоре и о второй попытке Лоралины, однако умолчала о появлении Филиппуса и ребенке, которого Лоралина понесла от него. Достаточно было и того, что она призналась Изабо в их бессилии. Изабо внутренне трясло, и она лишь крепче сжимала ручонку не произносившей ни слова Бертиллы.

А еще Альбери рассказала о презрительном отношении Франсуа, о его торге с Лоралиной: жизнь в обмен на золото. А вот что произошло потом, это ей действительно неизвестно. Следующей ночью, после того как мертвенно-бледный Франсуа де Шазерон заперся в своей комнате, она проникла в темницу. В ней никого не оказалось. Лаз был открыт, а цепь одиноко свисала со стены. Одежда Лоралины валялась на полу, разорванная волчьими зубами. Она обнаружила на полу пустой флакончик и мертвого младенца, о нем она опять-таки умолчала. Произошло все это ровно месяц тому назад. С тех пор она ждала, надеялась, но ей не верилось, что Лоралина еще жива. В ту ночь исчез и Ситар, и, несмотря на все усилия, ей не удалось найти никаких следов ни его, ни девушки.

Изабо закрыла руками лицо и зарыдала. Альбери и аббат беспомощно переглянулись. Он, как и Изабо, не знал о существовании Филиппуса, который только что принял решение уехать. В этот самый час он, сломленный и побежденный, укладывал свои вещи в одной из гостиниц Тьера. Он потребовал отдать ему дочь, но Альбери убедила его в том, что, хотя Антуанетта-Мари и выжила, но была слишком слабенькой. Смена кормилицы окажется для нее роковой. Так что Филиппус сдался.

Гук возвратился днем после той страшной ночи. Франсуа выслушал его отчет, затем дал понять, что теперь не нуждается ни в каких займах. Альбери тем не менее вынуждена была ответить на вопросы мужа, но ограничилась тем, что сказала о внезапно возникшем желании Лоралины отомстить Шазерону, очевидно, от одиночества у нее помутился разум. Франсуа поймал ее и убил. Гук пришел в ярость, но Альбери его успокоила. Лучше будет для них обоих, если Франсуа никогда не узнает об их сообщничестве. Гук признал ее правоту. Он очень хорошо помнил об угрозе своего господина, чудовищный поступок которого доказывал, что тот ни перед чем не остановится, чтобы подтвердить свою власть.

С тех пор Гук стал много пить. Он чувствовал себя виноватым, слишком трусливым рабом. Он даже не обрадовался ребенку, матерью которого считал Антуанетту. Более того, в нем вдруг угнездилось сознание своей ненужности.

В ночь полной луны, накануне приезда Изабо в Мутье, Альбери обежала все окрестные леса. Она смутно предполагала, что единственное объяснение исчезновению Лоралины заключалось в ее превращении в волчицу. Но она ничем не могла подкрепить свое предположение.

Шазерон больше не заходил в темницу, стража была снята с приказом под страхом смерти никому не говорить о том, что там творилось. Даже Гуку.

В конце концов Альбери пришла к выводу — по всему выходило, — что Лоралина тихо скончалась где-нибудь в подземелье.

Филиппус рвался обследовать темницу, но Альбери его отговорила. Шазерон рылся в подземных ходах в поисках других тайников с алкаистом или с весомым золотом. Все закончилось. Ему пришлось отбросить мысль вновь увидеть однажды ту, которую любил, смириться с тем, что вынужденно покидает свою дочь до того времени, когда она подрастет для путешествия. Он знал, что это единственный способ уберечь ее от Франсуа де Шазерона, а похитить дочь значит наверняка потерять ее. Терзаясь, он пытался заглушить душевную боль, проводя ночи в тавернах, где проматывал последние оставшиеся у него деньги, играл, залезал в долги, говоря себе, что расплатится, продав дом, практику, потому что теперь в них не было никакого смысла.

Изабо уехала на следующий день после ночи, которую провела без сна, глядя, как похрапывает на тюфячке Бертилла.

— Мне не в чем тебя упрекнуть, — заявила она, прощаясь с сестрой. — Ты сделала все, что могла. Упрекаю я только себя. Я могла бы помешать всему этому, вернись я пораньше. Сеньор опять украл мои ночи и мою жизнь. Держись от него подальше, иначе он и тебя уничтожит. Если когда-нибудь тебе станет очень тяжело, приезжай ко мне.

Они обнялись крепче, чем при встрече. Обе они отныне знали, что справиться со своим врагом смогут, лишь сравнявшись с ним.

С рассветом глаза Изабо высохли. Она думала о Ла Палисе, об их первом любовном свидании, когда он увидел на ее груди позорное клеймо. Он упорно старался нежностью зарубцевать ее душевные раны. Сегодня это клеймо жгло ее, потому что вместе с Лоралиной она потеряла смысл жизни. Даже встал вопрос: имеет ли она право оставаться любовницей Ла Палиса. Но внутренний голосок возопил: «Да!» Да, чтобы своим могуществом она смогла превзойти Франсуа де Шазерона. Да, чтобы забыть.

Филиппус встал с рассветом, словно мошенник, готовый смыться, пока в дверь не застучали ростовщики. Альбери он уже не видел неделю, а свою дочь — с момента рождения. Он говорил себе, что бег дней уменьшит боль, притушит надежду. Но чувствовал, что отныне это неподвластно ни одному дню. Пора было отправляться в путь, вновь начинать бродячую жизнь, помогать страждущим, используя обширные знания, которыми его наделила Лоралина. А потом он вернется, когда Франсуа де Шазерон потеряет осторожность, когда забудет о лабиринте под его ногами, и вот тогда-то он и заберет свою дочь. Он обещал Лоралине, дал слово себе. Он вернется.

Он спустился в главный зал харчевни на цыпочках, зная, что хозяин обязательно предъявит ему счет, который он не сможет оплатить, осторожно вывел из конюшни своего осла и с тяжелым сердцем оседлал его.

Он немного поколебался в выборе направления. Ему хотелось посетить своего друга Мишеля де Ностр-Дам, но он отказался, помня о предостережении мальчика. Тот не советовал ему въезжать в Тьер. Что сможет он ему сказать в свое оправдание? Что наказ его не был категоричным? У Мишеля было великое будущее, он это чувствовал, а он его ослушался. Филиппус навестит его позже, когда перестанет кричать душа, когда утихнет горе. Приедет, когда сможет смеяться вместе с ним. Познакомит его с Мари.

Пришпорив осла, он выехал на главную дорогу. Недалеко от перекрестка, откуда отходила дорога в родную Швейцарию, ему пришлось съехать на обочину, чтобы пропустить мчащуюся галопом упряжку. Окна кареты были зашторены.

Печально улыбнувшись, он подумал, что есть еще кто-то, спешащий, как и он, покинуть этот край, затем опустил глаза, чтобы не оборачиваться.

С вершины холма серебристо-серая волчица с тоской смотрела, как разъезжались эти две судьбы. Когда на горизонте от них остались только точки, Ситар ободряюще лизнул ее в нос своим шершавым языком. От этого движения закачался золотой чеканный крестик, свисавший на цепочке с ее шеи.

И тогда волчица завыла.

У этой истории есть продолжение! Читайте книгу Мирей Кальмель «Бал волчиц. Месть Изабо».

Примечания

1

Почтительное обращение к женщине в средние века (примеч. пер.).

2

Парацельс — знаменитый в средние века врач.

3

Оборотень, страшилище, пугало (фр.).

4

Названо так в память младенцев, убитых по приказу царя Ирода (примеч. пер.).

Content

Мирей Кальмель
Бал волчиц

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания