Майкл О. Стэкпол

World of Warcraft: Вол’джин. Тени Орды

© 2017 MARVEL

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Той ночью видения насмехались над Вол’джином.

Он оказался среди бойцов и знал каждого из них. Темный охотник собрал их для последнего нападения на Залазана, чтобы покончить с его безумием и освободить острова Эха для Черного Копья. Каждый из бойцов перенял свойства кубика дзихуи, грани с максимальной силой. Брандера среди них не оказалось, но это не удивило Вол’джина.

Брандером был он, но еще не перевернутым до значения максимальной силы. Этот бой, хоть и отчаянный, был не тем, где он уничтожит сам себя. При помощи Бвонсамди они сразят Залазана и отобьют острова Эха.

– Кто ты такой, тролль, чтобы помнить об этом героическом побоище?

Вол’джин обернулся, услышав стук кубика, ложившегося новой гранью. Он почувствовал себя пойманным в этом кубике, пусть и прозрачном, и с изумлением увидел, что ни на одной его грани не обозначено достоинство.

– Я Вол’джин.

В сером мире из кружащихся туманом стен материализовался Бвонсамди.

– И кто есть такой этот Вол’джин?

Вопрос потряс его. Вол’джин из видения был предводителем Черного Копья – но его больше нет. Возможно, вести о его гибели еще не достигли Орды, но скоро достигнут. В глубине души Вол’джин надеялся, что его союзники задержатся, и Гаррош лишний день будет сомневаться в успехе своего плана.

Но это не отвечало на вопрос. Он больше не предводитель Черного Копья, если говорить по правде. Возможно, собратья когда-нибудь признают его вновь, но сейчас Вол’джин не мог отдавать приказы. Его племя будет сопротивляться Гаррошу и любым попыткам Орды его покорить, но в отсутствие своего вождя может прислушаться к послам, предлагающим защиту. Возможно, он уже их потерял.

«Кто я?»

Вол’джин содрогнулся. Хотя он считал себя лучше Тиратана Кхорта, человек хотя бы стоял на ногах и не носил балахон больного. Человека не предал соперник, не наслал на него убийц. Человек явно перенял некоторые обычаи пандаренов.

И все же Тиратан колебался, когда не стоило этого делать. Отчасти он играл, чтобы пандарены его недооценивали, хотя Вол’джин разгадал эту уловку. Но другие моменты – например, когда он заколебался после комплимента Вол’джина его ходу, они были настоящими.

«А не те, какие человек позволяет себе показывать».

Вол’джин поднял взгляд на Бвонсамди.

– Я есть Вол’джин. Ты знаешь, кем я был. Кем я буду? Этот ответ может найти лишь Вол’джин. И пока что, Бвонсамди, этого достаточно.

© 2020 by Blizzard Entertainment, Inc. Все права защищены.

Vol’jin: Shadows of the Horde, World of Warcraft, Diablo, StarCraft, Warcraft и Blizzard Entertainment являются товарными знаками и/или зарегистрированными товарными знаками компании Blizzard Entertainment в США и/или других странах.

Все прочие товарные знаки являются собственностью соответствующих владельцев.

Всем игрокам в World of Warcraft, которые сделали этот увлекательный мир еще веселее.

(Особенно всем тем, кто – пусть даже случайным баффом – не раз спасал мне жизнь)

1

Хмелевар Чэнь Буйный Портер не мог навскидку представить ничего, что было бы ему не по нраву в этом мире. Правда, кое-что нравилось явно меньше других вещей. Например, он не очень любил ждать перед снятием пробы, пока забродит и дозреет свежая партия хмеля. Не потому, что не терпелось узнать вкус – он и так знал, что вкус будет фантастический. А вот тяготило его в ожидании то, что возникало свободное время на обдумывание идей новых рецептов, с использованием новых ингредиентов, и хотелось немедленно окунуться в работу.

Но варка требовала времени и заботы. Пока все оборудование в хмелеварне занято на этой партии, оставалось только ждать. А это значило, что надо найти, чем себя занять, иначе ожидание, планирование и мысли-о-варке сведут его с ума.

Во внешнем мире, в землях Азерота, отвлечься было просто. Всегда найдется тот, кому ты не нравишься, или голодное создание, которое хочет тобой полакомиться. Заботы по отваживанию тех и других чудесно занимают праздный ум. А еще места, которые когда-то были – или становились – весьма странными и пугающими, но могли вновь принять прежний, обычный вид… В странствиях он насмотрелся и на такие, и на многие другие, а некоторые даже помогал преобразить.

Чэнь вздохнул и перевел взгляд на середину сонной рыбацкой деревеньки. Там его племянница, Ли Ли, играла с десятком детенышей из деревни Бинан – большинство из них были местными, некоторые – беженцами. Чэнь не сомневался, что она намеревалась рассказать им о своих путешествиях на Шэнь-Цзынь Су, Великой Черепахе, но по ходу повествования планы Ли Ли пошли насмарку. Хотя, может, она все же рассказывала именно эту историю, но заручилась помощью слушателей, чтобы разыгрывать сценки по ходу дела. И тут явно началась какая-то битва – судя по тому, как ее с головой завалила ватага юных пандаренов.

– Все в порядке, Ли Ли?

Стройная девочка каким-то чудом вынырнула из бурного моря черно-белого меха.

– Все замечательно, дядя Чэнь! – но досада в ее глазах противоречила сказанному. Ли Ли наклонилась, поймала одного тощего мальчишку из стаи, отбросила в сторону и тут же скрылась под волной визжащих детенышей.

Чэнь подумал было вмешаться, но остановился. Здесь Ли Ли не грозила настоящая опасность, и у нее сильная воля. Если племяннице понадобится помощь, рано или поздно она о ней попросит. Вмешиваться раньше – значит, навести ее на мысли, будто дядюшка сомневается в ее способности постоять за себя. Она будет дуться, а Чэнь просто ненавидел, когда Ли Ли так делала. Еще возмутится и отправится доказывать, что в состоянии сама позаботиться о себе, и вот тогда может угодить в неприятности посерьезнее.

Хотя основным доводом хмелевара в пользу невмешательства был именно этот, лишний повод остаться в стороне дали перешептывания и цоканья языком от двух сестер Чан. Они были такими старыми, что помнили, как Лю Лан впервые покинул Пандарию, – по крайней мере, так уж они говорили. Хоть в мехе сестер виднелось больше белого, чем черного – не считая участков под глазами, которые они специально подкрашивали, – Чэнь считал, что не так уж они и стары. Всю жизнь эти особы провели в Пандарии, и совсем недолго пробыли в обществе тех, кто жил на Скитающемся острове. У степенных дам выработалось свое мнение о тех, «кто гоняется за черепахой», и Чэнь любил их озадачивать, когда вел себя не так, как они ожидали.

Ли в их глазах была всего лишь одной из «диких собак черепахи». Импульсивная и практичная, легкая на руку и немного склонная переоценивать свои способности, девочка была ярким образцом пандарена, принявшего философию Хоцзинь. Она обладала характером того самого авантюрного склада, который позволял отплывать прочь на черепахе или путешествовать по Запределью. Такое поведение, на взгляд сестер Чан, попросту негоже одобрять или хвалить.

Как и тех, кто подобным занимался.

Чэнь, будь он по природе склонен что-нибудь не любить, наверняка не любил бы сестер Чан. Однако на самом деле он даже проникся к ним симпатией, и уже давно. Отстроив хмелеварню Буйного Портера и создав рецепты нескольких прекрасных напитков, он странствовал по Пандарии, чтобы больше узнать о месте, которое, как он решил, будет его домом. И во время странствий увидел их – двух старых дев – на маленьком огороде, за годы осады яунголов заросшем сорняками, и предложил помощь.

Ответа он толком не дождался, но все равно сделал свой вклад в хозяйство. Чэнь чинил заборы и полол сорняки, развлекал правнуков сестер, дыша огнем, подметал, таскал воду, заготавливал дрова и даже выложил новыми камнями дорожку перед дверью. Всем этим он занимался под неодобрительными взглядами сестер только потому, что за неодобрением читал в их глазах изумление.

Он работал долго и усердно, не слыша ни слова похвалы, пока, наконец, их голоса не раздались впервые. Они говорили не с ним и не о нем. Они говорили друг с другом, но в его сторону. Старшая сказала: «Отличный день для тигрового гурами». Младшая лишь кивнула.

Чэнь понял, что это приказ, и подчинился. Выполнил он все аккуратно. Выловил трех гурами в океане. Первую рыбу забросил назад, последнюю оставил для сестер, а самую большую отдал беженцам – жене рыбака, чей супруг все еще числился среди пропавших без вести, и ее пяти детенышам.

Он знал, что отдать сестрам первую же рыбу – знак поспешности. Отдать все три – показать, что он подвержен демонстративной гордыне. Отдать самую большую, которую они бы все равно не съели, – показать отсутствие тактичности и расчета. Но своим поступком он демонстрировал разумность, заботу и щедрость.

Чэнь понимал, что его дела с сестрами не принесут ему их дружбы или покровительства. Многие знакомые, которых он встретил в путешествиях, назвали бы их неблагодарными и прошли мимо. Но для Чэня они были способом больше узнать о Пандарии и тех, кто станет его соседями.

«Может, даже моей семьей».

Если Ли Ли была образцом философии Хоцзинь, то сестры Чан представляли собой идеальных верующих в Тушуй. Они больше времени уделяли созерцанию, мерили поступки по идеалам справедливости и морали – хотя, скорее всего, опирались на узколобые, провинциальные, деревенские версии этих великих понятий. Более того, обширные понятия справедливости и морали вполне могли бы показаться таким, как сестры Чан, слишком претенциозными.

Чэню нравилось считать, что сам он твердо стоит посередине. Он исповедовал и Хоцзинь, и Тушуй – или, как минимум, убеждал себя в этом. Если же говорить трезво, путешествуя по большому миру, он склонялся к Хоцзиню, а здесь, в Пандарии, с ее пышными долинами и высокими горами, где большинство существ ведет простую жизнь, в самый раз приходилась Тушуй.

В глубине души Чэнь знал, что на самом деле как раз от этого ему и нужно отвлечься. Дело не в новых проектах для варки, а в понимании, что однажды ему придется выбрать ту или иную философию. Если Пандария станет его домом, если он найдет жену и заведет семью, дни приключений закончатся. Он просто станет веселым хмелеваром, облаченным в фартук вместо брони, будет торговаться с крестьянами за стоимость зерна и с покупателями – за стоимость кружки.

«И это не плохая жизнь. Вовсе нет, – думал Чэнь, аккуратно складывая поленницу для сестер. – Но будет ли этого достаточно для счастья?»

Новый визг детенышей привлек его внимание. Ли Ли лежала и не поднималась. В хмелеваре что-то вспыхнуло – древний зов битвы. О, у него было столько историй о великих схватках! Он сражался бок о бок с Рексаром, Вол’джином и Траллом. Спасти племянницу – ничто по сравнению с теми битвами (и пересказ баек о тех подвигах сделает его хмелеварню очень популярной), но активные действия подпитывали в его душе нечто…

Нечто, противоречащее философии Тушуй.

Чэнь подбежал и нырнул в кипящую кучу тел, хватая детенышей за загривки, а потом разбрасывая налево и направо. Они – сплошь мышцы и мех – скакали, катались и извивались. Парочка врезалась друг в друга, и те части детенышей, что должны были касаться земли, обратились к небу. Однако они быстро пришли в себя, распутались и вскочили на ноги, готовые нырнуть обратно.

Чэнь рыкнул с правильной смесью мягкого предупреждения и нешуточной угрозы.

Детеныши застыли.

Взрослый пандарен выпрямился, и большинство детенышей инстинктивно повторили за ним это движение.

– Что это у вас тут происходит?

Один из детенышей посмелее, Кенг-на, показал на лежащую Ли Ли.

– Госпожа Ли Ли учила нас драться.

– Я здесь видел не драку. Я видел свалку! – Чэнь преувеличенно серьезно покачал головой. – Так не пойдет, ни в коем случае, особенно если вернутся яунголы. Вам надо учиться как следует. Ну-ка, готовьсь! – Чэнь, отдав приказ, встал по стойке «смирно», и детеныши идеально последовали его примеру.

Чэнь с трудом скрывал улыбку, пока отряжал детенышей – по одному и в группах – за хворостом, за водой, за песком для дорожки сестер и метлами, чтобы разровнять песок. Потом резко хлопнул лапами, и они метнулись по своим заданиям, как стрелы, пущенные из натянутых луков. Хмелевар дождался, пока они все исчезнут, и только потом протянул лапу Ли Ли.

Она посмотрела на нее, презрительно наморщив носик.

– Я бы победила.

– Конечно, но дело-то было не в этом, правда?

– Правда?

– Нет, ты учила их боевому товариществу. Теперь они – маленький отряд, – Чэнь улыбнулся. – Немного муштры да разделения труда – и из них еще выйдет толк.

Последнюю фразу он произнес несколько громче специально для сестер, поскольку они тоже увидели в этом преимущество.

Ли Ли взглянула на его лапу подозрительно, но все же приняла ее и крепко встала на ноги. Поправила халат и заново завязала пояс.

– Хуже, чем банда кобольдов.

– Ну, конечно. Они же пандарены, – и это он сказал погромче, чтобы сестры Чан осознали и этот момент. Затем понизил голос. – Восхищаюсь твоей сдержанностью.

– Ты не шутишь. – Она потерла левую руку. – Кто-то даже кусался.

– Как тебе прекрасно известно, в драке всегда кто-то кусается.

Ли Ли задумалась на миг, потом улыбнулась:

– От этого никуда не денешься. И спасибо.

– За что?

– За то, что раскопал.

– О, это все мой эгоизм. Мне уже надоело сегодня трудиться. Груммелей, чтобы помочь, здесь нет, так что я снарядил твою маленькую армию.

Ли Ли подняла бровь.

– И ты меня не дурачишь?

Чэнь поднял голову и посмотрел на нее сверху вниз.

– Ты же не воображаешь, будто бы я подумал, что моей племяннице, тренированному знатоку боевых искусств, понадобится помощь с детенышами? В смысле, если б я так и подумал, я бы тебе даже помогать не стал. Ты была бы мне не племянница.

Она помолчала, наморщив личико. Чэнь смотрел на быстрое движение ее глаз и понимал, что Ли Ли прикидывает все в уме и проверяет логику его слов.

– Ладно, да, дядя Чэнь. Спасибо.

Чэнь рассмеялся и закинул ей руку на плечо.

– Утомительная это работа – иметь дело с детенышами.

– Это верно.

– Конечно, мне-то самому приходилось иметь дело только с одним, но и с ней был забот полон рот.

Ли Ли ткнула его локтем под ребра.

– И был, и есть.

– И я не мог бы гордиться ею больше, чем уже горжусь.

– Мог бы, – племянница вывернулась у него из-под руки. – Ты разочарован, что я не попросилась работать с тобой в хмелеварне?

– Откуда эти мысли в твоей голове?

Она неловко пожала плечами и бросила взгляд в сторону долины Четырех Ветров, где стояла хмелеварня Буйного Портера.

– Когда ты там, ты счастлив. Я это вижу. Ты так ее любишь.

Чэнь хитро улыбнулся.

– Люблю. А хочешь знать, почему я не попросил тебя прекратить путешествия и присоединиться там ко мне?

Лицо Ли Ли просветлело.

– Да, хочу.

– А потому, дражайшая моя племянница, что мне нужен партнер, который все еще странствует по миру. Если мне понадобится дуротарский мох из недр пещер, кто его принесет? Да по хорошей цене? Хмелеварня означает ответственность. Я не могу покидать ее на месяц или год. Значит, мне нужен тот, кому можно доверять. Тот, кто однажды может вернуться и принять мое дело.

– Но я не гожусь в такие хмелевары.

Чэнь отмахнулся от возражения.

– Оседлых хмелеваров всегда можно нанять. Но только Буйный Портер может управлять хмелеварней. Впрочем, может, я найму хмелевара посимпатичнее, и ты выйдешь за него замуж, и…

– …и мои детеныши унаследуют дело? – Ли Ли покачала головой. – В следующий раз, когда я тебя увижу, у тебя самого уже будет выводок, не сомневаюсь.

– Но я всегда буду рад видеть тебя, Ли Ли. Всегда.

Чэнь думал, что она его обнимет, и с удовольствием бы ответил взаимностью, если бы не две вещи. Во-первых, наблюдали сестры, а им становилось неудобно от публичного выражения чувств. Во-вторых – что было важнее, – прямо через их огород примчался завывающий Кенг-на с выпученными глазами.

– Мастер Чэнь, мастер Чэнь, там монстр в реке! Большой монстр! Весь синий, с рыжими волосами и страшно ранен. Он цепляется за берег. У него есть когти!

– Ли Ли, собери детенышей. Держи их подальше от воды. Не ходи за мной.

Она уставилась на него.

– Но что, если?..

– Если понадобится твоя помощь, я крикну. Живо, иди, – пандарен глянул на сестер. – Похоже, дело идет к буре. Лучше зайдите в дом. И заприте дверь.

Они несколько мгновений смотрели на него с вызовом, но не произнесли ни слова. Чэнь побежал, срезав путь через огород и сориентировавшись по деревянному ведру, брошенному Кенг-на. Проследить путь мальчишки по примятой траве к речному берегу было несложно, и Чэнь уже почти спустился, когда увидел монстра…

И мгновенно его узнал. Тролль!

Кенг-на был прав: тролля крепко зацепили. Его одежда висела лохмотьями, и кожа под ней выглядела не очень хорошо. Тролль наполовину выполз из реки; лапы с когтями и бивень, воткнувшийся в глину, – вот и все, что его удерживало.

Чэнь припал на колено и перевернул тролля на спину.

– Вол’джин!

Чэнь уставился на тролля и на его растерзанное горло. Если бы не хрип дыхания через дыру в глотке и не кроваво-красная струйка, бегущая из ран, пандарен бы уже решил, что его друг мертв.

«И он все еще может умереть».

Чэнь схватил Вол’джина за руки и вытянул из реки. Это было непросто. Выше по берегу раздался шорох, и затем слева от Вол’джина появилась Ли Ли, помогая дяде.

Глаза пандаренов встретились.

– Мне послышалось, что ты звал.

– Может, и да, – Чэнь наклонился к земле, затем поднял тролля на руки. – Мой друг Вол’джин тяжело ранен. Может, отравлен. Не знаю, что он здесь делает. Не знаю, выживет ли он.

– Это Вол’джин из твоих историй? – Ли Ли широко раскрытыми глазами уставилась на изувеченное создание. – Что будешь делать?

– Сделаю все, что смогу, чтобы помочь ему здесь, – Чэнь поднял взгляд на вершину Кунь-Лай и построенный на ней монастырь Шадо-пан. – Затем, видимо, отведу туда и узнаю, не найдется ли у монахов места для очередной моей находки.

2

Вол’джин, темный охотник из племени Черное Копье, не был способен придумать кошмара страшнее: он не мог пошевелиться. Ни единым мускулом, даже глаз открыть не мог. Руки и ноги словно одеревенели. Что бы их ни связало, оно оказалось тяжелее корабельного троса и крепче стальной цепи. Было больно дышать, особенно глубоко. Вол’джин бы и рад был бросить попытки вдохнуть поглубже, но боль и изнуряющий страх, что он может перестать дышать вообще, заставляли пробовать снова и снова. Пока он страшится не дышать, он жив.

«Вот только жив ли?»

Пока что, сынок, пока что.

Вол’джин мгновенно узнал голос отца, и тут же понял, что слышал его не ушами. Он попытался повернуть голову в направлении, откуда будто бы донеслись слова. Не смог, но его сознание сместилось. Вол’джин увидел своего отца, Сен’джина – он не отставал от сына, но шел, не переступая ногами. Они оба двигались, хотя Вол’джин не знал, как или куда.

«Если я не мертв, значит, я жив».

С другой стороны – слева от него – донесся другой голос, сильный и низкий:

Это решение все еще висит на волоске, Вол’джин.

Тролль с усилием переключил свое сознание, чтобы посмотреть в сторону этого голоса. Его изучала безжалостным взглядом устрашающая фигура – в общем и целом тролль, но с лицом, показавшимся Вол’джину маской раш’ка. Бвонсамди – лоа, служивший для троллей стражем мертвых, – медленно покачал головой:

Что мне делать с тобой, Вол’джин? Вы, Черное Копье, не даруете мне подношений, как положено. И все же я помог освободить вашу родину от Залазана. А теперь ты цепляешься за жизнь, а должен отдаться на мое попечение. Я что, плохо к тебе относился? Недостоин твоего поклонения?

Вол’джин отчаянно жалел, что не может стиснуть ладони в кулаки – они оставались слабым и вялым окончанием его мертвых рук.

Есть кое-что, что я должен сделать.

Лоа рассмеялся, и смех его обжег душу Вол’джина.

Только послушай своего сына, Сен’джин. Скажи я ему, что его время пришло, он бы мне ответил, что его потребности первостепенны. Как ты вырастил столь непокорного отпрыска?

Смех Сен’джина обратился умиротворяющим, прохладным туманом, чтобы омыть измученное тело Вол’джина:

Я научил его, что лоа уважают силу. Ты жалуешься, что он не приносил жертвы. Теперь ты жалуешься, что он желает получить больше времени на поиск более богатых жертв. Неужели я так тебе наскучил, что тебя должен развлекать мой сын?

Ты думаешь, Сен’джин, он цепляется за жизнь, чтобы послужить мне?

Вол’джин почувствовал улыбку отца.

У моего сына может быть много причин, Бвонсамди. Но тебе должно быть довольно того, что он послужит твоим целям.

Будешь поучать меня, как заниматься моим же ремеслом, Сен’джин?

Что ты, великий дух! Лишь буду напоминать тебе о том, чему ты нас давно учишь ради службы тебе.

По телу Вол’джина мягко пробежал другой смех – отдаленный. Еще один лоа. Высокие пронзительные нотки одного смеха и низкие раскаты другого намекали, что за разговором следят Хир’ик и Ширвалла. Вол’джин позволил себе почувствовать удовольствие, хоть и знал, что еще заплатит за эту вольность.

Из горла Бвонсамди вырвался рокот.

Если бы было так просто убедить тебя сдаться, Вол’джин, я бы отверг тебя. Ты бы не был моим истинным чадом, не был бы. Но знай, темный охотник: битва, что тебя ждет, страшнее всего, что ты знал раньше. Ты еще пожалеешь, что не сдался, ибо бремя твоей победы сотрет тебя в порошок.

В мгновение ока Бвонсамди исчез. Вол’джин поискал рядом дух отца и нашел его близко, но блекнущим.

Я вновь теряю тебя, отец?

Ты не можешь потерять меня, Вол’джин, ибо я часть тебя. Сколько ты будешь верен себе, столько и я буду с тобой, – тролль вновь уловил улыбку отца. – И отец, который так гордится своим сыном, как я – тобой, никогда не отпустит такого сына.

Слова отца, хоть они и требовали размышлений, подарили достаточно утешения, чтобы Вол’джин больше не страшился за свою жизнь. Он выживет. Он и дальше будет гордостью отца. А еще он отправится прямиком навстречу страшному уделу, что предвидел Бвонсамди, и справится с ним вопреки всем предсказаниям.

Как только это убеждение утвердилось в его мыслях, дыхание тролля смягчилось, боль притупилась, и Вол’джин провалился в черный колодец покоя.

Когда Вол’джин вновь пришел в себя, он оказался здоровым и невредимым, ощущающим силу в руках и твердо стоящим на ногах. Яростное солнце опаляло его, пока охотник стоял во дворе с тысячами других троллей. Почти все были выше его на голову, но никто об этом не говорил. Более того, казалось, что никто из них его и не замечал.

Очередной сон. Видение.

Вол’джин не сразу узнал это место, хоть и испытывал ощущение, что уже бывал здесь прежде. Или, вернее, позже – ибо этот город не поддался натиску окружавших его джунглей. Каменная резьба на стенах оставалась четкой и рельефной. Арки не рассыпались. Камни мостовой не разбились и не были украдены, а ступенчатая пирамида, перед которой все они стояли, не уступила перед жестокостью времени.

Он стоял посреди зандаларов – племени, от которого произошли все прочие племена троллей. С годами они стали выше других – и возвышеннее. В видении они казались не столько племенем, сколько кастой жрецов, могущественных и образованных, прирожденных лидеров.

Но во время Вол’джина их лидерские качества выродились.

«Потому, что их сны заперты здесь».

Это была империя Зандалари на пике своего развития. Она покорила Азерот, но пала жертвой собственной мощи. Жадность и корысть разжигали интриги. Выделялись фракции. Росли новые империи – вроде империи Гурубаши, которая изгнала троллей Черного Копья Вол’джина. Затем пала и она.

Зандалары жаждали вернуться во времена своего подъема. В то время, когда тролли считались самой благородной расой. В единстве они поднимались до высот, о которых не мог и мечтать кто-нибудь вроде Гарроша Адского Крика.

Вол’джина захлестнуло ощущение магии – древней и могучей, – подсказавшей, почему он видит зандаларов. Магия титанов предшествовала даже этому народу. Она была сильнее, чем они. Как зандалары вознеслись над всем ползучим и жалящим, так титаны были выше них – вместе со своей магией.

Вол’джин двигался через толпу, как призрак. Лица зандаларов светились от устрашающих улыбок – именно такие он видел у троллей, когда гудели трубы и грохотали барабаны, призывая на битву. Тролли созданы для того, чтобы рвать и рубить – Азерот был их миром, и все в нем подчинялось их власти. Хотя Вол’джин мог отличаться от других троллей в понимании того, кого считать врагом, в битве он был не менее яростен и весьма гордился тем, как Черное Копье расправилось со своими противниками и освободило острова Эха.

«Так значит, Бвонсамди насмехается надо мной, посылая это видение».

Зандалары мечтали об империи – и Вол’джин желал лучшего своему народу. Но он знал разницу. Планировать бойню просто, а вот создавать будущее куда сложнее. Лоа, любившего кровавые и растерзанные в битвах жертвы, мало привлекало устремление Вол’джина.

Охотник поднялся на пирамиду. С каждым шагом все вокруг становилось более материальным. Раньше он находился в беззвучном мире, теперь же чувствовал, как в камне отдается грохот барабанов. Ветер щекотал тонкую шерсть тролля, трепал волосы. Он нес с собой сладкий запах цветов – аромат чуть более резкий, чем запах пролитой крови.

Барабаны звучали в нем. Его сердце билось в такт. Послышались голоса. Крик снизу. Приказы сверху. Вол’джин отказался отступить, но и не сделал ни шагу дальше. Казалось, будто он поднимается сквозь время – словно возносился из глубины озера к поверхности воды. Если бы он достиг вершины, то оказался бы вместе с зандаларами и почувствовал то же, что и они. Он бы познал их гордость. Он бы вдохнул их мечты.

Он бы стал един с ними.

Но Вол’джин не позволил себе этой роскоши.

Быть может, его мечты, касающиеся Черного Копья, не воодушевляли Бвонсамди, но зато дарили жизнь племени. Азерот, каковым знали его зандалары, уже изменился – сильно и безвозвратно. Открылись порталы. Пришли новые народы. Земли раскалывались, расы извращались, возникло больше сил, чем было известно ранее. Отдельные расы – среди прочих эльфы, люди, тролли, орки и даже гоблины – объединились, чтобы одолеть Смертокрыла, создать режим, претивший зандаларам и оскорбляющий их вкусы. Зандалары изголодались по власти над миром, который изменился настолько, что их мечты никогда не станут былью.

Вол’джин осекся. «“Никогда” – слишком сильное слово».

В мгновение ока видение изменилось. Теперь он стоял на вершине пирамиды, смотрел в лица племени Черного Копья. В лица троллям его племени. Они доверяли его познаниям о мире. Если б он сказал, что они могут вернуть славу, что когда-то принадлежала им, они бы последовали за Вол’джином. Если бы он приказал им взять Тернистую долину или Дуротар – они бы подчинились. Племя Черного Копья выплеснулось бы с островов, заставляя все на своем пути склониться перед ними, – просто потому, что он так хотел.

Он бы мог. И знал, как. К нему прислушивался даже Тралл, доверяя мнению Вол’джина в военных делах. Он мог бы провести месяцы выздоровления за планированием кампаний и разработкой стратегий. Через год-другой после возвращения из Пандарии – если он еще там, – стяг Черного Копья пропитался бы кровью и стал страшнее, чем сейчас.

«И что бы мне это принесло?»

Я был бы доволен.

Вол’джин развернулся. Над ним высилась титаническая фигура Бвонсамди – его уши тянулись вперед, силясь уловить пульсирующие внизу крики.

Это принесет тебе мир, Вол’джин, ибо ты сделаешь то, чего требует твоя натура тролля.

И это всё, для чего мы созданы?

Лоа не требуют от вас большего. Какова еще цель вашего существования?

Вол’джин задумался над ответом на этот вопрос. В поисках его он уставился в бездну. Ее тьма достигла его и поглощала, оставляя без ответа и уж точно – без покоя.

Наконец Вол’джин очнулся. Его глаза открылись, и так он понял, что это не сон. Их коснулся, просочившись через ткань, слабый свет. Вол’джину хотелось видеть, но для этого придется снять повязку. А для этого, в свою очередь, надо поднять руку. Такая задача показалась ему невыполнимой. Он так слабо ощущал свое тело, что даже не мог бы сказать, привязана его рука, перевязана или попросту отрублена у запястья.

Окончательно уверившись в том, что он жив, Вол’джин почувствовал неодолимое желание вспомнить, как именно был ранен. Раньше, не имея четкой уверенности в том, что выживет, он не видел необходимости задумываться над этим. Никем не приглашенный и, что особенно приятно, действующий наперекор желаниям Гарроша, Вол’джин решил попутешествовать по новым для себя землям Пандарии и посмотреть, что поделывает Орда под управлением кровожадного орка. Вол’джин знал о пандаренах благодаря Чэню Буйному Портеру и хотел увидеть их родину раньше, чем ее разорит война Орды и Альянса. Сюда он прибыл без планов остановить Гарроша, но… Вол’джин однажды уже угрожал пронзить его стрелой – и на всякий случай прихватил с собой лук.

Гаррош, хоть и пребывал в своем обычном скверном настроении, предложил Вол’джину шанс внести свой вклад в дело Орды. Тот согласился – не столько ради Орды, сколько чтобы помешать целям вождя. Вместе с одним из доверенных орков Гарроша, Рак’гором Кровавой Бритвой, и несколькими другими путешественниками, собравшимися на миссию в самое сердце Пандарии, Вол’джин тронулся в путь.

Темный охотник наслаждался странствием, сравнивая этот край с виденными раньше. Он насмотрелся на пологие горы – обветренные и сломленные, – но в Пандарии они казались лишь мягкими. Или зазубренные, злые горы, которые здесь, хоть и не менее острые, казались просто устремленными ввысь. Джунгли и рощи с изобилующей в них жизнью как будто никогда не скрывали смертельной угрозы, как, скажем, в Тернистой долине. Существовали здесь и руины, но только потому, что были заброшены, а не разбиты и погребены. Пока весь остальной мир выжигали ненависть и насилие, Пандария еще не почувствовала их бича.

Пока.

Отряд достиг цели – слишком быстро, на вкус Вол’джина. Рак’гор и два его помощника вылетели на вивернах исследовать дальнейший путь, но Вол’джин не увидел их следов, когда группа достигла входа в пещеру. Отверстие охраняли огромные ящеры, отдаленно напоминающие людей. Путешественники прорубились через них и приготовились спуститься в темные недра пещеры.

Черные летучие мыши визжали и вырывались в темный воздух из скрытых ниш. Вол’джин едва улавливал их крики и сомневался, что остальные слышали хоть что-то кроме биения кожистых крыльев. Один из лоа, Хир’ик, носил обличье летучей мыши. «Не предупреждение ли это от богов, что ничего хорошего нас дальше не ждет?»

Лоа не дал ответа, так что Черное Копье повел спутников дальше. Холодок скверны усиливался, пока они углублялись в пещеру. Вол’джин остановился, присел, снял перчатку и, зачерпнув пригоршню влажной почвы, поднял ее к носу. Слабая сладость гнилой растительности вместе с неприятной вонью гуано летучих мышей, но он уловил намек на что-то еще. Несомненно, сауроки, но явно с примесью чего-то…

Он закрыл нос и зажмурился. Сжал руку, затем просеял почву большим пальцем, протерев через остальные. Когда она просыпалась, Вол’джин снова раскрыл ладонь и вытянул пальцы. Легкая, как паутина, с непокорными и извивающимися очертаниями дыма свечи, по его ладони скользнула остаточная магия.

И обожгла крапивой.

«Это поистине место скверны».

Вол’джин снова открыл глаза и возглавил группу на пути по древнему проходу в глубину пещеры. Когда они подходили к развилкам, то проверяли оба пути. Троллю, с раскрытой и обнаженной правой рукой, не нужно было даже водить ею по воздуху, чтобы чувствовать признаки чар. То, что было паучьим шелком, стало нитью, затем пряжей и грозило вырасти в бечевку или даже трос. Каждая порция магии касалась его будто мелкими иголками. Боль не становилась сильнее, но полоса магии поперек ладони расширялась.

Когда магия стала шириной с крепкий корабельный канат, путники нашли большой зал под охраной самого большого количества сауроков, что им приходилось встречать. В сердце пещеры царствовало исходящее паром подземное озеро. Там в гнездах лежали сотни яиц сауроков – возможно, даже тысячи, – где в тепле развивались детеныши.

Вол’джин поднял руку, чтобы остановить остальных.

«Лежбище в сердце магии».

Не успел Вол’джин в полной мере осознать эту ситуацию, как сауроки обнаружили их и напали. Тролль и его союзники отбивались всеми силами. Сауроки тоже сражались упорно, и, хотя отряд Вол’джина победил, все были ранены и в крови. И все же, пока его напарники осматривали полученные травмы, Вол’джин не мог не продолжить изучать пещеру.

Он молча зашел в мелкое озеро и широко раскинул руки. Закрыв глаза, тролль медленно обернулся по кругу. Невидимые магические канаты хватались за руки, как лозы в джунглях, и заплетались вокруг тела. Завернувшись в них, чувствуя их обжигающую ласку, он понял это место так, как может понять только темный охотник.

Духи кричали от боли тысячелетней давности. В него ворвалась сущность сауроков, скользнула через живот, как гадюка, что эпохи назад ползла по холодному каменному полу. Змея оставалась верна своей природе и духу.

Затем по ней ударила магия. Устрашающая магия. Магия, что была вулканом в сравнении с угольком, каким могло распоряжаться большинство магов. Она хлынула сквозь змею, пронзая ее золотой дух тысячью черных шипов. Затем эти шипы разошлись – туда и сюда, вверх и вниз, изнутри наружу, даже из прошлого в будущее и из правды – в ложь.

Перед мысленным взором Вол’джина шипы тянули и тянули, растягивая золото в тонкую тетиву, а потом разом метнулись обратно к центру. Шипы тащили с собой золотые линии, заплетая их в магический узел. Нити спутывались и обрастали узлами. Некоторые лопались, другие соединялись с новыми концами. Все это время гадюка визжала. То, чем она была однажды, преобразилось в новое существо – существо наполовину безумное от пережитого, и все же гибкое и податливое в руках своих творцов.

И оно было отнюдь не одиноко.

К Вол’джину пришло имя «саурок», не существовавшее до того первого жестокого акта творения. У имен есть сила, и это имя определило новых созданий. Также оно определило их хозяев и отдернуло вуаль с использованной магии. Сауроков создали мо́гу. Могу, которых Вол’джин знал не более чем в качестве далеких теней из смутных легенд. Они были давно мертвы или пропали.

Магия, однако, не пропала. Магия, что могла переделать создание целиком и полностью, осталась с зари времен, с начала всего. Титаны, зодчие Азерота, пользовались той же магией для своих творений. Здравый рассудок не мог понять невероятную силу подобного колдовства, не говоря уже о том, чтобы ее покорить. И все же мечты о ней разжигали безумные полеты фантазии.

Пережив творение сауроков, Вол’джин ухватил центральную истину магии. Он видел путь – лишь проблеск тропки, – но мог продолжить его изучение. Та же магия, что создала сауроков, могла уничтожить мурлоков, убивших его отца, или заставить людей превратиться обратно во врикулов, из которых их, очевидно, сделали. Любое из этих действий было бы достойным применением подобной силы и оправдало бы десятилетия учебы для полного овладения ею.

Темный охотник прервался. Лишь помыслив об этом, он стал жертвой ловушки, что, несомненно, поймала могу. Бессмертная магия осквернит смертного. Это неизбежно. И это убьет мага. А также, скорее всего, и его народ.

Вол’джин открыл глаза и обнаружил, что перед ним, вместе с выжившими из его группы, стоит Рак’гор.

– Как раз вовремя.

– Вождь говорит, между этими существами и могу есть связь.

– Эти могу – они творцы. Творят тут злую темную магию. – По коже Вол’джина побежали мурашки, когда орк прошел дальше. – Чернейшую из магий.

Орк ответил быстрой и дикой ухмылкой.

– Да, власть ваять из плоти и создавать невероятных воинов. Этого и хочет вождь.

У Вол’джина все перевернулось в животе.

– Гаррош играет в бога? Орда живет не для этого, не для этого.

– Он и не думал, что ты одобришь.

Орк ударил жестоко, без жалости. Кинжал вонзился в горло Вол’джина, развернул тролля и отбросил на землю. Его товарищи бросились в битву. Рак’гор и его союзники сражались с безрассудством, не задумываясь о собственной жизни и легко умирая. «Возможно, Гаррош убедил их, что его новая магия сможет вернуть их и сделать еще лучше».

Вол’джин привстал на колено и жестом остановил своих союзников. Он прижал руку к горлу, зажимая рану.

– Гаррош предаст сам себя. Он должен верить, что мы мертвы. Только так можно его остановить. Идите. Следите за ним. Ищите таких, как я. Поклянитесь кровавой клятвой. За Орду. Будьте готовы, когда я вернусь.

Когда они оставили его, Вол’джин действительно думал, что говорит им правду. Но едва тролль попытался встать, его пронзила черная боль. Гаррош продумал всё: клинок Рак’гора обмакнули в какую-то губительную отраву. Вол’джин не исцелялся, как должен был бы, и чувствовал, что силы оставляют его. Он боролся с туманом, что окутывал разум. И он бы справился, не найди его сауроки.

Тролль смутно помнил, как дрался с ними, помнил блеск клинков в темноте. Боль от порезов, отказывавшихся заживать. Холод, просачивающийся в конечности. Он слепо бежал, врезался в стены, скатывался по проходам, но всегда заставлял себя подняться и продолжить двигаться.

Как он выбрался из пещеры и как попал туда, где оказался сейчас, Вол’джин и сам не знал. Здесь точно пахло не как в пещере. Он почувствовал в воздухе что-то неуловимо знакомое, но оно пряталось под ароматами припарок и мазей. Тролль не торопился верить, что оказался среди друзей, хотя на эти мысли и наводил оказанный ему уход. Возможно, его лечат враги в надежде потребовать у Орды выкуп.

«Их разочарует предложение Гарроша».

От этой мысли Вол’джин чуть не рассмеялся, но обнаружил, что сейчас не в силах выдавить из себя смех. Мышцы живота напряглись, но сдались под натиском усталости и боли. И все же то, что тело реагировало, невольно успокоило темного охотника. Смех – он для живых, не для умирающих.

Как и воспоминания.

Не умирать – пока что этого достаточно. Вол’джин вдохнул так глубоко, как только мог, затем медленно выдохнул. И уснул раньше, чем закончил выдох.

3

Оглядывая двор монастыря Шадо-пан, Чэнь Буйный Портер чувствовал холод, но не смел этого показывать. Внизу, где он подметал снег, запорошивший ступени, тренировался десяток монахов – все босоногие, а некоторые и вовсе раздетые до пояса. В полном единении, с дисциплиной, какой он не видел и в лучших войсках мира, они принимали стойку за стойкой. Мелькали размытые от скорости удары, хлестали в зябком горном воздухе резкие взмахи ногами. Монахи двигались плавно, и в то же время в каждом их движении чувствовалась мощь – мощь реки, бушующей в каньонах.

Вот только они не бушевали.

В этих более чем боевых упражнениях монахи каким-то образом черпали покой. И это их вполне устраивало. Хотя Чэнь часто наблюдал за ними и почти не слышал от них смеха, не замечал он и гнева. Не этого он ожидал от войск, заканчивающих тренировку, но, с другой стороны, прежде он никогда не видел ничего подобного Шадо-пану.

– Позволите вас на пару слов, хмелевар?

Чэнь обернулся и хотел было прислонить метлу к стене, но остановился. Это не ее место, но и требование настоятеля Тажаня Чжу на самом деле не было просьбой, так что он не мог пойти и отнести метлу туда, где ей полагалось храниться. Вместо этого Чэнь просто спрятал ее за спиной и поклонился главе монастыря.

Лицо Тажаня Чжу осталось бесстрастным. Чэнь не мог бы сказать, сколько лет монаху, но он не сомневался, что пандарен родился задолго до сестер Чан. Не потому, что он казался стариком, вовсе нет. Настоятель излучал жизненную силу кого-то возраста Чэня – а то и Ли. В нем было что-то еще, что-то общее с монастырем.

«Что-то общее со всей Пандарией».

В Пандарии царило ускользающее ощущение древности. Великая Черепаха стара, и ее постройки тоже, но ни одна из них не казалась такой почтенной, как монастырь. Чэнь вырос среди зданий, повторяющих архитектуру Пандарии, но перед оригиналом они были все равно что песчаный замок детеныша перед настоящим. Не то чтобы они не были чудесны, – просто совсем не те.

Чэнь, задержавшись на время в уважительном поклоне, снова выпрямился.

– Чем могу помочь?

– Прибыла депеша от вашей племянницы. Как вы и просили, она посетила хмелеварню и сообщила, что вы будете некоторое время отсутствовать. Она следует к Храму Белого Тигра, – монах слегка склонил голову. – За последнее я вам благодарен. Сильный дух вашей племянницы… неукротим. Ее последний визит…

Чэнь быстро кивнул.

– Будет последним. Рад видеть, что брат Хвон-кай больше не хромает.

– Он излечился, телом и духом, – глаза Тажаня Чжу сузились. – Отчасти то же можно сказать о вашем беженце. Есть признаки того, что тролль пришел в чувство, но исцеление все еще идет медленно.

– О, чудесно. То есть чудесно не то, что Вол’джин исцеляется медленно, а то, что он очнулся. – Чэнь было потянулся отдать метлу Тажаню Чжу, но заколебался. – Просто уберу ее по дороге в лазарет.

Старый монах поднял лапу.

– Пока что он спит. Касательно его и человека, которого вы привели ранее, я бы и хотел переговорить.

– Да, господин.

Тажань Чжу обернулся и в мгновение ока прошел изрядную часть заснеженной галереи, которую Чэнь еще не успел подмести. Монах двигался так грациозно, что его шелковый халат даже не шелестел. Чэнь не видел ни малейшего следа на снегу. Поторопившись за ним, Чэнь чувствовал себя каменнолапой громовой ящерицей.

Через темные тяжелые двери монах повел его вниз, в тусклые коридоры, вымощенные обтесанным камнем. Камень сложили в любопытные узоры, объединявшие каждый блок и вырезанные на них рисунки. Те несколько раз, когда Чэнь вызывался подмести эти коридоры, он гораздо больше времени стоял, потерявшись в их линиях и извилинах, нежели орудовал метлой.

Их путь закончился в большой комнате, освещенной четырьмя лампами. Середина пола была отведена под круглую конструкцию с циновкой. В ее центре стоял маленький столик с терракотовым чайником, тремя чашками, метелочкой, бамбуковым черпаком, чайницей и маленьким железным горшком.

А рядом с ним сидела Ялия Мудрый Шепот – глаза закрыты, лапы на коленях.

При виде пандаренки Чэнь не смог сдержать улыбки и подозревал, что Тажань Чжу знал не только, что он улыбается, но и насколько широко. Ялия привлекла внимание Чэня во время первого же визита в монастырь, и не только своей красотой. В монашке-пандаренке было что-то от чужестранки, что Чэнь заметил сразу – а потом заметил, как она изо всех сил пытается это скрыть. У них было несколько коротких бесед, из которых хмелевар помнил каждое слово. Теперь он спросил себя, помнит ли каждое слово она.

Ялия встала и поклонилась сперва Тажаню Чжу, затем Чэню. Первый ее поклон продлился долго. Второй – не особенно, но Чэнь запомнил время и поклонился точно так же. Тажань Чжу показал на узкий конец прямоугольного столика, рядом с железным горшком. Чэнь и Ялия опустились на колени, и тогда Тажань Чжу последовал их примеру.

– Простите меня, мастер Буйный Портер, за две вещи. Во-первых, я попрошу вас заварить нам чай.

– Для меня это большая честь, господин Тажань Чжу, – Чэнь поднял взгляд. – Сейчас?

– Если вас не затруднит заниматься этим и одновременно слушать.

– Нет, господин.

– И, во-вторых, простите за то, что пригласил сюда сестру Ялию. Мне показалось, ее взгляд может нас просветить.

Ялия склонила голову – хмелевара слегка взволновала ее обнажившаяся шея, – но ничего не сказала, так что и Чэнь продолжил хранить молчание. Он начал заваривать чай и немедленно отметил кое-что, к чему еще не привык, несмотря на все время, проведенное им в монастыре в период жизни в Пандарии: на крышке железного горшка был узор в виде океанской волны. Терракотовый чайник вылепили в виде корабля. Ручка образовывала якорь. Эти решения были не случайны, хотя, что за послание они ознаменовывали, Чэнь не мог догадаться.

– Сестра Ялия, в бухте корабль. Он стоит неподвижно. Почему?

Чэнь аккуратно зачерпнул кипятку из горшка и бесшумно вернул крышку на место, чтобы не отвлекаться во время размышлений. Он влил воду в чайник, затем мягко посыпал измельченного зеленого чая из чайницы. На ее крышке были нарисованы красные птицы и рыбы на черном фоне, а вокруг середины шла полоска со знаками, символизирующими районы Пандарии.

Ялия подняла взгляд и заговорила – голосом мягким, как первые лепестки расцветающей вишни:

– Я бы сказала, господин, корабль стоит благодаря воде. Это основание корабля. Это сама причина его существования. Без воды, без океана не было бы и корабля.

– Очень хорошо, сестра. Тогда вы бы сказали, что вода – это Тушуй, если пользоваться распространенным на Шэнь-Цзынь Су названием, – основание, медитация и созерцание. Как вы и сказали, без воды для корабля нет смысла существовать.

– Да, господин.

Чэнь следил за ее лицом, но не заметил ни единого признака того, что она ищет одобрения. Он бы так не смог. Он бы хотел знать, угадал или нет. Но Ялия, вдруг пришло ему в голову, уже знала, что права. Господин Тажань Чжу спросил ее мнения, следовательно, ее ответ не может быть неправильным.

Едва высунув кончик языка в уголке рта, Чэнь замешал чай с водой метелкой. Мешал он энергично, но мягко. Целью было не взболтать чай в воде с силой, а смешать тщательно. Нужно было очищать сосуд вдоль стенок, стягивать порошок к середине и повторять это движение вновь и вновь. Он действовал споро, превращая два различных элемента в зеленую пену, что густо плескалась в трюме глиняного кораблика.

Тажань Чжу показал на чайник.

– Другие, разумеется, скажут, что причина неподвижности корабля – якорь. Без якоря, приковавшего корабль к месту, его бы выбросили на берег ветер и волна. Якорь, вонзающийся в дно бухты, спасает корабль, и без него корабль был бы ничем.

Ялия склонила голову.

– Если позволите, господин, истолковать ваши слова… то вы считаете, что якорь – это Хоцзинь. Это действие импульсивное, решительное. То, что стоит между кораблем и катастрофой.

– Очень хорошо, – старый монах взглянул, как Чэнь добавил последний черпак кипятка и вернул крышку на чайник. – Вы понимаете, о чем мы говорим, Чэнь Буйный Портер?

Чэнь кивнул, огладив чайник:

– Почти.

– Вы о чае или о своем понимании?

– О чае. Еще пара минут, – Чэнь улыбнулся. – Но насчет воды, якоря и корабля… Я тут подумал…

– Да?

– Я бы сказал, дело в команде. Потому что даже если бы существовал океан, без команды, которой хочется посмотреть, что на другой стороне того океана, не было бы корабля. И это она, команда, выбирает, когда вставать на прикол, а когда отплывать. Значит, вода важна, и якорь важен, раз они начало и конец, но открытиями занимается команда. – Тут Чэнь, рисовавший лапами в воздухе в течение всей речи, остановился. – Но разговор на самом деле не о кораблях, да?

– Нет. Да, – Тажань Чжу на миг прикрыл глаза. – Мастер Буйный Портер, вы привели в мою гавань два корабля. Здесь они на приколе и в безопасности. Но я не могу больше принять кораблей.

Чэнь посмотрел на него.

– Ладно. Мне разливать?

– Вам неинтересно знать, почему я больше не могу принять кораблей?

– Вы начальник порта, вам и решать, – Чэнь налил чая Тажаню Чжу, затем Ялии и себе. – Не забывайте, он еще горячий, и сперва лучше дать листьям осесть на дно.

Тажань Чжу поднял свою маленькую керамическую чашку и вдохнул пар. Тот его как будто успокоил. Чэнь часто видел такое. Одно из главных удовольствий в жизни и ремесле хмелевара – видеть, как его старания влияют на людей. Конечно, большинство предпочитало чаю его алкогольные варианты, но от хорошего и умело заваренного чая вам гарантированы уникальные ощущения безо всякого похмелья.

Настоятель монастыря отпил чаю, затем поставил чашку. Кивнул Чэню. Это стало разрешением Чэню и Ялии тоже отпить. Чэнь уловил самый легкий намек на улыбку в уголках губ монахини. Если кто спросил бы его мнение, то он бы сказал, что неплохо постарался.

Тажань Чжу взглянул на него из-под тяжелых век.

– Позвольте начать заново, мастер Буйный Портер. Вы желаете знать, почему я готов принять ваши два корабля у себя в гавани?

Чэнь даже не раздумывал над ответом:

– Да, господин. Почему?

– Потому что в них есть баланс. Ваш тролль, судя по тому, что вы рассказывали, и тому, что он темный охотник, – несомненно, Тушуй. Второй же, кто каждый день поднимается по горе все выше, а затем возвращается, – Хоцзинь. Один – из Орды; второй – из Альянса. По сути своей они противостоят друг другу, и все же именно это противостояние их объединяет и придает им смысл.

Ялия поставила чашку.

– Простите меня, господин, но возможно ли, учитывая их противостояние, что они попытаются убить друг друга?

– Причин не учитывать эту возможность у меня нет, сестра. Корни вражды между Ордой и Альянсом уходят глубоко. Эти двое несут на себе много шрамов – а человек вдобавок несет их и в разуме, как, возможно, и ваш тролль, мастер Буйный Портер. И кто-то действительно пытался убить вашего тролля. Была то засада сил Альянса или же Орда пошла против своего – мне неведомо. Однако же мы не можем допустить, чтобы они убили друг друга здесь.

– Не думаю, что Тиратан на это пойдет, а Вол’джин… ну, я знаю… – Чэнь с миг поколебался, пока в мыслях всплывали воспоминания. – С Вол’джином я поговорю. Попрошу его обойтись без убийств, хорошо?

Выражение лица Ялии омрачилось.

– Не сочтите меня жестокой, мастер Буйный Портер, но я обязана спросить, не вовлечет ли нас укрывание этих двоих в иностранную политику и розни? И нельзя ли их выдать или вернуть обратно своему народу?

Тажань Чжу медленно покачал головой:

– Мы уже вовлеклись, и это уже принесло свои плоды. Альянс и Орда помогли нам решить вопрос с ша в Танлунских степях. Вы знаете, какое это великое зло и насколько мы уступаем числом. Как сказано давным-давно, враг моего врага – мой друг, какой бы хаос он ни учинял, а ша издревле враги Пандарии.

Чэнь едва не встрял с пословицей: «С кем поведешься, от того и наберешься», но сдержался. Не то чтобы она не относилась к делу – просто сейчас от нее не было пользы, особенно если вспомнить, что многие пандарены относились к странникам вроде Ли Ли и его самого как к «диким собакам». Он надеялся лишь, что Ялия видит его иначе, и не торопился объяснять эту мысль.

Чэнь чуть опустил голову.

– Не уверен, господин, что возможно заставить их – мои корабли или Орду с Альянсом – действовать заодно вечно, каким бы недружелюбным ни был общий враг.

Тажань Чжу усмехнулся, почти беззвучно – эхо смешка не поколебало воздух и на лице его возник не более чем намек на улыбку.

– Я оставил ваши корабли в гавани не для этого, Чэнь. А для того, чтобы, пребывая среди нас, тролль и человек могли учиться, а пока они учатся у нас, мы будем учиться у них. Ибо, как вы мудро говорите, когда больше не будет объединяющих их врагов, они снова вцепятся в глотки друг другу, и тогда нам придется выбирать, кого поддержать.

4

Вол’джин из троллей Черного Копья решил не двигаться. Так темный охотник решил потому, что нашел этот вариант более предпочтительным, чем необходимость признать, что он слишком слаб, чтобы пошевелиться. Хотя за ним ухаживали добрые руки, касаясь с уважением, он не смог бы их сбросить, даже будь это его главное желание.

Невидимые помощники взбивали подушки, затем подкладывали их ему под спину. Он бы возразил, но от боли в горле сказать любое слово – кроме самого грубого и короткого, – было невозможно. Очевидный выбор – «хватит» – как резко его ни рявкни, стал бы лишь насмешкой над его неспособностью остановить помощников. Хотя он принял молчание в качестве уступки своей гордости, корни неуютного ощущения уходили глубже.

Мягкая постель и подушки еще мягче – не та роскошь, которой наслаждаются тролли. Тонкая циновка на деревянном полу была верхом пышности на островах Эха. Многие тролли спали на земле, а укрытие искали только в том случае, если приходила буря. Податливый песок служил постелью получше, чем твердый камень Дуротара, но тролли не привыкли жаловаться на суровые условия.

Акцент на мягкости и комфорте раздражал Вол’джина, потому что подчеркивал его слабость. Рациональная частичка воина не могла поспорить, что в мягкой постели возиться с раненым телом намного проще. Спору нет, и спалось ему тут лучше. Но когда к его слабости привлекали внимание, это как будто вступало в противоречие с его натурой тролля. Тролли в тяготах и суровой реальности – как акулы в открытом океане.

«Отнять это у меня – все равно что убить».

Его застал врасплох стук кресла или стула справа. Он не слышал, как подходил тот, кто его принес. Вол’джин принюхался, и раздражающий запах, скрывающийся подо всеми остальными, налетел с силой кулака. Пандарен. Не просто пандарен, а один конкретный.

Голос Чэня Буйного Портера, низкий, но теплый, прошелестел шепотом:

– Я бы пришел к тебе раньше, но настоятель Тажань Чжу назвал это неблагоразумным.

Вол’джин силился ответить. Он желал сказать миллион разных вещей, но немногие укладывались в слова, которые соглашалось озвучить его горло.

– Друг. Чэнь.

Почему-то «Чэнь» далось проще, будучи мягче.

– Не буду играть с тобой в угадайку. Ты слишком хорош в этом. – Зашуршал халат. – Если закроешь глаза, я сниму повязки. Целители говорят, твои глаза в порядке, но они не хотели, чтобы тебя что-то беспокоило.

Вол’джин кивнул, зная, что отчасти Чэнь прав. Если бы к нему на острова Эха привели чужака, он бы тоже закрыл ему глаза, пока не решил, что пленнику можно доверять. Несомненно, так же рассуждал и Тажань Чжу, и по какой-то причине он решил, что Вол’джин стоит доверия.

«Дело лап Чэня, не иначе».

Пандарен аккуратно размотал бинты.

– Я прикрою тебе глаза лапой. Открой, и я медленно ее уберу.

Вол’джин сделал как сказано, буркнув что-то вместо сигнала. Чэнь понял правильно, потому что отстранил лапу. Глаза тролля заслезились на ярком свету, затем проступил образ Чэня. Пандарен остался таким же, каким его помнил Вол’джин – крепко сбитым, с добродушной аурой и интеллектом в золотых глазах. Это было приятное зрелище.

Затем Вол’джин посмотрел на свое тело и чуть опять не закрыл глаза. Простыня закрывала его до пояса, а все остальное покрывали бинты. Он отметил, что у него на месте обе руки и все пальцы. Длинные холмы под простыней сообщили, что и нижние конечности невредимы. Тролль чувствовал, как горло сдавливают бинты, мешая дышать, а зуд позволил предположить, что как минимум кусочек одного уха пришивали на место.

Он уставился на правую руку и заставил пальцы двигаться. Те подчинились, но ощущение движения достигло мозга не сразу. Они казались невозможно далекими, но, в отличие от момента, когда Вол’джин впервые очнулся, он их хотя бы чувствовал.

«Уже что-то».

Чэнь улыбнулся.

– Знаю, ты хочешь о многом спросить. Начать с начала или с конца? Середина – не такое удачное место, но можно начать и там. Правда, тогда середина станет началом, верно?

Объяснения Чэня становились все громче и безумнее. Остальные пандарены отвернулись – их интерес к разговору угас с предвкушением скуки. Увидев их, Вол’джин заметил и темные древние стены из камня. Как и все, что он видел в Пандарии, это место так и излучало древность, – а здесь еще и силу.

Вол’джин хотел сказать «начало», но горло не подчинилось.

– Не конец.

Чэнь оглянулся и, похоже, заметил, что остальные пандарены предпочли не обращать на них внимания.

– Тогда с начала. Я выловил тебя из небольшого ручья в деревне Бинан недалеко отсюда. Мы сделали для тебя, что смогли. Ты не умирал, но и на поправку не шел. Похоже, на ноже, порезавшем твое горло, был яд. Я принес тебя сюда, в монастырь Шадо-пан, на вершине Кунь-Лай. Если кто-то и мог тебе помочь, то это монахи.

Он сделал паузу и осмотрел раны Вол’джина, качая головой. Тролль не заметил во взгляде жалости, и это было приятно. Чэнь, если не паясничал, всегда был чуток, и Вол’джин знал, что хмелевар вечно изображает из себя шута, чтобы остальные не догадались, как умен он может быть.

– Не могу представить, чтобы это с тобой сделали войска Альянса.

Глаза Вол’джина прищурились.

– Моя. Голова. Пропала.

Пандарен коротко усмехнулся.

– Кто-то будет пировать с королем в Штормграде, с твоей головой в центре стола, не сомневаюсь. Но я знаю, что ты бы не попался в такую ловушку Альянса, где бы тебе нанесли столько ран.

– Орда, – живот Вол’джина напрягся. На самом деле это была не Орда, это был Гаррош. Горло Вол’джина сжалось раньше, чем он смог выговорить имя. Горечь непроизнесенного слова все равно застыла на языке.

Чэнь откинулся и почесал подбородок.

– Потому я и принес тебя сюда. Для лечения все равно не было другого варианта, но твоя безопасность… – хмелевар придвинулся, понизив голос. – Теперь, пока Тралла нет, Орду возглавляет Гаррош, да? Он устраняет соперников.

Вол’джин позволил себе погрузиться в подушки.

– Не. Без. Причины.

Чэнь хохотнул, и, как Вол’джин ни старался, он не слышал ни намека на укор.

– В Альянсе нет ни одной головы, что ложилась бы на подушку, не увидев кошмар о встрече с тобой. Неудивительно, что это же относится и к кое-кому из Орды.

Вол’джин попытался улыбнуться и надеялся, что ему удалось.

– Никогда. Ты?

– Я? Нет, никогда. Такие, как я, как Рексар, – мы видели тебя полного ярости, вселяющего ужас во время схватки. Но мы видели и то, как ты скорбишь по отцу. Ты предан Траллу, Орде и племени Черного Копья. Дело в том, что те, кто сам не может быть преданным, никогда не поверят, что верность свойственна другим. Я верю в твою преданность. А такие, как Гаррош, думают, что это маска, скрывающая измену.

Вол’джин кивнул. Он жалел, что ему не хватает голоса, чтобы рассказать Чэню о своей угрозе убить Гарроша. Тролль был уверен, для пандарена это не будет иметь значения – Чэнь, ввиду своей привязанности, выдумает ему десяток оправданий. И нынешнее состояние Вол’джина только послужит подтверждением любому из них.

«Единственное, что это докажет, – силу дружбы Чэня».

– Сколько?

– Достаточно, чтобы я сварил весенний эль и почти закончил с шенди конца весны. Или начала лета. Пандарены вольно относятся ко времени, а те, что родом из самой Пандарии, – еще вольнее. Месяц с тех пор, как мы тебя нашли, две с половиной недели здесь. Целители заливали тебе в горло лекарство, чтобы ты не просыпался, – Чэнь повысил голос для тех, кто начал подходить ближе. – Я им сказал, что могу приготовить тебе горячий черный чай с водорослями и ягодами, от которого ты враз встанешь на ноги, но они не верят, будто хмелевар что-то понимает в лечении или в тебе. И все же они подкрепляли твои силы, так что не совсем безнадежны.

Вол’джин попытался облизать губы, но, похоже, даже это его утомило.

«Две с половиной недели – и я исцелился лишь до такой степени. Бвонсамди отпустил меня, но я выздоравливаю слишком медленно».

Чэнь снова наклонился, понижая голос:

– Шадо-паном управляет настоятель Тажань Чжу. Он согласен позволить тебе остаться здесь на время выздоровления. Но есть условия. Учитывая, что и Альянс, и Орда хотели бы сами о тебе позаботиться, каждый по-своему…

Вол’джин пожал плечами, насколько мог.

– Беспомощен.

– …и учитывая, что ты все еще лечишься, послушать не повредит, – Чэнь кивнул, подняв перед собой лапу в успокаивающем жесте. – Господин Тажань Чжу желает, чтобы ты учился у нас… Ну не совсем у нас. Большинство пандаренов считает тех, кто вырос на Шэнь-Цзынь Су, «дикими собаками». Мы похожи на них, говорим, как они, пахнем, как они, но мы – другие. Они не знают, кто мы. Сперва меня все это ставило в тупик, пока не дошло, что многие тролли могут так же относиться к Черному Копью.

– Есть. Правда, – Вол’джин закрыл на миг глаза.

«Если этот Тажань Чжу желает, чтобы я узнал о пандаренах и их обычаях, он будет узнавать обо мне. Как и я – о нем».

– Настоятель думает, что ты – Тушуй, более взвешенный и устойчивый. Я много ему о тебе рассказывал, и я тоже так думаю. Тушуй – не та черта, которую он часто видел в Орде. Он желает понять, почему ты отличаешься от остальных. Но поэтому хочет, чтобы и ты узнал о жизни пандаренов. Некоторые наши понятия, наши обычаи. Не так, чтобы ты был как тролли, которые отправляются на Громовой Утес и становятся синими тауренами. Он только хотел бы, чтобы ты понимал эту жизнь.

Вол’джин снова открыл глаза и кивнул. Затем уловил заминку в речи Чэня.

– Что?

Чэнь отвел взгляд, нервно постукивая кончиками сложенных вместе пальцев.

– Видишь ли, Тушуй уравновешивается Хоцзинем. Это более импульсивная философия – «сперва убей, потом разбирайся в шкурах». Как Гаррош, когда решил убить тебя. Очень похоже на поведение Орды в последнее время. Не в характере Альянса.

– И?

– Сейчас баланс соблюден. Тажань Чжу говорил со мной о воде, якорях, кораблях и прочем. Очень сложно, даже если не вспоминать про команды. Но самое важное тут – баланс. Ему очень нравится баланс, и, видишь ли, пока не прибыл ты, их баланс был нарушен.

Вол’джин, несмотря на то, чего ему это стоило, выгнул бровь.

– Ну… – Чэнь оглянулся через плечо на пустую постель. – Где-то за месяц до того, как обнаружить тебя, я нашел скитальца с тяжелой раной и сломанной ногой. Нашел и тоже принес его сюда. У него была перед тобой фора, но тролли оправляются быстрей. И дело в том, что господин Тажань Чжу поручает тебя его уходу.

Мысли Вол’джина словно ударило молнией, и, несмотря на слабость, он попытался вскочить.

– Нет!

Чэнь прижал тролля к постели обеими лапами.

– Нет-нет, ты не понимаешь. Он здесь под теми же ограничениями, что и ты. Он не… Я знаю, что ты его не боишься, Вол’джин. Господин Тажань Чжу надеется, что, помогая исцелиться тебе, этот человек исцелится сам. Таков наш обычай, друг мой. Восстанови баланс – и ускоришь лечение.

Хоть лапы Чэня оставались мягкими, а сила – ненавязчивой, Вол’джин не мог с ним бороться. На миг у него возникла мысль, что монахи специально проследили, чтобы тролль оставался слабым – с помощью зелья, которое ему давали. Однако это означало бы, что Чэнь с ними в заговоре, а тот никогда бы на это не пошел.

Вол’джин силой прогнал гнев и позволил вместе с ним уйти досаде. Господин Тажань Чжу хотел изучить не только тролля, но и его отношения с человеком. Вол’джин легко бы мог пересказать длинную историю отношений троллей и людей, и почему в истории этой бурлила ненависть. Вол’джин убил столько людей, что даже не трудился вести им счет. Сон он от этого не потерял – более того, спалось после убийств еще лучше. И он готов был спорить, что находящийся в монастыре человек думает примерно так же.

Тролль осознал, что, хотя Тажань Чжу мог быть знаком с этой историей, сведения могло подпортить предубеждение рассказчиков. Поместив вместе тролля и человека, настоятель сможет наблюдать, учиться и делать собственные выводы.

«Мудрый выбор, думаю я».

Вол’джин напомнил себе: о чем бы Чэнь ни рассказывал господину Тажаню Чжу, для монаха-пандарена он просто тролль. Несомненно, родословная человека тоже не имела большого значения. Неважно, кто они такие – важно то, как они будут реагировать друг на друга. Вот что хотел знать пандарен. Это знание и понимание, что такими сведениями тоже можно управлять, давало Вол’джину определенную силу.

Он поднял взгляд на Чэня.

– Ты. Одобряешь?

Глаза Чэня расширились от удивления; затем он улыбнулся.

– Так будет лучше и для тебя, и для него – для Тиратана. Туманы издавна скрывали Пандарию. Вас двоих объединяет то, что никогда не будет доступно пандарену. Сейчас вам это пойдет на пользу.

– Чтобы. Убить. Потом.

Чэнь нахмурился.

– Вероятно. Он рад этому не больше тебя, но будет терпеть, чтобы остаться здесь.

Вол’джин склонил голову.

– Имя?

– Тиратан Кхорт. Ты его не знаешь. Он не так возвысился в Альянсе, как ты – в Орде. Но он был важным человеком, главой сил Альянса здесь. И его раны нанесены не убийцами короля. Я только знаю, что он пострадал в битве, помогая Пандарии. Вот почему господин Тажань Чжу согласился его принять. Человека тяготит великая печаль, которую ничто не может унять.

– Даже. Выпивка?

Пандарен покачал головой, устремившись взглядом в даль.

– Он пьет, и немало, но никогда не напивается до потери сознания. Становится лишь совсем тихим и очень наблюдательным. Это еще одна ваша общая черта.

– Тушуй. Нет?

Чэнь откинул голову назад и захохотал.

– Они искромсали твое тело, но не смогли ранить разум. Да, это похоже на Тушуй – с перекошенным балансом. Но каждый день – каждый день, когда он может встать на костыли, – Тиратан выходит, чтобы подняться на гору. Очень в духе Хоцзинь. А потом останавливается. Сто ярдов, двести, – и возвращается опустошенный. Не физически, но морально. Очень в духе Хоцзинь.

«Весьма любопытно. Интересно, почему…» – Вол’джин прервал размышления и слабо кивнул Чэню.

– Очень. Хорошо. Друг.

– Может, ты сможешь найти ответ.

«Значит, мне придется терпеть человека, будучи тем, кем меня все хотят видеть, – Вол’джин медленно выдохнул и позволил голове опуститься на подушки. – И пока что я буду принадлежать к этим всем».

5

Монахи не требовали, чтобы Вол’джин позволил человеку себя лечить, ибо тролль этого бы не потерпел. Он не чувствовал враждебности в той настойчивой расторопности, с которой пандарены его мыли, перевязывали раны, меняли белье и кормили. Лишь отметил, что монахи присматривали за ним по очереди в течение суток, после чего уходили на два дня и только потом возвращались к своим обязанностям. После трех дней заботы о нем они исчезали совсем и больше не появлялись у его постели.

Тажаня Чжу он замечал лишь изредка, но был уверен: старый монах наблюдает за ним издали гораздо чаще, чем видит Вол’джин, да и видит он его только тогда, когда этого хочет сам настоятель. Вол’джину казалось, что народ Пандарии очень похож на свой мир – все окутаны туманом, не скрывающим лишь малую часть. Хотя эту же черту можно было заметить и в Чэне, в сравнении с изощренной сложностью монахов хмелевар казался воплощением ясного дня.

Так Вол’джин проводил много времени, наблюдая и решая, что открыть о себе. Его горло зажило, но из-за рубца говорить было трудно и немного больно. Хотя пандарены могли этого и не замечать, в языке троллей всегда присутствовали мелодичные переливы – а шрамы это отняли. «Если способность общаться – признак жизни, то убийцы вполне справились со своей задачей». Темный охотник лишь надеялся, что его голос все еще узнает лоа – который оставался тихим и далеким после того, как Вол’джин начал восстанавливаться.

Он смог заучить несколько слов на языке пандаренов. То, что у них как будто было припасено по полдюжины слов для всего вокруг означало, что Вол’джин мог выбрать то, которое удавалось произносить с минимальным неудобством. Однако такое обилие слов усугубляло трудность познания их расы. В языке были нюансы, которые никогда не понять чужаку, и пандарены могли с их помощью скрывать свои истинные намерения.

Вол’джин хотел бы преувеличить свою физическую слабость в общении с человеком, но это было ни к чему. Хотя Тиратан был высок по человеческим меркам, он не отличался массивностью людей-воинов. Более гибкий, с небольшими шрамами на левом предплечье и мозолями на пальцах правой руки, выдававшими в нем охотника. Белые волосы его были короткими, и он оставлял их распущенными. Человек ухаживал за усами и бородкой, тоже белыми и появившимися недавно. Носил он простое одеяние послушника – домотканое и бурое, да еще скроенное на пандарена, так что на Тиратане оно висело мешком. И все же оно не было слишком широким – Вол’джин подозревал, что балахон шили для самки пандарена.

Хотя монахи не дали человеку ухаживать за телом Вол’джина, они требовали от него стирать одежду и белье тролля. Человек согласился без роптаний и лишних слов и работал безупречно: вещи приносили без единого пятнышка, а иногда – пахнущими целебными травами и цветами.

И все же Вол’джин отметил два момента, которые говорили об опасности человека. Большинству, чтобы доказать эту мысль, хватило бы и того, что он уже видел: мозоли, тот факт, что человек выжил и остался без большого количества шрамов. Но Вол’джину не нравились его быстрые зеленые глаза, то, как человек поворачивался на звук и как мгновение молчал перед тем, как ответить даже на самый простой вопрос, – все это говорило о невероятной наблюдательности. Не самая редкая черта для людей его рода занятий, но столь яркая лишь в тех, кто овладел своим мастерством в совершенстве.

Другой чертой, проявившейся в человеке, было терпение. Пока Вол’джин не понял, что его попытки бесплодны, он раз за разом совершал простые ошибки, чтобы усложнить человеку работу. Например, ронял ложку и размазывал еду по одежде для пятна побольше, – но это не тревожило человека. Вол’джин даже сумел на какое-то время спрятать пятно, чтобы оно въелось в ткань, но халат все равно вернулся чистым.

Это терпение проявлялось в том, как человек обращался с собственной раной. Хотя одежда скрывала шрамы, человек хромал – его не слушалось левой бедро. Каждый шаг наверняка приносил ему невероятную боль. Тиратан не мог скрыть все свои невольные гримасы, хотя его усилия сделали бы честь и Тажаню Чжу. И все же, каждый день, пока солнце медленно ползло за горизонт, человек выходил на тропу к вершине горы у монастыря.

После того как Вол’джина покормили, он сел в постели и кивнул пришедшему человеку. Тиратан принес с собой плоскую игральную доску в клетку и две цилиндрические емкости – красную и черную, – каждая с круглой дыркой посреди крышки. Человек поставил их на прикроватный столик, затем взял стул у стены и сел.

– Ты готов к дзихуи?

Вол’джин кивнул. Хотя они знали имена друг друга, они ни разу ими не воспользовались. И Чэнь, и Тажань Чжу говорили, что человека зовут Тиратан Кхорт. Вол’джин предполагал, что человеку сообщили и о его личности. Если тот и затаил враждебность, виду он не подавал.

«Он наверняка знает, кто я».

Тиратан взял черный цилиндр, свернул крышку, и высыпал содержимое на доску. Двадцать четыре кубика застучали и затанцевали на коричневой бамбуковой поверхности. На каждом виднелся красный символ на черном фоне: с точками, для обозначения количества шагов, и стрелкой, для обозначения направления. Человек разложил их в четыре группы по шесть, чтобы не ошибиться в пересчете, затем собрался смахнуть обратно в стакан.

Вол’джин постучал по одной грани.

– Эта.

Человек кивнул, а затем на неуверенном пандаренском подозвал монахиню. Они быстро заговорили – человек с запинками, а пандаренка так, будто баловала дитя. Тиратан склонил голову и поблагодарил.

И вновь обернулся к Вол’джину.

– Этот символ – корабль. Грань – брандер, – Тиратан положил кубик так, чтобы пандаренский символ правильно лежал перед Вол’джином. Человек повторил слово «брандер» на идеальном зандалийском и на мгновение поднял взгляд – достаточно быстро, чтобы уловить реакцию Вол’джина.

– Тернистая долина. Твой выговор.

Человек указал на кубик, не обращая внимания на замечание.

– Брандер – очень важная фигура для пандаренов. Она может уничтожить что угодно, но при этом уничтожается сама. Ее убирают из игры. Мне говорили, некоторые игроки сжигают фигуру. Из шести кораблей в твоем флоте брандером может быть только один.

– Спасибо.

Дзихуи воплощало многое из пандаренской философии. У каждого кубика – шесть граней. Каждый игрок может двигать фигуры так, как обозначено на верхней грани, и атаковать, либо сменять грань, а затем либо двигаться, либо атаковать. Еще можно было взять кубик и бросить, выбрав грань случайно, а затем вернуть в игру. Это был единственный способ получить брандер.

Что интересно, игрок мог решить вообще не двигаться, а рискнуть достать из стакана новую фигуру. Стакан встряхивали и переворачивали. Первое, что выпадало, помещалось в игру. Если выпадали два кубика, второй убирали из игры, а противной стороне позволялось достать новую фигуру без штрафа.

Дзихуи была игрой, поощрявшей вдумчивость и в то же время включавшей импульсивность. Планирование уравновешивалось случаем, и все же за случай могли наказать. Проиграть врагу с бо́льшим количеством фигур на доске не было страшным поражением. Уступить более сильной позиции вне зависимости от фигур в игре не считалось бесславным поражением. Хотя целью игры было устранить все вражеские фигуры, играть до этого момента считалось неприличным и даже грубым. Обычно один игрок обнаруживал, что его обошли, и сдавался, хотя некоторые полагались на случай, чтобы переломить ход игры и прийти к победе.

А играть до пата, чтобы силы оказались в балансе, считалось величайшей победой.

Тиратан вручил Вол’джину красный стакан. Каждый взял по полудюжине кубиков, разместив в центре последнего ряда поля двенадцать на двенадцать. Выбрали на них самое низкое значение и расставили друг против друга. Затем каждый вытряхнул еще по кубику и сравнил, кому попалась фишка с более высоким достоинством. Тиратан обошел Вол’джина, так что он ходил первым. Последние кубики вернулись в стаканы – и они приступили к игре.

Вол’джин сдвинул вперед фигуру.

– Твой пандаренский. Хорош. Лучше, чем они знают.

Человек поднял бровь, не отрывая взгляда от доски.

– Тажань Чжу знает.

Вол’джин изучил доску, заметив начало обходного маневра человека.

– Выслеживаешь. Его?

– Уклончив, но силен, когда хочет это показать. – Человек прикусил ноготь. – Интересный выбор по перенаправлению лучника.

– Как и твой ход. С воздушным змеем, – Вол’джин не сомневался в самом ходе, но его похвала заставила Тиратана снова бросить взгляд на фигуру. Он всмотрелся в нее, что-то выискивая, затем глянул на стакан.

Тролль этого ожидал. Он вытряхнул кубик, который закрутился и со стуком остановился. Брандер. Он поместил его бок о бок с лучником, усилив фланг. Баланс игры сдвинулся – не в пользу кого-либо из игроков, а просто в этой части доски.

Тиратан добавил еще одну фигуру – воина, который выпал не на самую свою мощную грань, но все равно оказался достаточно силен. Рыцари, передвигавшиеся далеко, быстро вышли с другого фланга. Тиратан играл стремительно, но без спешки.

Вол’джин снова взял стакан, но человек схватил его за руку.

– Не надо.

– Убери. Руку. – Пальцы Вол’джина напряглись. Стисни он сильнее – и стакан треснет. Всюду разлетятся кубики и щепки. Хотелось закричать на человека, спросить, как он смел коснуться темного охотника, вождя Черного Копья.

«Ты знаешь, кто я?»

Но он не стиснул. Потому что его рука не могла сжаться сильнее. На самом деле даже это краткое напряжение сил истощило возможности его мускулов. Хватка уже ослабевала, и только рука человека не давала стакану упасть на доску.

Тиратан раскрыл вторую ладонь, чтобы развеять любой намек на враждебность.

– Я должен учить тебя этой игре. Тебе не нужно доставать еще кубик. Позволь я тебе достать, я бы победил, а твоя ошибка подняла бы важность моей победы.

Вол’джин изучил кубики. Черный воин с переменой грани мог сокрушить его военачальника. Брандеру придется вернуться, чтобы ответить на эту угрозу, но при этом он попадет в область поражения воздушного змея Тиратана. Обе фигуры будут уничтожены, предоставив воину и кавалерии возможность смять этот фланг справа. Даже лучший кубик из стакана, упади он правильно, не спасет положение. Если усилить правый фланг, человек возобновит атаку на левом. Если усилить левый – падет правый.

Вол’джин выронил стакан в руку Тиратана.

– Спасибо. За мою честь.

Человек поставил стакан на стол.

– Я знаю, что ты делал. Я бы победил, но я бы победил ученика, которому позволил совершить страшную ошибку. Так что победил бы ты. И ты победил – потому что заставил меня действовать по твоей прихоти.

«А должно быть как-то иначе, человечье отродье?» – Вол’джин прищурился.

– Ты выиграл. Ты меня разгадал. Я проиграл.

Тиратан покачал головой и вернулся на место.

– Тогда мы оба проиграли. Нет, это не игра слов. Они наблюдают. Я разгадал тебя. Ты разгадываешь меня. Они разгадывают нас обоих. Они смотрят, как мы сыграли и как играем друг с другом. А Тажань Чжу разгадывает их всех и то, как они разгадывают нас.

По спине Вол’джина пробежал холодок. Он кивнул. Тролль надеялся, что этот момент останется незамеченным, но он знал, что Тажань Чжу обратит внимание. Впрочем, достаточно уже того, что человек заметил, и на миг два чужака объединились.

Голос Тиратана упал до шепота, пока он собирал кубики обратно в стаканы:

– Пандарены привыкли к туману. Они видят его насквозь и сами невидимы в нем. Они стали бы ужасной силой, не будь так уравновешены и озабочены балансом. В нем они обретают мир и покой и – по уважительной причине – не торопятся этого мира лишиться.

– Они наблюдают. Следят за нашим балансом.

– Им бы хотелось увидеть в нас баланс, – Тиратан покачал головой. – С другой стороны, возможно, Тажань Чжу хочет знать, как разбалансировать нас настолько, чтобы мы уничтожили сами себя. И я боюсь, что это знание дастся ему слишком просто.

Той ночью видения насмехались над Вол’джином. Он оказался среди бойцов, и знал каждого из них. Темный охотник собрал их для последнего нападения на Залазана, чтобы покончить с его безумием и освободить острова Эха для Черного Копья. Каждый из бойцов перенял свойства кубика дзихуи, грани с максимальной силой. Брандера среди них не оказалось, но это не удивило Вол’джина – брандером был он сам, но еще не перевернутым до значения максимальной силы. Этот бой, хоть и отчаянный, был не тем, где он уничтожит сам себя. При помощи Бвонсамди они сразят Залазана и отобьют острова Эха.

Кто ты такой, тролль, чтобы помнить об этом героическом побоище?

Вол’джин обернулся, услышав стук кубика, ложившегося новой гранью. Он почувствовал себя пойманным в этом кубике, пусть и прозрачном, и с изумлением увидел, что ни на одной его грани не обозначено достоинство.

Я Вол’джин.

В сером мире из кружащихся туманом стен материализовался Бвонсамди.

И кто такой этот Вол’джин?

Вопрос потряс его. Вол’джин из видения был предводителем Черного Копья – но его больше нет. Возможно, вести о его гибели еще не достигли Орды, но скоро достигнут. В глубине души Вол’джин надеялся, что его союзники задержатся, и Гаррош лишний день будет сомневаться в успехе своего плана.

Но это не отвечало на вопрос. Он больше не предводитель Черного Копья, если говорить по правде. Возможно, собратья когда-нибудь признают его вновь, но сейчас Вол’джин не мог отдавать приказы. Его племя будет сопротивляться Гаррошу и любым попыткам Орды его покорить, но в отсутствие своего вождя может прислушаться к послам, предлагающим защиту. Возможно, он уже их потерял.

«Кто я?»

Вол’джин содрогнулся. Хотя он считал себя лучше Тиратана Кхорта, человек хотя бы стоял на ногах и не носил балахон больного. Человека не предал соперник, не наслал на него убийц. Человек явно перенял некоторые обычаи пандаренов.

И все же Тиратан колебался, когда не стоило этого делать. Отчасти он играл, чтобы пандарены его недооценивали, хотя Вол’джин видел человека насквозь. Но другие моменты – например, когда он заколебался после комплимента Вол’джина его ходу, – они были настоящими.

«А не те, какие человек позволяет себе показывать».

Вол’джин поднял взгляд на Бвонсамди.

Я есть Вол’джин. Ты знаешь, кем я был. Кем я буду? Этот ответ может найти лишь Вол’джин. И пока что, Бвонсамди, этого достаточно.

6

Возможно, Вол’джин не совсем понимал, кто он, но точно знал, кем не является. Мало-помалу он заставлял себя подниматься с постели. Он снимал покрывало – специально складывая его аккуратно, хотя хотелось просто сбросить, – и затем опускал ноги.

В первый раз ощущение холодного камня под ступнями удивило тролля, но потом из этого ощущения он черпал силу. С ним Вол’джин пересилил боль в ногах и в натянувшихся швах на ранах. Держась за прикроватный столик, он поднял себя и встал.

С шестой попытки получилось. Правда, на четвертой разошлись швы на животе. Он отказался признавать этот факт и отмахнулся от монахов, привлеченных темнеющим пятном на его рубахе. Вол’джин подумал, что придется извиниться перед Тиратаном за лишний труд, но попросил монахов отложить переодевание.

Это он сделал, когда уже снова лег. После того, как все-таки поднялся на ноги и простоял, казалось, целую вечность. Пятно солнечного света из окна не сдвинулось на полу даже на длину жука, показывая истинное время, но все же, Вол’джин стоял. Это была победа.

Как только монахи снова закрыли рану и перевязали ее, Вол’джин попросил таз с водой и щетку. Он взял рубаху и, как смог, отскоблил кровавое пятно. Это оказалось утомительно, но он был настроен отчистить его, пусть даже мышцы горели от напряжения.

Тиратан ждал, пока движения Вол’джина не замедлились настолько, что вода перестала плескаться, и тогда забрал у него одежду.

– Ты очень добр, Вол’джин, раз принял мое бремя. Я вывешу ее просушиться.

Вол’джин хотел возразить, ведь он еще видел темные очертания пятна, но хранил молчание. Он вмиг увидел новую расстановку баланса Хоцзинь и Тушуй. Он был импульсивен, а Тиратан – вдумчив, вмешался тогда и так, что это никому не стоило потери достоинства. Его поступок безмолвно признавал намерение и усилие, достиг желаемого без эгоизма и потребности в победе.

На следующий день Вол’джин встал на ноги с третьей попытки и отказывался ложиться, пока край солнечного луча не сдвинулся со стыка на каменном полу. На другой день за это время он прошел от одного конца кровати до другого и обратно. К концу недели он даже подошел к окну и выглянул во двор.

В центре него прямыми рядами выстроились пандаренские монахи. Они делали упражнения – с ослепительной скоростью сражались с тенью. Тролли не понаслышке знали о рукопашном бое без оружия, но из-за костлявого телосложения их техники не наводили на мысли о дисциплине и контроле, которые демонстрировали монахи. Кое-где по краям двора некоторые послушники сражались на мечах и копьях, тренировались с древковым оружием и луками. Всего один удар простой палкой посрамил бы штормградского воина, закованного в стальной панцирь. Вол’джин не был уверен, что успевал бы следить за движениями расплывающегося в глазах оружия, если бы не солнечные блики на заточенных кромках.

И там же, на ступенях, подметал снег Чэнь Буйный Портер. Двумя ступенями выше тем же самым занимался настоятель Тажань Чжу.

Вол’джин прислонился к оконной раме. «Какие были шансы, что я увижу главу монастыря за черной работой?» Он решил, что становится рабом привычки, всегда вставая в одно и то же время. «Это должно измениться».

Но это же значило, что Тажань Чжу не только знал, чем занимается Вол’джин, но и предугадал время, когда он доберется до окна. Тролль не сомневался, что, спроси он Чэня, как часто Тажань Чжу подметает снег, то узнает, что только сегодня и только в это время. Темный охотник бросил взгляд в сторону и увидел нескольких монахов, не обращавших на него внимания, – это означало, что они следили за его реакцией, но не хотели, чтобы он это заметил.

Не прошло и пяти минут после того, как Вол’джин лег обратно, как его проведал Чэнь с маленькой миской пенной жидкости.

– Приятно видеть тебя снова на ногах, друг мой. Я давно уже хотел тебе его занести, но господин Тажань Чжу запрещал. Он думает, для тебя окажется слишком крепко. Я ответил, что тебя так просто не убьешь. В смысле, ты же здесь, верно? Итак, ты попробуешь первым. Ну, после меня, – Чэнь улыбнулся. – Мне же все-таки надо было сварить его так, чтобы это тебя не убило.

– Ты добр.

Вол’джин поднес миску к носу и принюхался. У напитка был крепкий аромат с древесными нотками. Тролль отпил и обнаружил, что он не сладкий и не горький, но яркий и насыщенный. На вкус он был как джунгли после дождя, когда пар поднимается от растительности и объединяет все вокруг. Вкус напомнил об островах Эха, и от этого осознания в горле едва не встал ком.

Вол’джин заставил себя проглотить, потом кивнул, а напиток горел в животе.

– Очень хорошо.

– Спасибо, – Чэнь опустил глаза. – Когда мы тебя сюда доставили, ты выглядел очень скверно. Путешествие было тяжелым. Нам говорили, что мы похороним тебя на этой горе. Но я шептал тебе в ухо – в здоровое, не то, что помогла зашить Ли Ли, – что если ты вытянешь, я приготовлю для тебя что-нибудь особенное. Я отложил в укромный карман сумки пару пряностей, пару цветов с твоей родины. На память. И использовал их в приготовлении эля. Я назвал его «Выздоравливай».

– Мое выздоровление – твоя заслуга.

Пандарен поднял глаза.

– Партия была маленькой, Вол’джин. Я быстро справился. Выздоровление займет намного дольше.

– Я выздоровею.

– Почему я и начал новую партию под названием «Праздник».

То ли благодаря рецепту Чэня, то ли благодаря сложению Вол’джина, чистому горному воздуху или терапии, которой его подвергли монахи, – то ли из-за всего вместе взятого, – но через несколько недель Вол’джин удивительно быстро пошел на поправку. Каждый день, стоя в ряду с монахами, он кланялся их учителю, а затем бросал взгляд на окно, из которого ранее за ними наблюдал. Тогда тролль едва мог поверить, что присоединится к ним, и все же теперь он так хорошо себя чувствовал, что едва помнил, кем был тогда у окна.

Монахи, принявшие его в свои ряды без лишних слов или особой озабоченности, называли его Вол’цзинь. Почему-то это имя давалось им легче, но тролль знал, что есть и другая причина. Чэнь объяснил, что у слова «цзинь» много значений, и все касаются величия. Сперва монахи так описывали его неповоротливость и неуклюжесть, а затем – отмечали скорость обучения.

Не будь они такими рьяными учителями, он бы с презрением отнесся к их неуважению. Он – темный охотник. Хотя навыки монахов были значительны, ни один не мог и представить, через что тролль прошел, чтобы стать темным охотником. Монахи сражались, воплощая баланс, но темные охотники покоряли хаос.

Его голод к знаниям и быстрое овладение мелочами сподвигли пандаренов показывать ученику все более и более сложные техники. Теперь, когда сила Вол’джина росла, а тело понемногу возвращало себе способность излечиваться от порезов и синяков, единственное, что его ограничивало – нехватка выносливости. Вол’джину хотелось бы винить в этом разреженный горный воздух, но человеку проблемы с дыханием не мешали.

Тиратана ограничивало иное. Он все еще хромал, хоть и не так сильно, как раньше. Он пользовался тростью и часто тренировался с монахами, которые обучались бою на палках. Вол’джин заметил, что в разгар тренировки его хромота пропадала. Только под конец, когда Тиратан мог передохнуть и снова прийти в себя, она возвращалась.

Еще человек наблюдал за монахами с луками. Нужно было быть слепым, чтобы не заметить, как ему самому хочется стрелять. Он оценивал монахов, наблюдал за их стрельбой, удрученно кивая, когда они промахивались, или сверкая улыбкой, когда они рассекали стрелу, уже сидящую в мишени.

Теперь, когда Вол’джин был достаточно здоров, чтобы тренироваться, он перебрался в маленькую строгую келью на восточной стороне монастыря. Простота жилища – циновка, низкий столик, раковина и кувшин, а также два крючка для одежды – несомненно, должны были не давать отвлекаться. В голых стенах монахам было проще собраться с мыслями и обрести покой.

Вол’джин обнаружил, что это напоминает ему о Дуротаре – хоть здесь и было значительно холоднее. Жилье в келье оказалось ему не в тягость. Постель он устроил там, где его будил первый луч зари. Тролль занимался работами в монастыре наравне со всеми, затем съедал простой завтрак перед утренними занятиями. Он отмечал, что в его рацион входит больше мяса, чем у монахов, что имело смысл, учитывая его состояние здоровья.

Утро, день и вечер шли по одному распорядку: дела, еда и тренировки. Тренировки Вол’джина вращались вокруг силы и гибкости, обучения бою и познания своих физических пределов. Во второй половине дня тролль получал более индивидуальное обучение – снова со сменяющейся компанией монахов, потому что большинство из них посещало занятия. Они воссоединялись на физических упражнениях вечером, которые уже состояли, в основном, из растяжки и подготовки к крепкому ночному сну.

Монахи оказались хорошими учителями. Вол’джин наблюдал, как пандарены разбивают десяток досок одним ударом, и с нетерпением ждал, когда ему самому позволят попробовать проделать нечто подобное, потому что знал, что сможет. Но когда для него пришло время этого упражнения, вмешался настоятель Тажань Чжу. Вместо досок перед троллем поставили камень толщиной в дюйм.

«Вы смеетесь надо мной?»

Вол’джин пригляделся к монаху, но не заметил подвоха. Впрочем, это не значило, что его не было – бесстрастное выражение лица пандарена могло скрывать что угодно.

– Вы хотите, чтобы я ломал камень. Другие ломают дерево.

– Другие не верят, что могут расколоть дерево. Ты веришь, – Тажань Чжу показал на щель за каменной плитой. – Отправь свои сомнения туда. Добей до них.

«Сомнения?»

Вол’джин оттолкнул эту мысль, потому что она отвлекала. Ему бы хотелось ее проигнорировать, но вместо этого он сделал так, как посоветовал монах. Тролль представил сомнения в виде переливающегося сине-черного шара, разбрасывающего искры. Дал ему пролететь сквозь камень, чтобы зависнуть под ним. Затем приготовился, сделал глубокий вдох и резко выдохнул. Вогнав кулак в камень, Вол’джин раскрошил его, но не остановился, размазав и маленький шарик сомнений. Он мог бы поклясться, что не чувствовал сопротивления, пока не достал до шарика. Камень был ничем – хоть Вол’джин и стряхнул его пыль со своей шкуры.

Тажань Чжу уважительно поклонился.

Вол’джин ответим тем же, задержавшись в поклоне дольше, чем обычно.

Другие монахи поклонились вслед уходящему настоятелю, затем поклонились Вол’джину. Тролль ответил и им, и затем заметил, как снова сменилось их ударение на «цзинь».

Лишь позже, вечером, сидя в одиночестве в своей келье, прислонившись спиной к холодному камню, Вол’джин позволил себе осознать хоть что-то из того, чему научился. Его рука не распухла и не онемела – и все же он до сих пор чувствовал, как сокрушает кулаком сомнения. Тролль размял пальцы, глядя, как они двигаются и радуясь, что к нему вернулись все ощущения.

Тажань Чжу правильно назначил целью сомнения. Сомнения уничтожали души. Какое здравомыслящее существо будет действовать, сомневаясь в успехе? Сомневаться, что он может пробить камень, значило признать, что его рука может не выдержать: кости – треснуть, кожа – порваться, а кровь – вытечь. И, задумайся он об этом, разве был бы какой-то другой исход? Этот конец стал бы его целью; следовательно, он бы преуспел и достиг этой цели. Тогда как, будь его целью уничтожить сомнение, и достигни он этой цели, что для него осталось бы невозможного?

На ум вновь пришел Залазан – не видением, а чередой воспоминаний. Сомнения разруши- ли его душу. Лучшие друзья, юные тролли росли вдвоем. Поскольку отцом Вол’джина был Сен’джин, вождь Черного Копья, он всегда считался лидером в этой паре – но только не для себя самого. И Залазан об этом знал; они часто со смехом обсуждали невежество тех, кто одного принимал за героя, а второго – за отстающего во всем компаньона. Даже когда Вол’джин задумал стать темным охотником, Залазан пошел в знахари-подмастерья мастера Гадрина. Сам Сен’джин поддерживал Залазана, и нашлись в племени те, кто считал, будто его готовят в преемники вождя, тогда как Вол’джину уготованы более великие дела.

Но даже здесь тролли обманывались, ибо оба юноши верили в мечту Сен’джина о родине для Черного Копья. О месте, где можно процветать без страха, без постоянно осаждающих врагов. И даже смерть Сен’джина от перепончатых лап мурлоков не смогла погубить эту мечту.

Где и когда в душу Залазана проползло сомнение? Возможно, всему виной стало осознание того, что Сен’джин, могущественный знахарь, умер так просто. Возможно, другу детства слишком часто приходилось слышать, будто Вол’джин – герой, а он, Залазан, – лишь его компаньон. А возможно, причиной было нечто, чего Вол’джин не мог бы даже предположить. Как бы то ни было, Залазан неистово устремился на поиски могущества.

И могущество свело его с ума. Залазан поработил большую часть племени Черного Копья, превратив их в безмозглых рабов. Вол’джин сбежал с некоторыми из них, а затем вернулся с союзниками из Орды, чтобы освободить острова Эха. Он возглавил войска, которые убили Залазана, он чувствовал брызги крови старого друга, слышал его последний вдох. Ему хотелось думать, что в этот последний момент, в последней искре, что он видел в глазах Залазана, тот стал прежним и был рад освободиться от своего бремени.

«Как, надеюсь, будет и с Гаррошем».

Занимающий высокое положение, благодаря своему отцу, но едва ли почитаемый за собственные поступки, Гаррош наводил страх на многих. Он узнал, что страх – действенный хлыст, чтобы держать подчиненных в узде. Но не все ежились от его щелчка.

«Не я».

Гаррош чувствовал, что своим положением больше обязан памяти отца, чем собственным заслугам, и потому сомневался в нем. А если он считал себя недостойным, то так думали и остальные.

«Так считал я, о чем ему прямо и сказал».

Сомнения можно скрывать, но тогда любой становится потенциальным врагом. А единственный способ устранить этих врагов – покорить их.

И все же, все завоевания в мире не заглушат голос в голове, который твердит: «Да, но ты – не твой отец».

Вол’джин вытянулся на циновке.

«У моего отца была мечта. Он разделил ее со мной. Он сделал ее своим наследием, и мне повезло, что я понял ее. Благодаря этому я могу ее воплотить. Благодаря этому я могу познать покой».

Тролль произнес в пустоту:

– Но Гаррош никогда не познает покоя. А значит, не познает никто.

7

С юга принесло бурю – с завывающими ветрами, темными тучами и косо метущим снегом, да таким, что жалит кожу. Метель налетела быстро. Вол’джин проснулся из-за солнца, но не успел закончить дела – в данном случае, протирать от пыли шкафы, где хранилось множество древних свитков, – как температура упала, воздух потемнел, и буря завизжала так, будто на монастырь напали демоны.

Вол’джин немного знал, что такое метели, поэтому не паниковал. Старшие монахи обследовали монастырь, отправляя всех в обширную столовую. Пандарены столпились в месте для собраний. Будучи выше всех, Вол’джин легко видел, как монахи пересчитывают собравшихся по головам. У него появилась мысль, что такая бешеная пурга может ослепить и запутать. Потеряться в этой буре значит погибнуть.

К своему стыду, Вол’джин не заметил того, о чем Чэнь сказал прежде, чем подсчет был окончен:

– Тиратана нет.

Вол’джин бросил взгляд на пик горы.

– Он не выйдет в такую сильную бурю.

Тажань Чжу поднялся на помост.

– Есть лощина, где он часто останавливается передохнуть. Она выходит на север и защищена от ветра. Но Тиратан не знал, что надвигается буря. Мастер Буйный Портер, наполняйте бочку своим напитком выздоровления. Первый и второй дома – организуйте поиски.

Вол’джин поднял голову.

– А что делать мне?

– Вернись к своим обязанностям, Вол’джин, – Тажань Чжу произносил его имя без «цзинь». – Ты ничего не можешь сделать.

– Эта буря его убьет.

– Она убьет и тебя. Быстрее, чем его, – старший пандарен хлопнул в ладоши, и его подчиненные разбежались. – Ты мало знаешь о таких бурях. Ты можешь расколоть камень, но буря расколет тебя. Она высосет твое тепло и твою силу. И тебя придется принести обратно раньше, чем мы найдем его.

– Я не могу стоять в стороне…

– …и ничего не делать? Хорошо, тогда я дам тебе тему для размышлений, – ноздри пандарена раздулись, но голос оставался ровным и безэмоциональным. – Подумай, стремишься ли ты спасти человека или остаться в своих глазах героем? Я ожидаю, что ты протрешь много полок, прежде чем найдешь ответ.

В душе Вол’джина ревела ярость, но он не дал ей выхода. Настоятель дважды сказал правду – попал точно в цель, как лучники под его командованием. Метель убьет Вол’джина. Она бы могла его убить, даже будь тролль совершенно здоров. Среди племени Черного Копья никогда не было тех, кто хорошо переносил холод.

Что важнее – и этот выстрел проник куда глубже, – Тажань Чжу правильно понял, почему Вол’джин рвался участвовать в спасении человека. Не столько из-за заботы о благополучии Тиратана Кхорта, сколько ради себя. Он не хотел отсиживаться, когда опасность требовала действий. Это говорило о слабости, в которой тролль не желал признаваться. А если бы Вол’джин спас Тиратана, то и он сам, и его физическое состояние превзошли бы человека по всем показателям. Человек видел его слабым – и это коробило.

Вернувшись к уборке, Вол’джин осознал, что чувствует себя обязанным человеку, и это его не устраивает. Тролли и люди были верны только одному чувству по отношению друг к другу – ненависти. Вол’джин убил столько людей, что даже не трудился вести счет своим победам. То, как Тиратан его изучал, говорило, что и охотник убил немало троллей. Они прирожденные враги. Даже здесь пандарен держал их потому, что из-за своей полной противоположности они уравновешивали друг друга.

«И все же что я получал от этого человека, кроме добра?»

Отчасти Вол’джин хотел отмести эту мысль как слабость. Все это прислуживание – из страха. Тиратан надеялся, что, когда Вол’джин выздоровеет, он не убьет человека. Хотя представить, что это правда, было легко – и несть числа троллям, кто поверил бы этому, словно услышав из уст лоа, – Вол’джин не мог это принять. Быть может, Тиратану и поручили уход за ним, но доброта, проявленная тогда в случае с запачканной кровью рубахой, не присуща слугам, исполняющим свой долг.

Это было нечто большее.

«Это достойно уважения».

Вол’джин закончил с верхними полками и перешел к нижним, когда вернулись поисковые группы. Судя по возбужденным голосам, все завершилось успешно. За дневной трапезой Вол’джин поискал взглядом сперва Тиратана, затем Чэня и Тажаня Чжу. Когда не увидел их, обратил внимание на целителей. Тролль заметил одного или двух, но те лишь быстро хватали еду и снова исчезали.

Буря заволокла гору, и это означало мрачный и темный день, чье завершение вновь ознаменовали тьма и холод. Когда обитатели монастыря собирались на вечернюю трапезу, молодая монахиня нашла Вол’джина и привела в лазарет. Его ждали Чэнь и Тажань Чжу – у обоих был невеселый вид.

Тиратан Кхорт лежал в постели, его лицо посерело, но на бровях выступил пот. Несколько толстых одеял укрывали человека до самого горла. Он бился под ними, правда так слабо, что покрывала сковывали его движения. В Вол’джине вспыхнуло сочувствие.

Настоятель ткнул в сторону Вол’джина пальцем.

– Вот задание, которое ты исполнишь. Впрочем, можешь отказаться, и тогда он умрет. Но прежде, чем в твоем разуме поселилась недостойная мысль, я скажу тебе так: если ты откажешься, то умрешь так же неминуемо. Не от моих рук и не от рук кого-то из монахов. Просто то, что ты разбил за камнем, вернется в твою душу и убьет тебя.

Вол’джин опустился на одно колено и пригляделся к Тиратану. Страх, ненависть, стыд – эти и многие другие чувства мелькали на его лице.

– Он спит. Он видит сны. Что я могу сделать?

– Вопрос не в том, что ты можешь сделать, тролль, а в том, что ты обязан сделать, – Тажань Чжу медленно выдохнул. – Вдали отсюда, на юго-востоке, стоит храм. Один из многих в Пандарии, но он и его собратья особенные. В каждом император Шаохао в мудрости своей заключил одного ша. Ша схожи природой с вашими лоа. Они воплощают свойства разума – самые темные. В Храме Нефритовой Змеи император заточил Ша Сомнения.

Вол’джин нахмурился.

– Не бывает духа сомнения.

– Нет? Тогда что ты уничтожил своим ударом? – Тажань Чжу сложил лапы за спиной. – У тебя есть сомнения, у всех нас есть сомнения, и ша ими пользуются. Благодаря им они резонируют в нас, парализуют, убивают душу. Мы, Шадо-пан, тренируемся, как ты теперь понимаешь, чтобы справляться с ша. К сожалению, Тиратан Кхорт столкнулся с ними раньше, чем был готов.

Вол’джин снова поднялся.

– Что я могу сделать? Что я обязан сделать?

– Ты из его мира. Ты понимаешь этот мир, – Тажань Чжу кивнул на Чэня. – Мастер Буйный Портер приготовил зелье из средств в нашей аптеке. Мы зовем его вином памяти. Его пригубишь и ты, и человек, и тогда ты войдешь в его сны. Как порою лоа действуют через тебя, так ты будешь действовать через него. Ты уничтожил свои сомнения, Вол’джин, но человека они все еще мучают. Ты обязан найти их и изгнать.

Тролль прищурился.

– А вы не можете?

– Думаешь, если бы я мог, то доверил бы это дело тому, кого не назовешь даже послушником?

Вол’джин склонил голову.

– Конечно.

– Одно предостережение, тролль. Пойми: всё, что ты увидишь и переживешь, – не настоящее. Это лишь память человека о случившемся. Если бы ты поговорил со всеми уцелевшими в битве, то не услышал бы две похожих истории. Не стремись понять его воспоминания. Найди его сомнения и выкорчуй их.

– Я знаю, что делать.

Монахиня и Чэнь подтащили вторую кровать, но Вол’джин лишь отмахнулся и вытянулся прямо на каменном полу рядом с ложем Тиратана:

– Лучше помнить, что я тролль.

Он взял деревянную миску из лапы Чэня. Темная жидкость казалась маслянистой и обжигала, как крапива. Она быстро кисла на языке, не считая мест, онемевших из-за резких танинов[1]. Вол’джин в два глотка осушил все вино памяти, затем откинулся навзничь и закрыл глаза.

Тролль думал, что ощущения будут похожи на те, что он испытывал, обращаясь к лоа, но обнаружил характерный пандарийский пейзаж – зеленых и теплых серых оттенков, хоть в нем и мелькали хлопья снега. Там стоял Тажань Чжу – немой призрак, правой лапой указывающий на темную пещеру. В ту же сторону вели следы пандарена, которые обрывались у входа.

Вол’джин извернулся боком и пригнулся, чтобы протиснуться внутрь. Каменные стены сжимались. На миг он испугался, что не справится. Затем – ощущая, будто шкура рвется на плечах, – тролль понял, что у него получилось.

И чуть не закричал.

Вол’джин смотрел на мир глазами Тиратана Кхорта, и мир этот был слишком ярким, слишком зеленым. Он поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и его охватило изумление. Руки были слишком короткими, тело – шире, но все же слабее. Идти Вол’джин мог лишь маленькими шажочками. Куда бы он ни глянул, везде затачивали мечи и поправляли броню мужчины и женщины в синих с золотом форменных табардах Штормграда, а на них с почтением взирали рекруты из цзинь-юи.

Перед Вол’джином появился молодой солдат и, отсалютовав, сообщил:

– Полководец требует вашего присутствия на холме, сэр.

– Благодарю, – Вол’джин подчинился памяти, привыкая к ощущению человеческого тела. Тиратан носил свой лук на спине. Тетива шлепала по правому бедру. Кое-где похрустывала кольчуга, но в основном он был одет в кожу. Все части доспехов он собрал из собственноручно убитых зверей. Он сам выдубил и сшил кожи, не доверяя ничего другим мастерам.

Вол’джин улыбнулся, узнавая эти чувства.

Тиратан легко взбежал по холму, не оставив у Вол’джина сомнений насчет того, почему человеку так нравилось проводить время на горе. Остановился он перед крупным мужчиной с густой бородой. Доспехи полководца ослепительно блестели, а на белизне табарда не было ни намека на кровь.

– Вы меня вызывали, сэр?

Человек – Болтен Ванист – показал на долину под ними.

– Вот наша цель. Змеиное Сердце. Кажется мирным, но я не дурак, чтобы этому верить. Я отобрал дюжину бойцов из своих войск – лучших из охотников. Отправляйтесь на разведку и доложите об увиденном. Не хочу попасть в засаду.

– Так точно, сэр, – Тиратан резко взмахнул рукой, отдавая честь. – Мой доклад будет у вас через час, самое большее – два.

– Три, если он будет всесторонним, – полководец тоже отдал ему честь и отпустил.

Тиратан поспешил прочь, а Вол’джин запоминал каждое ощущение. Пока они спускались по тропе с каменистого холма, тролль замечал моменты для прыжков, которые человек делать отказывался. Он искал в этом выборе сомнение, но находил только уверенность. Тиратан хорошо знал себя, и там, где троллю было бы не о чем волноваться, человек сломал бы ногу или подвернул лодыжку.

Вол’джина удивила хрупкость человеческого тела. Он всегда радовался ей – так только проще ломать людей, – но сейчас задумался. Враги знали, что смерть наступит быстро, и все же сражались, исследовали, и смелости у них оказывалось в достатке. Как будто смертность была для них таким знакомым фактом, что они легко ее принимали.

Когда Тиратан прибыл к отряду из двенадцати таких же, как он, охотников, Вол’джин отметил, что у него нет животного-спутника. У остальных были, намекая на их странствия по свету: рапторы и черепахи, гигантские пауки и кровососущие нетопыри – люди выбирали себе компаньонов по недоступной для понимания Вол’джина логике.

Точным языком жестов Тиратан раздал солдатам приказы, затем разбил их на мелкие группки.

«Прямо как кубики в дзихуи».

Свою собственную группу он повел в обход на юг, к самой дальней цели. Двигались они быстро и тихо – равные в скрытности монахам-пандаренам с их бархатной поступью. Тиратан наложил на тетиву стрелу, но не натягивал лук.

Когда с запада раздался крик, реальность изменилась. Вол’джин оказался бы сбит с толку, не знай он сражения изнутри и то, как они изменяют восприятие. Время замедлялось, пока катастрофа начиналась, а затем ускорялось, когда та разразилась. Можно целую вечность наблюдать, как стрела летит в твоего друга, а его жизнь выплеснется наружу алым фонтаном всего лишь в одно мгновение.

Там, где секунду назад не было никаких врагов, отряд теперь оказался атакован легионом противников. Среди людей носились странные духи, касаясь, раздирая, вырывая из них крики, прежде чем вскрыть кричащие глотки. Животные рычали и ревели, кусали и кромсали, но их захлестнула волна и разорвала на части.

И все же Тиратан старался сохранять спокойствие. Он выпускал стрелу за стрелой, натягивая тетиву с плавной мощью. («О, монахи, будут посрамлены, возьми он лук». Вол’джин не сомневался, что Тиратан стрелял достаточно быстро и точно, чтобы расколоть стрелу монаха раньше, чем та достигнет цели.)

Затем упала женщина – темноволосая, гибкостью не уступавшая сопровождавшей ее кошке. Тиратан закричал, метнулся к женщине, на бегу стреляя в нападавших на нее ша. Убил одного, второго, но тут под ногу ему попал камень, и третья стрела ушла в сторону.

Со своей точки зрения Вол’джин знал, что, даже окажись выстрел точным, он ничего бы не изменил. Остекленевшие глаза на лице, превратившемся в красную маску, остановились на них. Кровь хлестала, а табард пил ее, пил всю до капли. Если что-то и стоило запомнить о смерти охотницы, так это то, как легко лежала рука на широкой голове ее животного.

Тиратан припал на колено, затем что-то с силой ударило его в бок. Лук вылетел из рук, а его владелец взмыл в воздух и ударился о каменного змея левой ногой, чуть ниже бедра. Кость хрустнула, обжигая серебристой болью все тело. Человек дернулся один раз, перекатился и замер. Лицом к мертвой женщине.

«Если бы не я, ты была бы жива».

Вот он – корень сомнений. Вол’джин опустил взгляд и увидел черную нить, оканчивавшуюся острым шипом. Она пронзила Тиратана насквозь, чуть-чуть промахнувшись мимо сердца, и, вырвавшись из спины, изготовилась ко второму удару, словно ядовитая змея.

И тогда Вол’джин протянул свою нематериальную руку, поймав эту мерзость сразу под шипом, как змею – ниже головы. Ласковым движением большого пальца он обезглавил ее, а затем оторвал длинный кусок тела.

Остаток нити быстро и глубоко погрузился в Тиратана, туго затянулся на его сердце и начал давить. Тело человека напряглось, спина изогнулась, но обрывку не хватало сил. Тогда он извернулся и пробрался в хребет жертвы, оседлал ее боль и поплыл на ней прямо в мозг.

Там он и ужалил, вырвав из горла человека душераздирающий вопль. Образ Тиратана в глазах Вол’джина исчез, как отражение, проглоченное воронкой. Весь окружающий свет истек в черную дыру, а обратно изверглось серебряное страдание, шокируя как человека, так и тролля.

С лицом, мокрым от пота, Вол’джин дернулся, шаря по телу в поисках ран. Схватился за бедро, ощущая, как угасает боль от перелома. Охнул, затем посмотрел на Тиратана на кровати.

На его кожу вернулся намек на румянец. Дышал человек легче, и с одеялами больше не боролся.

Вол’джин пригляделся. Все еще намного слабее и куда более хрупкий, чем мог раньше представить тролль, внутри человек был сделан из стали, и эта сталь поможет ему восстановиться. Отчасти Вол’джин ненавидел его за это, понимая, что данная черта присуща многим людям. Это беда для троллей. И все же, одновременно, он восхищался Тиратаном из-за силы духа, требующейся для такой борьбы со смертью.

Тролль поднял взгляд на настоятеля Тажаня Чжу.

– Что-то от меня сбежало. Я не смог поймать всё.

– Этого оказалось достаточно, – торжественно кивнул монах-пандарен. – И пока что должно хватить.

8

Буря прекратилась вместе с лихорадкой Тиратана, наведя Чэня на мысль, что эта погода была в чем-то сверхъестественной по своей сути. Мысль казалась зловещей, но не задержалась надолго. Она не нашла опоры в сердце, ибо еще падала последняя снежинка, а Чэнь уже видел признаки того, что снежные лилии вырвутся к солнечному свету из-под морозного полога. Не может быть, чтобы нечто поистине злое это допустило.

Тажань Чжу не стал выносить собственного вердикта о происхождении бури, но отрядил монахов на юг, запад и восток, чтобы оценить ущерб. Чэнь вызвался добровольцем в третий отряд, поскольку в этом случае мог бы попасть к Храму Белого Тигра. Там он сможет повидать племянницу и узнать, как она поживает. Тажань Чжу позволил ему отправиться и пообещал, что Тиратану в его отсутствие обеспечат наилучший уход.

Чэнь был рад оставить монастырь – путешествия подпитывали его жажду странствий. Хмелевар не сомневался, что большинство монахов объясняли его готовность спуститься с горы только этим. Эта мысль укладывалась в их мировоззрение и представление о том, что обитатели Шэнь-Цзынь Су по своей натуре разбалансированы и больше склоняются к Хоцзиню.

Чэнь не стал бы спорить, что любит путешествовать и исследовать новые места. У иных так и чешутся ноги, чтобы отправиться в путь – из-за страха застрять на одном месте. Но не у Чэня. Он повернулся к своей спутнице и улыбнулся.

– Мне просто кажется, что каждый раз, когда я иду дальше, то освобождаю место для отдыха и наслаждения кому-то другому.

Ялия Мудрый Шепот удостоила его озадаченным выражением лица, не лишенным, однако, веселости.

– Мастер Буйный Портер, у нас опять разговор, в первой половине которого я не участвовала?

– Мои извинения, сестра. Иногда мысли носятся в голове и просто выпадают наружу, как кубики дзихуи. Никогда не знаешь, какой гранью, – Хмелевар указал на монастырь, скрывшийся за пеленой туч. – Мне очень даже нравится монастырь.

– Но вы бы не смогли остаться в нем навсегда?

– Нет, не думаю, – Чэнь нахмурился. – Мы уже вели этот разговор?

Она покачала головой.

– Порою вы, мастер Буйный Портер, замираете, пока подметаете или смотрите, как человек уходит на свою тропу вверх по горе, и словно теряетесь. Вы смотрите в какие-то дали – прямо как когда готовите напиток.

– Вы это заметили? – сердце Чэня забилось быстрее. – Вы за мной наблюдаете?

– Трудно не обратить внимания, когда в ком-то так ярко сияет любовь к новым начинаниям. – Взгляд пандаренки искоса задержался на нем, и к взгляду присоединилась улыбка. – Хотите знать, что я вижу, когда вы работаете?

– Для меня честь услышать ваши мысли.

– Вы становитесь линзой, мастер Буйный Портер. Вы знакомы с миром – миром за пределами Пандарии – и вы фокусируете свои знания на деле. Взять, например, напиток выздоровления, который вы сварили для тролля. Есть пандарены-хмелевары, которые бы провели варку с тем же мастерством. Возможно, и с бо́льшим. Однако нехватка опыта привела бы их к неудаче – они не знают, чего добавить в напиток, чтобы оздоровить тролля, – она опустила взгляд. – Боюсь, я выражаюсь непонятно.

– Нет, я понимаю, благодарю, – Чэнь улыбнулся. – Всегда поучительно увидеть себя чужими глазами. Вы, конечно, правы. Просто я никогда не считал это фокусировкой. Для меня это развлечение, мой подарок другим. Когда я заварил чай для вас и настоятеля Тажаня Чжу, я хотел показать свою признательность и поделиться частичкой себя. По вашим словам, выходит, я делился частичкой мира.

– Это так. Благодарю, – монахиня кивнула, пока они медленно спускались в долину, окруженную лоскутным одеялом далеких деревень и возделанных полей. – Это ваше замечание намекает на иной мотив для путешествия, нежели погоня за черепахой или желание повидаться с племянницей. Я права?

– Да, – Чэнь наморщил лоб. – Сумей я его определить, я бы не бежал от него. Я и сейчас не бегу по-настоящему. Мне просто нужна…

– …другая точка зрения.

– Точно, – он быстро кивнул с удовольствием от того, что она сняла слово у него с языка. – Я присматривал за физическим восстановлением Вол’джина и Тиратана Кхорта. Они выздоравливают. По крайней мере, телом. Но у каждого остались раны. Я не вижу…

Ялия обернулась и положила лапу ему на плечо.

– Не ваша вина, что вы не видите. Что бы эти двое ни прятали, они прячут это умело. И даже если бы вы увидели, то не смогли бы показать им. В этом исцелении можно только поддерживать, а не заставлять, и иногда целителю бывает больно ждать.

– Вы говорите по своему опыту? – Чэнь перескочил небольшой ручей, и Ялия стремительно пробралась по камням следом.

– По опыту, да. Очень редкому. Большинство наших послушников отбирают после череды испытаний, но так бывает не всегда. Вы знаете, мастер Буйный Портер, как отбирают других детенышей – самых особенных?

Хмелевар покачал головой:

– Никогда об этом не задумывался.

– Легенда гласит, что некоторым детенышам не уготовано пройти испытание Красных Лепестков. Их судьба решается совсем иначе. – Пока она говорила, ее взгляд устремился в даль, а мягкий голос стал еще мягче. – Некоторые говорят, эти детеныши, мудрые не по годам, являются младенцами по облику, но старцами по духу. Им помогают добрые путники, и легенды считают, что эти путники – сами боги. Таких детенышей принимает настоятель Шадо-пана. Их называют Ведомыми Детенышами.

Я была одной из них. Моя родная деревня Цзоучин находится на северном побережье. Мой отец был рыбаком. Ему принадлежала собственная лодка, и жил он богато. В нашей деревне было много гордых семей. Пока я росла, осознала, что меня отдадут замуж за сына другого рыбака. Трудность была в том, что кандидата было два, и каждый на полдесятка лет старше меня. Выбор обеспечил бы богатство семье, и надо было быстро решить, на ком остановиться.

Ялия бросила на него быстрый взгляд.

– Вы должны понять, мастер Буйный Портер, что я знала, как устроен мир. Знала, что я трофей, и такова будет моя роль в жизни. Возможно, будь я постарше, то воспротивилась бы тому, что меня превращают в вещь. Но, в сравнении с тем, что я увидела дальше, это стало неважно.

– И что же вы увидели?

– Соперничество Йенки и Чинва начиналось добродушно. Они пандарены. Много разных выходок, шума и суеты, но без настоящей боли. И все же постепенно каждый заходил чуть дальше. Их поступки становились все значительнее, каждый подначивал другого сделать больше. А в их голосах слышалась желчь. – Ялия развела лапами. – Я видела то, чего не видели другие. Это дружеское соперничество становилось враждой. И пусть оно никогда не дошло бы до того, чтобы один в гневе ударил другого, каждый старался показать себя достойным меня. Они шли на ненужный риск. Глупый риск. Это бы не прекратилось после замужества, а продолжалось бы, пока кто-то из них не умер, а выживший до конца жизни носил бы в себе чувство вины. Так могли быть уничтожены две жизни.

– Три, если считать вашу.

– Это я понимаю лишь сейчас, спустя много лет. Тогда же, будучи не старше шести лет от роду, я знала только, что они умрут из-за меня. И однажды утром я собрала в дорогу рисовые шарики и смену одежды, и ушла. Меня увидела мать моей матери. Она помогла. Укутала меня в свой любимый шарф. Она шепнула: «Жаль, я не знала о твоей смелости, Ялия». И тогда я пустилась в путь к монастырю.

Чэнь подождал продолжения, но пандаренка хранила молчание. Ее история вызывала улыбку, ведь она оказалась очень смелым – и мудрым – детенышем, чтобы сделать такой выбор и пройти такой путь. В то же время для детеныша это был ужасный выбор. В отголоске ее слов Чэнь уловил нотки боли и тоски.

Ялия покачала головой.

– Я вполне осознала иронию того, что теперь храню традиции испытания Красных Лепестков. Я, которой не пришлось выдержать этой проверки, теперь привратник, решающий, кто из надеющихся присоединится к нам. Если бы меня судили по тем же строгим критериям, которые теперь приходится применять мне самой, меня бы здесь не было.

– А должность суровой госпожи коробит вашу истинную суть, – Чэнь наклонился и ловко сорвал полную лапу желтых цветков с маленькими красными усиками. Он отломил от них стебельки и потер в пальцах. Они испустили чудесный аромат. Чэнь протянул ей лапу.

Она приняла смятые цветы в подставленные лапы и сделала глубокий вдох.

– Обещание весны.

– В Дуротаре есть похожий цветок, растущий после дождя. Их называют «сердечным покоем», – Чэнь провел лапами по шее и щекам. – Не тролли, конечно. Их сердца благородны, но тролли не верят, что они должны находиться в покое. Кажется, они думают, что было время покоя, но этот покой привел их к падению.

– Они позволяют ожесточенности вести себя?

– Некоторые. Даже многие. Но не Вол’джин.

Ялия высыпала желтые лепестки в маленький матерчатый кошель и затянула горловину.

– Вы хорошо знаете, что у него на сердце?

– Кажется, знал раньше, – Чэнь пожал плечами. – И кажется, знаю до сих пор.

– Тогда верьте, мастер Чэнь, что ваш друг позна́ет себя не хуже, чем вы – его. Это будет первой вехой на его пути к исцелению.

Первоначальным их планом было направляться приблизительно на рассвет, затем свернуть на дорогу к Храму Белого Тигра. Однако не успели они пройти и лиги по дороге, как наткнулись на двух молодых пандаренов, возделывающих грядки с турнепсом, но при этом двигающихся еле-еле. На деле они пользовались мотыгами и граблями скорее как костылями, нежели орудиями труда. У них был помятый вид и подавленное настроение – как у жертв ограбления.

– Мы не виноваты, – оправдывался один, поделившись с путниками кашей из вареного турнепса. – На наших полях кишели гну-сини, вырывшиеся из земли после бури. Мы попросили помощи у путешественницы. Не успела осесть пыль после первой драки, как она уже расправилась со всеми и ждала награды. Ну, я и предложил поцелуй, а мой брат – два. Мы же на самом деле красавцы, под бинтами-то.

Второй быстро закивал, затем вскинул лапы к голове, словно от кивков та рисковала скатиться с плеч.

– Она оказалась крепкой для «дикой собаки».

Чэнь прищурился.

– Ли Ли Буйный Портер?

– И вы попались ей на пути?

Чэнь низко рыкнул и обнажил зубы, ведь так полагается поступать дяде в подобных обстоятельствах.

– Она моя племянница. И я та еще «дикая собака». Видать, у нее нашлась причина оставить вас в живых. Говорите, куда она направилась, и мне не придется решать, насколько это причина уважительна.

Парочка задрожала и едва не вывихнула лапы, тыкая на север.

– После снегов на юг приходят крестьяне, просят о помощи. Мы посылали туда еду. Мы и вам соберем в дорогу.

– Перед тем, как найти телегу и доставить туда самим еще немного пропитания?

– Да-да.

– Тогда ладно.

Чэнь помалкивал, как и братья. Ялия тоже замолкла, но ее молчание было другим по ощущению. Доев кашу, Чэнь заварил чай и добавил в него кое-что, что поможет выздоровлению братьев.

– Отбросьте чайные листья на ткань и сделайте припарки. Хорошо от болезней.

– Да, мастер Буйный Портер, – братья из семьи Каменных Грабель низко и часто кланялись, пока путники собирались в путь. – Спасибо, мастер Буйный Портер. Всего лучшего вам и вашей племяннице в путешествиях.

Ялия нарушила молчание, когда они спускались по склону холма, потеряв ферму из виду за его гребнем.

– Вы бы не причинили им вреда.

Чэнь улыбнулся.

– Вы так хорошо меня знаете, что это не вопрос.

– Но вы их запугали.

Он развел лапы, будто чтобы охватить узкую долину с крутыми склонами. Внизу змеился ручей – синий там, где его не касалось солнце, и серебряный, где касалось. Зелень, зелень в изобилии и насыщенности вкупе с густо-бурым цветом возделанных полей так и кричали о плодородии. Даже то, как в пейзаж встраивались дома, добавляя ему красоты, а не разоряя землю, казалось невероятно правильным.

– Я вырос на Шэнь-Цзынь Су. Я люблю свой дом. Но сейчас, оглядываясь, мне кажется, будто я жил в картинке настоящей Пандарии. Картинке красивой, да, и все же лишь картинке. Этот край зовет меня. Он заполняет во мне пустоту, о которой я и не подозревал. Быть может, потому я так много странствую. Я искал, но не знал, чего. – Чэнь нахмурился. – Я рыкнул не столько из-за Ли Ли, сколько из-за того, что они обозвали ее «дикой собакой». Для нее, для меня Пандария – это дом. Это место, где можно чувствовать себя как дома.

– И все же всегда найдутся такие, как эти двое, кто скажет, что вы не из Пандарии.

– Вы понимаете.

Ялия передала ему мешочек «сердечного покоя».

– Лучше, чем вы думаете.

Свой путь на север, в Цзоучин, они измеряли не днями или часами, а историями о прошедшей перед ними Ли Ли. Она была добра, но вспыльчива. Не один местный назвал ее «дикой собакой», но все отмечали, что так же выражалась и она сама. Причем, как выяснилось, – с гордостью. Чэнь не мог не улыбнуться, и легко представлял, как легенда о «дикой собаке» разойдется по Пандарии.

В Цзоучине, угнездившемся между утесами и морем, они нашли Ли Ли за тяжелой работой посреди деревни. Буря утопила одну лодку, обрушила несколько домов и сорвала пирс с опор. Ли Ли вызвалась помогать, и, когда они прибыли, руководила командой спасателей и рявкала приказы плотникам, чтобы те ускорили работы по восстановлению домов.

Чэнь поймал Ли Ли в объятья и раскрутил, будто она все еще была детенышем. Она взвизгнула, но в этот раз недовольно – из-за попранного достоинства. Он поставил ее на землю, затем поклонился низко и уважительно. При виде этого жеста цокающие языки поутихли, хотя, когда она ответила на поклон чуть ниже и выдержала его на секунду дольше, это снова вызвало в народе неодобрение.

– Сестра Ялия Мудрый Шепот пришла со мной из монастыря, – представил свою спутницу племяннице Чэнь.

Ли Ли подняла бровь.

– Спорю, путешествие выдалось долгим. Как вы всю дорогу удерживали его от таверн и от пива?

Ялия улыбнулась.

– Мы ускорили шаг, потому что гнались за историями о «дикой собаке» Ли Ли и ее похождениях.

Ли Ли широко улыбнулась и ткнула локтем дяде под ребра.

– А она за словом в карман не лезет, дядя Чэнь, – девчонка почесала подбородок. – Мудрый Шепот? Здесь есть семья Мудрый Цветок – почти то же имя. Они легко отделались, только шишки да царапины.

– Рада это узнать, Ли Ли, – Ялия уважительно поклонилась. – Если будет время, я бы нанесла им визит. Наши имена и впрямь так схожи.

– Уверена, они подивятся совпадению, – Ли Ли оглядела деревню. – Тогда я вернусь к работе. Уверена, на воде селяне действуют мастерски, но на суше их приходится подгонять.

Ли Ли снова обняла дядю, затем побежала обратно к рабочим бригадам – чьи темпы ускорялись с каждым ее шагом.

Чэнь склонил голову.

– Вас здесь не было с тех пор, как вы вступили в монастырь, и Тажань Чжу сменил вам имя. Ваша семья знает, что вы живы?

Ялия покачала головой.

– Некоторые из нас «дикие собаки» от рождения, мастер Чэнь. Другие – по своему выбору. Это и к лучшему.

Чэнь кивнул и вернул ей кошель с «сердечным покоем».

9

Вол’джина удивило, что Тиратан уже поднялся с постели, когда тролль прибыл с фигурами и доской для дзихуи. Человек добрался до окна и прислонился к нему, прямо как когда-то сам Вол’джин. Тролль отметил, что трость охотника осталась у изножья кровати.

Тиратан оглянулся через плечо.

– Уже и не замечаю признаков бури. Говорят, никогда не видишь стрелу, которая тебя убьет. Я не видел этой бури. Совсем.

– Тажань Чжу сказал, такие бури необычны. Но не редки, – Вол’джин поставил доску на прикроватный столик. – И чем позже приходят, тем свирепее.

Человек кивнул:

– Ничего не вижу, но все еще чувствую. В воздухе разлита прохлада.

– Не стоит ходить босиком.

– Как и тебе, – обернулся Тиратан, слегка неустойчиво, затем облокотился на оконную раму. – Ты решил привыкнуть к холоду. Стоишь до рассвета в снегу на южной стороне – в снегу, что в течение дня укрыт тенью. Достойно уважения, но глупо. Не рекомендую.

Вол’джин фыркнул.

– Звать тролля глупым? Неблагоразумно.

– Надеюсь, ты научишься на моих ошибках. – Человек оторвался от стены и поплелся к кровати. Хромота почти пропала, несмотря на его слабость. Вол’джин повернулся к Тиратану, но не спешил помогать. Тот улыбнулся, ухватился за изножье кровати, чтобы передохнуть. Это тоже входило в игру, которую они вели.

Человек опустился на край кровати.

– Ты опоздал. На тебя переложили мои дела по монастырю?

– Это на пользу моему восстановлению, – отмахнулся Вол’джин, подтаскивая столик, а затем принося стул.

– А теперь ты пришел присмотреть за мной.

Вол’джин вскинул голову.

– Троллям известно чувство долга.

Тиратан рассмеялся.

– Я знаю достаточно троллей, чтобы это понимать.

Вол’джин выровнял доску на столе.

– Знаешь?

– Помнишь, как ты заметил мой тролльский акцент? Ты сказал – Тернистая долина.

– Ты пропустил это. Будто не слышал.

– Я предпочел не отвечать, – Тиратан принял стакан, высыпал черные фигуры и расставил по шесть. – Хочешь знать, как я научился?

Вол’джин пожал плечами – не потому, что не хотел знать, а потому, что понимал: человек расскажет в любом случае.

– Ты прав. Тернистая долина. Я нашел тролля и очень хорошо платил ему на протяжении года. Он сказал себе, что послужит моим проводником. Свои обязанности он выполнял умело. Я перенимал от него язык – сперва без его ведома, потом – в разговорах. У меня есть способности.

– В это я верю.

– Следы – это тоже язык. Я выслеживал его. Каждый день возвращался на пятачок земли, чтобы наблюдать, как пропадают следы. В жаркий сезон, после дождя. Я выучил язык, который говорил, как давно прошел тролль, как быстро, какой в нем был рост.

– А потом ты его убил?

Тиратан собрал черные войска обратно в стакан.

– Не его. Я убивал других троллей.

– Я тебя не боюсь.

– Я знаю. И я убивал мужчин – как и ты. – Человек поставил стакан на стол. – Этот тролль – он называл себя Керен’дал – молился. Так я думал, и я об этом упомянул. Он ответил, что разговаривает с духами… забыл, как он их назвал.

Вол’джин покачал головой:

– Ты не забыл. Он тебе не говорил. Секреты есть секреты.

– Временами он очень раздражался, прямо как ты. Временами он говорил с ними, но не получал ответа.

– Отвечает ли тебе твой Священный Свет, отродье людей?

– Я давно перестал в него верить.

– Потому он тебя и покинул.

Тиратан рассмеялся.

– Я знаю, почему я покинут. По той же причине, что и ты.

Вол’джин удержал на лице маску безразличия, но знал, что выдал себя самим этим действием. С тех пор, как он прошел по воспоминаниям Тиратана, с тех пор, как повидал мир глазами человека, лоа стали далеки и молчаливы. Казалось, будто буря, бушевавшая вокруг монастыря, все еще бушевала в мире духов. Он видел Бвонсамди, Хир’ика и Ширваллу, но только в виде тусклых серых силуэтов, исчезавших под волнами белизны.

Вол’джин все еще верил в лоа, в их предводительство и дары, в необходимость поклонения им. Он был темным охотником. Он мог читать следы с той же легкостью, что и Тиратан, и с той же легкостью мог общаться с лоа. И все же, в буре следы замело, а вихрящиеся ветры унесли слова.

Он пытался до них достучаться. На самом деле, из-за последней попытки тролль и опоздал на встречу с Тиратаном. В своей келье Вол’джин погрузился в состояние покоя, вышел за пределы физической клетки окружающих предметов, но не смог прорваться через барьер бури. Казалось, будто его отвлекают холод и расстояние от дома – а еще то, что до этого он ходил по сну в человеческом теле. Он не мог сфокусироваться достаточно, чтобы пробиться к ним, перекинуть мост через пропасть между собой и лоа.

Словно стоило Бвонсамди выпустить Вол’джина из своей хватки, как лоа потерял к нему интерес.

Тролль вскинул голову.

– И почему ты покинут?

– Страх.

– Я не боюсь.

– Но на самом деле боишься, – Тиратан постучал по виску пальцем. – Я все еще чувствую тебя в своем разуме, Вол’джин. Тебя ужаснул опыт пребывания в моей шкуре. Не потому, что он показался тебе отвратительным, но потому, что ты считаешь меня столь хрупким. О да, это ощущение у меня остается. Горькое, маслянистое, оно не пройдет никогда. Это прозрение, я уверен, буду ценить, но вот ты упустил его важность для себя самого.

Вол’джин неохотно кивнул.

– То, что меня легко сломать, напомнило тебе, как близок к смерти был ты сам. Вот был я – сломанная нога, в ловушке, не в силах сбежать, знаю, что умру. И ты знал то же самое, когда пытались убить тебя. Помнишь, что случилось после?

– Меня нашел Чэнь. Принес сюда.

– Нет-нет, это тебе рассказывали, – человек покачал головой. – А что ты помнишь, Вол’джин?

– Когда я ходил в твоей шкуре, ты пожил в моей?

– Нет. И не согласился бы даже на спор. Хуже знания о том, как я уязвим, только знать, каким неуязвимым считаешь себя ты… Но ближе к делу. Так ты помнишь, что случилось после? Знаешь, как попал туда, где тебя нашел Чэнь? Или хотя бы почему все еще жив?

– Я живу, людское отродье, потому что отказался умирать.

Надоедливый, как муха, человечишка самодовольно рассмеялся:

– Так ты говоришь себе. Но этого ты и боишься. Ты не знаешь. Звено в цепи переживаний между тем, кем ты был, и тем, кем ты стал теперь, разорвано. Ты способен оглянуться на себя прошлого, и способен задаваться вопросом, ты ли это до сих пор, но ответ скрыт в бездне. Ты не можешь знать.

– А ты уверен? – прорычал Вол’джин.

– В том, кто я? – Тиратан снова рассмеялся, но уже с другой интонацией. Теперь в смехе слышались меланхолия и намек на безумие. – Ты видел то, что видел. Желаешь знать остальное? То, чего не видел?

Вол’джин снова выразил согласие кивком, не желая отвечать на слова человека напрямую.

– Я перестал быть Тиратаном Кхортом. Я уполз оттуда. Не человек, а зверь. Возможно, ощутил себя так же, как под взглядом тролля. Раненый, жалкий, гонимый жаждой, голодом. Я, человек, пировавший с лордами и принцами, вкушавший лучшее мясо, что сам ставил на стол, был вынужден выковыривать личинок из трухлявой древесины. Я ел корешки и надеялся, что они меня либо добьют, либо вылечат, но часто обнаруживал, что от них мне только хуже. Я измазывал себя грязью, чтобы отвадить паразитов. Я вплетал ветви и листья в волосы, чтобы прятаться от охотников с обеих сторон. Я сторонился всего и вся, пока не наткнулся на пандарена, собиравшего травы и весело напевавшего себе под нос.

– Твой компаньон. Почему не призвал?

Тут Тиратан замолк. Он потупил взгляд, сохраняя молчание. Тяжело сглотнул, и его голос стал натянутым и тихим:

– Мой компаньон привязал себя к человеку, которым я был. Я не мог обесчестить его своим тогдашним жалким состоянием.

– А теперь?

Человек покачал головой:

– Я больше не Тиратан Кхорт. Мой компаньон теперь не отвечает на зов.

– Все это потому, что ты боишься смерти?

– Нет, я боюсь многого другого, – человек поднял взгляд, и его глаза стали поблескивающими изумрудами. – А смерти боишься ты.

– Меня не страшит умереть.

– Я говорил не только о твоей смерти.

Реплика человека точно вонзила в грудь Вол’джина клинок по рукоять. Он узрел мудрость в сравнении последних событий с цепью, хоть и не хотел этого слышать. Очевидно, ошибки того Вол’джина, каким он был, привели к тому, что его едва не убили. И все же он выжил и научился чему-то, так что не совершит тех же ошибок снова. Но что-то в его разуме извратило эту мысль, и она словно выставила того, кем был тролль, каким-то неправильным, хуже, чем на самом деле. Хотя Вол’джин отвергал эту концепцию и принимал тот факт, что способен оступаться, он не мог отвергнуть мысль, что в изменившихся обстоятельствах уже не может быть тем же троллем, что и прежде.

«Цепь разорвана. Звенья пропали».

Однако с этой утратой пришло понимание общей картины. Вол’джин был не просто троллем. Он был темным охотником. Он был предводителем Черного Копья. Предводителем воинов Орды. И все равно чуть не умер. Означает ли смерть темного охотника удаленность от лоа? И значит ли его смерть, что умрет Черное Копье, что умрет Орда?

«Значит ли это, что умрет мечта моего отца?»

А если умрет его мечта, не станет ли это насмешкой над битвой за освобождение островов Эха от Залазана? Вся та кровь будет пролита напрасно, вся боль – бессмысленна. Событие за событием, все в его жизни и вне ее, уходящее корнями в историю троллей, – всё рухнет.

«Боюсь ли я, что моя неудача, моя гибель приведет к гибели Черного Копья, Орды, самих троллей? – Он представил черный провал между тем, как лежал в луже крови в темной пещере, и тем, как проснулся в монастыре. – Поглотит ли эта бездна все?»

Голос человека был не громче шепота:

– Хочешь услышать кое-что поистине жестокое, Вол’джин?

– Скажи.

– Мы оба с тобой умерли. Мы не те, кем были, – Тиратан посмотрел на свои пустые руки. – Теперь же мы должны создать себя – не воссоздать, а создать. Вот почему это жестоко. Когда мы занимались этим в первый раз, в нас была вся энергия юности. Мы не знали, что достичь нашей мечты невозможно, просто шли и достигали. Нас защищала невинность. Мы проходили всё с воодушевлением и уверенностью. Но теперь их не осталось. Теперь мы более взрослые, более мудрые, более усталые.

– Наше бремя легче.

Человек усмехнулся.

– Твоя правда. Думаю, именно поэтому мне импонирует простота монастырской жизни. Она бесхитростна. Обязанности распределены. Существует шанс показать себя.

Тролль прищурился.

– Ты хорошо стреляешь. Наблюдаешь за лучниками. Почему не стреляешь сам?

– Я еще не решил, будет ли это частью меня, – Тиратан поднял взгляд и открыл рот, потом резко закрыл.

Вол’джин склонил голову.

– У тебя был вопрос.

– То, что вопрос есть, еще не значит, что он заслуживает ответа.

– Спрашивай.

– Преодолеем ли мы свой страх?

– Я не знаю, – Вол’джин угрюмо сжал губы. – Если найду ответ, ты его получишь.

Той ночью, когда Вол’джин лег, и сон унес мир бодрствования прочь, лоа доказали, что не оставили его окончательно. Он обнаружил, что стал одной из тысяч летучих мышей, юркающих в ночи. Он не был с Хир’иком, но мышью явно стал по благоволению лоа. И он полетел с остальными, читая эхо их криков, пронзающих тьму в бесцветном мире, нарисованном звуком.

Вол’джина не удивило, что он вошел в контакт с лоа, потому что бытие темного охотника уже давно стало важной частью его личности. Эту бездну, хоть он и не мог в нее заглянуть, по силам было преодолеть только темному охотнику. Все, что он узнал, что перенес – наверняка это и сохранило ему жизнь для того, чтобы сбежать из пещеры.

«И летучие мыши в этой пещере – они видели бездну, забытое мной время».

Вол’джин надеялся, что, возможно, это видение, пусть и представленное в звуковом зрении мыши, покажет ему бездну. Он надеялся, что цепь еще можно связать воедино, хоть в глубине души и понимал, что это будет не просто.

Но вместо этого Хир’ик в мудрости своей перенес Вол’джина в другое место и другое время. Резкие грани каменных зданий подсказали, что это новые постройки, а не руины. Он предположил, что попал во времена, когда зандалары породили множество племен троллей, и тролли были на пике своей силы. Мыши кружили, а затем угнездились на башнях, окружающих центральный двор, где легионы троллей взяли в кольцо бурную толпу пленных из инсектоидов-акиров.

Амани, лесные тролли, только что прошедшие войны с акирами. Вол’джин хорошо знал историю, но подозревал, что Хир’ик желает напомнить не только о славных временах империи Амани.

И был прав. Тролли копьями загоняли акиров на каменные ступени, где ждали жрецы. Послушники заваливали акиров на алтари, скользкие от крови, брюхом кверху. Затем главный жрец воздевал нож. Клинок и рукоять были изукрашены символами – по одному на каждого лоа. Звуковое зрение позволило найти на навершии лик Хир’ика – за миг до того, как клинок обрушился и вскрыл жертву.

Затем там же, над алтарем, проявился сам Хир’ик. Дух акира вырос эфирным паром из трупа, и бог-летучая мышь вдохнул его. Изящным движением мягких крыльев он поднял себе еще эфира, ярко сияя, проступая все четче.

Вовсе не звуковое мышиное зрение передало это Вол’джину. Все это он видел собственным внутренним зрением – тем, которое оттачивал, будучи темным охотником, и которому привык доверять. Хир’ик показал ему верный способ поклонения. Показал, какой истинной славы и почести заслуживают лоа.

В голове Вол’джина прозвучал голос – высокий и писклявый:

Ты много трудился, чтобы сохранить Черное Копье. Чтобы тролли выжили и поклонялись нам. Этот труд отдалял тебя от нас. Твое тело исцеляется, но не душа. И она не исцелится, если ты не вернешься к истинным обычаям. Отринь свою историю – и пропасть лишь вырастет.

Но уменьшится ли пропасть, если вернуться, Хир’ик? – Вол’джин выпрямился, обращаясь к темноте. Он ждал. Он прислушивался.

Ответа не пришло, и тролль видел в этом скверный знак.

10

Кхал’ак не собиралась прятаться, скорчившись, под плащом из тигриной шкуры, хотя и была благодарна за его тепло. Шторм давно уже яростно вопил и колотил по деревянным бастионам, окружавшим порт на острове Грома, резкий ветер и зябкие порывы все еще полосовали кожу Кхал’ак там, где не защищала одежда. Она понадеялась, что съела достаточно плоти ледяных троллей, чтобы впитать их терпимость к холоду, но это оказалось не так.

«Не суть. Я все равно предпочитаю плоть племени Песчаной Бури».

Пустынное окружение делало их лишь вкуснее. Правда, не было с того пользы здесь, на севере Пандарии, но время еще придет.

«Когда мы отвоюем Калимдор».

Этот время придет. Она знала. Знали все зандалары. Все племена троллей отделились от их благородного рода, падая тем ниже, чем дальше отстранялись от родового древа. Чистой физиологии хватило бы, чтобы доказать это: она была выше любого тролля из нечистокровных зандаларов, каких встречала. Их поклонение лоа было всего лишь детскими играми в сравнении с ее преданностью духам. И, хотя некоторые тролли вспоминали старое и почитали те обычаи – редким примером среди них были темные охотники, – они не хранили традиции так, как зандалары.

Порою в путешествиях по свету на службе у Вилнак’дора ей казалось, что она находила некий намек на память, будто бы искорку древних обычаев среди падших. Кхал’ак искала пережитки из старых времен, но тщетно. Многие из них претендовали на то, что стали преемниками зандаларов – будто ее и ее племени уже не существовало. Слишком часто – скорее даже, всегда, – эти самопомазанные спасители народа троллей были лишь жалкими производными выродившегося общества.

Они так часто проигрывали, что ее это уже больше не удивляло.

Вилнак’дор вознесся среди зандаларов, единственный из длинной череды троллей, знакомых со знаниями и традициями, что преданно холили и практиковали многими тысячелетиями. Он не позволял себе отвлекаться, как это допускали другие. Он не считал империи Амани и Гурубаши тем, что следует возродить и возвысить. Он смирился с тем, что их поражения говорили о врожденной нестабильности. Возрождать их – заигрывать с неудачей, и потому Вилнак’дор обратился глубже в историю, чтобы восстановить альянс, который принесет плоды.

К Кхал’ак подошел капитан могу – с уважением, несмотря на то, что она стояла на стенах его города. На полторы головы выше нее, с эбеновой кожей, крепко сложенный, он отличался чем-то львиным во внешности, что удивительно подходило самой сущности Пандарии. Его брови, борода и волосы были настолько же белыми, насколько черной была кожа. Когда Кхал’ак впервые увидела статуи могу, ей показалось, что они чересчур стилизованы. Но встреча с ними во плоти развеяла эту мысль, а наблюдение за ними в действии показало, что любая мягкая округлость во внешности лишь скрывала резкость целеустремленности и отваги.

– Мы закончили со всеми основными приготовлениями, госпожа. Когда начнется отлив, мы отчалим на юг.

Кхал’ак опустила взгляд на черную флотилию, что покачивалась на темных волнах. Войска, включая ее собственный элитный легион, погрузились на борт в стройном порядке. Ударные силы, не считая разведчиков могу, в первую очередь состояли из зандаларов. Ни других троллей похуже, ни рас похуже – хоть она и рассматривала идею гоблинской артиллерии или парочки их боевых машин.

В гавани осталось лишь два корабля: ее флагман, который отбудет последним, но возглавит флот, и судно поменьше. Оно уже должно было причалить к волнорезу.

– В чем причина задержки?

– Прозвучали опасения из-за предзнаменований и предвестий, – капитан могу выпрямился, пряча массивные кулаки за спиной. – Шторм – они его не понимают.

Ее глаза сузились.

– Шаман. Конечно. Я займусь этим лично.

– Отлив начнется через шесть часов.

– Стоит мне спуститься, это не займет и шести минут.

Могу поклонился достаточно убедительно, чтобы Кхал’ак почти поверила в его искренность. Не то чтобы она считала, что он или любой другой могу ненавидит или презирает зандаларов. Они жалели о том, что им нужна помощь троллей, и втайне не понимали, почему эту помощь не предложили уже давно.

Многие тысячелетия назад, когда существовали только зандалары, до того, как туманы скрыли Пандарию от остального мира, могу и тролли уже встречались. Это было время, когда в мире существовала лишь четверть от того, о чем известно сейчас. И лев узнавал льва издалека. Они должны были уничтожить друг друга, тот первый могу и первый тролль, но не уничтожили. Они поняли, что после войны мощь против мощи выживший ослабнет и может уступить даже тем, кто намного слабее него. Этой трагедии не желала ни одна из рас.

Твердо встав спиной к спине, могу и тролли вырезали свое место в мире. И все же, по прошествии времени, пока каждая раса сталкивалась со своими испытаниями, союзник оказывался забыт. Могу исчезли вместе с Пандарией. Тролли обнаружили, что их собственный мир расколот. И пока легендарные расы справлялись с насущными бедами, далекое прошлое блекло в памяти, когда ослепительно ярко разгорались недавние обиды.

Кхал’ак спустилась по лестнице с несколькими пролетами. Всего ступенек было семнадцать. Она не понимала значения этого числа для могу, но ей и не нужно было понимать. Ее дело – просто выполнять приказы повелителя. Он же, в свою очередь, стремился поспособствовать своему союзнику – королю Грома. Сила притянет силу, пока обе стороны не окрепнут настолько, что смогут вернуть свое славное положение и исправить мироустройство.

Она прошла по поселению, некогда покорившемуся старости, но теперь пробужденному новой юностью. Могу, которых с каждым днем появлялось все больше и больше, тихо кланялись ей на пути. Они понимали и признавали ее значимость, потому что ее поступки сейчас приносили им радость и принесут еще большую в будущем.

Хоть они кланялись и проявляли уважение, в их облике оставалось достаточно сдержанности, чтобы разоблачить, насколько могу считали себя выше нее и остальных троллей. Кхал’ак подавила смех, ведь благодаря ее подготовке убийство любого из них будет не более чем детской игрой. Могу не понимали, насколько шатка их позиция в этом альянсе или насколько они стали бы уязвимы, реши зандалары с ними расправиться.

Холодные волны лизали столбы, плескались в чаше гавани. Над головой кружили и кричали чайки. Запах соленого воздуха и гниющей рыбы казался Кхал’ак невероятно экзотичным. Тросы стонали, доски скрипели, а корабль переваливался на темно-зеленой поверхности воды.

Она быстро поднялась на борт маленького судна и увидела в центре палубы кружок из дюжины шаманов. Треть из них сидела на корточках, тыкая пальцами в кости и перья, гальку и кусочки металла. Другие стояли, мудрые и безмолвные – это настроение только усугубилось, когда они заметили зандаларку.

– Почему якорь не поднят?

– Лоа, они недовольны, – один из шаманов, сидящих на корточках, поднял на нее глаза, показывая на две косточки, скрещенные поверх пера. – Шторм не естественного происхождения.

Кхал’ак раскрыла ладони и подавила желание выкинуть его за борт.

– А чего вы ожидали? Что вы за глупцы? Лоа были довольны, когда мы отплыли в Пандарию. Вы сами это говорили. Говорили, что читаете одно и то же в своих костях и мусоре. Для лоа было бы чистой дуростью благословлять наше начинание тогда. Как и возражать против него сейчас из-за метели.

Кхал’ак показала за спину, на дворец, скрытый в глубине острова.

– Вы знаете, что мы сделали. Король Грома снова среди нас. Эта буря его почитает. Мир возрадовался его возвращению. Из всех сезонов более всего он любил зиму. Из всех погод жи- вее всего он чувствовал себя, когда снег кусал и ослеплял мир. Возможно, вы его не помните, но мир помнит и приветствует его. А теперь вы бросаете кости, чтобы узнать, что думают лоа? Если они возражают, как эта буря вообще могла случиться?

К ней повернулся Гиран’зул, младший и самый рассудительный из шаманов. Он ей нравился своей рыжей шевелюрой и длиной торчащих бивней. Шаман это знал и рассчитывал, что ее благосклонность позволит ему сказать свое слово.

– Почтенная Кхал’ак, вы говорите разумно. Лоа могли бы остановить шторм. Они могли остановить отплытие нашей армады давным-давно. Возможно, мои сотоварищи ищут ясность там, где ее не существует. Но то, что им нужно ее найти, уже означает, что существует путаница.

Шерсть на ее загривке встала дыбом.

– Ты говоришь дело. Продолжай.

– Лоа требуют и заслуживают нашего поклонения – поклонения всех троллей. Они ценят силу. Хотя мы поднесли жертву каждому, и эти жертвы благосклонно приняты, они не главное. Лоа, когда мы к ним обращаемся, отвечают реже, потому что говорят и с другими. Мы прибудем в Пандарию не одни. Там же будут Альянс и Орда.

Она переводила взгляд с одного шамана на другого, обходя по кругу всю дюжину.

– И это вас останавливает? Возможно, вы не понимаете в полной мере. Возможно, вы не в том положении, чтобы понимать. Мой повелитель давно ожидал прибытия остальных в Пандарию. Паразиты всегда найдут, как все испортить. Предполагать, что мы от них избавимся, – глупость. Разработаны запасные планы. Сопротивление не устоит.

Поднялся другой шаман, с короткими бивнями.

– Это подойдет для борьбы с Альянсом, но что с Ордой?

– А что с ними?

– Среди них тоже тролли.

– Если паразиты желают сбиваться в стаи, это еще не делает им чести. Они по-прежнему паразиты. И если тролли верят, что присоединение к такой стае им помогает, а не унижает, тем хуже для них. Мы привечали любых троллей, желающий узреть мудрость наших действий и присоединиться к нам. Нам всегда нужны войска для гарнизонов. Младшие чины – для организации отдельных дел. Если лоа отвлеклись на то, чтобы обратиться к этим троллям и призвать их к нам, я довольна. Возможно, об этом вам и следует умолять лоа. – Она фыркнула. – С этого корабля. Когда выйдем в море.

Шаман с короткими бивнями покачал головой:

– Нам нужно больше времени на подготовку. Нужна жертва.

– У вас есть шесть часов. Даже меньше. До восхода луны.

– Этого недостаточно.

Кхал’ак ткнула пальцем шаману в грудь.

– Тогда я сама принесу жертву лоа. Привяжу тебя за левые лодыжку и запястье к причалу, за правые – к этому кораблю, а потом прикажу капитану поднимать якорь и отчаливать. Так ты желаешь служить своим лоа, флоту и народу?

Вмешался Гиран’зул:

– Чистота вашей веры, почтенная Кхал’ак, может сравниться лишь с великим почтением к вашему повелителю и вашей семье. Несомненно, вашей преданностью лоа и объясняется наш первоначальный великий успех. Мы передадим это лоа и немедленно подготовимся, чтобы поднять парус.

– Вы угодите нашему повелителю.

Молодой тролль поднял палец.

– Есть еще кое-что.

– Да?

Шаман сложил на груди руки – тонкие и деликатные, даже слишком – и прищурился.

– Лоа говорят с нами и с некоторыми в Орде. Но не одно это занимает их внимание.

– Что еще?

– В этом и суть. Мы не знаем. Причина, почему нас тревожит буря, в том, что мы ищем, что есть еще. Скрытое за завесой. Это может быть призрак. Это может быть тролль где-то вдали. Это может предвещать рождение тролля с великой судьбой. Мы не знаем. И обязаны сказать об этом. Ты ищешь уверенность там, где есть сомнение.

По хребту Кхал’ак пробежала дрожь. Чем-то существование этого неведомого тролля озаботило ее больше, чем новости о прибытии в Пандарию Орды и Альянса. Они все же известные враги. С ними зандалары могли справиться.

«Но как подготовить запасной план для неведомого? Пандарены? Могу уверяли, что, по сути, они беззащитны. Что еще там может ждать?»

Кхал’ак взглянула за спины троллей, на юг, где у выхода из гавани собирался туман. Флот отбудет ночью и приплывет на другую ночь. Она уже бывала в Пандарии и выбрала область высадки: небольшая рыбацкая деревушка, где не было ничего ценного, кроме приличной гавани. Разведчики троллей сообщили, что там их ничто не сможет остановить. Ничто не замедлит зандаларов.

«Кроме внимания к подозрениям тех, кто потеряет больше остальных, если мы преуспеем».

Она снова бросила взгляд на Гиран’зула и снова почувствовала, что он не играет в подковерные игры. Если б он хотел власти, она бы дала ее. Они оба это знали. Значит, его тревога обоснованна.

Кхал’ак кивнула.

– Готовьтесь к отправке. Расшибитесь в лепешку, но узнайте, что скрыто в бездне. В этой бледной тени. Все вы. Если не выполните мое задание, я скормлю вас лоа – пусть хоть они останутся довольны. Нас не остановит то, чего не существует.

Той ночью, далеко на юге, сон Вол’джина потревожило видение. Это его удивило. После первого посещения Хир’ик игнорировал тролля, и Вол’джин притворялся, что игнорирует лоа в ответ. Он осознал, что обращаться к ним прежде, чем он поймет, кем стал, значит лишь пытаться подражать тому, кем он был раньше. Как компаньон Тиратана не придет на зов человека, которого не узнает, так и Вол’джину не восстановить связь с лоа, если он не будет троллем, который создаст эту связь заново.

Он не мог опознать, что за лоа шлет ему видение. Вол’джин без труда воспарил в воздух – так что это мог быть Акил’дара. И все же в ночи летел лишь он, а не орел. Затем охотник понял, что на самом деле парит и видит множеством глаз. Вол’джин решил, что его сделала одним из своих детей Элорта но Шадра, Шелковая Танцовщица. Он воспарил высоко на шелковых нитях паутины, несомых ветром.

Внизу расступились облака. На юг на всех парусах спешно шли корабли. Это явно были древние времена, поскольку на широких квадратных парусах красовались гербы зандаларов. Однако он не мог припомнить случая в истории, когда зандалары собирали бы такой могучий флот.

Темный охотник поднял взгляд на ночное небо, ожидая увидеть созвездия в ином положении. Но он узнал их, и это поразило Вол’джина.

И он рассмеялся.

Очень хорошо, Мать Яда. Ты показываешь мне видение, где я смогу собрать такой флот. Ты показываешь мне славу, что я завоевал бы для тебя и других лоа. Какое щедрое видение. Я бы даже мог поверить, что это утвердит мечту моего отца. Трудность лишь в одном: остаюсь ли я еще сыном Сен’джина?

Ветер ослаб.

Паук упал.

И Вол’джин смахнул его вместе с паутиной, после чего перевернулся на бок и вновь погрузился в сон – без сновидений.

11

Настоятель Тажань Чжу проявлял чувства, вовсе не характерные для него – на надменном лице мешались неодобрение и напряженная сдержанность, – и это намекало на неприятности, но Чэнь не мог не улыбнуться. Его сердце едва не лопалось от гордости и радости – удвоенных оттого, что Тажань Чжу согласился на его план.

Во многом радость шла от знания, что на старого монаха повлияла Ялия Мудрый Шепот. Чэнь сумел во время работы в Цзоучин, а затем и на обратном пути смешать ингредиенты для чудесного варева. Он был уверен, что напиток станет для Пандарии тем же, чем зелье выздоровления – для Вол’джина. По возвращении Чэню хотелось поделиться напитком со всеми, и, как он теперь понял, именно из-за его неприкрытого воодушевления Тажань Чжу и засомневался в предложении.

То, что Ялия заступилась за него перед настоятелем, чрезвычайно тронуло хмелевара. Она нравилась Чэню. Всегда нравилась. В пути же он нашел еще больше всего, что ему в ней нравилось. А еще нашел повод для надежд, что она ответит взаимностью. Насколько – Чэнь не знал, но его бы порадовало что угодно, ведь из маленьких яиц вырастают могучие черепахи.

Ялию не узнали в Цзоучине, и Чэню показалось странным, что она не стала немедленно искать свою семью. Одну за другой она узнавала новости о них – от Ли Ли и остальных – и выяснила, что они процветают. Даже бабушка еще была жива. И все же Ялия держалась в стороне; отчасти эта отстраненность не подпускала ее и к Чэню.

Хмелевару было непросто понять это желание к отдалению – от семьи, не от него. Сам Чэнь обрел в Пандарии те частички дома, каких ему ранее не хватало. Цзоучин казался очередной из них. Здесь наготове имелись идеальные материалы для маленькой хмелеварни. Стоило увидеть эту деревню, как он задумал ее здесь построить, потому что место было идеальным – и способным приблизить его к Ялии.

В ту первую ночь, заварив чай, он заговорил о ее семье.

Ялия вперилась взглядом в глубины своей чашки.

– У них своя жизнь, мастер Чэнь. Я ушла, чтобы они жили в покое. Я не принесу обратно хаос.

– Разве знание о том, что вы живы и уважаемы, не принесет им покоя? – Он пожал плечами и выдавил улыбку. – Я тревожусь всякий раз, когда не вижу Ли Ли. Ваша семья наверняка беспокоится или… – Чэнь осекся, когда ему в голову пришла мысль.

Она подняла взгляд.

– Или?

– Это была недостойная мысль, сестра Ялия. Не для вас.

– Я бы хотела, чтобы вы ею поделились. Даже если мы решим, что это ошибка, я бы предпочла, чтобы между нами была честность, – она положила свою лапу сверху на его. – Прошу, мастер Чэнь.

Он позволил потрескиванию веток в костерке на миг заполнить тишину. Затем кивнул.

– Я задумался – и лишь потому, что иногда задумываюсь на этот счет о себе, – не свой ли покой вы желаете сохранить вместо их покоя?

Ее ладонь вернулась к чашке. Она держала ее столь неподвижно, что Чэнь видел отражение звезд в чае.

– Монастырь подарил мне покой.

– Никто не знает, как отреагируют другие. Я бы сказал, ваша семья будет рада вас видеть. Возможно, младшая сестра и обидится за то, что ей достались ваши дела по дому, а ваша мать огорчится, что вы не привели ей детенышей побаловать. Кажется мне, даже будь это правдой, это небольшое огорчение в сравнении с радостью от знания, что вы живы и здоровы.

– В тихой ночи и с теплым чаем легче переварить тяжкую мудрость?

– Не знаю. Мне нечасто выпадают тихие ночи, и меня нечасто обвиняют в мудрых поступках, – он отпил чая и позволил себе окунуться в него носом – только чтобы она улыбнулась.

Ялия подняла лапу и смахнула каплю.

– Вы достаточно мудры, чтобы разыгрывать паяца во времена, когда это требуется. Потому думать о ваших словах куда легче. И узреть в них истину.

Чэнь не смог скрыть улыбки, но достаточно приглушил ее, чтобы не показаться гордецом.

– Вы повидаетесь с семьей.

– Да, но завтра. Мне бы хотелось в полной мере получить удовольствие от очередной спокойной ночи с теплым чаем и мудрым другом. Я напомню себе, кто я, чтобы поделиться этим с ними, а не пытаться объяснять, почему я не та, кем должна быть по их мнению.

Следующий день с утра был светлым и теплым, что Чэнь принял за добрый знак. Он отправился с Ялией на встречу с ее семьей. Они превратили часть изумления от возвращения Ялии в воодушевленное приветствие для него – ведь он был прославленным дядей Дикой Собаки Ли Ли. Оказывается, мотивируя работников, она называла его имя и намекала на страшные последствия, будь они такими же лентяями под его управлением.

Отец Ялии, Цуэн-ло, почти немедленно распознал истину за ее словами, потому что ему, главе рыбацкой флотилии, приходилось прятаться за похожей маской. Вдвоем с Чэнем они обнаружили общую любовь к пиву и, как типичные мужчины, пытались перепить друг друга. По ходу дела Цуэн-ло согласился, что Хмелеварне Буйных Портеров надо открыть в Цзоучине отделение, и что рыболов профинансирует его в обмен на скромную долю прибыли и бездонную кружку.

Хотя Чэнь проводил время с отцом Ялии, он обращал внимание и на ее общение с семьей. Девушка немедленно удостоилась одобрения племянниц и племянников тем, что могла ломать доски руками и ногами. Они носились по всей деревне с обломками, собрав ватагу детенышей для очередной демонстрации. Некоторые из них были детьми пандаренов, которые в прошлом соперничали за благосклонность Ялии. Чэнь заметил оттенок меланхолии в ее лице, когда они знакомились. Очевидно, они не представляли, кем она являлась.

Ее мать и сестры цокали языками и бранились – вернее, начали делать это сразу после визгов, объятий и плача. Братья торжественно ее обняли, а потом улизнули в соседнюю комнату разделить кружку-другую с Чэнем. Ялия сохраняла самообладание и спокойствие в общении со всеми.

А потом пришла очередь ее бабушки. Старая пандаренка с годами стала хрупкой, согбенной, плоть ее свисала с костей. Ходила она с палочкой – получше, чем Тиратан в самые первые дни после ранения, но ненамного. Старость затуманила ее темные глаза, так что она подняла к лицу Ялии лапу и задержала.

– Ты внучка, которой я отдала мой шарф?

– Да, ама.

– Ты его принесла?

Ялия опустила взгляд.

– Нет, ама.

– В следующий раз принеси, внученька, я по нему скучаю.

Затем старая пандаренка улыбнулась щербатым ртом и обняла Ялию. Воцарилось молчание, когда старушка чуть не исчезла, утонув в руках внучки. Их тела содрогались от безмолвных всхлипов, но все сделали вид, что ничего не заметили.

Вот почему Цуэн-ло громко и непристойно срыгнул, чтобы перевести все внимание на себя. Чэнь, будучи хорошим гостем и дорожа собственной репутацией выдающегося рыгальщика, вскоре после этого тоже сотряс крышу дома. Так женщины не сумели потратить все эмоции лишь на брань в адрес главы семьи, а Ялии и бабушке во время сумятицы досталось несколько мгновений наедине.

В следующие два дня в деревне закончились восстановительные работы и началась подготовка к постройке хмелеварни. Чэнь назначил Ли Ли своей наместницей и завербовал в каменщики братьев Каменные Грабли – они как раз прибыли с обещанным продовольствием. Из них вышли никудышные крестьяне из-за того, что на их полях чаще можно было обнаружить камни, чем турнепс, и братья провели достаточно времени за тяганием валунов с огородов, чтобы работа каменщиков оказалась им по плечу.

Чэнь проводил время за сбором трав в окрестностях и подготовкой пробной варки в деревянной бочке, которую таскал у себя на закорках. В ней и плескался напиток, пока они с Ялией плелись обратно в монастырь. Время от времени он открывал крышку, разводил варево водой, и подбрасывал в смесь то да се.

По дороге Чэнь нахмурился, когда Ялия остановилась у подножия серпантина.

– Я понимаю, что, возможно, должен извиниться, сестра Ялия.

– За что же?

– За то, что обосновался в Цзоучине.

Она покачала головой.

– Вы искали дом и обнаружили, что чувствуете себя в Цзоучине как дома. За что же здесь извиняться?

– Это ваш дом, а я бы не хотел вторгаться в вашу личную жизнь.

Ялия рассмеялась, и Чэнь почувствовал невероятное удовольствие от ее смеха.

– Дорогой Чэнь, мой дом – монастырь. Я люблю Цзоучин – и еще больше люблю сейчас, узнав, что вам он тоже пришелся по душе. Но вам, как страннику, должно быть известно, что истинный свой дом мы носим в себе. Если не можешь провести тихий вечер за чаем и ощутить покой, то этим покоем не наделит ни одно место на карте. Мы ищем его, потому что оно усиливает ощущение покоя. Показывает нам другую его грань и отражает на нас.

Она указала в даль.

– Увидев Цзоучин вашими глазами и воссоединившись с семьей по вашему предложению, я получила еще одно место, что усилит покой. Но вы должны знать, что в тихую ночь, попивая чай с другом, я ощущаю покой еще острее.

Чэню вдруг показалось, что, стань она внезапно деревом и пусти корни на этом самом месте, он бы никуда не сдвинулся из-под ее тени. Вслух он этого, конечно, сказать не мог, а его улыбка не могла этого передать. Так что он поднялся поближе к ней по тропе, жалея, что пиво так громко плещется в бочке, и кивнул:

– В тихую ночь или громкую, с чаем ли, пивом или просто с прохладной водицей – я бы тоже ощутил покой в обществе друга.

Она застенчиво отвернулась от него, но не смогла скрыть улыбки.

– Так вернемся же в очередной наш дом и насладимся этим покоем.

Только когда Ялия сказала свое слово «за», Тажань Чжу согласился разрешить Чэню поделиться его новым напитком с избранными монахами. Ялии среди них не было – Тажань Чжу отобрал пятерых старейшин. То ли настоятель считал, что все обратится в пьяный дебош, то ли просто думал, что именно эти монахи сумеют по достоинству оценить полученные ими новые впечатления. Хмелевар поставил бы скорее на первое.

Вол’джин и Тиратан тоже присоединились к компании, хотя и пришли по отдельности. Чэнь не мог не отметить напряженность и формальность отношений между ними. Возможно, эмоциональный разрыв был не таким уж большим, но, в сравнении с его близостью с Ялией, эти двое казались расходящимися друг от друга континентами.

Чэнь налил каждому гостю скромную порцию.

– Прошу, поймите, это не финальная формула. Я смешал вместе многое, включая часть весеннего пива, которое сварил уже довольно давно и забыл на складе. Я не скажу вам, какого действия добивался. Чего я желаю от вас – знать не только, каково оно на вкус, но и каково по ощущениям. Пробуйте и нюхайте, и это пробудит воспоминания.

Он поднял собственную чашку.

– За дом и друзей. – Пандарен склонил голову сперва перед Тажанем Чжу, потом перед Вол’джином, а затем перед всеми остальными за столом по порядку. Они выпили как один, кроме Тажаня Чжу.

Чэнь покатал напиток на языке. Он легко уловил вкус ягод и оттенки сердечного покоя, но остальные ингредиенты смешались во что-то со сладким и чуть острым – едва-едва – вкусом. Он проглотил, наслаждаясь шероховатостью напитка в горле, затем поставил чашку.

– Это напоминает мне о времени, проведенном в стране за туманом, когда я оказался гостем на ужине трех хищных огров. Они спорили друг с дружкой, на что я больше всего похож по вкусу. Один сказал, что на кролика, раз я пестрый расцветкой, и я сказал: «Тепло». Другой предположил, что на медведя, по очевидным причинам, и я сказал: «Тоже тепло». А третий сказал, что на ворону – у него была странная вмятина в черепе, – и тогда я сказал: «И это тоже тепло». После чего они заспорили.

Монах улыбнулся.

– И вы получили шанс на побег.

– Очень тепло, – ухмыльнулся Чэнь и отпил еще пива. – Я предложил уладить спор соревнованием с призом. Я сказал им поймать кролика, медведя и ворону, приготовить каждого, чтобы у них имелся вкус для сравнения, на что я действительно похож. А сам предложил сварить что-нибудь для каждого мяса, а потом сварить то, что больше всего подойдет ко мне. И они отправились на охоту, каждый за своей дичью. Потом ее приготовили, а я варил напитки. Затем они поели. А я справился, какой напиток лучше идет к какому мясу, после чего они опять заспорили. Тогда они обменялись мясом и напитками. А я, оставшись единственным трезвым после ночного пиршества, наутро отбыл. Эта кружка мне напомнила о свободе, которую я почувствовал на заре.

Монахи рассмеялись и зааплодировали – хихикал только Тиратан. Лишь Тажаня Чжу и Вол’джина не тронула история. Но тролль отпил, кивнул и поставил чашку.

– Это напоминает мне о покое, который можно изведать, сокрушив врагов. С ними умрут их мечты, оставив твое будущее чистым, как утро после дождя. В его свежести слышатся отголоски хруста их костей. Его сладость – удовольствие от их предсмертных вздохов. И тогда я тоже пробую свободу на вкус.

От сравнения тролля все притихли, а монахи – широко раскрыли глаза. Тиратан выпил и улыбнулся.

– Для меня это осень, когда листья алеют и золотятся. Это сбор последнего урожая. Поиск последних ягод, когда все работают, чтобы заготовить припасы на грядущую зиму. Это время единства и радости перед неопределенностью зимы – и все же, со знанием, что тяжелый труд будет вознагражден. Так что для меня это тоже свобода.

Чэнь кивнул.

– Да, вы оба обрели свободу. Хорошо, – он посмотрел на Тажаня Чжу, сидевшего с нетронутой чашкой. – А вы, господин Тажань Чжу?

Самый старый монах из собравшихся посмотрел в кружку, потом поднял – аккуратно, обеими лапами. Принюхался, затем отпил. Снова принюхался, затем отпил еще и поставил чашку обратно.

– Для меня это не воспоминание. Это картина настоящего. Положения вещей в мире, – он медленно склонил голову. – И свободы – для разнообразия. Это предвестие грядущих перемен. Возможно, сокрушенных врагов. Скорее всего, будущей зимы. Но так, как вы никогда не сварите снова этот же самый напиток, так и мир никогда больше не познает этого времени – или же, увы, этого покоя.

12

С горечью, оставшейся на языке после угощения Чэня, Вол’джин вышел из комнаты и отправился прочь из монастыря. Реплика Тажаня Чжу задержалась в мыслях и вошла в резонанс с историей Тиратана о человеческом времени сбора урожая. Осень – время, когда мир умирает, когда смерть – черта между старым и новым, еще одно определение для перемен. Такие циклы напоминали о возможности обновления, и существа, осознающие себя в течение времени, часто выбирали сезон или любую другую произвольную хронологическую точку, чтобы отчеркнуть конец или ознаменовать начало.

«Конец чего? Начало чего?»

Он не лгал, когда поделился чувствами и воспоминаниями, вызванными напитком Чэня – хотя и понимал, что они были грубыми и противоречили тому, чего ожидал пандарен-хмелевар. Но таковы были воспоминания тролля, и не стоило называть их плохими лишь потому, что они не походили на воспоминания пандарена. Любой тролль почувствовал бы то же, ибо такова натура тролля.

«Тролли – хозяева мира».

Вол’джина охватила дрожь, когда он поднимался вверх по склону горы, направляясь на север. Ступни замерзли от ходьбы по снегу, и тролль присел в тени. Он упивался холодом, желая закалиться им, но тот лишь напомнил о могильном хладе. Тролли были хозяевами мира слишком давно.

Его отец, Сен’джин, смотрел на других троллей и видел блажь их желания – снова восстать и править. Эти тролли желали подчинить мир своей воле. Они хотели покорить всё и вся. Но зачем?

Чтобы ощутить свободу, о которой напоминал напиток Чэня?

Вол’джина моментально, проблеском, посетило прозрение, что, должно быть, посещало и отца, но тот им не делился. Если цель – ощутить эту свободу, то весь вопрос – единственно ли через завоевания идет путь к ней? Свобода от страха, от желаний, свобода видеть будущее – ведь ничего из этого не требует смерти врагов. Может потребовать гибели некоторых, но все же смерть врагов – не та жертва, что обеспечит желаемое.

Тролль вспомнил тауренов на Громовом Утесе. Они жили там в относительном мире и изоляции. Хотя многие вступали в конфликты и сражались на стороне Орды, их к этому как будто никто не принуждал. Они делали так, потому что это правильно и почетно, чтобы помочь соратникам в борьбе с Альянсом, а не потому, что таким образом почитали какие-то традиции тысячелетней давности.

Не то, чтобы его отец призывал отказаться от старых обычаев. Вол’джин изредка видел троллей – синих тауренов, как их называл Чэнь, – которые отправились к тауренам и переняли их образ жизни. Он не мог припомнить, казались ли они теми, кто обрел большую гармонию с собой, но из-за разрыва с традициями предков они будто выбивались на полшага из массы остальных троллей. Как будто они променяли одну традицию на другую, но теперь не могли сосуществовать ни с той, ни с другой.

Сен’джин проявлял огромное уважение к традициям троллей. Не проявляй он его, желай порвать с ними навсегда, Вол’джин никогда бы не пошел по пути темного охотника. Отец всегда поощрял его в этом стремлении и ждал будущего с нетерпением. Он всегда подчеркивал важность умения вести народ за собой, а не возвышал традиции для слепого следования им.

Пока Вол’джин поднимался и шел выше, к теням похолоднее, на ум ему пришла реплика Чэня, изначально высказанная Тажанем Чжу – о кораблях, якорях и воде. Традиции могут считаться водой, позволяющей кораблю плыть, или же якорем, препятствующим любому движению. Лоа и то, что они требовали от троллей, могли показаться якорем. Они и их потребности родились в давние времена. По их требованиям и во славу им тролли создавали великие империи и стирали с лица земли цивилизации.

Оторваться от них значило освободиться от якоря, но тогда Вол’джин останется болтаться в недружелюбном море. Это было то поспешное и радикальное решение, от которого отговорил бы отец. Вол’джину пришло в голову, что лоа могли быть и волнами, и приливом, несущими корабль вперед.

«Тогда наша история – якорь, навечно приковавший нас к одной бухте».

Впрочем, не успел Вол’джин изучить эту мысль, как свернул за поворот и обнаружил Тиратана Кхорта, взирающего на северо-восток, в туманную даль. Тролль замялся, желая лишь сбежать в собственное одиночество и не желая нарушать одиночество человека.

– Ты тише большинства других троллей, Вол’джин, но я бы давно уже умер тысячу раз, если бы не слышал, как ко мне подкрадываются.

Вол’джин поднял подбородок.

– Тролли не подкрадываются. И ты слышал не меня, – он смотрел, как горный ветер шевелил красный шерстяной плащ на теле человека. – Пиво Чэня – или мой запах.

Тиратан медленно повернулся, с улыбкой.

– Я много часов потратил, отмывая твой запах от белья.

– Я не буду тебя тревожить.

Человек покачал головой.

– Я все равно хотел перед тобой извиниться.

– Ничем ты меня не задел, – Вол’джин присел, утонув по щиколотку в снегу. Он хотел сказать, что отмечать что угодно, чем его мог задеть человек, было бы ниже его достоинства, но смолчал – удовольствовался уже сказанным.

– Когда я сказал, что ты боишься, я хотел тебя оскорбить. В голове оставалось ощущение тебя. Оно до сих пор меня преследует. Со временем все меньше и меньше, но ты еще там. Я думал, что смогу изгнать твой образ оттуда, если прогоню самого тебя, обижу, – Тиратан опустил взгляд, нахмурив лоб. – Это недостойно того, кем я был, и не то, что я хочу видеть в человеке, которым стану.

Вол’джин прищурился.

– Кем же ты желаешь стать?

Человек покачал головой:

– Я лучше знаю, кем не могу стать, чем кем стану. Ты знаешь, почему я здесь остался, когда пришла буря? Ты знаешь, почему я потерялся и не заметил ее прихода? Ты лучше других должен понимать, что метель не может застать меня врасплох.

– Телом ты был здесь. Но не разумом.

– Да, – Тиратан повернулся, повел рукой в сторону далеких зеленых долин. – Я поклялся, когда пришел сюда по зову Штормграда, что не умру, пока не увижу еще раз зеленые долы своей родины. Это был обет моей… семье. Я всегда держал слово. Они знали, что я вернусь. Но тот, кем я был, тот, кто дал этот обет, – его здесь больше нет. Связан ли я этим обетом до сих пор?

В животе Вол’джина словно завязался узел.

«Связан ли я традициями и обещаниями, данными давно погибшими троллями? Держат ли меня их мечты и желания?»

Тролль щелкнул по снегу пальцем, поцарапав наст.

– Примешь обличие человека, которым был – станешь им. Снова. Если ты новый человек, твой родной дол – здесь.

– Так значит, темные охотники – философы, – Тиратан Кхорт улыбнулся. – Я уже видел тебя, до монастыря. Я служил с войсками из Кул Тираса под началом Дэлина Праудмура. Тогда я был куда моложе, темнее волосами, и кожу не покрывало столько морщин. Ты же практически не изменился, не считая нескольких шрамов. Другой охотник хотел поспорить на десять золотых, что сможет тебя убить. Позже я слышал, что он погиб во время охоты на троллей.

– Ты не стал спорить.

– Нет. Будешь одержимым целью – потеряешь из виду все остальное, – человек вздохнул, и воздух вырвался белым паром из его рта. – С другой стороны, приказали бы мне тебя убить…

– Ты бы сделал на охоте все, что мог.

– Охота на людей или троллей – на любое разумное существо – напоминает мне о том, что все мы животные. Я убивал людей и троллей, слишком много как тех, так и других. Счет не вел, – Тиратана передернуло, – хотя знаю охотников, которые ведут. По-моему, это и неуважительно, и мрачно. Сводит живых существ к цифрам. Мне бы хотелось думать, что я буду больше, чем зарубкой у кого-то на оружии.

– Это думаешь ты – или старый ты?

Человек склонил голову.

– Мы оба. Есть что-то в том, как живут и ведут себя монахи, что напоминает об уважении к жизни. Мысль о балансе и поиске гармонии. Ты задаешься вопросом, Вол’джин, уравновесишь ли новый ты прежнего тебя?

– Ты задаешься.

– Да.

– Я знаю.

– О себе или обо мне?

Тролль раскрыл ладони и поднялся.

– Об обоих. Ты сам это сказал. Дитя не влечет бремя предков. Дитя не знает пределов. Но дитя не имеет опыта, так что не может выбирать баланс. Мы – можем.

– Мы не можем сбежать от нашего прошлого.

– Нет? Я Вол’джин, предводитель Черного Копья. Ты человек, убийца троллей. Почему же мы не мертвы или не истекаем кровью, сражаясь друг с другом?

– Справедливо, – Тиратан почесал бородку. – Здесь мы не враги.

И снова Вол’джин вспомнил образ кораблей. Он улыбнулся.

– Ты считаешь прошлое бременем. Ты хочешь его сбросить. Если ты это сделаешь, то будешь свободен, но не поймешь, кто ты. Представь себе кораблекрушение. Ты никогда не сможешь снова собрать корабль. Спасай же материалы, из которых он сделан. Это место, здесь и сейчас, может стать твоим домом. Но покажется оно тебе домом благодаря памяти, которую ты спасешь.

– Сел на мель. Да, это точно я.

Вол’джин кивнул.

– Охотница, которая умерла. Кем она была?

Тиратан покачал головой, прикрыл рот рукой в перчатке.

– Я даже не знаю толком.

– Твои чувства к ней очень сильны.

– Ее звали Ларси. Я встретил ее перед путешествием на кораблях. Никогда раньше не видел. Но она поблагодарила меня и сказала, что когда услышала, что я собираюсь на неизведанный остров, то поняла, что не захочет пропускать это приключение. – Человек обхватил себя руками. – Она… если мне требовался доброволец, она всегда была там. Следила, чтобы у меня имелась горячая еда, чтобы мне поставили палатку. Мы не были любовниками. Почти не говорили. Мне просто казалось, что она думала, будто чем-то мне обязана. А раз она была там из-за меня и…

– Ты хватаешься за боль. Ты не оказываешь ей чести, – тролль мрачно кивнул. – Ты окажешь ей честь, если спасешь ее веру в тебя.

– Эта вера ее и убила.

– Нет. Ее смерть – не твоя собственность. Это был ее выбор. Она была бы счастлива, знай, что ты выжил.

– Для начала неплохо, – Тиратан повернулся на северо-восток, к зазубренному побережью. – Моя старая жизнь – столько обломков разбросано по всем пляжам. Их спасение займет много времени.

– Считай это игрой, – Вол’джин выступил вперед и присоединился к человеку у горного обрыва. Солнечный свет переливался серебром на далеком море. Они оба были слишком далеко, чтобы разглядеть что-то кроме игры света на воде, но Вол’джин позволил себе вообразить там свою собственную жизнь, разбитую и разбросанную.

«А что спасать мне?»

Что-то мазнуло по его лицу, легкое и эфемерное. Вроде паутины. Тролль поднял руку, чтобы смахнуть ее, но ничего не нашел. Вместо этого он вспомнил, как был пауком, парил, и тогда снова взглянул на море.

Зрение Вол’джина изменилось, обостренное линзами, преломившими время. Там, на гребнях волн, шел черный флот из его видения. Но ранее, во сне, он ошибался. Видение показывало другое время, но не отдаленное. То, что он видел сейчас, что видел во сне, находилось всего в нескольких днях от настоящего – и не в прошлом, а в будущем.

– Быстрее! Мы должны найти Тажаня Чжу.

На лице Тиратана отразилась тревога. Он уставился на океан, затем взглянул на Вол’джина, не понимая.

– Твои глаза ненамного лучше моих. Что ты увидел?

– Беду, большую беду, – тролль покачал головой. – Беду, которую нам вряд ли удастся остановить, не говоря уже о том, чтобы предотвратить.

Они кинулись под гору так быстро, как только могли. Длинные ноги Вол’джина позволяли делать большие прыжки, но скоро боль прошила его бок. Тролль упал на колено для передышки, что позволило Тиратану нагнать его. Вол’джин махнул рукой, и человек продолжил – при беге его хромота стала почти незаметна.

Должно быть, их заметил один из монахов на стенах, потому что Тажань Чжу встречал обоих во дворе.

– Что такое?

– Карты. У вас есть карты? Морские? – Вол’джин поискал в памяти пандаренское слово, но сомневался, что когда-то его знал.

Настоятель рявкнул быстрый приказ, потом взял Вол’джина под руку и провел внутрь. Тиратан Кхорт вошел следом. Старый монах провел их в зал, где они наслаждались угощением Чэня, хотя стол с тех пор давно убрали. Появился другой монах со свитком рисовой бумаги.

Тажань Чжу принял свиток и развернул на столе. Вол’джин обошел его, чтобы встать лицом к северу. Он не мог толком прочесть символы на бумаге, но монастырь или горный пик к востоку от него сложно было не найти. Он перевел взгляд еще восточнее, потом постучал по месту на северном побережье.

– Здесь. Что здесь?

По лестнице вразвалку спустился Чэнь Буйный Портер.

– Это Цзоучин. Там я строю новую хмелеварню.

Вол’джин изучил карту к северу и северо-востоку.

– Почему острова нет на карте?

Чэнь поднял бровь.

– Какого острова? Там ничего нет.

Тажань Чжу посмотрел на монаха, который принес карту, и отдал приказ на пандаренском. Чэнь начал поворачиваться следом за ним.

– Нет, мастер Буйный Портер, останьтесь. Брат Кван-цзи принесет остальные.

Чэнь кивнул, вернувшись к столу. Улыбка, с которой он говорил о Цзоучине, совершенно пропала.

– Какой остров?

Настоятель Шадо-пана сцепил лапы за спиной.

– Пандария – дом не только пандаренов. Было время, когда этим островом правила другая раса, могучая раса – могу.

Вол’джин выпрямился.

– Мне известно о могу.

Тиратан моргнул, растерявшись. Глаза Чэня сузились.

– Тогда ты знаешь, что их время прошло. Однако то, что это знаешь ты, не значит, что это знают они, – Тажань Чжу коснулся карты у северо-восточного угла. Там медленно проявился неровный остров, словно испарился скрывавший его туман. – Остров Грома. Многие верят, что это легенда. Немногие знают, что он реален. И если это знаешь ты, Вол’джин, тогда это знают и другие, и могут принести ужасное бедствие.

– Я этого не знал, пока мне не явилось видение, – тролль указал на Цзоучин. – А за ним – еще одно. От острова отошел флот. Это флот зандаларов. У них не может быть иной цели, кроме зла. И если мы хотим их остановить, действовать надо быстро.

13

Мрачное предчувствие скользнуло в душу Вол’джина, когда Тажань Чжу замер, будто обратившись в один из крепких каменных столбов, держащих потолок.

– Чего ты от нас ожидаешь, Вол’джин?

Тролль обменялся изумленным взглядом с человеком, потом раскрыл ладони.

– Пошлите гонца в деревню. Поднимите ополчение. Подготовьте оборону. Вызовите элитные войска. Отрядите их в Цзоучин. Вызовите флот. Не дайте зандаларам высадиться. – Он посмотрел на карту. – Мне понадобятся другие карты. Тактические. С подробностями.

Тиратан сделал шаг.

– В долинах узкие входы. Мы можем… что такое?

Старый монах поднял подбородок.

– На твоих островах, Вол’джин, что вы готовите на случай метели вроде той, которая только что прошла у нас?

– Ничего. На островах Эха не бывает метелей, – ощущение подступающей катастрофы заставило его желудок сжаться. – Непогода – не то же самое, что вторжение.

Монах неловко пожал плечами.

– Если бы ночь никогда не приходила, никто бы не поддерживал огонь в фонарях. Нашей защитой испокон веков были туманы.

– Но вы не беззащитны, – Тиратан показал в сторону двора. – Ваши монахи могут крошить дерево голыми руками. Они сражаются на мечах. Я видел, как они пускают стрелы. Их можно поставить в один ряд с элитными бойцами этого мира.

– Они бойцы, но не армия, – Тажань Чжу сложил лапы на груди. – Нас мало, мы разбросаны по континенту. Мы – единственная линия обороны Пандарии, но дело не только в этом. Наша подготовка в боевых искусствах дает нам больше чем умение убивать. Например, стрельбу из лука мы изучаем не для боевых целей – мы изучаем ее ради баланса. Это способ соединения двух точек в лежащем перед нами пространстве, управляя и балансируя расстоянием и скоростью, дугой и ветром, природой стрелы. Мы защищаем Пандарию – и защищаем баланс.

– Вы говорите о философии. А это, – Вол’джин постучал по карте, – это война.

– Ты хочешь сказать, тролль, что война существует только в материальной плоскости? Что это лишь сталь, кровь и кости? – глаза Тажаня Чжу стали темными щелками. – У вас двоих есть физические шрамы. И есть шрамы куда глубже. Война лишила вас баланса – или же ваш голод по ней сделал это.

Тролль ощерился.

– Война – дисбаланс. Если она способна уничтожить ваш баланс, то он ничего не стоит.

Между ними встал Чэнь.

– Я только что оттуда. Туда вернется Ли Ли. Там семья Ялии. Зандалары нарушат баланс этих людей. Мы должны делать, что можем, чтобы восстановить баланс.

Человек кивнул, соглашаясь:

– Нужно хотя бы предупредить жителей. Эвакуировать.

Тажань Чжу закрыл глаза, его лицо стало спокойным.

– Вы трое – из мира за туманами. Благодаря вашему опыту вы цените срочность превыше обычаев, с которыми нам хорошо здесь. Там, где вы требуете спешки, вы видите сопротивление лени. Там, где вы подкованы в тактике, вы считаете меня слепцом. Моя же задача, как предводителя Шадо-пана, – иметь дело с кое-чем поважнее.

Вол’джин изогнул бровь.

– Поддерживать баланс?

– Война длится не вечно. И побеждает только тогда, когда мир не может после нее восстановиться. Вы ищете, чем остановить войну. Я ищу способ отвоевать мир.

Вол’джин едва не выплюнул крепкое словцо, но что-то в речи Тажаня Чжу пронзило его сердце. Она показалась отголоском того, чем поделился наедине отец, когда предрассветный дождь очистил мир. Он сказал: «Я люблю мир таким. Без крови, без боли, – мир, омытый слезами счастья и надежды на солнце».

Тролль присел и склонил голову.

– Навыки ваших монахов все равно пригодятся.

– Пригодятся. Вы получите ресурсы в свое распоряжение. Недостаточные, чтобы победить на вашей войне, но достаточные, чтобы притупить лезвие их войны, – Тажань Чжу медленно выдохнул и открыл глаза. – Я дам вам восемнадцать монахов. Не самых сильных или быстрых, но они лучше всего подойдут для вашей цели.

Удивленно раскрытый рот Тиратана выдал его мысли.

– Восемнадцать монахов и трое нас, – он посмотрел на Вол’джина. – По твоему видению выходит сколько, по два корабля на брата?

– Три. Но один маленький.

– Это не притупит клинок вторжения, а разве что смахнет с него ржавчину, – человек покачал головой. – Нужно больше.

– Я бы дал больше, если бы мог, – настоятель Шадо-пана развел лапами. – Увы, лишь отряд из двадцати одного посланца достигнет Цзоучина вовремя, чтобы помочь хоть чем-то.

Вол’джин ожидал, что подготовка к войне окажется достаточно знакомым ритуалом, который скрепит разорванную цепь между ним и прошлым. Однако броня пандаренов его разочаровала. Слишком короткая и в то же время слишком широкая, утепленный шелк – слишком легкий для того, чтобы стать эффектной защитой. Металлическая кольчуга, стянутая яркими шнурами вместе с лакированным кожаным нагрудником, болталась там, где болтаться не должна, и округляла там, где не полагалось. Монах быстро удлинил юбку под нагрудником, но Вол’джин дал себе слово, что первым же делом в грядущем сражении снимет броню с зандалара и будет пользоваться ею.

А потом рассмеялся. Он был слишком высок для доспехов пандаренов – но слишком низок для зандаларских. Он уже имел с ними дело. Зандалары были выше его минимум на голову, а то и вдвое, если считать их самодовольство. Хотя ему не нравилось, что они смотрели на всех остальных троллей, как на низшую расу, Вол’джин не мог спорить с тем, что их безволосые конечности и благородные черты приятны глазу. Однажды он слышал, как люди назвали их «эльфами троллей». Зандалары сочли это страшным оскорблением, и их неприязнь позабавила Вол’джина.

Пока для него готовили броню, звон и стук известил о подготовке монахов к бою. Чэнь с гордостью представил ему двусторонний меч.

– Я попросил кузнецов сбить рукоятки с двух изогнутых мечей. Затем склепать их вместе хвостовиками и обернуть акульей шкурой поверх бамбука. Не совсем твоя глефа, но все равно выглядит пугающе.

– Будет выглядеть более пугающе, когда упьется кровью зандаларов, – Вол’джин взял оружие за центральную рукоять, раскрутил. Затем резко остановил, и лезвия мелодично задрожали и загудели. Хотя это была и не его глефа, однако сбалансировано оружие оказалось хорошо.

– Ты не только умелый хмелевар.

– Не я. Брат Сяо был одним из тех, кто пил с нами, – Чэнь улыбнулся. – Я попросил его сделать оружие, которое ты вспомнил благодаря напитку.

– Он хорошо потрудился.

Тиратан тихо присвистнул, зайдя в холл. На нем было длинное кожаное сюрко с приклепанными металлическими пластинами. Шлем был заострен, кольчужная бармица прикрывала шею. Нес он два лука и полдюжины колчанов стрел.

– Славная глефа. Ей предстоит поработать. – Человек бросил Вол’джину лук. – Это лучшие, что есть у них в арсенале. Я обшарил все ящики и выбрал к ним наилучшие стрелы. Только вот наконечники везде полевые – боевые стрелы отослали в какой-то другой монастырь. Эти полетят верно, но доспехи не пробьют.

Вол’джин кивнул:

– Значит, стрелять придется метко.

– В случае с троллями я мысленно провожу линию до основания ушей и опускаю на три дюйма. Легко задеть хребет, а заодно и язык пробьешь.

Чэнь ужаснулся.

– По-моему, Вол’джин, он хотел сказать…

– Я знаю, что он хотел сказать. – Тролль посмотрел на Тиратана. – Это зандалары. Четыре дюйма. Их уши выше.

Чэнь и Тиратан последовали за Вол’джином во двор монастыря. Монахи, входившие в отряд, одеянием напоминали Кхорта, не считая того, что у каждого на спине и груди располагался герб с тигром. С наверший их шлемов свисали полоски ткани – у половины красные, у половины – синие. Тажань Чжу не солгал. Это были не те монахи, которых отобрал бы Вол’джин, но он поверил, что настоятель лучше знал своих подопечных. Вол’джина удивило, что среди этих восемнадцати оказалась Ялия Мудрый Шепот, но потом он вспомнил, что они шли отстаивать ее родину и ее знание окрестностей будет бесценным.

Еще Вол’джин, поднявшись по лестнице на площадку между стеной монастыря и горой, наконец понял, почему Тажань Чжу смог послать только такой немногочисленный отряд. На спины одиннадцати крылатых существ, плавно шевелящих змеиными телами в воздухе, уложили двойные седла и навьючили кожаные сумки с нехитрым скарбом. Он уже видел уменьшенные версии этих зверей, вырезанные на стенах, или в форме статуй в нишах по всему монастырю. Тогда он отчего-то предположил, что они были всего лишь пандаренским художественным изображением драконов.

Ялия поманила их ближе и показала каждому своего зверя.

– Это облачные змеи. В далеком прошлом их страшились, пока с ними не подружилась отважная девушка. Она показала нашим предкам, на что они способны. В наши дни облачные змеи в диковинку, но у монастыря есть доступ к стае.

Вол’джин оглянулся на монастырь и заметил на балконе Тажаня Чжу. Монах не показал, что заметил взгляд, но это не обмануло тролля. Хотя Тажань Чжу признавал свое невежество в вопросах войны, он отлично понимал, что знание – сила, и что доступ к этому знанию следует по возможности ограничивать. Надо было сразу сказать об облачных змеях Вол’джину, но ему не сказали.

«Мне не сказали ничего, что принесет пользу зандаларам, если меня захватят в плен».

В мыслях тролля проблеснуло раздражение, затем он одернул себя. Он отправлялся на войну, но это не его война. Зандалары вторгались в Пандарию, а не на острова Эха.

«И все же, если это не моя война, зачем я на нее иду? Чтобы у Чэня была хмелеварня на северном побережье? Или чтобы досадить зандаларам?»

В глубинах разума отдалась мысль, прозвучав глубоким, далеким голосом. Голосом Бвонсамди. Прямиком из бездны:

Или чтобы доказать, что Вол’джин не мертв?

У Вол’джина не было ответа, и тогда он сформулировал его, садясь в седло за спиной монаха:

Я иду на войну, Бвонсамди, чтобы ты привечал гостей в своей вечности. Может, ты веришь, что больше не знаешь меня. Но я знаю тебя. Пришло время тебе об этом напомнить.

По знаку монаха, принявшего на себя роль вожака стаи, облачные змеи скользнули к краю горы и бросились с высоты. Зверь ухнул к земле далеко внизу. Вол’джин, у которого не было шлема, потому что ни один монастырский ему не подошел, почувствовал, как ветер тянет за рыжие волосы, и в восторге завопил.

Затем холодный горный воздух наполнил его легкие и пробудил боль в горле. Он закашлялся и почувствовал ноющую боль в боку, вторящую спазмам легких. Тролль ощерился и начал дышать через нос, презирая боль от ран, полученных в последней схватке.

Облачные змеи напрягались и распрямлялись, будто пружины. Их чешуйчатые тела извивались и танцевали, игривые и радостные. В другой раз Вол’джин получал бы удовольствие, но сейчас кишки буквально завязывались в узел из-за контраста радости их полета с мрачной сутью задания. То, что они мчались предотвратить, было противоположностью удовольствия, и тролль вовсе не был уверен, что они успеют до того, как разразится катастрофа.

Отряд прибыл в горы рядом с Цзоучином в последний момент. Вол’джин пожалел, что они не двигались быстрее или не задержались сильнее. Пять кораблей уже входили в гавань. В океане весело полыхала рыбацкая лодка, охваченная огнем до самой ватерлинии. Осадные орудия – хотя и поменьше размером, приспособленные для кораблей, – метали камни, скачущие по деревне. Их кувыркающийся полет раскалывал дома, но все же каким-то образом не оставлял после себя раздавленных тел.

Вол’джин пригляделся к развернувшейся битве, затем постучал монаха по плечу. Он покружил пальцем, затем указал на юг, где от деревни змеилась единственная козья тропа. Жители деревни уже направлялись в ту сторону.

«Знание – сила. Зандалары не могут допустить, чтобы тревожные вести разошлись далеко».

Тиратан громко свистнул и махнул рукой вниз – тоже заметил опасность. Правда ли у него было хорошее зрение, или он просто знал, где зандалары устроят засаду, потому что сам выбрал бы то же самое место – неважно. Вол’джин тоже показал туда, и первые два облачных змея рухнули с неба.

Вожак стаи начал спуск раньше них, снижаясь по длинной дуге. Он нырнул за гряду холмов, затем приземлился на маленьком пятачке в ста пятидесяти ярдах к западу от дороги. Не говоря ни слова, монахи спешились. Тиратан уже снял лук, Вол’джин через мгновение последовал его примеру. Вдвоем они шагнули вперед, а монахи выстроились за ними.

Может, эта земля не принадлежала ни троллю, ни человеку, но ландшафт войны они знали лучше остальных. Чэнь, сам не понаслышке знакомый с войной, взял отряд монахов в синем и направился прямиком к тропе. Красные монахи – вслед за Вол’джином и охотником-человеком – направились на север, все ускоряя шаг.

Впереди, на склоне, поднялся лучник-зандалар, готовясь выстрелить. Тиратан заметил его и текучим движением наложил стрелу сам, а потом натянул и спустил тетиву с отработанной скупостью движений. Та загудела, и стрела с треском прорвалась через листву. А в конце пути взметнулась вверх и пронзила горло тролля. Вошла под подбородок с одной стороны и показалась под ухом – с другой.

Стрела зандалара соскочила с лука, и ее вялый полет закончился прежде, чем тролль поднял руку к торчащему в шее древку. Он попытался взглянуть на стрелу – что было невозможно, поскольку чем дальше он поворачивал голову, тем дальше от него прятался ее конец. Затем наконечник задел плечо, и глаза тролля расширились. Рот раскрылся, но вместо слов из него хлынула кровь. Зандалар повалился на землю и покатился вниз по холму, безвольно подергивая конечностями.

И война нарушила баланс в этом мире.

14

Прогремели приказы, предвещая хаос битвы, но отдавали их без паники. Зандалары не ведали паники. Один отряд отправили на юг, навстречу атакующим, два других должны были перерезать дорогу. Стрелы полетели в невидимую цель – без надежды попасть, просто чтобы выкурить добычу из укрытия.

Стрела промелькнула мимо уха Вол’джина, на волосок от того, чтобы испортить труд мастера, что пришивал его. Он выстрелил в ответ, не ожидая, что сумеет убить врага. Стрела ударила в доспехи, но не пробила их. Вскрик удивления превратился в хмыканье. Должно быть, зандалар считал, что удача на его стороне.

«Удача – не то же самое, что благосклонность лоа».

Вол’джин оценил ретивость и отсутствие дисциплины, с которыми зандалар грубо ломился через кустарник. Пока что он не встречал серьезного сопротивления и не видел организованной обороны. Стрела, пущенная Вол’джином в цель, была не более чем игрушкой. Очевидно, она не предназначалась для войны и равно очевидно была пандаренского производства. Так что весь опыт зандалара указывал на серьезную нехватку опасного сопротивления.

«Он не признает угрозы. Ошибка».

Вол’джин – присевший, когда тролль понесся мимо по пригорку вниз – встал и взмахнул глефой. Зандалар заблокировал удар собственным мечом, но слишком поздно и медленно. Вол’джин сменил хватку. Он наклонил верхнее лезвие вперед, затем ткнул и повернул. Инерция зандалара несла его дальше по холму, и изогнутый конец клинка Вол’джина погрузился глубоко в горло врага. Вол’джин выдернул кончик, вскрывая сонную артерию и выпуская наружу яркий фонтан крови.

Зандалар, падая, уставился на него.

– Почему?

– Бвонсамди голодает. – Вол’джин пинком отбросил врага и рванул вверх по склону, ударив низко, чтобы разрезать ногу другого тролля. Единым движением поднялся, раскручивая лезвие, затем резко ударил сверху вниз, сокрушая противнику основание черепа. Тот крякнул, и его глаза остекленели раньше, чем он упал и покатился через кусты.

Вол’джин через силу улыбнулся. Воздух наполнился привкусом горячей крови. Кряхтенье и стоны, крики и лязг оружия настроили его на битву. Здесь, выслеживая врагов, он чувствовал себя дома больше, чем в покое монастыря. Это осознание ужаснуло бы Тажаня Чжу, но сейчас Черное Копье чувствовал себя живее, чем в любое другое время в Пандарии.

Справа от Вол’джина выстрелил охотник. Зандалар крутанулся и упал на землю с дрожащим в груди черным древком с красным оперением. Охотник добил тролля, плавно проведя ножом ему по горлу. Тиратан захватил еще больше зандаларских стрел у убитого и бесшумно двинулся через кустарник. Он был смертью на тигриных лапах – выслеживал, целился и убивал.

Монахи рассыпались в линию слева и справа, двигаясь удивительным образом в сражении и в то же время в стороне от него. Если не обращать внимания на доспехи, ближайший к Вол’джину пандарен мог собирать здесь травы. Он двигался в ритме битвы, не вовлекаясь в нее, хотя вскоре это отстранение могло дорого ему обойтись.

На него кинулся воин-зандалар, подняв меч для смертельного удара. Монах ушел влево. Клинок просвистел мимо. Вернулся в обратном ударе. Монах схватил тролля за запястье и раскрутил, чтобы они смотрели в одном направлении. Тут вооруженная рука тролля выпрямилась и прижалась к животу пандарена. Монах вывернул ему правое запястье, и у врага подломились колени. Однако раньше, чем он упал, вверх размытым движением взлетел лук монаха. Тролль забулькал, когда тот сломал ему челюсть и раздавил горло.

Маленький монах, не изменившись в лице, двинулся дальше. А Вол’джин метнулся к нему, замахиваясь окровавленным лезвием. Не зная о способности троллей быстро восстанавливаться от несмертельных ранений, монах принял трепыханья у себя за спиной за предсмертную агонию. На самом же деле они были предвестниками удара от разозленного тролля.

Однако глефа Вол’джина разрубила врага на две части. Голова тролля отвалилась, будто повиснув в воздухе, а тело повалилось под ней, словно лишенное костей. Затем упала и голова, отскочила от груди мертвого тролля и покатилась по траве. Вол’джин продолжал двигаться вперед, а позади него теперь началась настоящая предсмертная агония.

Затем Вол’джин и монахи занырнули глубже в подлесок и спустились в травянистую лощину, которая лежала параллельно маршруту побега. Без единой сознательной мысли Вол’джин ринулся туда, в самую гущу зандаларских сил. Даже если бы он задержался, чтобы задуматься, это бы его не замедлило. Он уже знал, что это бойцы в легкой броне, посланные вырезать мирное население. Он напал быстро – не потому, что был возмущен их целью, а просто потому, что такой враг был достоин лишь презрения. У них не было чести – не воины, а мясники, и притом неуклюжие.

Гурубаши, воздев меч, побежал на Вол’джина. Черное Копье сделал жест рукой, презрительно скривив губы. Темная магия ударила другого тролля в грудь, разъедая его душу. Она парализовала его на миг. Не успел до него добраться Вол’джин, как в воздухе пролетел монах Шадо-пана, ударил ногой так, что сломал шею троллю и свалил врага наземь, свернув ему голову.

Двойные клинки Вол’джина раскрутились, когда вокруг вскипела битва. Заостренный металл полосовал обнаженную плоть. Клинки лязгали о поднятые в защите мечи. Шипели от парирующих маневров. Удар, останавливающий один клинок, ускорял второй, подцепляющий врага под коленом или под мышкой. Брызгала жаркая кровь. Сминались тела, разбрасывая конечности, дыхание пузырилось из зияющих на груди ран.

Что-то тяжело ударило Вол’джина между лопаток. Он повалился вперед, перекатился и развернулся, поднимаясь. Хотелось прореветь вызов, наполненный яростью и гордостью, но больное горло не послушалось. Он раскрутил глефу, заставляя кровь с нее разлететься брызгами по широкой дуге, затем присел, заведя клинок за спину, наготове.

Он столкнулся с зандаларом, выше остальных и шире в плечах. Тот держал в руках длинный меч – трофей из какой-то битвы. Зандалар прыгнул вперед быстро – быстрее, чем ожидал Вол’джин, – и обрушил клинок в широком замахе из-за спины. Темный охотник защитился глефой, но сила удара вырвала оружие из рук.

Зандалар ринулся вперед, врезался лбом в лицо Вол’джина, от чего темный охотник отшатнулся. Тролль отбросил длинный меч в сторону, начал теснить Вол’джина и схватил его за грудь. Зандалар высоко вздернул противника, впиваясь большими пальцами между ребер. Сжал с неимоверной силой и встряхнул.

Твердые, будто железные, пальцы зарылись в плоть, вновь разжигая боль. Пальцы тролля даже пробили нагрудник и прорвали шелк, на котором крепились пластины доспеха. Зандалар заревел, дерзко и зло. Он затряс Вол’джина еще сильнее, обнажив зубы, и поднял глаза на жертву.

Их взгляды встретились.

Этот миг растянулся на целую вечность. Расширившиеся глаза зандалара выдали изумление от встречи с троллем, который сражался против него. Сомнение избороздило морщинами лоб. Вол’джин прочитал его просто и ясно.

Он знал, что делать.

Как и советовал Тажань Чжу, Вол’джин сложил кулак. Глаза сощурились. Он вообразил сомнение зандалара в виде переливающегося шара. Тот опустился в лицо тролля, засев за глазами. Раздув ноздри, Вол’джин вогнал кулак в шар через плоть зандалара, проломив кости.

Хватка противника разжалась. Вол’джин опустился на колени. Не упал, удержался одной рукой. Второй обхватил грудь, обнял сам себя. Он попытался набрать полные легкие воздуха, но боль резко прострелила бок. Он прижал руку поверх нее, но не мог сконцентрироваться, чтобы призвать исцеление.

Тиратан подхватил его под мышку.

– Идем. Ты нам нужен.

– Кто-то сбежал?

– Я не знаю.

Вол’джин медленно поднялся, нагнувшись, лишь чтобы вернуть оружие и вытереть окровавленную руку о тело врага. Выпрямившись, изучил лощину. Следы сражения читались ясно. Синие торопились по козьей тропке и поднялись на холм, столкнувшись с зандаларами, поджидавшими в засаде. Красные прорвались через войска, поставленные охранять южные подступы. Вол’джин и часть монахов ударили с фланга, отбросив зандаларов.

Тролль освободил плечо из рук человека и поспешил за ним, как только мог. Они спустились с холма на дорогу и нашли Чэня за разговором с юной пандаренкой, возглавляющей группу беженцев.

– Это первые, дядя Чэнь. Нужно забрать и других. Тролли уже на них нападали, так что им отчаянно хочется сбежать.

Чэнь, с чьего меха уже стекала кровь зандаларов, твердо покачал головой:

– Ты не вернешься, Ли Ли. Нет.

– Я должна.

Вол’джин положил руку ей на плечо.

– Прислушайся.

Она отскочила и приняла защитную стойку.

– Он один из них.

– Нет, он мой друг, Вол’джин. Ты его помнишь.

Ли Ли пригляделась.

– С ухом на месте ты выглядишь лучше.

Тролль выпрямился во весь рост, выгибая спину.

– Веди этих селян на юг.

– Но там все больше троллей прибывает, и больше наших нуждаются в помощи.

Чэнь показал на море.

– И большинство никогда не было за пределами деревни. Веди их к Храму Белого Тигра, Ли Ли.

– Будут ли они там в безопасности?

– Проще защищать, – Вол’джин помахал вожаку стаи. – Переправляйте пандаренов. Медленных. Синие их соберут.

– Хороший план, – Тиратан взглянул на красных. – Я возьму остальных монахов, чтобы потрепать зандаларов.

– Ты?

Человек кивнул.

– Ты ранен.

– Ты хромаешь, а я быстро лечусь.

– Вол’джин, то, что здесь надо сделать, – это мой стиль войны. Замедлить. Задержать. Жалить. Ранить. Мы выиграем время, чтобы вывести этих жителей. Бойцы обронили это, – Тиратан похлопал по колчану зандаларских стрел, – и я намерен вернуть им потерянную собственность.

– Очень любезно, – улыбнулся Вол’джин. – Я помогу.

– Чем?

– Стрел много, а беженцы – они мне не доверятся. Мы сделаем для них прикрытие, – Вол’джин кивнул на оба отряда монахов. – Собирайте людей. Стрелы и луки. Мы отступим на юг и восток. Оттянем их на себя.

Тиратан улыбнулся.

– Использовать их гордость для отражения атаки?

– Зандаларов вечно приходится учить смирению.

– Ладно. – Он обратился к монахам: – Слушайте, прячьте стрелы и луки у вертикальных камней, вроде этих, на всей дороге до гор. – Человек повернулся к Вол’джину с полуулыбкой. – Я готов умереть, когда ты будешь готов.

– Дожидаться придется долго, – Вол’джин обернулся к Чэню. – Командуй синими.

– Ты бери левую сторону, он возьмет правую. Я возьму центр.

– Наша работа вызовет большую жажду, Чэнь Буйный Портер, – Тролль положил обе ладони на плечи пандарена. – Только ты можешь сварить то, что ее утолит.

– Вы же останетесь совсем одни.

– Он пытается сказать, Чэнь, что мы не собираемся сражаться там, чтобы вы умерли вместе с нами.

Пандарен посмотрел на Тиратана.

– А вы сами готовы умереть?

Человек рассмеялся.

– Мы сражаемся назло друг другу. Ему будет стыдно, если он умрет раньше меня, как и мне. А после трудов захочется пить. Очень сильно.

Вол’джин кивнул на беженцев.

– А им, Чэнь, понадобится предводительство пандарена.

Хмелевар помолчал с миг, затем вздохнул.

– Я нахожу место, которое хочу назвать домом, но сражаетесь за него вы двое.

Тролль принял у монаха боевой лук зандаларов и колчан.

– Нет ничего благороднее, чем сражаться за дом друга, когда нет своего.

– Корабли сбросили якоря. Они опускают на воду лодки.

– Идем же.

На миг Вол’джину показалось странным, что сейчас он спускается по мощеной дороге с пандаренскими монахами, рассыпавшимися впереди и по бокам, и с человеком плечом к плечу. Все, что он знал о жизни, не подготовило его к такому повороту событий. В бегах, покрытый ранами, без дома и считающийся погибшим – все же он чувствовал себя совершенно живым.

Он взглянул на Тиратана.

– Сперва надо стрелять по высоким.

– На это есть особые причины?

– Цели покрупнее.

Человек улыбнулся.

– И четыре с половиной дюйма.

– Знай, дожидаться я тебя не буду.

– Главное, доберись до того, кто доберется до меня, – Тиратан отдал ему честь и свернул на восток, следуя за синими, двинувшимися в деревню.

Вол’джин продолжал идти прямо, пока красные торопили испуганных пандаренов, вытаскивали их из теней и дверных проемов. Они явно видели троллей и раньше и, судя по тому, как дрожали сейчас от ужаса, чаще всего – в кошмарах. Даже точно понимая, что Вол’джин пришел на помощь, они не могли не бояться его.

Вол’джину это нравилось. Он осознал, что причиной тому не то, что он, как и зандалары, хотел править страхом или считал, что его должны бояться нижестоящие создания. Просто он заслужил их страх. Он был темным охотником. Он был палачом людей, троллей и зандаларов. Он освободил свою родину. Он вел свое племя. Он служил советником вождя Орды.

«И Гаррош так меня боялся, что приказал убить».

На миг Вол’джин подумал о том, чтобы выйти прямиком на берег гавани, к которой подходили семь баркасов зандаларов, и показаться им. Он уже сражался с ними раньше, но сомневался, что их удивит его присутствие. Хуже того, это подскажет им, что их знания о враге неполные.

Отчасти он понял, что в прошлом поступил бы именно так. Так же, как противоречил Гаррошу и угрожал, уводя Черное Копье из Оргриммара, он бы проревел свое имя и бросил вызов, чтоб они пришли к нему. Он бы дал знать, что не страшится, и отсутствие страха у него вселило бы глубокий страх в них.

Тролль наложил на тетиву стрелу с зазубренным, рвущим плоть наконечником («Вот что на самом деле должно быть в их сердцах»), натянул лук и отправил стрелу в полет. Она взмыла по дуге. Целью был зандалар, навалившийся на нос лодки и ждавший, когда дно царапнет по песку и можно будет выскочить. У него не было ни единого шанса увидеть стрелу. Она летела точно в цель – смертельная точка. Попала в плечо, соскользнув с края ключицы. Вонзилась в него, параллельно позвоночнику, погрузившись по самое оперение.

Враг повалился, ударившись о планширь. Отскочил, затем скользнул за борт – последними под водой скрылись ноги. Лишенную равновесия лодку занесло направо, затем она выпрямилась.

Как раз для того, чтобы вторая стрела Вол’джина пришпилила рулевого к штурвалу.

После этого Вол’джин скользнул в укрытие. Как бы ему ни хотелось наблюдать за сумятицей солдат на шаткой палубе, эта роскошь стоила бы ему жизни. Четыре стрелы ударили в стену, рядом с которой он стоял, и еще две прошли выше.

Чуть позже Вол’джин вернулся в развалины соседнего здания. Он вошел, когда монах помогал пандарену с размозженным плечом выбраться из-под завала. Тем временем над бухтой, к берегам которой подходила последняя лодка, запела тетива – и в ухо еще одного рулевого вонзилась стрела. Она развернула его и вышвырнула за борт.

Первая из лодок коснулась берега. Несколько зандаларов сразу побежали в укрытие. Остальные перевернули лодку и сгрудились за ней. Экипаж двух следующих быстро загребал веслами в попытке остановиться. На последней лодке место у руля занял какой-то смельчак, но стрела почти сразу пробила ему кишки. Зандалар осел, но не снял руки с руля, направляя лодку к берегу, пока остальные налегали на весла.

Тролль, командующий высадкой с корабля, яростно сигналил. Суда в гавани возобновили обстрел из осадных орудий. Камни поднялись по дуге и врезались в пляж, поднимая большие волны песка. Сначала Вол’джин думал, что швырять сюда валуны – лишь напрасная трата сил, но один из зандаларов бросился к камню и нырнул в укрытие.

А затем упал еще один камень, и еще.

Так началась игра. Пока зандалары наступали, Вол’джин передвигался на фланг и стрелял. Корректировщики на корабле поворачивали орудия в сторону его убежища и разбивали то вдребезги. На востоке так же поступали с укрытиями Тиратана, хотя как враги сумели разглядеть человека, Вол’джин не представлял. У него это не получалось.

Каждая волна камней отгоняла Вол’джина назад и позволяла троллям наступать. С кораблей спускали новые лодки. Некоторые зандалары даже срывали доспехи и ныряли в бухту с луками и стрелами, завернутыми в промасленную ткань. Корабли разрушали центр Цзоучина, а пешие войска двигались с берега, чтобы занять деревню.

Темный охотник не тратил стрелы зря, хотя и не всегда убивал: доспехи спасали своих владельцев от некоторых выстрелов. Изредка цель была слишком маленькой – только нога или лоскут синей кожи виднелись из укрытия. А еще на каждую его стрелу на кораблях имелись десяток камней для баллист и полтора десятка солдат.

И Вол’джин отступал. На пути он обнаружил только тело одной монашки, в нее попали двумя стрелами. Судя по следам, ведущим на юг, она закрывала от выстрелов, убивших ее, двоих детенышей.

Тролль побежал за этими детенышами через все селение. Как только их след вышел на равнину за домом, провалившимся на расщепленные сваи, Вол’джин услышал шорох. Он быстро обернулся, и увидел зандаларского воина. Вол’джин потянулся назад за стрелой, но враг выстрелил первым.

Стрела задела бок и вышла из спины. Боль запульсировала, растекаясь по телу от ребер. Вол’джин пошатнулся, упал на колено и потянулся за глефой, а враг снова натянул лук.

Зандалар торжествующе и широко улыбнулся, гордо блеснув зубами.

Мгновение спустя между этими зубами вышла стрела. На полсекунды казалось, будто бы тролля тошнит перьями. Затем его глаза закатились, и он рухнул навзничь.

Вол’джин медленно обернулся, прослеживая полет стрелы. На гребне холма смыкалась высокая трава. «Выстрел в рот. Четыре с половиной дюйма. И он хотел, чтобы я добрался до того, кто доберется до него».

Вокруг подергивающегося тролля медленно оседала пыль. Вол’джин потянулся за спину и отломил наконечник попавшей в него стрелы, а затем вытянул древко из груди. Улыбнулся, когда рана заросла, затем разорил колчан тролля и продолжил отступление с боем.

15

«Лучше бы шел дождь».

Яркое солнце лишь дразнило Кхал’ак, не согревая. Она стояла во весь рост на носу своей баржи – не ради демонстрации властной позы, а потому, что это была лучшая точка обзора для изучения берега.

Баржа оттолкнула в сторону лодку. Та болталась взад-вперед на низких волнах. Рулевой ее погиб – с рукой на руле, со стрелой в кишках. Это должно было быть мучительно, но его лицо больше ничего не выражало. Он таращился вперед тускнеющими глазами, которые уже исследовали мухи.

Песок зашипел под корпусом баржи, мягко ткнувшейся в берег. Кхал’ак соскочила на землю, темный плащ развевался у нее за спиной. Ее ждали два воина – капитан Нир’зан и тролль покрупнее, с массивным щитом. Они немедленно встали навытяжку и резко отдали честь.

Она ответила на приветствие, не скрывая недовольства в голосе.

– Вы поняли, что произошло?

– Насколько это возможно, госпожа, – Нир’зан повернулся к деревне. – Прибыли заранее и разведали все. Беспрепятственно высадили разведчиков в бухте к западу. Двое из них доплыли сюда, убили двух пандаренских рыбаков. Захватили высоты. Оставались на позиции, согласно приказам. Разведчики двинулись в глубь суши. Все шло по плану.

Кхал’ак взмахнула рукой, обводя картину разрушений.

– План пошел насмарку.

– Да, госпожа.

– Почему?

Зандаларский воин прищурился.

– «Почему» может быть менее важным, чем «как», госпожа. Идемте.

Она последовала за ним в деревню, в развалины дома почти в пятидесяти ярдах от берега. При их приближении другой воин встал на колено и откинул в сторону циновку из камыша. Она берегла единственный отпечаток ноги.

По внутренностям Кха’лак будто пробежала ледяная волна.

– Не один из наших?

– Нет. Определенно тролль, но слишком маленький для зандалара.

Кха’лак обернулась и взглянула обратно в сторону пляжа.

– Этот стрелок убил рулевого?

– И другого воина на той же лодке.

– Очень хороший выстрел.

Нир’зан показал на восток.

– Вот там, где вы видите лейтенанта, есть еще след. Человек, с нашими стрелами. Он убил другого рулевого.

Она мысленно измерила расстояние от дальнего солдата до берега.

– И с одним из наших луков, да? Ему повезло?

Нир’зан поднял подбородок, обнажая горло.

– Я бы хотел в это верить. Но не могу. Ни удача, ни лук не оставляют человеческих следов.

– Честность. Хорошо, – она медленно кивнула. – Что еще?

Воин направился прочь из деревни на юг, по дороге.

– Мы нашли в городке еще несколько тел. Лучники убивали и двигались быстро. Выигрывали время для эвакуации остальных. Много следов ведет на юг. Вам захочется на это взглянуть.

Нир’зан привел ее туда, где лежала одна из пандаренов, прибитая к земле двумя стрелами. Даже после смерти, даже в доспехах с мордой ревущего льва существо выглядело до нелепого добродушным. Кхал’ак припала на колено рядом с телом и ткнула в бедро пальцами. Несмотря на смертное окоченение, она видела, что пандаренка мускулистая и крепко сбитая.

Она подняла взгляд.

– Я не вижу ни оружия, ни перевязи.

– Лапы, госпожа.

Она взяла лапу и провела большим пальцем по костяшкам пандаренки. Мех стерся. Темная кожа – в мозолях. Ладонь казалась такой же загрубевшей.

– Это не рыбаки.

– Мы нашли еще четверых. У некоторых было оружие, – воин замялся. – Все убивали.

– Покажите.

Они продолжили путь на юг, а затем свернули в травянистую лощину у дороги. Кхал’ак сама выбрала это место для засады. Она хотела, чтобы разведчики убили несколько беженцев и загнали остальных обратно в деревню. Пандарены должны были послужить носильщиками и грузчиками, как только войска захватили бы ее.

Она изучила бойню тяжелым взглядом. Ее войска, хотя и в легкой броне, с легким оружием, чтобы передвигаться быстро, были разбросаны, разбиты. Три десятка мертвецов, и всего несколько пандаренов несли ответственность за весь этот разгром? То, что она видела здесь два их тела, означало, что они не пытались забрать своих погибших. И даже если двое или трое ранены на каждый брошенный труп…

– Вы узнали число пандаренов?

– На юге и к востоку, где они высадились. Еще мы обнаружили следы человека и тролля, а также следы их животных…

– Весь отряд, Нир’зан!

– Двадцать один воин, насколько мы можем судить.

Кхал’ак поднялась и прошла к центру лощины, где лежало особенно большое тело. Это был лейтенант Траг’кал. По крайней мере, ей так казалось. Его лицо стало кровавым месивом, но рост перепутать было невозможно. Она лично отобрала его, чтобы возглавить разведчиков.

«И он меня подвел».

Кхал’ак пнула труп, затем обернулась к капитану Нир’зану.

– Я хочу, чтобы все было задокументировано. Я хочу знать их позиции, их ранения – всё. Я хочу все, что вы знаете, а не догадки и приблизительные подсчеты. И я хочу знать, кто эти пандарены. Нам говорили, что у них нет армии. Нет ополчения. Нет обороны. Наши источники оказались прискорбно неосведомленными.

– Да, моя госпожа.

– И я хочу знать, куда ушли селяне.

Воин-зандалар кивнул.

– Мы отправили вперед заградительный отряд. Мы определили, что лучники, человек и тролль, направляются на восток, в сторону от дороги, но все указывает на то, что беженцы отступили на юг. Мы нашли признаки того, что их звери вернулись, чтобы перенести стариков и раненых.

– Да, об этом я тоже хочу знать, – Кхал’ак наклонилась и выдернула окровавленную стрелу из шеи мертвого тролля. Тонкое древко кончалось простым острием. – Это не годится даже для нормальной охоты. Мы привели армию – а они встретили нас этими игрушками?

– Они еще забрали все наши припасы, какие только смогли, госпожа.

– И организовали отступление стройным порядком, – Кхал’ак показала стрелой на тела разведчиков. – Когда задокументируете все, я хочу, чтобы их раздели и освежевали. Набейте их шкуры соломой и выставьте по сторонам дороги. Тела выбросить в море.

– Да, госпожа. Но вы понимаете, что здесь нет пандаренов, чтобы устрашиться этим зрелищем?

– Я устрашаю не пандаренов. Это для остальных из нас, – командир бросила стрелу. Та отскочила от доспеха и упала в траву. – Любой зандалар, который верит, что империя принадлежит ему по праву рождения, должен помнить, что роды редко бывают простыми, и чаще всего не обходятся без крови. Такого больше не повторится, Нир’зан. Проследи за этим.

Вол’джин резко проснулся. Не из-за сна, где его преследовали зандалары. Это ему понравилось. Когда за тобой охотятся, значит, ты чего-то стоишь. За ним охотились из гнева и страха, и способность вселять такие чувства… это воодушевляло. Быть способным вселять ужас во врага – это всегда было частичкой личности тролля, и эту частичку он хотел спасти.

Все тело ныло, особенно бедра. Он до сих пор чувствовал шов на боку, а горло оставалось охрипшим. Все раны зажили, но полное исцеление займет больше времени. Вол’джин ненавидел не уходящую боль – не из-за самого ощущения, а из-за того, что она напоминала, как близок был враг к тому, чтобы убить его.

Он и человек отступили, как планировали. Они нашли тайники со стрелами и луками именно там, где просили монахов их оставлять. Нашли и еду, которую торопливо проглотили, и стре́лки из камней, указывающие на следующий схрон. Камни они разбросали перед уходом. Без этих меток они бы потерялись и, несомненно, были убиты.

Зандалары следовали за ними, но и человек, и тролль знали свое дело. Сперва они убили лучников, что дало преимущество в дальнем бою. Лучники зандаларов были неплохи – это подтверждала окровавленная тряпка, обязанная вокруг левого бедра темного охотника. Просто Вол’джин и Тиратан оказались лучше. Тролль ворчливо признал, что Тиратан – намного лучше. Он убил одного надоедливого зандаларского лучника, послав стрелу в узкую расщелину между камнями, и отправил вторую в воздух – нацеленную туда, куда тролль отступил бы – еще раньше, чем попала первая. Вол’джин говорил себе, что уже видел подобную демонстрацию мастерства, но не тогда, когда мишени стреляли в ответ.

Тролль проснулся и рывком сел из-за того, что теперь окружало его. Храм Белого Тигра, хотя нисколько не роскошный и не пышный, по любым меркам, был теплым и наполненным светом. Вол’джину выделили келью не больше той, в какой он жил в монастыре Шадо-пан, но яркая краска на стенах и проблески зелени за окном увеличивали пространство.

Он поднялся, умылся и, вернувшись в келью, обнаружил ожидавший его балахон. Вол’джин натянул его, затем пошел на неуловимые трели флейты во двор, в стороне от основной территории храма. Там стояли Чэнь и Тиратан вместе с остальными синими и красными монахами. Появился Тажань Чжу – несомненно, прилетел на облачном змее – все были в белом. Некоторые из монахов, как и Вол’джин, получили раны в бою. Они опирались на костыли или держали руки на перевязи.

На столе сбоку стояли пять маленьких белых фигурок – не больше ладони в высоту, вырезанные из мягкого камня. Рядом с ними расположился маленький гонг, синяя бутылка и пять синих чашечек. Тажань Чжу поклонился статуэткам, затем собравшейся толпе. Они ответили на поклон. Затем старший монах посмотрел на Чэня, Тиратана и Вол’джина.

– Когда пандарена окончательно принимает в лоно свое Шадо-пан, монах отправляется с одним из наших старших ремесленников в сердце Кунь-Лай. Они идут глубоко под землю, находят кости горы и забирают небольшой кусок. Затем мастер вырезает из него подобие послушника, оставляя тоненькую перемычку между фигурой и костью. А когда колесо судьбы проворачивается и монах умирает, статуэтку отламывают. Их собирают и хранят в монастыре, чтобы все помнили, кто приходил туда перед ними.

Ялия Мудрый Шепот отошла от ряда монахов и ударила в гонг. Настоятель Тажань Чжу назвал имя первого монаха. Все поклонились, пока не угасло эхо его голоса. Они снова выпрямились, прозвучал гонг, и Тажань Чжу назвал следующее имя.

Вол’джина удивило, что он узнавал имена и с легкостью вызывал лица умерших перед мысленным взором. Но не монахов, отправившихся на бой, а тех, кем они были раньше, во время его восстановления. Один кормил его крепким бульоном. Второй менял повязки. Третий шептал советы во время игры в дзихуи. Он помнил каждого из них при жизни, и это одновременно обострило боль от их утраты и помогло ране зажить чуть быстрее.

Он осознал, что Гаррош, поменяйся они каким-то образом местами, не узнал бы этих пятерых монахов. Он бы их понял. Он бы их оценил и снял бы мерку их боевого мастерства. Их способности воздействовать силой и волей на других. Но они не значили бы для него чего-то особенного – хоть пять, хоть пять тысяч. Его голод по войне не позволял знать солдат – только армии.

«Не таким я желаю стать».

Вот почему, когда Вол’джин бывал дома, на островах Эха, то беседовал с троллями, отличившимися на тренировках. Он не старался запомнить их лица или их имена. Он ценил воинов и хотел, чтобы они об этом знали. Не для того чтобы гордились, что на них обратили внимание, но чтобы самому не думать о них, как о цифрах, которые забрасывают в пасть войны.

Как только прозвучало имя последнего монаха и все выпрямились, Ялия убрала гонг. Она вернулась к собравшимся, и вперед выступил Чэнь. Он взял чашечки – такие крошечные в его лапах – и поставил по одной перед каждой статуей. Затем взял бутылку.

– Мои дары невелики. Мне нечего дать. Я не дал столько, сколько отдали они. Но мои друзья сказали, что от борьбы с зандаларами захочется пить. Этим я намеревался утолить их жажду. Хотя я рад поделиться напитком с вами, эти пятеро должны отпить первыми.

Он налил золотую жидкость поровну в каждую из пяти чашечек, кланяясь после каждой порции. Затем поставил бутылку на стол. Тажань Чжу поклонился ему, затем статуям, и все последовали его примеру.

Старший монах оглядел остальных.

– Наши павшие братья и сестры довольны, что вы выжили. Вы почтили их своими делами и спасением столь многих. То, что это потребовало от вас поступков, которые вы никогда не намеревались совершать, прискорбно, но можно пережить. Задумайтесь, скорбите, молитесь, но знайте, что ваши деяния сохранили баланс для многих, а это, в конце концов, и есть наша цель.

После очередного общего поклона Тажань Чжу подошел к трем чужакам.

– Будьте добры, удостойте меня советом в этих делах.

Настоятель повел их в маленькую комнатку. Там уже развернули на столе несколько карт с подробным изображением Пандарии. В стратегических точках расставили фигуры дзихуи. Вол’джин вопреки всему понадеялся, что обозначенные силы не отражали реальность. Если да, то Пандария пропала.

Однако серьезное выражение лица Тажаня Чжу намекало, что фигуры говорили о чем-то похуже, а значит, первоначальная оценка Вол’джина была слишком оптимистична.

– Должен сознаться, я в тупике, – монах обвел карту лапой. – Вылазки Альянса и Орды не приводили к поголовной резне. Они уравновешивали друг друга, и обе стороны были полезны в борьбе с трудностями.

Тиратан закрыл глаза.

– Как при Сердце Змея.

– Освобождение Ша Сомнения, да, – пандарен спрятал лапы за спиной. – Любая из этих сил лучше подготовлена к сопротивлению вторжению, чем мы.

Вол’джин покачал головой.

– Всюду рознь. Нет доверия. Они сдвинутся нехотя. И неизвестно, куда. Нельзя двигаться без надежных поставок и флангов.

Тажань Чжу поднял голову.

– Не мог ли кто-нибудь из вас повлиять на старых союзников?

– Мой народ пытался меня убить.

– Для моих было бы лучше, если бы я действительно умер.

– Значит, Пандария потеряна.

Вол’джин улыбнулся, сверкнув зубами.

– Сами мы безгласны. Но мы можем сказать вам, как говорить с ними. Они прислушаются к голосу разума. Нам понадобятся сведения, чтобы их убедить. И я знаю, как мы их добудем.

16

Чэнь Буйный Портер в последний раз проверил свой мешок. Он был уверен, что собрал все необходимое. По крайней мере, из материальных вещей. Но все же он задержался у ворот храма.

И улыбнулся.

На дворе Ли Ли собирала повозку, запряженную волами. Другими словами, командовала братьями Каменные Грабли, чтобы они грузили и тягали тяжести. Они страдали не столько из-за ее острого язычка, подумал Чэнь, сколько от того, что ее опасались и постепенно начинали уважать. Отец Ялии, Цуэн-ло, помогал с погрузкой, и его присутствие остужало пыл Ли Ли.

Ялия оставила Ли Ли одну и подошла к Чэню. Если бы не быстро потупленные глаза, хмелевар мог бы подумать, что все ее мысли – о делах. Но один этот маленький знак – и его сердце воспарило.

– Скоро мы будем готовы отправляться, мастер Чэнь.

– Я вижу. Жалею лишь, что наши дороги расходятся так рано.

Она оглянулась туда, где ее семья собирала первую группу беженцев.

– Вы очень хорошо придумали послать людей в Хмелеварню Буйного Портера в Долине Четырех Ветров. Путь тяжелый, но их безопасность того стоит. Я очень рада, что моя семья в числе избранных.

– Это просто разумно. Там они узнают все, что им пригодится для хмелеварни в Цзоучине. Надо было раньше об этом подумать.

Ялия положила лапу ему на локоть.

– Я знаю, что вы отправляете мою семью потому, что только миссия доставить их туда живыми и здоровыми отвлечет Ли Ли от мыслей о войне.

– И я рад, что вы проследите за ее безопасностью, – Чэнь снова занял лапы, потуже завязывая мешок. – Было непросто, тогда на дороге, уйти, пока вы забирали остальных. Непросто мне будет уйти и сейчас.

Она подняла лапу и погладила его по щеке.

– Для меня честь, что вы вверяете Ли Ли мне, а мою семью – ей.

Он обернулся и хотел сгрести ее в охапку, но почувствовал на себе чужие взгляды. Ему было все равно, что подумают о нем, но он боялся запятнать ее честь. Хмелевар понизил голос:

– Не будь вы из Шадо-пана…

– Тише, Чэнь. Не будь я из Шадо-пана, мы бы никогда не встретились. Я была бы женой рыбака с полудесятком детенышей. Загляни ты в Цзоучин, ты бы мне просто улыбнулся и кивнул. Ты бы дышал огнем, чтобы развеселить моих детенышей, и на этом бы все и кончилось.

Он улыбнулся.

– Знаешь, твоя мудрость делает тебя только привлекательнее.

– Как твоя честность, – Ялия посмотрела ему в глаза и улыбнулась. – Ты преследовал черепаху и теперь не такой узколобый, как мы. Традиции поддерживают стабильность, но и лишают гибкости. Обстоятельства угрожают стабильности и требуют гибкости. Мне нравится, что ты можешь поделиться своим духом с нами.

– Мне нравится делиться им с тобой.

– И я жду этого с нетерпением.

– Чэнь, ты гото… о, прошу прощения, сестра Ялия, – Тиратан, с уже собранным мешком на плечах, остановился в воротах и поклонился.

– Я скоро присоединюсь к вам. – Чэнь поклонился ему и Ялии, затем потрусил к племяннице. – Ли Ли.

– Да, дядя Чэнь? – Слова пандаренки словно покрывал лед – от недовольства, что ее поставили «охранять караван».

– Поменьше «дикой собаки», Ли Ли, и побольше Буйного Портера.

Она напряглась, потом склонила голову.

– Да, дядя Чэнь.

Он сгреб ее в объятья и крепко прижал к себе. Сперва она сопротивлялась, потом обняла его.

– Ли Ли, ты спасешь много жизней, важных жизней. Не только для меня или сестры Ялии, но для всей Пандарии. Сюда пришли великие перемены. Ужасные, жестокие перемены. Мудрые Цветы, и Каменные Грабли, и другие покажут остальным, что и эти перемены можно пережить.

– Я знаю, дядя Чэнь, – она сжала лапы и выдавила из него ойканье. – Как только мы доставим их в хмелеварню, мы с сестрой Ялией можем…

– Нет.

– Ты не думаешь…

Он отстранился и поднял ее лицо, чтобы она посмотрела на него.

– Ли Ли, ты слышала много моих историй. Историй об ограх, о том, как я обхитрил мурлоков, чтобы они сами из себя рагу сварили, и…

– …о том, как учил аватар льда и ледяных великанов танцевать…

– Да. Ты слышала много моих историй, но не все. Некоторыми я не могу поделиться ни с кем.

– Ты поделишься ими с Вол’джином и Тиратаном?

Чэнь взглянул туда, где разговаривали человек и Ялия.

– С Вол’джином, потому что многие из них он пережил вместе со мной. Но это страшные истории, Ли Ли, потому что в них нет ничего веселого, нет места, где нужно смеяться. У народа Цзоучина есть грустные истории, но выживание сделает из них веселые. В том, что мы видели, в том, что увидят Тиратан, Вол’джин и Ялия, улыбок не будет.

Ли Ли медленно кивнула.

– Я заметила, что Тиратан мало улыбается.

Чэнь вздрогнул, потому что вспомнил, как широко ухмылялся Тиратан в Цзоучине.

– Я не могу спасти тебя от этих историй, Ли Ли. Но хочу, чтобы ты подготовила пандаренов на хмелеварне, и эти истории не случились с ними. Может, Каменные Грабли – никчемные фермеры, но вложи им серп или цеп в лапы – и они будут сниться зандаларам в кошмарах. Чтобы у Тажаня Чжу и Вол’джина был шанс спасти Пандарию, им понадобится как можно больше подготовленных крестьян и рыбаков, которых можешь предоставить ты.

– Ты доверяешь мне будущее.

– А кому еще?

Ли Ли бросилась в его объятья и прижалась так же, как делала, когда была детенышем, а он отправлялся на поиски приключений. Он ответил на объятия и погладил ее по спине. Затем они разошлись и поклонились, низко и надолго, прежде чем вернуться каждый к своим обязанностям.

Караван беженцев шел по дороге вместе с Чэнем и Тиратаном Кхортом совсем недолго. Ли Ли и Ялия направились на юг, тогда как остальные свернули на север. Тиратан объявил остановку на вершине холма – якобы, чтобы сделать несколько топографических заметок. Чэнь смотрел, пока беженцы не скрылись за поворотом – примерно тогда же, когда Тиратан закончил со своими записями.

Сердце Чэня ныло, но он не мог позволить себе впасть в уныние. Пока они с человеком пробирались на север, – всегда полями, в стороне от дороги, – Чэнь то и дело видел напоминания о Ялии. Он срывал и давил сердечный покой, только чтобы хранить их запах. Он запоминал форму валуна, похожего на огра с большим задом, склонившегося над норой гну-синей. Ей бы это показалось смешным, а еще смешнее – его смущение, когда он добрался бы до середины описания и осознал, какое оно нелепое.

Через час Тиратан объявил очередную остановку – в травянистой лощине, в полумиле к востоку от дороги. На западе стоял Кунь-Лай, окутанный облаками. Вол’джин и Тажань Чжу наверняка уже вернулись туда с монахами, которые не охраняли с Ялией караваны беженцев. Шадо-пан подготовит ту оборону, какую сможет, и отправит отряды согласно донесениям разведчиков.

Тиратан развернул шарик липкого риса.

– Сестра Ялия стоит того, чтобы витать в облаках, Чэнь, но, чтобы продолжать наше дело, нам надо сосредоточиться. Так что приходи в себя сейчас.

Пандарен уставился на него.

– Друг мой, я испытываю перед Ялией Мудрый Шепот огромное уважение. Витать в облаках – что бы ты ни имел в виду – едва ли достойное выражение для…

– Да, Чэнь, конечно, прости, – в глазах человека блеснула озорная искорка. – То, что у вас друг к другу чувства, вполне очевидно. И она, похоже, очень особенная.

– Так и есть. С ней я себя чувствую… как дома. – Ну вот, он это сказал. Возможно, Пандария – то место, которое он искал всю жизнь, но она – причина, почему он его искал. – Да, с ней я как дома.

– Значит, брак, детеныши, старение в тени хмелеварни? Хмелеварен?

– Было бы неплохо, – Чэнь улыбнулся, затем улыбка пропала. – А монахам Шадо-пана можно жениться? Заводить детенышей?

– Уверен, что можно, – мягко усмехнулся человек. – А с вашими детенышами будет много хлопот, не сомневаюсь.

– Ну, ты всегда будешь желанным гостем в нашем доме. Я встречу тебя так же, как и отца Ялии. Твоя кружка никогда не высохнет в моих хмелеварнях. Можешь приводить свою семью. Твои детеныши будут играть с моими, – Чэнь нахмурился. – У тебя есть семья?

Тиратан посмотрел на недоеденный шарик риса в руках, потом завернул его.

– Интересный вопрос.

Внутренности пандарена словно скрутило в узлы.

– Ты же их не потерял? Война не…

Человек покачал головой.

– Насколько я знаю, они живы. Но потерять – это дело другое, Чэнь. Что бы ты ни делал – не теряй Ялию.

– Как я могу ее потерять?

– То, что ты задаешь вопрос, само по себе значит, что ты, наверное, не сможешь ее потерять, – Тиратан перевернулся на живот и изучил дорогу. – Я бы отдал сейчас правую руку за гномью подзорную трубу. Или ее гоблинский эквивалент. А еще лучше – за батарею их пушек. Я давеча заметил, что на кораблях зандаларов нет никаких пушек. И никого на палубе, кроме самих троллей.

– Вол’джин наверняка знает, почему, – Чэнь кивнул, ложась рядом с человеком и глядя на дорогу. – Он хотел отправиться с нами, но ты был прав. Тажаню Чжу он нужен больше.

– Как я уже говорил, это мой стиль войны, – Тиратан сполз ниже края лощины. – Я тактик, а не стратег. Он же в Орде занимался именно стратегией. Я к тому, что он может изменить ход истории, а мы с тобой этого не можем. Это и спасет Пандарию.

Следующие три дня пандарен и человек изучали местность вдоль дороги, пробираясь на север со скрупулезным вниманием к деталям и с такой скоростью, что улитка в сравнении с ними показалась бы быстрее летящего грифона. Тиратан делал множество заметок и набрасывал разные схемы. Чэнь подозревал, что никто не картографировал эту местность с таким тщанием со времен последнего императора могу.

Они устраивали стоянки без костра, среди холмов. Благодаря меху и толщине жировой прослойки это не смущало Чэня. Впрочем, холодный утренний ветер явно забирался Тиратану чуть ли не под кожу, и только к полудню, через милю-другую пути, он снова переставал хромать. Человек шел на всё, чтобы спрятать любые знаки их присутствия. Хоть они никого и не видели, охотник настаивал на том, чтобы периодически возвращаться по собственным следам и на всякий случай расставлять ловушки.

Помогая Тиратану и наблюдая за происходящим, Чэнь лучше стал понимать Вол’джина и мотивы его действий. Человек почти сразу отметил: отсутствие зандаларских фуражиров и вольтижеров значило, что армия захватчиков прибыла с обширными припасами. Раз еще никто не направился на юг в поисках продовольствия или на разведку, значит, они окапываются для продолжительной кампании. Это давало силам пандаренов шанс сгруппироваться, однако означало, что задача перед ними стоит куда труднее, чем казалось вначале.

«А ты говорил, что плох в стратегии».

У Чэня осталось впечатление, что Тиратана не тянуло возвращаться в монастырь. Здесь, в поле, его постоянно что-то отвлекало от мыслей. Ему не хотелось задумываться о Цзоучине. Чэнь не представлял, почему, не считая той запомнившейся ухмылки человека после боя.

Хотя человек и умалял свои способности к стратегическому мышлению, Чэнь уже раньше видел, как Вол’джин обдумывает сведения вроде собранных ими и вплетает в изощренные планы боя. Одно дело – оценить размер армии, а другое – знать, что с ней может сделать хороший полководец. Тиратан был из тех, кто мог бы понять это и обнаружить маленький изъян в планировании, способный разрушить даже лучший из планов.

Чэнь обнаружил, что Тиратан с готовностью делится своими мыслями по вечерам, в тихое время, когда возможная смена темы могла опять привести к расспросам о семье человека. Чэнь продолжил бы эти разговоры из естественного любопытства, но подозревал, что Тиратан в ответ начал бы справляться о Ялии и дразнить его из-за матримониальных планов.

Пандарен, конечно, знал, что дразнили бы его добродушно. В другой раз, за кружкой эля и дымящейся чашкой риса, Чэнь бы не полез за словом в карман. Но он не желал портить свои мысли о Ялии. Ему хотелось лелеять их и воспоминания о ней. Хоть он и знал, что дает волю фантазии, ему не хотелось, чтобы ему об этом лишний раз напоминали.

На третий день они заметили ферму, стоящую на склоне. Холмы вокруг были изрезаны каменистыми террасами. Когда-то за полями ухаживали, но сейчас разрослись сорняки, а урожай сглодали дикие звери. Темные тучи медленно собирались на севере, напитанные черным дождем. Не обменявшись ни словом и отбросив осторожность, они направились к ферме, пока не пролился ливень.

Дом был прочно сложен из камня, с деревянной крышей, не пропускавшей воду. Крестьянин с семьей, должно быть, уже сбежал, предупрежденный беженцами или монахами. Несмотря на то, что сборы проходили наспех, в доме было опрятно и чисто. Более того, не считая скрипучих половиц, Чэню это место казалось идеальным.

Тиратан же видел больше. Он постучал кулаком по задней стенке, в том числе у буфета рядом с камином. Стенка отдалась гулко. Он пошарил круго́м и нашел какой-то рычаг, который, когда его потянули, задвинул буфет за камин. За ним оказалась черная дыра – с лестницей, ведущей в погреб.

Человек спустился первым, с кинжалом наготове в правой руке. Чэнь последовал за ним с маленькой дубинкой в одной лапе и светящимся фонарем – в другой. Он был на середине лестнице, когда Тиратан вышел на площадку. Кто-то из них наступил на другой переключатель, потому что буфет за ними со щелчком задвинулся.

Тиратан глянул наверх, затем поманил Чэня к себе.

– Думаю, друг мой, мы переждем грозу со вкусом.

Хоть погреб и был крошечным, его целиком занимали шкафы с десятками банок – маринованными турнепсом и кабачками. Лежала в корзинах собранная морковь. Свисала длинными гирляндами с балок сушеная рыба – явно закупленная в обмен на овощи.

А в углу – маленький дубовый бочонок, так и ждавший, чтобы его открыли.

Чэнь взглянул на него, потом на Тиратана.

– Только по глоточку?

Человек задумался на секунду и уже хотел было ответить, когда над ними завыл ветер. Дверь в дом с треском распахнулась – вполне возможно, что из-за грозы.

Но потом затопавшие по полу над головой тяжелые шаги и грубые тролльи проклятья указали на совершенно обратное.

Чэнь и Тиратан переглянулись.

Человек медленно покачал головой. Сегодня будет не до бочонка, хоть после такой ночки наверняка захочется пить.

17

Вол’джин сгорбился, уперевшись коленом в землю и прижав запястье правой руки к боку. Он уже поднялся на гору выше места, где ранее беседовал с Тиратаном, но ненамного. Дальше путь шел совсем круто. Тролль был вполне знаком со скалолазанием, но боль в боку не позволяла покорить гору так споро, как ему бы хотелось.

Вол’джин бы очень хотел присоединиться к Чэню и Тиратану в их разведывательной миссии и с нетерпением ждал их донесений. Но все же был рад, что Тажань Чжу согласился с мнением человека и оставил Вол’джина при себе для планирования обороны. Он не только был лучше подкован в этой области, но и, будучи троллем, понимал зандаларов и их повадки лучше кого бы то ни было.

– Не считаешь ли ты любопытным, Вол’джин, что даже после того, как отрава целиком покинула твой организм, ты не исцелился полностью?

Он быстро обернулся, все еще пытаясь отдышаться после подъема.

Позади стоял Тажань Чжу – в половине десятка ярдов ниже по тропе, с таким видом, будто не сделал сюда ни шага.

Вол’джин решил, это потому, что монах в куда лучшей форме, чем остальные, а не потому, что сам он в куда худшей форме.

– Это не редкость. Зул’джин потерял глаз, ему отрезали руку. Он так и не излечился.

Пандарен медленно покачал головой.

– Отрастить утраченную конечность или сложный орган – не то же самое, что залечить порез. Тебе трудно говорить из-за горла. Трудно бежать и выстоять в схватке с упорным врагом – из-за бока. Мы оба знаем, что, отправься ты с друзьями, ты бы их только замедлял.

Вол’джин кивнул.

– Даже несмотря на хромоту человека.

– Да. Конечно, он провел здесь больше времени, но восстановился лучше тебя.

Глаза тролля сузились.

– Почему это, по-твоему?

– В каком-то смысле он считает себя достойным восстановления, – монах вновь покачал головой. – Ты же в каком-то смысле – нет.

Вол’джину хотелось оскорбленно прореветь, но горло бы этого просто не допустило.

«Мне не хватает и дыхания».

– Продолжай.

Пандарен улыбнулся настолько раздражающе, что… на какой-то миг Вол’джин мог бы понять и оправдать вторжение зандаларов.

– Есть такой вид крабов, который поселяется в ракушках вместо отращивания панциря. Некогда два брата-краба росли бок о бок. Они становились все больше и больше, и тут один нашел череп. Кости спереди были раздроблены, и он пробрался внутрь. Другой нашел шлем, защищавший череп. Первый полюбил череп и идеально врос в него. Второй же cчитал шлем не больше чем очередной ракушкой. Но когда пришло время двигаться дальше, первому не хотелось покидать череп. Тот определил его и полностью устроил, так что краб перестал расти. Второй же, пускай и нехотя, оставил шлем и брата позади. Он расти не перестал. Не мог себе этого позволить.

– И какой из этих братьев я?

– Все зависит от твоего выбора. Ты краб в черепе, который доволен тем, что запер себя в ловушке? – Тажань Чжу пожал плечами. – Или же ты краб, что продолжает расти и ищет новый дом?

Вол’джин поскреб рукой подбородок.

– Тролль я или Вол’джин?

– В каком-то смысле. Я бы спросил иначе: ты Вол’джин, который чуть не погиб в пещере, или ты тролль, что ищет новый дом?

– Дом – это аллегория.

– Более или менее.

«Неужели я запер себя в той пещере?»

Когда Вол’джин вспоминал, как его туда заманили, в нем бушевал стыд. Да, тот факт, что он не погиб, тоже победа, но ему вообще не стоило влезать в эту схватку. Гаррош подкинул наживку – и Вол’джин ее проглотил. Пригласи его Гаррош на ужин, где больше бы никого не было, он бы заподозрил предательство и пришел бы со всем племенем Черного Копья.

Тролль содрогнулся.

«Я запер себя в этом стыде».

Изучая этот стыд, Вол’джин увидел ужасный круговорот повтора, в который его мысль попадала вновь и вновь. Ни один тролль не должен был на это купиться. Даже человек вроде Тиратана не поверил бы в такую прозрачную уловку. Стыд стал его якорем, и то, что он не помнил, как спасся, означало, что у него не было орудия, чтобы обрубить этот якорь. В этом Тиратан оказался прав: Вол’джин страшился того, чего не знал.

И все же, глядя на этот круговорот, он заметил в нем слабость. То, как он выжил, – несущественно. Его могли выволочь из пещеры гну-сини, чтобы обмыть в реке и сожрать, и это неважно. А важно то, что он еще жив. Он все еще мог расти. Мог продолжать. Необязательно запирать себя.

«Вот оно».

Ни один тролль не должен был так запирать себя в ловушке, а раз Вол’джин это сделал, то он мысленно исключил себя из числа троллей. Он тяжело сражался, как мог и хотел бы тролль, но лишь чтобы доказать свою тролльскую сущность пандарену и зандаларам. И человеку.

«Насколько же я далеко зашел? – Он покачал головой. – Такая ловушка не место для тролля».

Но только тролль мог пережить эту ловушку. Гаррош подослал убийцу, чтобы с ним расправиться. Всего одного. Неужели правитель Орды так его недооценивал? Разве Вол’джин не пообещал пронзить его стрелой?

«Как он смел послать на меня что-то меньше, чем целый отряд троллей или титанов?»

Тажань Чжу предостерегающе поднял лапу.

– Ты на важной развилке, Вол’джин, так что дослушай всю сказку о крабах. Тот второй брат в поисках нового дома наткнулся на череп, череп побольше, и шлем на том черепе. Ему пришлось выбирать: шлем или череп.

Тролль медленно кивнул.

– Но это не единственный выбор.

– Для Шадо-пана это самый удобный выбор. Ты же, с другой стороны, имеешь и прочие варианты. – Монах кивнул. – Если желаешь других притч, я с удовольствием расскажу. Но надеюсь, ты продолжишь давать мне советы в вопросах военной стратегии.

– Да. Каким бы я ни был крабом, война – это часть меня.

– Тогда я оставлю тебя с твоими мыслями.

Вол’джин окончательно решил не уходить и сел на землю. Заключив, что ни один тролль не должен был попасть в такую засаду, как он, темный охотник убедил себя, что он больше не тролль. Доказывая, что это ложь, посторонним, он никак не изменял то, что думал сам.

«Но я тролль. Я выжил. Я – все, чем был раньше, да еще стал мудрее. – Он усмехнулся сам над собой. – И уж по крайней мере достаточно мудр, чтобы увидеть, как был глуп».

Вол’джин собрался с силами и сделал внутреннее движение, раскрывшись для лоа. Он выскользнул в серый пейзаж, замечая тени внутри теней, смутные силуэты растений и деревьев из родных джунглей. И принял это за добрый знак. Затем обернулся и обнаружил, что над ним нависает Бвонсамди.

Меня больше не захватят, как слепого.

Орки – нет. – Страж мертвых расхохотался под своей маской. – Кого это я вижу пред собой?

Тролля. Пока что этого достаточно, – Вол’джин протянул ему руку. – Верни, пожалуйста.

Что же у меня, по-твоему, есть?

Мое ощущение самого себя троллем.

Бвонсамди снова расхохотался и достал из ремня искрящуюся черную жемчужину.

Когда ты пришел ко мне, то убедил сам себя, что больше не тролль. Не думал, что тебе это опять понадобится.

И ты сберег это для меня, – Вол’джин взял жемчужину в пригоршню обеими ладонями. Там она покоилась, невесомая, жаля искорками ру`ки. Словно конечность, которую отлежали, уколами иголочек пробуждающаяся ото сна. – Благодарю.

А я благодарю за тех, кого ты отправил ко мне, – лоа посмотрел через плечо на далекую фалангу зандаларов. – Они ненавидят тот факт, что оказались под моей защитой.

Я пришлю еще больше.

Ты будешь прилежным троллем.

Вол’джин сжал жемчужину в левом кулаке.

Остальные слали мне видения. Почему?

Чтобы напомнить, что значит быть троллем.

Но видение Матери Яда действовало против зандаларов.

Они делают то, что, по их мнению, ее ублажит. Но это не значит, что они ее знают, – Бвонсамди пожал плечами. – Если бы для них это была легкая задача, стала бы она достойным подношением?

Она стравливает меня со своим народом, чтобы заставить их потрудиться?

И ты будешь ей обязан, если они потерпят крах.

Когда они потерпят крах.

Ха! Вот почему ты навсегда останешься моим любимчиком, кем бы ты ни был.

Я дам тебе знать, когда решу, – улыбнулся Вол’джин. – Уста мертвых зандаларов донесут ответ.

Мои желания безграничны, тролль. А мои милости – велики.

Вол’джин кивнул, а серый мир медленно растаял вокруг, становясь горным пиком. Он раскрыл левую ладонь, но жемчужина уже впиталась в кожу. Вол’джин сконцентрировался, заглянул внутрь и обнаружил, что вещество распространяется по телу, делает свое дело. Боль уже сглаживалась, а ткани – обновлялись.

Тролль перераспределил процесс в две области. Шов на боку он лечил тщательнее всего, а легкое восстановил, только чтобы беспрепятственно дышать, но шрам оставил. Ему нужны были покалывания. Нужны были напоминания о своих ошибках.

Точно так же он восстановил горло, но не до конца. Он позволил ране забрать мелодичность, потому что мелодичным был голос прежнего Вол’джина. Голос, угрожавший Гаррошу. Голос, согласившийся на его задание. Вол’джин больше не хотел его слышать.

Он не до конца узнавал свой нынешний голос, но мог с ним жить. Как он сказал Бвонсамди, теперь он тролль. Большего ему не нужно.

«Когда я пойму, кто я, то узнаю и голос того, кем стал».

Спускаясь к монастырю, он осознал, что во многом был крабом в черепе. Он позволил другим определять себя. Мечта отца стала его наследием и вылепила его по-своему. Он почти допустил, что был заперт в ловушке, но отец пришел бы в ужас от этой мысли. Быть темным охотником, вести Черное Копье, находиться среди вожаков Орды – все это были костяные пластины, создававшие череп.

И вот он, настоящий секрет притчи. Череп и шлем, что некогда его защищал, создавались для разных целей. Каждый краб нуждался в защите, но только тот краб, что выбрал шлем, выбрал верно. Выбор второго, хотя и функциональный, не позволил ему дорасти до исполнения своей судьбы.

Череп, шлем или… что? Монахи, столкнувшиеся с выбором, могли обратиться внутрь себя и оставаться в монастыре, как краб в черепе. Другие – и Вол’джин мог представить в числе последних Ялию Мудрый Шепот – способны уходить за пределы монастыря, дорасти до формы, какая им нужна. И в Пандарии не было потребности заходить дальше этих двух вариантов. Если бы захотелось третьего, всегда имелась черепаха и жизнь приключений, которую выбрал Чэнь.

«Но для меня…»

То, что для него составляло череп, было не так уж плохо. Мечта отца дорогого стоит. Вол’джин согласился с ней. Параллельно с нею лежало предводительство племенем Черного Копья. И его положение в Орде. Вол’джин уже сопротивлялся уговорам зандаларов, выбрав в союзники для нового мира Орду. Но теперь Орда обратилась против него.

Решения, которые придется принять, непросты, и с этим он смирился. Вол’джин осознал, как часто решения принимались за него. Это могло бы показаться пагубным, но не казалось. Благодаря поддержке отца и ожиданиям других выбрать путь темного охотника оказалось легко. Не то чтобы легко было его пройти, или что он жалел о выборе, но он никогда не задумывался о других вариантах.

Точно так же, когда он встал во главе Черного Копья и принял за них ответственность, последовал каскад событий. Вол’джин не жалел ни об одном из них. Залазана нужно было остановить. Даже поддержка Орды против короля зандаларов Растахана была очевидна еще до того, как Тралл с Ордой помогли Вол’джину и его отцу спасти Черное Копье и построить новый дом на островах Эха.

«Уйти из Орды – самое тяжелое решение, что я принимал. Почти что моя смерть».

Вол’джин вернулся в монастырь. Он влился в ряды монахов в их упражнениях, чтобы не только узнать, что они могли, и укрепить свое тело, но и чтобы показать пандаренам, на что способен тролль. Монах, которого он спас, когда обезглавил зандалара в Цзоучине, подтвердил истории Вол’джина об упорстве троллей. Шадо-пан в общем и целом удвоил свои усилия на тренировках против него.

И ему пришлось с трудом отстаивать свою честь.

Нет сомнений, что среди монахов тоже были крабы из черепа и крабы из шлема. В каком-то смысле это не тревожило Вол’джина. На каждого воина в рядах армии остаются пятеро в тылу, чтобы кормить бойца, чинить его снаряжение и удовлетворять другие нужды. Многие в Шадо-пане, особенно старые монахи, удовольствовались ролью поддержки, пока монахи помоложе с готовностью учились бороться с троллями.

Вол’джин наблюдал, как Тажань Чжу следит за упражнениями.

«Нравится ли тебе форма шлема, в которую врастают твои монахи?»

Увы, хоть время от времени их взгляды встречались, настоятель Шадо-пана ничем не выдавал своих мыслей.

Когда Вол’джин не занимался физической подготовкой, он старался изучать пандаренскую географию и военную историю. И последнюю нашел весьма печальной. Все происходило так давно – по крайней мере, для пандаренов, – что уже стало мифом и фольклором. А возможно, дюжина монахов на самом деле удерживала горный перевал двенадцать лет – каждый защищал его целый месяц в одиночку, а затем отдыхал оставшийся год. Каждый монах, согласно легендам, разработал собственный боевой стиль, а от них уже произошли все современные стили.

С географией было проще: древние имперские карты размечали континент в мельчайших подробностях. И все же тролль находил лишь смутно обозначенные области. Особенно это касалось Вечноцветущего дола – на его месте одна из карт к югу была просто закрашена.

Вол’джин указал на это Тажаню Чжу, когда настоятель пришел в библиотеку.

– Я не нахожу сведений об этой области.

– Это проблема, которую нам необходимо решить, – монах оглянулся, когда в библиотеку за ним вошли Чэнь и Тиратан – растрепанные и слегка окровавленные. – Ибо, как узнали твои друзья, похоже, что туда и направляются захватчики.

18

Чэнь быстро задул лампу. Темнота заполнила погреб. Она будто усиливала звуки сверху. Насколько мог определить пандарен, в дом ввалился целый отряд троллей.

Один из них зажег свечу. Тонкие лучики света проникли сквозь трещины в половицах, располосовав Чэня и Тиратана. Человек застыл, как вкопанный, с пальцем, поднятым к губам. Чэнь кивнул одни раз, и человек опустил руку, но в остальном не шевелился.

Чэнь не понимал ни слова из того, что говорили зандалары, но все равно напряженно вслушивался. Он не столько надеялся уловить какие-нибудь пандаренские названия, сколько опознать отдельные голоса. Он засек один, отдававший много кратких и резких приказов, и еще два, отвечавших устало. Один из них еще шептал реплики в сторону.

Чэнь посмотрел на Тиратана и поднял три пальца.

Человек покачал пальцем и прибавил еще один. Он указал туда, где стоял командир, затем на двоих, определенных Чэнем. Потом его рука обозначила четвертого, в углу, чье присутствие обозначалось только медленными каплями воды, падающими на половицы.

Чэнь содрогнулся. Это совсем не походило на тот случай, когда его пленили огры. Тролли не просто умнее в целом – зандалары особенно гордились своей смекалкой. И еще жестокостью. Судя по тому немногому, что он видел в Цзоучине и слышал о других битвах зандаларов, хмелевар не сомневался, что быть обнаруженным значит погибнуть.

Поскольку Чэнь и Тиратан осматривали дом, они не оставили наверху оружие или мешки. Так что они были вооружены, но погреб явно не подходил для того, чтобы лучник упражнялся в своем ремесле. Хотя Чэнь мог защищаться с помощью боевых искусств, в подобной ситуации преимущество было на стороне бойцов с коротким и колющим оружием. Любая схватка в подвале станет скверной, тесной, и даже победители не уйдут невредимыми.

«Остается надеяться, что их не посетит любопытство, и они не спустятся в погреб. Гроза закончится – и они уйдут. – Вопли ветра усилились, насмехаясь над надеждами Чэня. – Но мы хотя бы не проголодаемся».

Тиратан сел на пол и выбрал из колчана восемь стрел. У каждой был жуткий зазубренный наконечник, у половины – две грани, у остальных – четыре. Каждая грань полумесяцем изгибалась к древку, чтобы входить в тело, как рыболовный крючок – не выдернешь.

Человек разложил стрелы бок о бок, чередуя двухгранные с четырехгранными. Бинтами, нарезанными на короткие ленты с помощью ножа для свежевания, он связал стрелы вместе, чтобы у них было по два наконечника.

Хотя из-за слабого освещения трудно было разглядеть выражение лица человека, Чэнь видел, что Тиратан полон мрачной решимости. Работая, он поглядывал на низкий потолок. Смотрел и слушал, потом кивал сам себе.

Спустя целую вечность тролли успокоились. Тяжелые шаги наверху говорили, что перед сном они сняли доспехи – по крайней мере, трое. Безмолвный не снял, но заслонил достаточно света, обозначая, где лег. Командир отправился ко сну последним. Он задул свечи и вытянулся на полу.

Безмолвно, словно призрак, Тиратан коснулся бока Чэня. Зашептал:

– По моему сигналу – и ты его узнаешь – поднимайся по лестнице. Найди рычаг и открой дверь. Убей все, что увидишь.

– Они могут уйти наутро.

Человек показал, где лег командир.

– У него записи передвижений армии. Он нам нужен.

Чэнь кивнул, затем подошел к основанию лестницы. В основной части погреба Тиратан собрал свои связанные стрелы и поднес наконечником с двумя гранями к трещинам в полу. Установил по стреле под каждым спящим троллем: сперва для командира, потом для двух болтунов, наконец – для молчаливого. Оставшись возле последнего, он посмотрел на Чэня. Показал на четыре стрелы, закончив на командире, затем показал на Чэня и дал сигнал подниматься.

Пандарен кивнул и приготовился.

Человек воткнул первую стрелу в тролля и провернул. Не успела его жертва заорать, как он скакнул к двум средним стрелам и вогнал их вверх, обеими руками. Зандалары вскрикнули, когда он добрался до последней и вбил и ее.

Чэнь взлетел по лестнице и даже не потрудился найти рычаг. Он врезался в дверь. Дерево треснуло. Глиняные и деревянные миски влетели в комнату за полсекунды до него. Справа от хмелевара на левом боку лежал безмолвный тролль – стрела прошла через плечо в грудь. Он тянулся правой рукой к ножу, но Чэнь ударил ногой. Голова зандалара отлетела и врезалась в каменную стену.

Чэнь развернулся и остановился. Два болтливых тролля трепыхались на полу. У одного стрела вышла в животе, второго пришпилило прямо за хребет. Они пытались подняться, а наконечники стрел цеплялись за трещину в полу и прочно держали их на месте. Кровь вырывалась наружу вместе с их криками, зандалары сучили ногами по полу и царапали его когтями, из-под которых курчавилась стружка.

Командир – шаман – стоял у двери. Темная, пульсирующая энергия собиралась в шаре между его рук. Крики умирающих товарищей вовремя известили его об опасности. Предназначенная для него стрела лишь поцарапала ребра. Зандалар уставился на Чэня черными глазами, кипящими от яда, и выкрикнул что-то жесткое на языке троллей.

Пандарен, зная, что произойдет, если ничего не делать, – и зная, что произойдет, даже если что-то делать, – приготовился и прыгнул. Слишком медленно.

За миг до того, как удар в прыжке донес его до цели, за полмига до того, как шаман закончил заклинание, пол расщепила стрела. Она промелькнула мимо лодыжки Чэня, между руками шамана и вонзилась в его тело. Воткнулась под подбородок, пробив череп и пригвоздив язык к нёбу.

Затем пришел удар Чэня, который вышиб зандалара в дверь, в грозовую тьму.

Тиратан – с луком в руках и наложенной стрелой – появился в проеме.

– Рычаг застрял?

Пандарен кивнул, пока тролли проживали в агонии последние мгновения своей жизни.

– Застрял. Да.

Человек проверил молчаливого тролля, затем перерезал ему горло. Двое на полу были очевидно мертвы, но он все равно проверил и их. Затем перешел туда, где командир оставил свои вещи, и нашел сумку с книжицей и шкатулку с перьями и чернилами. Быстро пролистав книгу, он вернул ее в сумку.

– Не могу читать по-зандаларски, но уловил достаточно из их речи, чтобы понять, что они такие же разведчики, как мы, – он огляделся. – Мы втащим последнего внутрь. Сожжем дом?

Чэнь кивнул.

– Наверное, это лучшее, что мы можем. Я открою бочонок в погребе и запалю его своим огненным дыханием. Еще запомню это место и возмещу убытки местным.

Человек посмотрел на него.

– Не ты в ответе за утрату их фермы.

– Быть может, но кажется, что я, – Чэнь бросил последний взгляд на дом, стараясь запомнить, каким он был, затем обратил его в костер и последовал за человеком в грозу.

Они направились на запад, к монастырю, и нашли череду пещер, уходящую по спирали под землю. Там они осмелились развести костерок. Чэнь воспользовался долгожданной возможностью и заварил чай. Ему требовалось тепло и время подумать, пока Тиратан изучал книжицу.

Чэнь был знаком с битвами не понаслышке. Как он и рассказывал племяннице, пандарен повидал такое, что предпочел бы забыть. Вот одно из маленьких чудес жизни: самое болезненное можно позабыть – или хотя бы позволить памяти притупиться.

«Если сам себе это позволишь».

Хмелевар насмотрелся на многое и многое совершал сам, пролил немало крови, но никогда не видел подобного тому, что придумал Тиратан на ферме. Не выстрел через пол ему запомнился – хотя тот наверняка спас Чэню жизнь. Он повидал порядком солдат со щитами, прибитыми стрелами к рукам, чтобы знать – дерево не защитит от хорошего лучника. Конечно, человек был лучником замечательным, но не выстрел его стал сюрпризом.

Больше всего Чэнь сомневался, что сумеет забыть, с каким спокойствием и решимостью человек готовил стрелы, которые втыкал во врагов снизу. Он собрал их намеренно – не только для того, чтобы убить, но и держа в уме вероятность, что они убьют не сразу. Он хотел поймать троллей. Он провернул древки после того, как они вошли, чтобы убедиться, что наконечники зацепятся за ребра или другие кости.

В битве, в хорошем сражении есть честь. Даже то, что делали Тиратан и Вол’джин в Цзоучине, беря на прицел зандаларов из укрытия, чтобы их замедлить, – почетно. Это позволило монахам спасти селян. Зандалары, быть может, и сочтут это трусостью, но и в применении осадных орудий против рыбацкой деревеньки не было никакой чести.

Чэнь разлил чай и протянул чашку Тиратану. Человек ее принял, закрыв книгу. Он вдохнул пар, затем отпил.

– Благодарю. Само совершенство.

Пандарен выдавил улыбку.

– Там есть что-то полезное?

– Шаман был неплохим художником. Хорошо рисовал карты. Даже заложил между страницами несколько цветов. Набрасывал эскизы местных животных и очертания гор, – Тиратан постучал по книжице пальцем. – Некоторые из последних страниц пусты, не считая случайных последовательностей точек в четырех углах. Такие же есть и на уже заполненных страницах, и он повторял последовательность на паре других страниц сам. На пустых страницах, мне кажется, символы сделаны кем-то другим.

Чэнь глотнул чай, жалея, что тот не может согреть его сильнее.

– Что это значит?

– Я думаю, это ориентир. Совмести нижний край страницы с горизонтом и ищи созвездия, совпадающие с точками. Это указывает новое направление, – Тиратан нахмурился. – Сейчас ночное небо, конечно, не видно, и созвездия здесь другие, но готов спорить, мы можем понять, куда они направлялись, когда погода прояснится.

– Было бы неплохо.

Человек поставил чашку на кожаную обложку книжицы.

– Разрядим обстановку?

– О чем ты?

Человек показал в сторону покинутой фермы.

– Ты нетипично молчалив с тех пор, как мы покинули ферму. В чем дело?

Чэнь опустил взгляд в свою чашку, но дымящаяся жидкость не дала ответов.

– То, как ты их убил. Это была не битва. Это было…

– …нечестно? – Человек вздохнул. – Я оценил ситуацию. Их было четверо, и они были больше подготовлены к ближнему бою, чем мы. Я должен был убить или покалечить как можно больше врагов и как можно быстрее. Покалечить – значит убедиться, что они не смогут напасть на нас.

Тиратан поднял глаза на Чэня, со слегка загнанным выражением лица.

– Ты можешь представить, что случилось бы, ворвись ты, пока эти двое не были так пришпилены к полу? И тот в углу? Тебя бы сразили, а потом убили бы меня.

– Ты мог застрелить их через пол.

– Это сработало только потому, что я был прямо под ним, а его заклинание излучало такой славный свет, – Тиратан вздохнул. – То, что я сделал, жестоко, да, и я мог бы сказать, что война всегда жестока, но не буду выказывать к тебе такого неуважения. Это… у меня не хватает слов…

Чэнь налил ему побольше чая.

– Выследи эти слова. Ты в этом хорош.

– Нет, друг мой, в этом я вовсе не хорош. Хорош я в убийствах, – Тиратан выпил, потом закрыл глаза. – Я хорош в дальних убийствах, когда не приходится видеть лица убитых. Я этого не хочу. Для меня главное сдержать врага, держать на расстоянии. Я все держу на расстоянии. Прости, если то, что ты видел, потревожило твой внутренний покой.

Тревога в голосе человека сжала сердце Чэня.

– Ты хорош во многом другом.

– Вообще-то нет.

– В дзихуки.

– Игра охотников – по крайней мере, это мой стиль. – Тиратан усмехнулся, осекся, потом улыбнулся. – Вот почему я завидую тебе, Чэнь. Я завидую твоей способности дарить улыбки. Другие рядом с тобой чувствуют себя лучше. Если бы я набил достаточно дичи для пира и превратил ее в самую изысканную еду, что кто-либо пробовал, это бы отложилось в памяти. Но если бы пришел ты и рассказал всего одну из своих историй, то запомнили бы тебя. Ты умеешь затрагивать сердца. Я же их затрагиваю только сталью на конце метрового древка.

– Возможно, ты был таким раньше, но вовсе не обязан быть таким сейчас.

Человек заколебался на миг, отпил еще чая.

– Ты прав, но я боюсь, что вновь становлюсь таким же. Видишь ли, я хорош в убийствах, очень хорош. И, боюсь, мне это начинает нравиться. Дело в том, что это, очевидно, пугает тебя. А меня пугает еще больше.

Чэнь молча кивнул, потому что больше нечего было сказать – не было слов, коими он мог затронуть сердце человека. Он осознал, что это логический конец Хоцзиня в глазах других пандаренов. Отдаться импульсивности – значит не придавать значения всему и вся. Безликого врага на расстоянии выстрела убить проще, чем кого-то на расстоянии меча. Хоцзинь, доведенный до предела, лишал ценности любую жизнь и просто предвещал зло.

Но другая сторона, Тушуй, логически приводила к тому, что слишком много времени тратишь на созерцание, не оставляя пространства для действия. Это едва ли назовешь противоположностью зла. Вот почему монахи подчеркивали важность баланса. Он посмотрел на Тиратана.

«Баланса, который мой друг не может уловить».

Вопрос о балансе оставался в мыслях Чэня до конца их пути в монастырь. Пандарен искал собственную точку баланса, который, похоже, зависел от выбора – создать ли семью или же продолжить странствовать. И ему легко было представить, как он совместит и то и другое бок о бок с Ялией, чтобы взять от жизни все лучшее.

В пути Тиратан сориентировался по дневнику тролля.

– Догадка приблизительная, но они направлялись в сердце Пандарии.

– Вечноцветущий дол, – Чэнь посмотрел на юг. – Красивый и древний.

– Бывал там?

– Только знаю о его великолепии, потому что занимался своими делами на стене Змеиного Хребта к западу, но в сам дол не ступал.

Тиратан улыбнулся.

– Есть ощущение, что это изменится, и очень скоро. Там мы и найдем зандаларов, и мнится мне, что никто не получит удовольствия от этой встречи.

19

– Сдержанность слишком переоценивается во время войны, настоятель Тажань Чжу, – Вол’джин кивнул Чэню и Тиратану. – Рад, что вы оба вернулись.

Человек кивнул в ответ.

– Рад, что мы выжили. И рад слышать, что к тебе возвращается голос.

– Да, очень рад, Вол’джин. – Хмелевар улыбнулся. – Могу заварить чай, который поможет его восстановлению.

Тролль помотал головой. Он заметил, что Чэнь и человек держались на расстоянии друг от друга и были напряжены, но сейчас не время было выяснять подробности.

– Лучше, чем сейчас, пока не будет. При всем уважении, настоятель Тажань Чжу, нам нужно узнать об этом месте.

– Не суди пандаренов строго, Вол’джин. Несомненно, ты найдешь ошибки в том, как мы поступили. Ты ведь считаешь недостатком отсутствие у нас организованной армии, хотя вот уже тысячелетие не было ни одной удачной попытки вторжения к нам. Впрочем, время покажет, может, ты и прав. – Настоятель Шадо-пана сложил лапы за спиной. – Исходя из того, что Чэнь рассказал мне о мире за туманами, вы тоже сталкивались с катастрофами, которые не могли предсказать. Можешь считать нашу логику несовершенной, но тысячелетиями она работала, да так, что стала такой же истиной, как и то, что солнце встает на рассвете и садится на закате.

– Твои слова не слишком много проясняют.

– Зато они напоминают тебе о твоих же предрассудках, которые могут помешать тебе трезво оценивать то, что ты увидишь, – Тажань Чжу кивнул на карту. – Сведения у нас минимальные, но дол – не совсем уже неизвестное место. Он даже населен, и беженцы после недавних нападений нашли там кров. И все же у нас нет данных разведки или тактической информации, которой тебе хотелось бы обладать.

– Словно вы надеялись, что, скрывая дол, вы сможете оградить Пандарию от того, что таится в ней самой, – Тиратан посмотрел на карту. – Скрывать проблему – это не решение.

– Однако это задержит тех, кто хочет выпустить эту проблему наружу. – Пожилой пандарен глубоко вдохнул и медленно выдохнул. – То, что я вам покажу, передавалось от настоятеля к настоятелю, когда Шадо-пана еще не существовало. Я могу показать вам только то, что показали мне самому. Не знаю, насколько страхи и предрассудки моих предшественников исказили все. Не знаю, что было забыто, а что приукрашено. Тем, чем я поделюсь с вами, я не делился ни с одним из монахов.

Он снова сложил лапы на поясе, а затем развел в стороны. Темные сгустки энергии потрескивали в каждой из его ладоней. Одну лапу он держал вверху, другую внизу. Между ними вдруг появилось окно сияющего золотистого света, в котором задвигались изображения.

– Это место спрятано на кладбище Ту-Шэнь. Король Грома – первый из тиранов могу и тот, с кем ваши зандалары сговорились на заре времен, – имел круг доверенных советников. Когда он был при смерти, его генералов убили – возможно, затем, чтобы помешать им начать борьбу за его трон и погрузить империю в гражданскую войну. Этого мы не знаем. А знаем мы то, что могу не считают смерть концом и верят, что мертвых можно оживить – полностью или частично – для дальнейшей службы. Я думаю, с этим и связано их вторжение в дол.

Вол’джин внимательно пригляделся, впервые увидев могу, а не почувствовав их присутствие, как тогда, в пещере. Во рту у него пересохло, и горло снова начало болеть. Выше, чем даже зандалары, довольно мускулистые, беспощадные с виду – воины могу казались вырезанными из базальтовых скал. Вол’джин учел, что в этом воспоминании, как и предупреждал Тажань Чжу, они могли выглядеть более ужасающими, чем на самом деле. Но даже если делать на это скидку, могу все равно смотрелись пугающе.

В видении они маршировали по Пандарии, огнем и мечом устанавливая свое владычество над местными народами. Пандарены стали народом рабов. Самым удачливым повезло превратиться в развлечение для своих хозяев-могу, и такие пандарены жили в каменных дворцах в относительной роскоши. Однако роскоши приходил конец, когда неудачная шутка вызывала досаду, и только хруст позвонков или покатившаяся по полу голова вызывали веселье у могу.

Видение вмиг изменилось, и у Вол’джина сжалось нутро. Он снова оказался в пещере, в которой умер, но теперь это было нечто большее, чем сырое, заросшее плесенью место, покрытое пометом летучих мышей. Здесь трудились чародеи могу. Кладки яиц ящеров, возможно, кроколисков – Вол’джин не мог определить точно, да это и не имело значения, – были рассортированы и утоплены в песке, с помощью магии нагреваемом до определенной температуры. Когда существа вылуплялись, их переносили в другое помещение, которое тролль определил как питомник.

Здесь, в зале, где он умер, могу прикоснулись к магии, которую он учуял. К магии титанов. К магии, благодаря которой мир обрел форму. В этом месте смертные работали с вещами божественного порядка, брали простых существ и превращали их в сауроков. Они использовали человекоящеров в качестве войск, чтобы поддерживать власть в империи, позволяя могу наслаждаться плодами их завоеваний.

Наблюдение за этим процессом ужасало, однако Вол’джин не мог отвести взгляд. Кости трещали и растягивались, суставы вылетали сами собой из предназначенных им природой мест, рвались мышцы. Затем они снова срастались под другими углами, чтобы обеспечить бо́льшую мощь. Саурок вставал в полный рост. Одни его пальцы отрастали, другие смещались. За считаные минуты он превращался из ящерицы в чешуйчатого воина – это свидетельствовало не столько об умениях могу, сколько о силе магии, с которой они играли.

Тролль вздрогнул.

«Неужели магия титанов, наполняющая это место, сделала так, что я не умер?»

Когда эта мысль посетила его, Вол’джину захотелось рассмеяться. Выглядело все так, как будто Гаррош планировал его убийство в том самом месте, где оно просто не могло произойти.

Смех застрял в горле тролля, когда видение снова ускользнуло, сменившись огнем и кровью – сценой более мрачной, чем завоевание Пандарии. Небеса потемнели, сверху били красные молнии, растекаясь по местности, будто лава. Магия искажала реальность в момент, когда монахи свергали своих властителей-могу. Они боролись за свободу и с доблестью победили в тот день.

Когда империя могу пала, небеса прояснились, а кровь утекла из рек и ручьев, пандарены взяли тела поверженных врагов и похоронили их на кладбище Ту-Шэнь. Дань уважения, которую они отдали военачальникам могу, удивила Вол’джина. Если бы тролль столкнулся с Тиратаном на поле боя и убил его, он бы насадил голову человека на кол и поставил на перекрестке, чтобы проходящие мимо люди знали о его победе.

«Того требует их чувство равновесия. Страх и ненависть вытесняются уважением».

Вол’джин увидел, как запечатываются гробницы, стираются все ориентиры, а вокруг Пандарии поднимается туман, чтобы скрыть ее.

«И это тоже баланс. Скрытый, невидимый мир против ужасов войны. Их доброта служит исцелению, и больше нет необходимости прятаться».

Видение померкло, и тролль встретился взглядом с Тажанем Чжу.

– Я понимаю, господин Тажань Чжу. И не осуждаю.

– Но тебе хотелось бы, чтобы все было иначе.

– Былого не воротишь. И потом, одного желания мало, чтобы выиграть битву.

Вол’джин ткнул пальцем в район кладбища Ту-Шэнь на карте.

– Вы говорите, здесь есть жители. Что они могут рассказать нам?

– Очень мало. Им всего хватает, они не исследуют местность и не общаются с чужаками. Они счастливы, укрывшись в своем раю, – улыбнулся настоятель. – А если кто-нибудь из пандаренов жаждет приключений, он идет гоняться за черепахами.

В разговор вмешался Чэнь:

– Значит, мы не потревожим могилы военачальников и императоров могу?

– Видите ли, мастер Буйный Портер, хотя некоторые могу и выжили, они никогда не представляли собой большой угрозы. Все то немногое, что мы знаем о зандаларах, мы знаем благодаря могу. Они недооценили силу зандаларов. Мы исходили из того, что ни у кого нет ни возможности, ни желания воскрешать могу. Но, может статься, зандалары предприняли шаги в этом направлении. Они забрали останки Короля Грома из его склепа и…

Человек скрестил руки на груди.

– …теперь они возвращаются за останками его военачальников.

– Они приумножат его волю и власть.

«Король Грома видит в них то же, что видит Гаррош в лидерах фракций Орды».

Вол’джин кивнул.

– Значит, логично подумать о двух вещах. Первой целью Короля Грома станет восстановление власти.

Чэнь покачал головой.

– Пандарии придется худо.

– Да. Ее жители, возможно, забыли его сразу же, как похоронили. Но сомневаюсь, что время, проведенное в могиле, ослабило его память.

Человек вздохнул.

– Второе, что нужно остановить – это вторжение зандаларов в место захоронения.

– Нет! – воскликнул Вол’джин. – Нужно помешать воскресить генералов. Скорее всего, там будет лишь несколько заклинателей, способных провести обряд призыва.

Тиратан кивнул.

– Понял. Убить их…

– Убийство части из них поможет, я думаю, – Вол’джин посмотрел на Тажаня Чжу. – Вашей главной задачей будет подготовка Пандарии к столкновению с могу. Сколько монахов у вас есть?

– Сотня, при том, что почти половину из них я отправил в провинции, чтобы начать подготовку к обороне. Логистика, кое-какие тренировки. Но это не те монахи, на которых ты рассчитываешь. – Пандарен вскинул голову. – Тех, которых ты имеешь в виду, смертоносных, если считать вас троих и меня, у нас всего пятьдесят.

– Полсотни, чтобы остановить вторжение зандаларов. И чтобы отправить тысячелетнего деспота-могу обратно в могилу.

Вол’джин медленно кивнул:

– Нужно разобраться с кладбищем. Потребуется семеро. Давайте решим, что вы станете делать с остальными, пока нас не будет.

– Я недовольна, капитан Нир’зан.

Тот факт, что тролль лежал, распластавшись, перед Кхал’ак, не смягчило ее гнева, как обычно бывало раньше.

– Я так понимаю, вы хотите, чтобы я вас похвалила. За то, что вы выяснили – отряд разведчиков убил тот же человек, что стрелял в Цзоучине. Вы же понимаете, я предпочла бы знать, что этот человек мертв, а не продолжает сражаться.

– Да, моя госпожа.

– То, что книжица с записями шамана утеряна, только усиливает мое недовольство. Человека и его пандарского союзника нужно схватить. Дневник должен быть здесь, сейчас же.

Если бы тролль осмелился возразить, что она требует невозможного, Кхал’ак бы собственноручно убила его в назидание наблюдавшим за ними офицерам. Она знала, впрочем: было бы крайне неразумно ожидать от Нир’зана, что он наткнется на убийц разведчиков, будучи отправленным вслед за отрядом, который перестал выходить на связь. Она пнула капитана в плечо, вынуждая подняться и встать перед ней на колено.

– То, что ты доложил сам, говорит в твою пользу. Как и то, что ты разместил свой отряд на востоке. Молодец, что зарисовал отпечатки ног человека в рыбацкой деревне и узнал его следы здесь. Ты умнее, чем я могла предположить.

Капитан Нир’зан смотрел в землю.

– Вы очень добры, моя госпожа. Мне повезло, что буря, потушившая пожар, не смыла следы.

Она сжала ладони возле рта, мгновение спустя опустила руки и кивнула.

– Каждый из вас пусть берет свой отряд и движется по назначенному маршруту. Имейте в виду, что враг знает о вашем приближении. Останавливайтесь на перекрестках и в других местах, подходящих для того, чтобы затянуть любое прямое противостояние. Если только вы или кто-то из ваших солдат не отступит. Тогда лучше быстрая смерть от руки врага, чем медленная от моей нежной заботы. Берите пленных, выжимайте из них информацию. Если это существа высокопоставленные или имеющие политическое влияние, ведите их ко мне. Их семьи следует обезглавить. Их тела следует сжечь, а головы – выставить на перекрестках. Смертью наших разведчиков мы обязаны пандаренам, поэтому я хочу, чтобы за каждую из наших потерь были убиты десять этих звероподобных существ. Отпустите хоть одного пленника – очень молодого или старого, который не может сражаться, – чтобы он распустил слухи.

Кхал’ак наклонилась вперед, приподнимая подбородок Нир’зана скрюченным пальцем:

– А тебе, Нир’зан, я даю великую привилегию. Ты выяснил, что к этому причастен человек. Отправишься со своим отрядом дальше всех. Найдете, где Альянс разместил свои войска. Не обнаружив себя, вы захватите пленных. Желательно людей, даже воргенов, если придется – эльфов, пару дворфов или трех гномов. Мне нужен десяток человек, эквивалентных по весу, чтобы отплатить за наших мертвецов. Этих живыми не отпускайте. Они и так скоро узнают, куда делись их бойцы.

– Так точно, моя госпожа.

– Ведите их на могилы генералов. Там я найду им применение.

Она выпрямилась.

– Теперь идите, все! По выполнении доложить!

Из-под ног офицеров, бросившихся к своим отрядам, полетел песок. Кхал’ак глядела им вслед, сдерживая удовлетворенный смех. Они не подведут ее. Но лишь потому, что она поручила им миссию, которую невозможно провалить. Успех был просто необходим, чтобы укрепить их уверенность в себе – она понадобится, когда от бойцов потребуют невозможное.

Зандаларка обернулась, почувствовав, как на нее опускается тень могу – еще до того, как та заставила песок потемнеть.

– Доброе утро, почтенный Че-нань.

– Вы слишком мало цените своих мертвецов. Я бы потребовал по сотне пандаренов за каждого.

– Я думала об этом, но пока мы не нашли столько перекрестков. Да и жердей может не хватить, – Кхал’ак слегка пожала плечами. – К тому же, мы всегда можем убить больше. Я пойду на это, чтобы ваш повелитель был доволен.

– Я сомневаюсь, что его развлекут мертвые пандарены. А вот люди… те вполне подойдут, – могу так кровожадно улыбнулся, что стало ясно, зачем палачи носят низко надвинутые капюшоны. – Тот человек, которого вы ищете, его спутник-пандарен и, я уверен, тот тролль, о котором мы говорили раньше… вот их тела точно понравятся моему королю.

– Тогда приложу все силы, чтобы добраться до них, – зандаларка кивнула могу. – Я сама доставлю их Королю Грома, чтобы он мог высосать их души и насладиться их агонией.

20

Вол’джин осознал себя в плену у сна или видения. Он не был уверен, что это. Сон тролль мог оставить без внимания, поскольку таким образом его разум обрабатывал все, что он видел или что ему говорили до сего момента. Видение – по всем признакам, дар от Шелковой Танцовщицы – стоило принять к сведению, следовательно, нужно было досмотреть его до конца.

Вол’джин прятал лицо под маской руш’ка и был этому рад. Это значило, что случайное отражение не выдаст, действительно ли он находится в теле зандалара или нет. Его нынешнее положение не походило на пребывание в шкуре Тиратана. Вол’джин чувствовал себя вполне троллем – даже больше, чем в собственном теле. Оглянувшись, он понял, что находится в том времени, когда не было других троллей, кроме зандаларов. Он оказался гораздо дальше в прошлом, чем когда-либо до этого.

Вол’джин узнал Пандарию, но знал также и то, что, используй он это название, хозяин его не поймет. «Пандария» было просторечным названием для этого места. Могу хранили настоящее название в такой тайне, что даже ему, почетному гостю, его не называли. Пандарены – никто из них не выглядел столь цветущим и дородным, как Чэнь – сновали вокруг, разнося и подавая еду. Хозяин, могу терзатель душ, равный Вол’джину по статусу, пригласил его подняться на гору, чтобы как следует оглядеть окрестности. Они остановились почти у самой вершины и уселись, приступив к полуденной трапезе.

Хотя его тело находилось в будущем, за тысячи лет отсюда, Вол’джин узнал место их стоянки: гора, где теперь располагался монастырь. Он сидел и жевал сладкие рисовые пирожки, скрытый маской, в том самом месте, где сейчас спало его тело. Вол’джин задумался о том, не открыли ли ему каким-то образом его воспоминания о прошлых жизнях? Эта мысль одновременно привела его в восторг и вызвала отторжение.

Хотя Вол’джин и сопротивлялся этому чувству, восторг охватывал его из-за прикосновения к культуре троллей, в которой он и сам был воспитан. Зандалары смотрели на других троллей сверху вниз, и хотя остальные, то же Черное Копье, не уставали шутить о том, как глубоко пали зандалары, лишиться их уважения было все равно, что ребенку лишиться родительской любви. Как бы плох ни был родитель, такая потеря оставляет пустоту, которая легко заполняется злобой. Поэтому знание того, что когда-то он был зандаларом, или даже комфорт, который он испытывал, будучи в этом теле, отвечали его давним подавленным желаниям.

Признать наличие такого желания не значит стать его рабом. И та часть Вол’джина, которая сопротивлялась такому желанию, помогла ему справиться с этой жаждой.

Заметив, что его чашу не наполнили достаточно быстро, он сделал жест в сторону слуги. Черно-синяя молния ударила согнувшегося пандарена. Тот споткнулся и пролил вино из золотого кувшина. Могу бил его снова и снова, а затем обернулся к гостю.

– Плохой я хозяин, раз отказал вам в этом удовольствии.

Сердце у Вол’джина екнуло, когда ему позволили поиздеваться над пандареном. Дело было не в том, чтобы самоутверждаться за счет побитого слуги. Нет. Важно было находиться с хозяином на равных в способности причинить боль. Они вдвоем были будто лучники с волшебными стрелами, бьющие по мишеням, и каждый старался попасть в яблочко. О мишенях ведь никто не сожалеет.

К облегчению Вол’джина, видение сменилось до того, как он успел осознать, согласится ли поучаствовать в этом развлечении. Он и его гость расположились на вершине пирамиды в джунглях, известных теперь как Тернистая долина. Расстилавшийся перед ними город усеял широкую равнину камнем, в основном привозным, добываемым по всему миру – там, где правили тролли. Город был таким древним, что во времена Вол’джина от него не осталось и следа, если не считать камней, которые использовались для строительства нового города на месте старого, и которые теперь лежали у основания разрушенных стен, заросших лианами.

Вол’джин улавливал едва заметное презрение, исходившее от гостя. Пирамида едва ли была так же высока и величественна, как гора, на вершину которой они даже не поднялись. Но троллям не нужны были горы, чтобы оглядывать свои владения. Если можешь общаться с лоа, если тебе дарованы видения, нужда в физической – присущей смертным – высоте отпадает. К тому же, тролли не держали представителей порабощенных народов в качестве личной прислуги, поскольку ни одно живое существо не достойно прикасаться к троллю. Их общество делилось на касты, и у каждой была своя задача и свое назначение. Все под небесами шло своим чередом, и оба они находились на своем месте. Лоа оставалось только пожалеть могу, которые так и не поняли, почему мир устроен именно так, а не иначе.

Вол’джин попытался нащупать хотя бы след магии титанов, который мог остаться на его госте, но не смог. Возможно, ее еще даже не открыли. Может быть, ее стали использовать много позже, чтобы создавать сауроков. Возможно, Король Грома был настолько безумен, что велел ее использовать, или, наоборот, сошел с ума от ее применения. Но это ничего не значило. Значение имел раскол между зандаларами и могу. Вот где обнаружилась благодатная почва для будущего низвержения могу.

Намеки на презрение, которые чувствовал Вол’джин, перерастут в вежливое безразличие двух народов друг к другу. Каждый из них знал, что другой не нападет, и был уверен, что в случае чего сможет уничтожить партнера. Так они стояли спиной друг к другу, не видели друг друга и не могли видеть, когда один из них оступится.

Любопытно, что споткнулись оба народа. Рабы, которыми так дорожили могу и на которых так полагались, поднялись и сбросили их. Тем временем из каст, которые поддерживали владычество зандаларов, образовались целые народы. Когда они уходили, зандалары с легкостью их отпускали – оставляли своих непутевых детей, пока те не осознавали всю глупость подросткового бунта и не возвращались с мольбой… мольбой о том, чтобы их приняли обратно.

Вол’джин, рыча, проснулся в своей комнате, удивленный тем, что на нем не было маски, но вместо нее на глазах у него лежала прядь паучьего шелка. Воздух наполняло предчувствие снега. Тролль сел, обхватив колени, немного помедлил, затем оделся и вышел. Он прошел через двор, где упражнялись монахи – каждый в шелковых одеждах или в кожаной броне, – и двинулся к горе.

Ни зандалары, ни могу не видели нужды забираться на самый верх, однако сердце Вол’джина требовало подъема на высоту, которую те ленились штурмовать. Исходя из образа мыслей пандаренов, он решил, что они верили: не нужно подниматься на вершину – они сами себя убедили в том, что именно так достигнут гармонии в жизни.

Из-за самообмана они сами себя обрекли на неудачу.

Пройдя три четверти пути наверх, он заметил ждавшего его человека.

– Какой же ты невыносимо тихий, даже когда блуждаешь в собственных мыслях.

– Но ты в любом случае видел, как я приближаюсь.

– Я провел здесь много времени. Я привык к звукам. И я тебя не слышал – услышал лишь то, как все остальное отреагировало на твои шаги. – Человек улыбнулся. – Трудная выдалась ночь?

– Не совсем, – Вол’джин потянулся. – Ты сам спал?

– Спал я удивительно хорошо, – Тиратан встал с камня и пошел по узкой тропинке. – Удивительно в свете того, что я согласился с твоим планом, который больше напоминает самоубийство.

– Тебе не впервой.

– То, что ты прав, говоря это, ставит мое здравомыслие под вопрос.

Тролль размашисто шагал рядом, довольный тем, что не наблюдал и следа хромоты у Тиратана и ощущал лишь намек на боль у себя в боку.

– Это будет проверка. Твоих навыков по выживанию.

– Не особо, – человек оглянулся на него, прищурившись. – Ты видел, как я выжил при Змеином Сердце. Я убежал.

– Ты уполз, – Вол’джин развел руками. – Сделал все возможное, чтобы выжить.

– Я был трусом.

– Если трусость – не умереть со своими людьми, то каждый генерал трус, – тролль покачал головой. – Ты уже не тот человек. У того не было бороды. Он красил волосы. Он никогда не сбежал бы, если бы те, кто от него зависит, были еще живы, никогда.

– Но я сбежал, Вол’джин, – Тиратан рассмеялся, но не объяснил, над чем. – А что до бороды и возможности отрастить волосы моего обычного цвета… я понял, что встреча со смертью заставила меня перестать бегать от себя. Теперь я понимаю себя намного лучше. Что я такое и кто я такой. У меня не осталось страха, я не побегу.

– Если бы я этого боялся, взял бы с собой.

– Почему ты позволил Чэню пойти?

При этих словах кровь Вол’джина закипела.

– Чэнь не сбежит.

– Это я знаю. Я не о том, – вздохнул человек. – Как раз поэтому, думаю, ему и не стоит идти. Монахи… лишь у немногих из них есть семья за пределами этого места. Я одинок. Насчет тебя не знаю…

Вол’джин помотал головой.

– Она поймет.

– У Чэня есть племянница и Ялия. И, честно говоря, у него слишком большое сердце, чтобы принять то, что мы собираемся сделать.

– Да что там у вас случилось?

Пока они преодолевали остаток пути до вершины, человек в деталях описал, что произошло. Вол’джин все отлично понял. Он сам решил бы убить молчаливого первым, поскольку тот не снял доспехи, а это значит, что от него было бы труднее избавиться. Остальные двое были просто солдатами. Из их разговора стало ясно, что их начальник не был воином.

Человек принял те же решения, что принял бы и сам Вол’джин, и по тем же причинам. Особенно важно было найти способ заманить троллей в ловушку. Это вывело их из строя, а страх и боль сделали их просто бесполезными.

И все же, понимая, что и почему сделал Тиратан, он также понимал и причину необычной молчаливости Чэня. Многие из тех, кто уходил воевать, отказывались смотреть на то, что они делают. Многие культуры преподносят войну в виде героических сказаний о храбрости. В этих историях все ее ужасы меркнут по сравнению с восхвалением отваги и стойкости перед превосходящими силами противника. Тысячи песен споют о воине, который сдержал тысячу ненавистных врагов, но ни один павший не будет удостоен даже упоминания.

Чэнь всегда был одним из тех, кто слагает мифы о битве – в первую очередь потому, что далек от нее. Не то чтобы его жизни никогда ничто не угрожало. Хмелевар бывал в опасных ситуациях, часто, и достойно справлялся с ними. Но любой боец, позволивший себе наслаждаться чувством опасности, однажды обезумеет и бросится на вражеские копья, чтобы прекратить это безумие.

До сих пор Чэнь боролся за своих друзей, поддерживая тех в их войне. Теперь же он должен был драться за место, которое мог назвать своим домом. Там он был единственным пандареном. Никто из погибших не был похож на него, на его племянницу или подругу.

Когда они наконец достигли вершины, Вол’джин присел на корточки.

– Я понимаю твои вопросы насчет Чэня. Никто из нас не сомневается в его отваге. Никто из нас не хочет, чтобы он пострадал. Но именно поэтому он и должен идти. Повезет нам или нет, но если он не сможет действовать, это ранит его еще больше, чем вид того, как мы расправимся с тысячей врагов, оставляя их кричать из последних сил. Он – пандарен, Пандария – его будущее. Это его битва. От этого мы не можем его уберечь. Так что пусть лучше будет с нами, чтобы у него была возможность спасти нас.

Тиратан немного помедлил, обдумывая эти слова, потом кивнул.

– Чэнь кое-что рассказал мне о тебе, о твоем прошлом. Сказал, что ты был мудрым. Мог ты представить, что когда-нибудь все перевернется с ног на голову, и ты будешь сражаться за его дом так же, как он сражался за твой?

– Нет. – Тролль окинул взглядом Пандарию, рассматривая горы, продирающиеся сквозь облака, и леса, выглядывающие из ущелий внизу. – Это место стоит того, чтобы за него сражаться. Чтобы умереть за него.

– Сражаться, чтобы не дать сделать с этим местом то же, что сделали с нашей родиной?

– Да.

Тиратан почесал бороду.

– Как же так: командир Орды и солдат Альянса объединились, чтобы защищать народ, который и не думал объединяться с нами?

– Ты говоришь о тех, кем мы были когда-то, – пожал плечами Вол’джин. – Мое тело пережило покушение. Но тот, кем я был, умер в той пещере. Тот Вол’джин, которого они собирались убить, действительно умер.

– Ты теперь не лучше моего понимаешь, кто ты такой.

– Я не краб-из-черепа, – заметил Вол’джин, и увидел недопонимание во взгляде Тиратана. – Метафора, Тажань Чжу рассказал.

– Мне он показывал Комнату тысячи дверей. Через какие-то можно протиснуться, но только одна подойдет идеально. А та, через которую я зашел, исчезла.

– Ты выбрал свою дверь?

– Нет, но, думаю, я близок к правильному выбору. У меня стало меньше вариантов, – человек улыбнулся. – Ты же знаешь, как только я войду в эту дверь, то сразу окажусь в другой комнате с тысячей дверей.

– А я перерасту любую раковину, в которой окажусь, – Вол’джин обвел рукой просторы Пандарии, ее зеленые долины. – Ты обещал себе снова взглянуть на просторы твоей страны прежде, чем умереть. Этот вид – достойная замена?

– Позволь, я солгу тебе и скажу, что нет, – Тиратан снова улыбнулся. – Если я скажу «да», то мой обет не убережет меня от смерти.

– Как и обещал, я доберусь до любого, кто придет за тобой.

– Тогда пусть это случится нескоро. Когда я буду уже слишком стар, чтобы вспомнить про это, но не настолько стар, чтобы не быть благодарным.

Тролль посмотрел на него, а затем в сторону.

– Почему наши народы так ненавидят друг друга? Ведь мы можем сохранять благоразумие, мы с тобой.

– Потому что найти разногласия, которые питают ненависть, гораздо проще, чем нечто общее, что может объединить, – Тиратан усмехнулся. – Если я вернусь в Альянс и стану рассказывать истории о том, что мы пережили вместе…

– Тебя сочтут сумасшедшим?

– Меня будут судить за измену и казнят.

– Между нами еще больше общего. Хотя казнь чище убийства.

– Но все равно она произрастает из той легкости, с которой обнаруживаются разногласия. – Человек покачал головой. – Ты понимаешь, если мы все сделаем – когда мы все сделаем – и весь мир это увидит, они все равно не станут слагать песни и рассказывать истории о том, что нам удалось совершить.

Вол’джин кивнул.

– Но мы идем не ради песен, верно?

– Нет. Они не влезут в мою дверь.

– Тогда, друг мой, пусть о нас поют зандалары. В своих похоронных песнопениях, – тролль немного постоял и начал спускаться. – Пусть их поет тысяча поколений. И так увековечит нас.

21

Монахи Шадо-пана готовились к войне с усердием, достойным всяческих похвал. При этом их действия были лишены того налета мрачного юмора, что Вол’джин наблюдал у других народов во время аналогичных приготовлений. Четыре монаха – двое выживших из синей группы и двое из красной – при помощи жребия были выбраны, чтобы сопровождать Вол’джина, Тиратана и Чэня. Конечно, их выбрали случайным образом, но Вол’джин подозревал, что это было сделано ради тех, кто не справился бы с миссией – чтобы они могли избежать этого задания, не утратив достоинства.

Нападение на Вечноцветущий дол будет непростым. Сокрытое в тени и окруженное непроходимыми горами, это место было крепостью, до сих пор не обследованной, каковой и оставалось на протяжении тысячелетий. Если в чем-то темный охотник и находил утешение, то лишь в том, что этим же путем с куда большими трудностями шли зандалары с гораздо более многочисленной армией.

«Я надеюсь».

Каждый из семерых готовился к походу по-своему. Тиратан исследовал монастырскую оружейную, выбирал лучшие стрелы, ломал их и собирал обратно на свой лад. Он красил их древки ярко-красным, а оперение синим – в честь «красных» и «синих» монахов, как он сам говорил. На вопрос же о том, зачем он натер наконечники сажей, ответил, что это – в честь черных сердец зандаларов.

Чэнь занялся припасами. Монахам, которые не имели опыта в войнах, подобных той, что сулило вторжение зандаларов, его занятие могло показаться легкомысленным, однако Вол’джин понимал, что его друг преследует не одну цель. Запасти достаточно еды, воды и бинтов крайне важно для успеха миссии, но кроме того это еще и способ Чэня позаботиться об остальных. Неважно, что ему приходилось видеть или делать на войне, Чэнь не изменял своей сущности, и Вол’джин был ему за это благодарен.

Тажань Чжу приблизился к зубцу стены, у которого тролль сидел, водя точильным камнем по изогнутому лезвию одного из клинков своей глефы.

– Так ты ее острее не сделаешь. Она уже способна отделить день от ночи.

Вол’джин поднял лезвие и посмотрел, как солнечный свет играет на острие.

– Подготовка бойца, что владеет ею, требует больше времени, чем у нас есть.

– Я думаю, он уже достаточно подготовлен, – старый монах обернулся к югу, где сгрудились облака, окруженные горными вершинами. – В те времена, когда пал последний император могу, монахи возглавили восстание. Сомневаюсь, что они тогда видели в монахах Шадо-пана своих наследников, а мы, возможно, не видим в них источника вдохновения. Мы излишне благоговеем перед легендами о них, а они хотели бы от нас большего. – Настоятель нахмурился. – Во время того восстания рядом с ними сражались не только пандарены. Цзинь-юй, хозены и даже груммели присоединились. Может статься, хоть Хранители наследия никогда об этом и не упоминали, даже люди и тролли дрались бок о бок с пандаренами.

Тролль улыбнулся.

– Маловероятно. Люди тогда были слишком дикими. А зандалары скорее видели своими союзниками могу.

– Но всегда, у любого народа есть исключения.

– Вы имеете в виду безумцев и предателей.

– Суть в том, что наша борьба за свободу – это то, что было бы понятно тебе тогда, и понятно сейчас, – Тажань Чжу встряхнул головой. – Та война и то, что ей предшествовало, времена нашего рабства, были ужасны, они оставили шрамы на наших душах. Возможно, эти раны могут только мучить нас, но никогда не заживут.

Вол’джин взмахнул клинком и провел точильным камнем по второму искривленному лезвию.

– Гнойные раны, что нужно иссекать и вычищать.

– Желая забыть этот кошмар, мы могли бы утратить знание. Знание не о том, как делать те или иные вещи, а о том, зачем их делать, – старый пандарен кивнул. – Твое присутствие здесь и твои действия во многом помогли мне это осознать.

Мурашки пробежали по спине Вол’джина.

– Я рад, но в то же время опечален. Я достаточно повидал войну и не люблю ее. Не как те, кто живет войной.

– Как этот человек?

– Нет, даже не как он. Он хороший воин. Если бы ему была нужна война, он бы давно ушел, – Вол’джин прищурился. – Есть одна вещь, которая роднит меня с ним. Готовность брать на себя ответственность, которую другие не возьмут. То же самое можно сказать и про Шадо-пан. И вы теперь знаете, почему это важно.

– Да, – пандарен кивнул. – Что до нашего разговора, то я отправил гонцов к цзинь-юй и хозенам. Надеюсь, они будут на нашей стороне.

– Груммели, кажется, готовы помочь.

Вокруг Чэня столпилась небольшая кучка крохотных длинноруких существ, и каждое было нагружено сумками. Они готовились отнести снаряжение команды в долину, а затем вернуться в монастырь, чтобы сообщить Тажаню Чжу, что отряд успешно туда добрался. Учитывая силу и выносливость груммелей, они должны были помочь семерым воинам сохранить энергию для второй части похода – собственно, в дол.

– Они сговорчивы, и при этом мудрее, чем кажутся, – улыбнулся монах. – Мы, я имею в виду народы Пандарии, будем вечно благодарны вам за то, что вы делаете. Я отправил резчиков по кости в пещеру, чтобы вырезали твой лик. Если ты умрешь…

Вол’джин кивнул. Для него отколовшаяся статуэтка оставалась не более чем деталью военных сведений, но для Шадо-пана, похоже, все было совсем иначе.

– Вы окажете мне великую честь.

– И все же этого будет недостаточно, чтобы увековечить то, что ты делаешь для нас. Монахи начали восстание, а теперь они напишут новую концовку этой истории.

Тролль приподнял бровь.

– Вы же знаете, мы просто пытаемся выиграть время. Мы можем их задержать. Но семи, даже сорока семи бойцов недостаточно, чтобы остановить зандаларов и могу.

– Но время – как раз то, что нам нужно, – улыбнулся Тажань Чжу. – Никто не вспомнит времена, когда мы были рабами, но никто не захочет снова стать рабом. Вновь поднимаясь, могу несут напоминание о том, по какой причине мы их низвергли. Время нужно нам, чтобы собраться. Пришло время напомнить народу о его прошлом и научить его ценить будущее.

Следующим утром, когда они выдвинулись в сторону Вечноцветущего дола, Вол’джин оглянулся на пик Безмятежности. Первые монахи тайно тренировались там, поскольку могу были слишком ленивы, чтобы лезть на вершину. Воспоминания об отдыхе с товарищем-могу внизу столкнулось с мыслью о подъеме на самый верх в компании человека. Еще один союзник, такой же товарищ, но при совершенно других обстоятельствах.

Все правильно, хотя и странно.

Вол’джин осмотрел отряд и улыбнулся. С каждым из бойцов шли два груммеля, которые несли оружие и припасы. Пять пандаренов, человек и тролль. Если бы Гаррош это видел – то, как легко Вол’джин сошелся с ними, – у него было бы еще больше поводов обвинить Вол’джина в предательстве.

Нельзя сказать, что эта компания заняла место Орды в его мыслях и в его сердце. Это единение было вынужденным, и тем самым тоже напоминало Орду. Разношерстная шайка, собравшаяся, чтобы бороться за свою свободу. Это было объединение ради общей цели, оно же отличало и Орду, которую он знал и любил, Орду, которая сражалась под началом Тралла.

Цель Орды, которую возглавлял Гаррош, исходила от него самого, из его потребности в завоеваниях и власти. Его желания разрушат ее – возможно, безвозвратно. Вол’джин видел в этом такую же трагедию, как и в союзе зандаларов и могу, благодаря которому власть могу возвращалась в Пандарию.

Они двигались к югу и спустя несколько дней достигли вершин, окруживших Вечноцветущий дол. Облака наползали друг на друга и вздымались, как океанские волны перед штормом. Если у груммелей и было какое-то плохое предчувствие, то они молчали. Как и прежде, они поставили лагерь и расположились отдельно.

Вол’джин удостоверился, что запомнил имя каждого пандарена, хотя и знал, что лучше было этого не делать. Так же поступил и Чэнь. Тиратан сделал мудрее: он обращался к каждому «брат», «сестра» или «друг мой», выдерживая некоторую дистанцию. Не знать их имен, не знать об их мечтах и надеждах – так будет легче, если… если их статуи отделятся с костей горы.

Вол’джин не пытался облегчить свою участь, никогда не пытался. Но раньше он сражался вместе со своим племенем и за свое племя. Здесь должно быть проще отстраниться, поскольку это не его сородичи, не его дом, не его племя.

«Но если эта битва стоит сражения, значит, это мои близкие, мой дом, мое племя».

Тролль вдруг осознал, что могу вполне могли думать точно так же, только в прошлом. Эта земля принадлежала им, это был их народ. Даже спустя века, десятки веков, даже когда их почти полностью забыли, они горели желанием все вывернуть наизнанку. Когда тролли мечтают вернуть прошлое – это другое дело, потому что они хотя бы исследовали будущее. Но могу почти ничего не сделали для того, чтобы восстановить свое государство. Они оставались отрезанными от будущего, поскольку крепко вцепились в утраченное ими прошлое.

Устроив привал в пещере, выходящей на юго-запад, отряд не стал разводить костер. Они подкрепились рисовыми шариками, сушеными ягодами и копченой рыбой. Чэнь умудрился налить в бурдюк чай, так что трапеза получилась более чем приятной. Тиратан опустошил свою миску и протянул ее за добавкой.

– Всегда думал, каким будет мой последний обед.

Чэнь искренне улыбнулся.

– Этот вопрос будет занимать тебя еще долго, Тиратан.

– Возможно. Но если это он, то лучшего обеда я и представить не могу.

Тролль поднял свою чашку.

– Дело в компании, а не в еде.

Вол’джин отправился в дозор сразу после трапезы, а потом крепко спал почти до рассвета. Не было ни снов, ни видений – по крайней мере, он ничего не запомнил. На секунду темный охотник подумал, что лоа снова забыли про него. Затем решил, что, напротив, Бвонсамди держит всех на расстоянии, чтобы он, Вол’джин, достаточно отдохнул перед тем, как отправить к нему новых троллей.

Семеро простились с груммелями-переносчиками. Каждому из них Тиратан подарил по стреле на память. Когда Вол’джин взглянул на него с недоумением, человек пожал плечами:

– Возьму стрелы у врагов. Прими как данность: у меня запас стрел кончится гораздо раньше, чем у зандаларов.

Вол’джин не хотел стоять в стороне, и, испытывая не меньшую благодарность, выбрил виски и подарил каждому груммелю прядь своих рыжих волос. Груммели выглядели так, будто их осыпали драгоценностями, а затем помахали ладошками и скрылись среди гор и холмов.

Семеро довольно легко преодолели спуск. Брат Шань шел впереди, находя дорогу среди отвесных скал и закрепляя веревки, за которые держались остальные. Тролль припомнил историю о том, что монахи спустились с этих самых гор, чтобы застать могу врасплох. Рассказ воодушевил Вол’джина, и тот понадеялся, что им повезет так же.

К середине дня они спустились ниже уровня туч. Солнечные лучи не проникали сквозь туман, однако облака слегка светились золотистым сиянием, которое, скорее, отражалось от поверхности земли. Вол’джин склонился на краю уступа на южном склоне горы и стал разглядывать долину внизу. Если бы троллю раньше нужно было выбрать цвет, ассоциирующийся с Пандарией, он бы выбрал зеленый. Столько оттенков зелени, от светлых побегов до темного изумруда лесов – континент был зеленым. Здесь же, в Вечноцветущем доле, зелень уступала место золотому и красному. Это не были осенние цвета, хотя местами и походили на них, это было буйство растительности в полном цвету. Растения во всем своем весеннем великолепии застыли в не знающем старения мире. От рассеянного света почти не было резких теней, а те немногие, что проплывали внизу, двигались неторопливо, будто в полусне.

Дол выглядел так, что хотелось с наслаждением растянуться на траве и не просыпаться. С высоты были видны какие-то постройки, но ни намека на то, кто там живет или кому они принадлежат. Строения, бесспорно, были древними, однако растительность не поглотила их. Безвременье Дола их сохранило. Вол’джин задумался, поможет ли эта особенность им остаться в живых.

«Или оставит нас умирать навечно».

Сестра Цзянь-ли, пандаренка с бурыми пятнами на фоне белого меха, указала на юго-восток.

– Враги будут наступать оттуда. Там находится дворец могу, и Тажань Чжу сказал, что генералы императора захоронены к югу отсюда.

Тиратан кивнул:

– В книжице сказано, что они собирались искать проход в восточной части долины. Пока что незаметно, чтобы они его нашли.

– А чего ты ожидал, мой друг? – усмехнулся тролль. – Что мы увидим, как по долине разливается черное пятно? Дым горящих деревень?

– Нет, но должны же быть разбиты лагеря. Так что можем подождать здесь дотемна и посмотреть, не выдадут ли их костры…

– Или проскользнем вниз и посмотрим поближе. Если они тоже не разводят костров, – Вол’джин поднялся. – Я склоняюсь к последнему.

– Днем проще стрелять. Ночью тоже можно… но днем проще.

– Ладно. Выйдем на это плато над дорогой. Будем держаться повыше.

Тиратан указал концом лука:

– Если двинемся прямо на юг и обойдем с востока, можем зайти прямо им в тыл. Они не будут искать нас там, откуда только что ушли. К тому же, те маги, которые должны выполнить особую задачу, скорее всего будут не в первых рядах, а где-нибудь сзади, подальше от гарантированной опасности.

– Да. Выясним, кто это, и убьем их, – Чэнь обернулся, прищурившись. – И ускользнем.

Тролль и человек переглянулись, затем Вол’джин кивнул.

– Пожалуй, обратно на юго-запад. Уйдем тем же путем, что пришли.

– Хотя бы будем знать рельеф и поймем, где расставлять ловушки, – человек опустил лук. – Учитывая, что нас семеро против элитных войск двух империй, это не самый дурацкий план.

– Согласен, – тролль поправил сумку за спиной. – Меня беспокоит, что я не могу придумать лучше.

– Но дело же не в этом, Вол’джин? – Чэнь подтянул ремень собственной сумки. – Мы здесь для того, чтобы они беспокоились, и, думаю, с этой точки зрения наш план идеален.

22

Они шли сквозь золотую долину, где бесчисленные годы не ступала нога чужестранца, но Вол’джин не испытывал страха. Он понимал, что стоило бы принять все меры предосторожности, чтобы его отряд не заметили. И все же не чувствовал холодка, крадущегося по спине. Шерсть у него на загривке не топорщилась. Казалось, будто он надел маску руш’ка, ограждающую от страха.

И все же… он не видел снов, когда спал в Вечноцветущем доле, но это потому, что сны были не нужны. Идти сквозь долину было все равно что двигаться сквозь живое видение. Что-то, связанное с реальностью этого места, просачивалось в темного охотника. В частности, высокомерие, перекликающееся с его тролльским наследием. Вол’джин касался остатков магии могу, которую лелеял призрак их империи.

Здесь, в этом месте, где великие народы получили великую мощь, он не мог испытывать страха. Здесь, на дальних подступах к дворцу Могу’шан, в котором, вероятно, спали его враги, гордые отцы-могу указывали своим сыновьям на запад жестом руки, охватывающим всю долину. Это была их земля, как и та, что граничила с ней, и они могли делать здесь все, что хотели, меняя этот край, как им заблагорассудится, – здесь ничто не могло причинить им вред, поскольку все боялись их.

Это, пожалуй, и спасало Вол’джина: он знал, что это такое, когда тебя боятся. Ему нравилось наводить ужас на врагов, но этот ужас происходил от его предыдущих деяний. Он заслужил его: удар меча за ударом, заклинание за заклинанием, победа за победой. Страх не был чем-то, что перешло к нему по наследству. Он не принадлежал ему по праву рождения. Вол’джин осознавал это, и осознание отличало его от молодых принцев могу, наследовавших эту землю. Он понимал этот принцип, поэтому мог им воспользоваться. Чувствовал, как страх накатывает на него и обволакивает, а они возвышались над этим страхом и видели только то, что хотели видеть, и слышали лишь то, что хотели слышать. При этом никогда не испытывая потребность подняться еще выше и взглянуть на реальный мир.

На полпути через долину отряд остановился на ночлег. Тиратан взглянул на Вол’джина.

– Ты же чувствуешь?

Тролль кивнул.

– Чувствует что? – спросил Чэнь, отвлекшись от своей чашки.

Тиратан улыбнулся.

– Вот и ответ на мой вопрос.

Пандарен потряс головой.

– Какой вопрос? Что вы такое чувствуете?

Тиратан нахмурился.

– Чувствую, что здесь мое место, потому что эта земля утонула в крови, а я и сам погряз в убийствах. Ты тоже это чувствуешь, а, Вол’джин?

– Примерно.

Чэнь улыбнулся, подливая себе еще чаю.

– Ах, это…

Человек помрачнел еще больше:

– Ты что же, тоже это ощущаешь?

– Нет. Но знаю, что ощущаете вы, – хмелевар взглянул на человека и тролля, затем пожал плечами. – Я уже видел это в ваших глазах. Больше у тебя, Вол’джин, чем у Тиратана, но я не сражался рядом с ним столько, сколько сражался вместе с тобой. В каждом бою, когда ты дерешься яростнее всего, у тебя возникает это выражение лица. Безжалостное. Неумолимое. Каждый раз, когда я видел его, я знал, что ты победишь. Это выражение лица говорит, что ты сегодня лучший на поле боя. Любой, кто бросит тебе вызов, умрет.

Тролль склонил голову набок.

– А сейчас оно у меня есть?

– Ну может, совсем немного, вокруг глаз. У вас обоих. Когда вам кажется, что никто на вас не смотрит. Оно говорит, что это ваша земля, принадлежащая вам по праву, и вы ее не отдадите, – Чэнь поежился. – Учитывая нашу задачу, это хорошо.

Человек протянул пандарену свою чашку и кивнул, когда тот наполнил ее.

– Тогда что же чувствуешь здесь ты?

Чэнь отложил бурдюк и почесал подбородок.

– Я ощущаю покой, который обещает это место. Думаю, вы двое улавливаете часть наследия могу. Но для меня умиротворение, надежда – то, что я хотел бы видеть в своем доме. Это чувство говорит мне, что я могу оставить свои скитания, хотя оно того и не требует. Это приглашение, которое никогда не теряет силу.

Он посмотрел на них двоих, и впервые за все время, что Вол’джин знал пандарена, большие золотистые глаза Чэня переполняла печаль.

– Хотелось бы мне, чтобы вы тоже могли это почувствовать.

Вол’джин ответил другу улыбкой.

– Мне достаточно уже и того, что ты это ощущаешь, Чэнь. У меня есть дом, который ты помог мне отвоевать. Ты дал мне дом. И за это невозможно тебя не благодарить.

Без особых усилий Вол’джин сумел заставить Чэня и других монахов поделиться своими ощущениями от этого места. Они с радостью откликнулись, и тролля обрадовали их ощущения. Однако после заката холодная темная волна нагрянула с востока. Монахи умолкли, и Тиратан, стоящий в дозоре на вершине холма, под которым они расположились, указал рукой:

– Они там.

Вол’джин и остальные поднялись к нему. Там, на востоке, зажглись огни дворца Могу’шан. Серебристые и синие молнии играли на его стенах, обвивая углы здания, словно плющ, вспыхивающий по углам. Это проявление магии впечатлило Вол’джина, но не само ощущение мощи потрясло его, а то, каким обыденным и небрежным образом ее применяли.

Чэнь вздрогнул:

– Не очень-то нам здесь рады.

– Здесь давно уже никому не рады, – Вол’джин покачал головой. – Сюда уже никого не приглашают, никого.

Тиратан обернулся к нему.

– Расстояние больше полета стрелы, но к рассвету можем добраться. Задолго до того, как эти гуляки проснутся.

– Нет. Они хотят заманить нас в ловушку. Хотят, чтобы именно туда мы и ударили.

Человек приподнял бровь:

– Они знают, что мы идем?

– Они должны учитывать такую возможность. Как и мы должны учитывать то, что они знают, что мы используем книжицу, которую ты забрал. Там, – Вол’джин указал на горную гряду на юге, – скорее всего, разведчики Альянса и Орды. Они нас увидят и выступят. Только обсудят свои планы перед выходом.

– Если только кто-нибудь не захочет действовать самостоятельно, – усмехнулся Тиратан. – Несколько месяцев назад это был бы я. Интересно, кто теперь будет играть в героя?

– Для нашей задачи это не имеет значения – по крайней мере, пока они не двинулись к нам.

– Согласен, – человек пригладил бороду. – Так что, идем вперед и обходим с востока?

– Пока ничто не нарушит этот план – да.

Еще одну ночь Вол’джин провел без снов, но отдыха она не принесла. Он хотел связаться с лоа, но, как и все боги, те бывали капризны. Если они чувствовали скуку, или если их что-то раздражало, они даже могли шепнуть на ухо врагам, предупреждая их о его присутствии. Как Вол’джин и сказал Тиратану, нужно было учитывать, что враги могли знать об их приближении. И тот факт, что зандалары не знали их точного местонахождения, был большим преимуществом. А в их положении любым преимуществом следовало дорожить.

Следующим утром Вол’джин даже не понял, взошло ли солнце, настолько сгустились тучи. Единственный свет, помимо бледного желтушного сияния, исходил от редких молний, прорывающихся сквозь их толщу. Молнии не касались поверхности земли, точно боясь осуждения со стороны обитателей дворца Могу’шан.

Семеро вынуждены были замедлить шаг. Из-за слишком тусклого света стало проще оступиться. Шуршание гравия под ногами звучало, словно раскаты грома – сделав несколько шагов, все замирали, как вкопанные, навострив уши. Разведчикам пришлось держаться ближе к отряду, просто потому что в темноте было труднее разглядеть хоть что-то. В том числе и из-за этого пришлось чаще останавливаться.

Ночь за ночью во дворце Могу’шан повторялось зрелище с молниями. В то же время усиливалось чувство Дола: это место принадлежало Вол’джину по праву, и те, кто находился во дворце, бросили ему вызов. Замок был пламенем для мотылька сопротивления, но никто из семерых не позволял себе попасть в эту ловушку.

Что Вол’джину не нравилось больше всего, так это отсутствие любых следов разведчиков зандаларов. Если бы он командовал их войсками, то отправил бы легко вооруженных бойцов во все стороны, даже на запад, к стене, отделяющей Дол от края, где живут так называемые богомолы. Рассказывали, что эти существа способны приструнить непутевых детей – Вол’джин подразумевал троллей, а не каких-то молодых пандаренов. Оставить эту границу без защиты было бы исключительной халатностью, особенно когда зандалары знали, что им придется столкнуться с сопротивлением.

Прошло два дня без солнца, прежде чем отряд обнаружил первые признаки присутствия врагов. Ранним вечером брат Шань шел впереди, пересекая низину между двух высоких холмов. Они достигли южного горного хребта и теперь направлялись на восток через предгорья. Монах подал знак. Вол’джин и Тиратан вышли вперед, а Шань вернулся к остальным и остался ждать вместе с ними.

Кровь застыла у Вол’джина в жилах от того, что он увидел внизу. Полтора десятка легких пехотинцев зандаларов устроили заставу. Они срубили деревья с золотой листвой и заострили стволы, обрубив ветки. Бревна вкопали в землю по периметру. Колья торчали во все стороны, за исключением узкого просвета на западе. Там концы ограды лежали внахлест, так что любому, кто собирался нападать, пришлось бы сделать резкий поворот, прежде чем попасть в лагерь.

Тролль раздувал ноздри, но сумел удержаться от грозного фырканья. Сделать из стволов прекрасных деревьев грубые заграждения – для Вол’джина это было настоящим кощунством.

Невелико преступление, но за ним должно последовать наказание.

Два ствола были вкопаны в землю посреди лагеря, к востоку от огромного костра. По двадцать футов каждый, они стояли на расстоянии половины собственной высоты друг от друга, и к вершине каждого были привязаны веревки. А к ним за руки – воин. С него сорвали синюю накидку, и она свисала с пояса, удерживаемая невидимым ремнем. Его плоть была рассечена в нескольких местах – не смертельно, но достаточно, чтобы причинить боль и пустить кровь.

Вол’джин был уверен, что раньше никогда не знал этого человека, и тем не менее он казался знакомым. Рядом виднелись еще четыре человека в изодранных накидках, похожих на ту, что была надета на жертве пыток. Они были связаны вместе и дрожали под пристальными взглядами зандаларов.

Два тролля охраняли проход, еще два следили за узниками. Остальные, в том числе младший офицер, собрались вокруг привязанного пленного. Офицер что-то сказал, и зандалары рассмеялись, затем он нанес жертве еще один порез.

Вол’джин увидел достаточно и готов был двинуться дальше, но затем взглянул на лицо своего спутника.

– Нельзя вмешиваться, ты же знаешь.

Человек сглотнул.

– Я не могу оставить их и обречь на пытки.

– У тебя нет выбора.

– Нет, это у тебя нет выбора.

Тролль кивнул и достал стрелу.

– Понял. Тогда убью его.

Тиратан открыл рот от неожиданности. Затем, сомкнув челюсти, помотал головой. Он избегал взгляда Вол’джина.

– Я не могу позволить ему умереть.

– Спасать его – самоубийство.

– Но попытаться можно.

– Кто этот человек, если ты готов ради него рискнуть нашими жизнями и нашей миссией?

Тиратан опустил плечи:

– Нет ни времени, ни смысла объяснять.

– Кому: тебе или мне?

– Вол’джин, пожалуйста! У меня есть обязательства. – Охотник закрыл глаза, и лицо его исполнилось боли. – Но насчет миссии ты прав. Уводи остальных. Думаю, я справлюсь один. Мы, должно быть, близки к цели, так что я устрою нечто вроде диверсии. Прошу тебя, друг мой.

Вол’джин услышал горечь в словах человека, затем еще раз изучил обстановку и кивнул:

– Подберись как можно ближе. Я застрелю их главного, они бросятся за мной в чащу. А ты освободи пленных и уходи в горы.

Тиратан положил руку на плечо Вол’джина.

– Этот план, друг мой, еще глупее, чем тот, который привел нас сюда. Он может сработать только в одном случае: я обойду их до той груды камней, а ты с пандаренами спустишься в рощицу рядом со входом. Когда полетят стрелы, все зандалары должны умереть.

Вол’джин посмотрел на две точки, на которые указал человек, и согласился.

– Оставь стрельбу мне. Твои сородичи пусть следуют за тобой наружу. За троллем они не пойдут.

– Тот подвешенный оказался здесь, потому что они думают, что я мертв. Хорошо бы они и дальше продолжали так думать. Рыкни на них, вели им бежать, пусть сестра Цзянь-ли уведет их, договорится с Альянсом, – Тиратан вздохнул. – Так будет лучше.

Вол’джин смерил расстояние на глаз и кивнул. Как бы ни были сложны человеческие отношения, тролль знал, что биться врукопашную с зандаларами лучше ему самому. Более того, темному охотнику этого хотелось. Они исказили то, чем должна была быть долина, и заслуживали смерти. Он хотел, чтобы зандалары, умирая, видели презрение на его лице.

– Согласен.

Человек сжал плечо тролля.

– Я знаю, что ты справишься.

– Ты знаешь, что я справлюсь лучше тебя.

– И это тоже, – охотник улыбнулся. – Когда будешь на месте, я дам знак.

Тиратан отправился на свою позицию, а Вол’джин вернулся к пандаренам и вкратце рассказал обо всем. Его удивило, что никто из них не высказался против. Затем тролль вспомнил, что Чэнь всегда был верным другом и что преданность высоко ценилась среди пандаренов. Существует большая разница между желанием помочь другу и слепым исполнением долга – в первом случае невозможное становится возможным. Кроме того, в спасательной операции монахи увидели возможность хоть немного восстановить баланс, следовательно, для них это было еще важнее, чем для Тиратана.

Спасательный отряд легко прокрался вниз и затаился в роще в двадцати ярдах от прохода. То, что зандалары не расчистили ее, было достаточной причиной для смерти их командира, решил Вол’джин. Тролль взялся за глефу, и его губы медленно растянулись в улыбке.

Четыре с половиной дюйма.

Знаком от Тиратана стала единственная стрела, выпущенная в открытый рот офицера. Тролль как раз обернулся к своей жертве, так что кровью окатило двоих воинов, усевшихся позади него. Прежде чем первый из них вскочил, следующая стрела пронзила ему грудь и показалась со спины. Он пошатнулся и, падая, проткнул еще одного тролля окровавленным острием.

Тем временем второй из сидевших с рыком завалился назад, уставившись на красно-синее древко, засевшее в его груди.

Стражники у входа обернулись на возню возле костра. Это было ошибкой, поскольку пострадала их способность видеть в темноте. Но это не имело большого значения – Вол’джин шел неслышно, словно смерть, а монахи Шадо-пана были тенью смерти. Даже Чэнь, который держался немного позади, производил так мало шума, что его заглушал треск костра и хрипы мертвых стражников, охранявших пленных.

Вол’джин бросился в бой, и его глефа загудела, вращаясь. Первым ударом он рассек чье-то бедро, затем увернулся от обернувшегося к нему стражника. Да, он снова был Черным Копьем, и вторым ударом Вол’джин легко обезглавил врага. Уловил сладкий запах горячей крови, наполнивший воздух, и обернулся в поисках очередной жертвы. Вокруг него пандарены бесстрашно бились с зандаларами, несмотря на превосходящие размеры троллей и грозное вооружение. Сестра Цзянь-ли, пригнувшись, увернулась от удара топором и вонзила ладонь в горло троллю, словно клинок. Враг захрипел, пытаясь вдохнуть пострадавшей гортанью. Цзянь-ли ударом кулака раздробила его острый подбородок, а затем сделала подсечку и повалила на землю.

Брат Дао схватил копье и схлестнулся с троллем, вооруженным так же. Монах отражал все выпады, отступая непосредственно перед каждым ударом. Зандалар решил, что пандарен боится, и уже был уверен в своей победе. Еще два удара, и эта иллюзия рассеялась: Дао рванул вперед, разворачиваясь, и переломил древко копья о колено тролля, раздробив его. Второй удар пришелся зандалару в висок. Это если и не убило его, то лишило чувств, избавив от унизительного наблюдения за тем, как удар копья пригвоздил его тело к земле.

Чэнь ворвался в схватку, восполняя опытом нехватку точности, которая отличала монахов Шадо-пана. С помощью толстого посоха он блокировал удар булавы сверху и изогнулся так, что оружие тролля соскользнуло влево. Тролль уже понадеялся смять пандарена, уступавшего ему в росте, и снова взмахнул булавой. Чэнь позволил ему это сделать, пригнувшись, а затем сделал подсечку и повалил на спину. Тот упал, и нога Чэня ступила на горло поверженного. Под хруст его костей хмелевар занялся еще одним врагом.

В разгар боя вновь полетели стрелы. Одна из веревок, удерживающая пленного, с треском лопнула. Человека развернуло и ударило затылком о соседний столб. Вторая стрела срезала оставшуюся веревку, и человек упал.

Однако зандалары довольно быстро отошли от шока и бросились в контратаку. Двое рванули к Вол’джину. Один из них замахнулся мечом снизу. Вол’джин одним клинком отразил удар, а затем сделал резкий выпад другим концом глефы. Лезвие вонзилось в грудь тролля. Тот стал заваливаться на спину, и глефа, застрявшая между ребер, выскользнула из руки Вол’джина. Другой зандалар закричал, предчувствуя триумф:

– Теперь умри, предатель!

Вол’джин выставил когти и зарычал. Зандалар нанес ему удар шипастой булавой на уровне пояса. Вместо того, чтобы отклониться назад, Вол’джин подался вперед. Он поймал запястье тролля возле своей груди и ударил левой рукой по предплечью противника. Затем повернулся вправо достаточно проворно, чтобы зафиксировать локоть врага, и продолжил поворачиваться, пока кость не хрустнула. Зандалар с криком опрокинулся на спину. Вол’джин развернулся обратно и кулаком разбил троллю лицо.

Когда бой завершился, сестра Цзянь-ли освободила пленников. Чэнь уже был рядом с тем, которого пытали. Вол’джин приблизился, но замедлил шаг, когда Чэнь помог мужчине встать на ноги. Человек дотронулся до затылка, и на его ладони осталась кровь. Мужчина взглянул на пандарена.

– Где он? Где Тиратан Кхорт?

Вол’джин вмешался, прежде чем Чэнь успел ответить:

– Нет здесь Кхорта.

Человек уставился на Вол’джина. Его глаза горели огнем.

– Может, у меня искры из глаз, но я узнаю эту манеру стрельбы. Я знаю, чья рука оперила и раскрасила эти стрелы. Где он?

– Может, он и подготовил эти стрелы, – огрызнулся тролль, – но сейчас Тиратан Кхорт мертв.

– Я тебе не верю.

Вол’джин оскалился.

– Он погиб от моей руки. Я Вол’джин, глава Черного Копья.

Кровь отхлынула от лица человека.

– Говорят, ты мертв.

– Значит, мы оба – призраки, – ответил тролль, указывая окровавленным мечом на юг. – Иди, пока не стал таким же, как мы.

Сестра Цзянь-ли подошла, чтобы забрать человека, и к ним присоединились другие освобожденные. Они быстро подобрали снаряжение, сняв его с мертвых троллей, и скрылись в горах.

Чэнь обернулся к Вол’джину.

– Почему ты сказал, что он мертв?

– Так будет лучше. И для них, и для него, – тролль обтер глефу об один из трупов. – Пойдем.

Вол’джин, Чэнь и три монаха выскользнули из лагеря. С помощью веток, срубленных зандаларами, они замели следы беглецов, а затем и свои, после чего направились на запад и вернулись в место, где ждали пандарены, пока Вол’джин и Тиратан рассматривали вражеский лагерь сверху.

Как только освободители выбрались на небольшую просеку, столп огня вспыхнул во мраке, ослепив Вол’джина. Его взор прояснялся медленно. Впереди стояла зандаларка, окруженная полудюжиной лучников, держащих оружие наготове. Возле ее ног стоял Тиратан со связанными руками и завязанными глазами. Она схватила человека за волосы.

– Твой питомец, Вол’джин, доставил мне большое неудобство. Однако я в милостивом настроении. Сложи оружие, и ни ты, ни твои дружки-пандарены не увидите, что бывает, когда оно у меня портится.

23

Ярость наполнила Вол’джина, когда он услышал свое имя у нее на устах. Он уставился на человека, который, хоть и был связан, не выглядел избитым или замученным до такой степени, чтобы выдать личность тролля. Затем Вол’джин стыдливо усмехнулся этим мыслям: «Тиратан никогда не предал бы меня».

Тролль вонзил свою глефу в землю.

Зандаларка склонила голову, приветствуя его.

– Я бы взяла с тебя слово, Черное Копье, что ты не причинишь проблем. Но так как ты уже их устроил, мне придется связать твоих зверушек. Тебе стоит знать, что я им зла не желаю. В отличие от моих господ.

Вол’джин огляделся.

– Ни одного не вижу поблизости.

– Так и должно быть. Ты поедешь со мной. Вещи твои отправятся следом, – она на мгновение прищурилась. – Ты не помнишь меня, верно?

Вол’джин изучал ее достаточно долго для того, чтобы она решила, что он пытается вспомнить.

– Верно. Не буду врать.

– Я и не думала, что вспомнишь. Спасибо, что не солгал.

Она повела его вниз, по дороге к стоянке и вокруг нее. Там, в центре лагеря, помимо зандаларов, которые ощупывали и перетаскивали тела, оценивая траекторию смертельных выстрелов, высились две мощные фигуры. Вол’джин уже видел такие раньше, в своих видениях и ночных кошмарах.

– Твои хозяева.

– Могу. Правители Пандарии, – зандаларка снисходительно улыбнулась. – Ты же знаешь, что это была ловушка, верно? Не на тебя лично, на твоего лучника. Он разозлил меня. И завлечь его в ловушку было совсем не сложно.

– И ты подумала, что если поймаешь его, то и меня?

– Надеялась на это.

Они направились к востоку и миновали тропу, которой должны были уйти люди и сестра Цзянь-ли. Вол’джин не заметил никаких следов преследования.

– Ты позволишь наживке сбежать?

– Если они сумеют уйти от тех, кого я послала следом, – пусть бегут, – зандаларка взглянула на Вол’джина. – Не думаешь же ты, что я могла позволить им так просто это сделать? Отпустить жертву – значит, показать свою слабость могу. Они и так уже считают нас слабыми. Хотя лично меня побег твоих товарищей мало волнует. Скажу даже, что он мне на руку. Истории, которые они расскажут, поселят страх в сердцах наших врагов. Они будут куда полезнее, чем какая-нибудь армия Амани, которая обещает защищать наш фланг.

Вол’джин ничего не ответил, скрыв удивление, которое его захлестнуло при упоминании союзников из Амани.

– Даже если у них получится сбежать, им никто не поверит. Но зато сказка получится неплохая. Дворянин из Альянса, которого Вол’джин спас от троллей. Вол’джин, вернувшийся из мертвых – не больше, не меньше.

Она провела его туда, где два грума держали под уздцы двух стройных ящеров. Позади оседланных тварей стояли две повозки – явно сделанные пандаренами, только запряжены в них были мушаны.

Зандаларка оседлала красного ящера и замерла в ожидании, когда тролль присоединится к ней, забравшись на зеленого в полоску.

– Этот зверь принадлежал офицеру, которого ты убил. Я сочла, что он слишком раздражает меня, так что была готова им пожертвовать. Поехали со мной, Вол’джин. Почувствуй, что значит скакать по этой земле.

Ее ящер сорвался с места и быстро понесся вперед. Его зверь получил удар пятками по ребрам и с готовностью ринулся в погоню. В тот момент, когда она предложила гонку, не было ничего в мире, чего Вол’джин желал бы меньше. Но когда ветер стал играть его волосами, а тело вспомнило, как правильно распределять вес на спине несущегося ящера, старые радости вновь разгорелись в его душе. Скорость и свирепая сила твари под седлом вкупе с духом этого цветущего края были просто упоительны.

Вол’джин еще раз ударил ящера по ребрам. Тот повиновался, зная, что если он не побежит быстрее, его ждут гораздо более жестокие удары. Когти взрывали золотистый дерн. Вол’джин прильнул к шее ящера и резко, хрипло рассмеялся, догнав и перегнав свою спутницу.

Он продолжил гонку, доверив ящеру выбор направления. Зверь знал, куда они направлялись, а Вол’джину было все равно. На краткий миг в седле он забыл обо всем: о своей миссии, об Орде, о Гарроше, о монастыре. И пусть это бремя все еще оставалось позади, в заляпанной кровью пыли лагеря зандаларов, теперь Вол’джин задышал свободно. Он даже не мог припомнить, когда в последний раз чувствовал себя так хорошо – видимо, это было слишком давно.

– Сюда!

Дорога привела их к дворцу Могу’шан, молнии на фасаде которого приближались к пику своей еженощной ярости. Зандаларка направила своего скакуна на восток, между двумя холмами. Вол’джин поспешил следом, и скоро их гонка завершилась возле длинного низкого здания с островерхими крышами на башенках и крыльями, что смыкались вокруг внутреннего двора. Он спешился и бросил поводья груму, который за мгновение до этого принял удила из рук его спутницы, а потом проследовал за ней через главный вход.

Зандаларка громко хлопнула в ладоши, и из дверей и коридоров высыпали тролли с почтительно склоненными головами. Большинство из них были гурубаши, если Вол’джин правильно определил по татуировкам, но командовали явно зандалары. Спутница указала на него:

– Это Вол’джин из Черного Копья. Если его имя не знакомо кому-то из вас, то я позавтракаю вашим сердцем на рассвете. Помогите ему принять ванну и оденьте должным образом.

Одна из служанок впереди остальных громко принюхалась, глядя на Вол’джина.

– Он же из Черного Копья, хозяйка. Он должен валяться со свиньями, а одежду воровать у свинопасов.

Спутница Вол’джина двигалась так быстро и так сильно ударила служанку по щеке, что та не сумела бы увернуться, даже если бы у нее была неделя, чтобы подготовиться к этому.

– Он темный охотник. Его следует почитать – как избранника лоа. Вы должны позаботиться о том, чтобы он сиял, подобно богу. Завтра в полдень, если его красота не заставит могу рыдать от восхищения, а зандаларов – выть от зависти, вы почувствуете мой гнев на своей шкуре. Ну же!

Слуги бросились врассыпную – все, кроме старухи, распростертой без чувств на полу. Зандаларка обернулась и с легкой улыбкой заметила:

– Надеюсь, твои пандарены служат тебе более преданно. Временами я думаю, что даже люди – вроде твоего стрелка – более приспособлены к служению. Но… мы обсудим это и многое другое, когда ты закончишь омовение и будешь одет, как до́лжно.

Вол’джин, несмотря на то, что не питал никакой любви к зандаларам в целом, почувствовал, что она вызывает у него интерес.

– А ты поможешь мне вспомнить свое имя.

– Нет, мой дорогой Вол’джин, – ее улыбка стала шире. – У тебя нет ни единого шанса вспомнить его, потому что ты никогда его не слышал. Но чуть позже я тебе скажу его и постараюсь, чтобы ты никогда его не забыл.

Вол’джин отказался бы потворствовать ее желанию отмыть его и приодеть, если бы необходимость прислуживать ему не приводила слуг в такое неистовство, что в итоге они мучались гораздо сильнее, чем он сам. Для зандаларов и гурубаши было абсолютно невыносимо омывать его, подстригать волосы и ногти, втирать благовония в ладони и ступни, а затем одевать в красивый шелковый килт с поясом из кожи ящера. Более того, им пришлось отдать ему должное и предоставить честь вооружиться маленьким церемониальным кинжалом, в перевязи слева под мышкой. Правом носить его обладали лишь темные охотники. Как бы им ни хотелось избавиться от него как от представителя самого никчемного и непокорного племени низко павших «дворняг», даже самые ничтожные из них осознавали, что никогда не заслужат тех почестей, что сейчас оказывали Черному Копью.

Магия этого места тоже играла на его стороне, убеждая Вол’джина, что он и в самом деле достоин похвал и почитания. И малая часть тролля где-то глубоко внутри радовалась обходительному отношению хозяйки – ибо он заслуживал его. Гурубаши и Амани могли сколько угодно фыркать в сторону Черного Копья, но когда зандаларский король Растахан пытался объединить всех троллей, именно Вол’джина призвали представлять свое племя. Пускай он отказался примкнуть к остальным племенам, заявив, что теперь его семьей стала Орда, сам факт приглашения имел большое значение.

Как только Вол’джин был готов, слуга с вытянутым лицом провел его в центральный внутренний двор. Посередине горел огонь в круге, сложенном из простых камней. Рядом располагался маленький стол с двумя золотыми кубками и таким же графином, полным темного вина. Между ним и огнем лежали две циновки для отдыха, так, чтобы сидящие на них могли легко дотянуться до напитков.

Главная зандаларка стояла на коленях на одной из циновок, вороша палкой угли в костре, и поднялась, когда он вошел. Она сменила кожаный наряд на синий шелк, чуть темнее, чем молнии на фасаде дворца Могу’шан. Платье без рукавов стягивал на талии простой пояс из золотых звеньев – монет разных земель и эпох. Концы пояса уже доставали до колен, и Вол’джин подумал, что когда она получит новые военные трофеи, то просто обернет его вокруг талии дважды.

Зандаларка указала на вино.

– Предлагаю тебе освежиться. Выбирай кубок. Разливай. Я готова пить из любого. Хочу, чтобы ты знал – я не замышляю против тебя зла или обмана. Ты мой гость.

Вол’джин кивнул, но остался с другой стороны от костра.

– Разливай и выбирай. Ты оказала мне честь. Я доверяю тебе.

Она налила вино, но оба кубка остались стоять на столе нетронутыми.

– Я Кхал’ак, служу Вилнак’дору. Для короля Растахана он обладает тем же статусом, что и ты – для Тралла, и даже больше. Он в ответе за ситуацию с пандаренами. И он многим обязан тебе, хотя и не знает об этом.

– Как так получилось?

Кхал’ак улыбнулась:

– Сперва немного истории. Я служила Вилнак’дору. Он служил нашему королю, когда Растахан позволил Зулу созвать всех троллей, чтобы объединить их под одним знаменем. И из всех вождей только ты, Вол’джин из Черного Копья, отказался примкнуть к нему. Когда ты повернулся и направился прочь, то прошел мимо меня. Я смотрела тебе в спину. И когда ты исчез из виду, я долго изучала твои следы на песке. И размышляла, что же разрушится раньше: мечты Зула или следы твоих ног?

Помолчав, она бросила короткий взгляд на огонь.

– Вот почему я очень удивилась, когда в Цзоучине один из моих солдат показал отпечаток ступни, который я легко узнала. Тогда наши шпионы в Орде, конечно, уже рассказали о твоем исчезновении. Слухи, что ходят о тебе, исполнены великой веры. Большинство в Орде верят, что ты пропал, выполняя великую секретную миссию во благо их всех. Многие оплакивали тебя. Но все же нашлись те, кто утверждал, будто ты убит.

Вол’джин поднял бровь:

– И не нашлось никого, кто бы считал, что я выжил?

Кхал’ак взяла два бокала и приблизилась к нему, предлагая выбрать.

– Были сумасшедшие, которые осмелились утверждать такое. Да еще особо странные шаманы. Говорили, что ты переродился и стал одним из лоа. Некоторые молились тебе. Некоторые сделали татуировки в виде черного копья. Обычно на боку или на внутренней стороне плеча, ибо орки не уважают такую показуху.

Он взял один из кубков:

– А твоего господина позабавила история с привидениями? Поэтому он мне обязан?

– О нет. Он в долгу перед тобой по куда более важной причине, – зандаларка отпила вина, потом повернулась и пошла к своей циновке. Мускулы ее стройного тела переливались под шелковым платьем. Она опустилась на колени, будто собираясь вознести молитвы какому-то божеству, потом сделала глоток. – Присоединяйся, пожалуйста.

Вол’джин тоже пригубил вино и поставил кубок на стол, прежде чем сесть.

– Твой господин?

– Послушай, Вол’джин. Я оказываю тебе честь, считая, что ты не дурак. Из нашей беседы ты узнаешь много вещей. Много действительно серьезных вещей. Пойми, я полностью осознаю, чем именно делюсь с тобой. У меня есть цель. Я буду честной с тобой. Спрашивай, и я отвечу, если смогу.

Он вновь поднял свой кубок и отпил. Темное вино отдавало нотами фруктов и специй, некоторые из них росли в Калимдоре, но большая часть – в Пандарии. Ему нравился напиток, но не стоило позволять вину ослабить его концентрацию.

– Ты же говорила…

– Могу высокомерны и надменны. Их знания о троллях основаны на историях далеких времен. До распада их империи. Все, что они видели с тех пор, это зандалары, владеющие тысячной долей того, что у нас было раньше. И другие тролли, которых они считают вырожденцами. Так они относятся к тем, кто сражается на нашей стороне. А знания о тех, кто воюет на стороне Орды, лишь подтверждают предрассудки могу. – Она отпила вина и облизнула губы. – А потом случилось наше вторжение в Цзоучин и ты. Конечно, я не знала точно, что это был ты, а после слухов о твоей смерти почти не питала надежд. Я предпочитала верить более мрачным слухам, учитывая тот факт, что ты отказал Гаррошу еще более резко, чем моему королю. Я думала, что лишь Орде оказалось по силам тебя прикончить, но теперь вижу, что ошибалась.

Вол’джин не стал использовать для ответа слова. Просто поднял подбородок достаточно высоко, чтобы она сумела разглядеть шрам на его горле.

– Ага. А я-то гадала, почему твой голос не таков, каким я его помню, – Кхал’ак улыбнулась. – Наши гости из Альянса тоже слышали о твоей смерти. Большинство из них вздохнули с облегчением. Развеялись те кошмары, что ты порождал в их душах. Пока что развеялись… Но вернемся к могу. Их весьма забавляло, что человек и тролль сумели обвести нас вокруг пальца. А еще твоя неуловимость означала наличие силы, которая их впечатлила. И готовя ловушку для сегодняшнего вечера – поверь, представление их весьма порадовало, за исключением твоих друзей-пандаренов, чье присутствие возмутило могу, – я надеялась, что попадешься в нее именно ты. Если даже без отряда соратников, хотя бы лично. Чтобы мы могли пообщаться – в обмен на жизни твоих питомцев.

– Почему?

– Потому что я надеюсь, что ты к нам присоединишься. Это произведет на могу впечатление. Покажет, что у нас есть мощное влияние в этом мире. С их точки зрения, все что мы сделали – это лишь разбудили их спящего короля. Они ослеплены своим высокомерием. Игнорируют тот факт, что сами так и не удосужились оказать себе эту услугу за тысячелетия с момента краха империи. Человек и тролль, которые сумели обмануть нас… это демонстрировало нашу слабость. Слишком жидкую кровь. Так что если ты присоединишься к нам, это будет великолепно.

Вол’джин нахмурился:

– Я уже один раз отказал зандаларам.

– Это уже другое предложение, темный охотник. Мир изменился с тех пор, – Кхал’ак потянулась к нему, коснулась пальцем шрама у него на горле, потом на боку. – Тогда ты провозгласил Орду своей семьей. А она отвергла тебя. Гаррош слаб духом и еще более слаб разумом. Он убил единственного тролля, который смог бы помочь ему выжить в надвигающейся буре. Ты ничего больше ему не должен. Твой народ – Черное Копье, и мы с радостью сделаем их первыми средь племен.

Она чуть помедлила и продолжила:

– Да, амани возмущенно взвоют, а гурубаши будут стенать. Они начнут вспоминать свои прошлые заслуги. А я укажу им на их прошлые ошибки. Черное Копье – единственное племя, которое осталось верным самим себе. Вы отказались править империей не потому, что не сумели завоевать власть. Вы просто выбрали другой путь. Они же боролись и проиграли. И это вовсе не делает их усилия священными. Они хотят славы за деяния, совершенные сотни лет назад. А в недавнем прошлом не снискали ни славы, ни успеха.

Она подняла подбородок, встретилась с ним взглядом, и глаза ее обещали великое будущее.

– Вот мое предложение для тебя, Вол’джин, вождь Черного Копья. Стань для меня тем, кем был для Тралла. Войди в полную силу. Стань тем темным охотником, в котором так нуждается твой народ. Твой народ – Черное Копье и все тролли. Вместе мы покараем этот сумасбродный мир. Вернем порядок в земли, обнищавшие за времена нашего отсутствия.

Вол’джин поднял свой кубок:

– Это великая честь, и лишь дурак откажется от такого предложения.

24

– И лишь дурак согласится, просто поверив на слово, – проговорила Кхал’ак.

– Ты так убедительна.

– А ты так добр, – она легко рассмеялась. – Конечно, есть вещи, которые мне хочется разузнать. Например, как вышло так, что ты в компании человека и пандарена воюешь против нас?

Вол’джин на миг остановил взгляд на ее лице.

– Ты знаешь Чэня Буйного Портера. Это мой старый друг. Он нашел меня после того, как Орда разделалась со мною. Те монахи, которых так ненавидят твои союзники-могу, дали мне кров и вылечили меня. То же самое они сделали и для человека. – Он отпил еще немного вина. – Что же до того, что мы на разных сторонах… когда я увидел вторжение, мне и в голову не пришло выяснить, кто это. Я всего лишь платил пандаренам за то добро, что они мне сделали.

Кхал’ак склонила голову набок:

– Ты сказал – «когда я увидел». Значит, Шелковая Танцовщица посылала видения и тебе тоже?

Вол’джин кивнул:

– Думаю, это могла быть она.

– Да. Даже будучи нашей покровительницей, она не рада тому, что мы возобновляем связи с могу. Насколько я знаю, в прошлом некоторые из наших воинов предали ее. Они пристрастились к магии могу. Ее культ уже давно исчез, но она весьма злопамятна, – Кхал’ак уставилась в кубок с вином, будто пытаясь разглядеть что-то в его глубине. – Меня не удивляет то, что лоа готова причинить нам немного вреда сейчас, чтобы избежать большой беды в дальнейшем.

– Ты получаешь те же видения, что и я, и все же игнорируешь их?

– Я нахожу для них решения.

– И подобным решением стал я?

– Ты больше, чем решение, Вол’джин, – Кхал’ак подалась вперед, понизив голос. – Ты многое можешь предложить. И обрести за это достойную награду. Например, прямо сейчас твоя маленькая смелая банда продемонстрировала нашим отрядам, что быть зандаларом – это не значит быть неуязвимым для стрел. И более того, они напомнили могу, насколько смертоносными могут быть их бывшие рабы. То, что мы в итоге поймали их, добавило нам доверия в глазах могу. Вновь благодаря тебе.

Тролль Черного Копья откинулся назад.

– Если я докажу, что настолько полезен, не боишься ли ты, что твой господин сместит тебя и поставит меня на твое место?

– Нет. Он тебя боится. У него нет той твердости, что показал ты, отвергнув предложение короля. Он предпочтет, чтобы я контролировала тебя, – она смущенно улыбнулась. – А я не боюсь, что ты предашь меня, потому что собираюсь держать тебя под контролем, оставив в плену твоих друзей. Чэня Буйного Портера я узнаю. Человека – вряд ли, но твоя забота о нем очевидна.

– Необходимость таких угроз подрывает твое предложение о доверии между нами.

– Нет, я всего лишь хочу ограничить тебя в действиях, пока ты тщательно не обдумаешь мое предложение. Я помню твой прошлый отказ примкнуть к нам. И твой отказ следовать диктатуре Гарроша. Ты очень принципиален. Это великолепная черта. Одна из тех, что я особенно ценю, – она отставила кубок и опустилась на колени, держа руки ладонями вверх. – Если ты примкнешь к нам с полной и искренней готовностью сотрудничать, я освобожу твоих спутников.

– И не пошлешь охотников за ними следом, как за остальными?

– Если мы договоримся об их безопасности, то никто не будет их преследовать, – зандаларка подняла руку. – Но, повторюсь, тебе не обязательно принимать решение сейчас. С твоими спутниками все в порядке – конечно, их устроили не так удобно, как тебя, но с ними все будет нормально.

Кхал’ак улыбнулась и продолжила:

– А завтра ты сможешь лицезреть, что могу привносят в наш союз. Стоит тебе увидеть это, как ты тут же поймешь, почему мое предложение такое щедрое и заслуживает того, чтобы серьезно его обдумать.

Затем предметом их беседы стали более банальные вещи. Вол’джин не сомневался, что зандаларка разделит с ним постель, изъяви он подобное желание. Кхал’ак рассматривала близость как еще один инструмент для укрепления сотрудничества, но такое сработало бы лишь с тем, кто поглупее. А она вовсе не считала его дураком. Так что если бы он позволил склонить себя к подобному, то, по ее мнению, лишь для того, чтобы обмануть и показать, будто им легко манипулировать. В это она бы не поверила.

С другой стороны, воздержание дарило Вол’джину некоторую власть над ней. Несмотря на то, что она многое о нем знала, Кхал’ак абсолютно явно была им увлечена. Если бы не любопытство и интерес, она не сумела бы узнать его след на песке спустя столько лет. И теперь ей хотелось довести их отношения до некой кульминации, просто чтобы оправдать многолетнее увлечение.

Он мог использовать это – вне зависимости от того, собирался ли принимать ее предложение.

Они проговорили еще некоторое время, а потом заснули во внутреннем дворике под открытым небом.

Вол’джин проснулся, когда первые лучи рассветного солнца окрасили темный дворцовый фасад наверху. Он не чувствовал себя отдохнувшим, но и сильной усталости тоже не было. Нервная энергия компенсировала недостаток сна.

После простого завтрака, который состоял из золотого карпа на пару` и сладких рисовых лепешек, слуги вновь помогли ему и Кхал’ак привести себя в порядок. Затем они оседлали ящеров и помчались на юго-запад от дворца. Кхал’ак молчала. Она крепко держалась в седле и выглядела роскошно: ветер развевал ее волосы и плащ за спиной. В ней Вол’джин видел настоящего зандаларского воина, какими они сами себя представляли. Это стерло все сомнения в его голове о том, почему они так часто жаждали вернуть утерянное. Знать о том, как низко ты пал, и бояться, что никогда не достигнешь прежних высот, – это способно сожрать изнутри.

Они прискакали к высокой, будто сгорбленной горе и объехали ее кругом. Здания у ее подножия обратились в руины, но не время было тому виной. Много лет назад здесь бушевала война. И хотя дожди смыли копоть и кровь, а золотые цветы проросли сквозь кости и сор, по остаткам арок было видно, что их разрушили специально.

Пока они поднимались по горной дороге, несмотря на то, что день выдался тусклый и сумрачный, величие Пандарии заставило их видеть красоту в окружающей местности, пусть она и носила на себе следы разрушений. Вол’джин чувствовал, что уже бывал здесь раньше, хотя, возможно, после своего пребывания в Оргриммаре он просто ощущал ту силу, что была тут сосредоточена. Хотя тролли Черного Копья строили для своих нужд весьма скромные здания, он знал, что другие возводят высокие стены, чтобы доказать свое величие. Вол’джин слышал о гигантских статуях в Стальгорне и Штормграде и знал, что в этом месте так же была увековечена память о прошлом могу.

И он не разочаровался.

Дорога привела их к грубо прорубленной в скальной стене нише, где высилась массивная серая статуя на бронзовом постаменте. Статуя изображала воина могу в полный рост, в руках он сжимал рукоять гигантской булавы. Судя по пропорциям оружия, ее вряд ли смог бы поднять даже Гаррош. Хотя лицо статуи было равнодушно и не говорило ничего о личности могу, оружие свидетельствовало о силе, жестокости и желании сокрушать врагов.

Кхал’ак и Вол’джин не стали входить в гробницу, поскольку вдали уже виднелась процессия, приближающаяся к ним размеренным шагом. Во главе нее ехали воины-зандалары с воздетыми копьями, на которых трепетали вымпелы. Позади, на изящной пандаренской повозке, запряженной парой кодо, восседали трое могу в окружении полудюжины зандаларов. Следом за ними двигалась повозка поменьше с дюжиной зандаларских знахарей. А в хвосте, прямо перед зандаларскими воинами, тащилась старая телега, в которой везли Чэня, Тиратана, трех монахов-пандаренов и четырех людей. Дерево скрипело, а вьючные звери мычали, сотрясая землю ударами копыт.

Когда процессия остановилась возле входа в гробницу, знахари вытащили пленников из телеги и загнали внутрь. За ними последовали зандалары и их спутники-могу. Кхал’ак выкрикнула несколько приказов командиру, что руководил оставшимися снаружи воинами. Они распределились вокруг, занимая оборонительные позиции, а предводительница вместе с Вол’джином ступила под темные своды склепа.

Один из могу – если бы Вол’джину пришлось угадывать, то он называл бы его Терзателем Душ – двумя пальцами указал на пленников. Знахари-зандалары выволокли вперед Дао и Шаня и поставили возле ближнего левого и дальнего правого углов у основания статуи. Могу повторил жест, и к двум другим углам подтащили людей.

Волджин почувствовал, как его захлестнула волна стыда перед Тиратаном. Монахи-пандарены высоко держали головы, пока их вели к выбранным местам. Их не нужно было ни подталкивать, ни запугивать. Внутри их поддерживало тихое достоинство, позволяющее полностью отрицать реальность происходящего и то, что должно было вскоре произойти. А вот людей приходилось волочь по полу – они то ли утратили самообладание, то ли остро осознали природу своей смертности. Один совсем не мог идти, и два зандалара тащили его под руки. Второй беспомощно бормотал что-то и обмочился от страха.

Кхал’ак полуобернулась к Вол’джину и прошептала:

– Я пыталась убедить могу, что им хватит людей-пленников. Но когда они увидели, как сражаются монахи Шадо-пана, то настояли на своем. Я сумела добиться исключения для Чэня и твоего человека, но…

Вол’джин кивнул:

– От лидера всегда требуют непростых решений.

Терзатель Душ могу приблизился к брату Дао возле ближнего левого угла. Одной рукой он запрокинул пандарену голову, открывая горло, а когтем на другой руке уколол его в шею. Один единственный укол, не смертельный, так, легкая царапина. На когте повисла капля пандаренской крови.

Окровавленным пальцем могу коснулся угла бронзового пьедестала. На нем взвился маленький язычок пламени и превратился в синий трепещущий всполох.

Терзатель Душ двинулся к человеку напротив. Когда пьедестала коснулась капля его крови, оттуда вырвался поток воды. Затем он улегся, превратившись в маленькую лужицу. По ее поверхности время от времени пробегала рябь – в такт с пляской огонька.

Потом могу подошел ко второму человеку. Кровь того породила крошечный вихрь, сердцевина которого светилась красным. Потом он стал невидимым, и лишь трепетание грязной одежды, в которую был облачен мужчина, выдавало его присутствие. Эти движения совпадали с движениями ряби на воде.

И в конце могу подошел к брату Шаню. Монах сам поднял подбородок, открывая горло. Могу взял его кровь, и, коснувшись бронзы, получил будто извержение маленького вулкана – Вол’джин решил, что это гнев Шаня. Потоки расплавившегося камня продолжали течь и почти достигли воды и смерча.

Воздух, огонь и вода также распространялись. А когда встретились друг с другом, начали бороться. Мощь их столкновения породила полупрозрачные блестящие стены магической силы. Они взметнулись до потолка, разделив статую на четыре части. Раздался удар грома. По камню поползли трещины, превращаясь в огромные разломы вроде тех, что покрывали скалы снаружи. Они расползались, подобно древесным корням, и Вол’джин понял, что если статуя расколется, всю гробницу на десять футов в поперечнике засыплет обломками.

«Достаточно, чтобы похоронить всех».

Но статуя не разрушилась. Энергетические линии съежились и втянулись в трещины. На протяжении нескольких ударов сердца они сосредоточились в центре – там, где должно было находиться сердце могу. Они запульсировали, мигнули дважды или четырежды, а затем энергия хлынула по невидимым венам. Переливчатое свечение окутало статую целиком, и внутри нее раздался треск. Казалось, будто свечение давит на статую с невероятной силой, силясь стереть ее в порошок.

И все же сила эта позволила сохранить форму каменного тела.

Затем из лодыжки и запястья статуи выстрелили призрачные щупальца. Они были похожи на туман, окутавший лицо брата Дао. Монах запрокинул голову и закричал, и щупальца проникли внутрь его тела. В мгновение ока свечение окружило и его. И раздавило, как виноградину.

Кровавое месиво, которое прежде было братом Дао, втекло внутрь статуи через щупальце. Лишь после того, как этот кошмар закончился, Вол’джин заметил, что остальные три жертвы также исчезли. Свечение вернулась к статуе и стало ярче. Оно пульсировало и становилось все интенсивнее. На месте глаз зажглись два огонька.

Затем магия зазвучала торопливой чередой потрескиваний и щелчков. По мере того как свечение усиливалось, вокруг статуи нарастал жар, – а потом резко пропал. Очертания ее начали будто сжиматься, и тут же статуя развела руки. Безжизненный камень превратился в мускулы, скользящие под черной кожей. Свет втянулся внутрь фигуры, и плоть заросла в тех местах, где только что змеились трещины. Они не оставили шрамов – лишь безупречный воин могу ныне стоял на бронзовом постаменте, обнаженный и неуязвимый.

Два других могу поспешили к нему. Оба преклонили колени и склонили головы. Один протянул воину золотой плащ из плотного материала, вышитый черным, второй подал золотой жезл правителя. Сперва могу взял жезл, потом спустился на пол и позволил остальным одеть себя.

Вол’джин внимательно изучал лицо могу. Он полагал, что если бы его подняли из могилы спустя тысячу лет, то в самые первые мгновения он был бы уязвим, пытаясь понять, что происходит. Тролль уловил на лице могу тень презрения при виде зандаларов и чистую ярость, когда тот взглянул на пандаренов.

Военачальник шагнул в ту сторону, где стояли Чэнь и брат Куо, но века в объятиях смерти сделали его слегка медлительным. Кхал’ак встала на пути между ним и пленниками. Так как Вол’джин стоял позади нее, отступив всего на шаг, он понял, как зандаларка выбрала точку для наблюдения за магической церемонией, учитывая возможность подобного развития событий.

Кхал’ак поклонилась, но колено не преклонила.

– Генерал Као, приветствую вас от имени генерала Вилнак’дора. Он ждет вашу честь на Острове Грома, где пребывает ныне с вашим воскрешенным господином.

Могу осмотрел ее с головы до ног.

– Убийство пандаренов во славу моего хозяина ничуть не задержит нас.

Кхал’ак указала открытой ладонью на Вол’джина.

– Однако это испортит дар темного охотника Вол’джина из Черного Копья, который желал бы преподнести этих двоих вашему господину. Если вы желаете убивать пандаренов, то я организую охоту по дороге отсюда. Однако эти двое уже обещаны другому.

Као и Вол’джин обменялись взглядами. Генерал осознал, что именно происходит, но пока не был готов разбираться с этим. Ненависть, полыхающая в темных глазах, дала троллю понять, что это ему просто так не забудут. Затем могу кивнул:

– Я хочу убить по пандарену за каждый год, проведенный в могиле, и двоих – за каждый год, пока был мертв мой господин. Устрой мне это, если только твой темный охотник не пообещал моему королю большего.

Вол’джин прищурился:

– Генерал Као, вам придется уничтожить тысячи тысяч. Между тем, ваша империя пала именно из-за недостатка пандаренских рабочих лап. Ваше желание справедливо, однако его результаты могут быть трагичны. В мире многое изменилось, мой господин.

Као хмыкнул и отвернулся, отправившись туда, где стояли другие могу с офицерами-зандаларами. Кхал’ак осторожно выдохнула:

– Неплохо сыграно.

– И ты вовремя вмешалась, – Вол’джин покачал головой. – Однако он потребует жизней Чэня и Куо.

– Я знаю. И я скорее всего позволю ему забрать монаха. Могу ненавидят Шадо-пан до самой глубины их темной души. И еще кого-нибудь найду, чтобы заменить Чэня. Для могу все пандарены на одно лицо.

– Если он обнаружит подлог, тебя убьют.

– Так же, как и тебя, и Чэня, и твоего человека, – улыбнулась Кхал’ак. – Нравится это тебе или нет, Вол’джин из Черного Копья, но судьбы наши теперь сплетены воедино.

25

– Что означает неудобство для меня. Это неизбежно, – ответил Вол’джин.

Кхал’ак обернулась и взглянула на него, пока воины-зандалары выводили пленных и сажали обратно на повозку.

– То есть?

– Као злится, когда ему перечат. Твой повелитель меня боится. Если я отправлюсь на этот остров Грома без оков, это только взрастит их чувства, – Вол’джин пожал плечами. – Тебе нужно продемонстрировать контроль надо мной. Я все еще пленник. Так со мной и нужно обращаться.

Она задумалась на миг, затем кивнула:

– Плюс так ты будешь ближе к друзьям, чтобы присмотреть за ними.

– Надеюсь, любое великодушие ко мне будет разделено и с другими.

– Они будут в железе. Твои оковы сделают из золота.

– Согласен.

Она протянула руку.

– Твой кинжал.

Вол’джин улыбнулся.

– Разумеется. Когда мы вернемся.

– Разумеется.

Вол’джин позволил себе насладиться свободой на обратном пути на родину Кхал’ак. Тучи, словно устыдившись своей неспособности потягаться в мрачности с Као, посветлели. Дол снова вернул свое золоченое великолепие.

«Будь я на века заключен в гробнице, это место было бы угодно мне для воскрешения».

Далее Кхал’ак держала его у себя дома. Верная своему слову, она добыла золотые оковы с толстыми цепями. Они оказались тяжелее железа, но цепь была достаточно длинная, чтобы передвигаться свободно. Она удостоила его и еще большей свободы – не приставила стражника, но они оба понимали, что Вол’джин не сбежит, пока Чэнь и Тиратан удерживаются с остальными пленниками.

Кхал’ак и Вол’джин провели время с пользой, обсуждая дальнейшее завоевание Пандарии. Решение воздержаться от гоблинских пушек при взятии Цзоучина принадлежало ей. Вилнак’дор не согласился и приказал пользоваться для вторжения пушками и порохом. Зандаларке это казалось признаком слабости, но могу умело пользовались артиллерией в прошлом, так что ее повелитель сказал, что применит пушки только ради того, чтобы угодить союзникам.

Могу, как оказалось, не только витали в облаках с тех пор, как пала их империи. Кхал’ак считала, что они сделали мало полезного, но, несмотря на неорганизованность, хотя бы размножались. Войска зандаларов поддержат войска могу при захвате сердца Пандарии, после чего, как, видимо, верили могу, все волшебным образом вернется на круги своя, как фигуры дзихуи для новой игры.

Кхал’ак полагала, что зандалары будут защищать владения могу, пока те не смогут сами о себе позаботиться. Затем они ударят по Альянсу или Орде, уничтожив их раньше, чем сокрушат вторую фракцию. Богомолы на западе всегда были проблемой, их приберегут напоследок. Затем империя могу воспользуется магией для поддержки зандаларов, когда те начнут отвоевывать Калимдор и вторую половину расколотого континента.

Наутро они снова выдвинулись, на этот раз совсем рано. Ночные празднества во дворце Могу’шан были тихими, так что все встали рано из страха, что любое промедление рассердит генерала Као. Вол’джину позволили оседлать ящера – с золотыми цепями на руках, у всех на обозрении. Чэнь, Куо, Тиратан и другие пленники ехали на повозках. Вол’джин их почти не видел, пока они не добрались до Цзоучина, где их погрузили на маленький кораблик и разместили в запертой каюте под палубой.

Его три товарища, грязные с дороги и окровавленные от измывательств, тем не менее улыбнулись, когда Вол’джин, пригнувшись, вошел через узкий люк. Чэнь даже хлопнул в ладоши:

– Это в твоем духе – быть пленником, но при этом в золотых цепях.

– Это все равно цепи, – Вол’джин поклонился Куо. – Сочувствую утрате братьев.

Монах ответил на поклон:

– Я рад их отваге.

Тиратан смерил Вол’джина взглядом.

– Кто эта женщина? Почему?.. – начал он.

– У нас еще будет время это обсудить, но сейчас у меня вопрос, друг мой. Отвечай правду. Это важно.

Бывший охотник кивнул:

– Спрашивай.

– Чэнь рассказал тебе, что я сказал освобожденному человеку?

– Что я мертв. Что ты меня убил? Да, – Тиратан слабо улыбнулся. – Приятно знать, что меня убил не меньше чем элитный воин Орды. Но не на этот вопрос ты хотел услышать мой ответ.

– Нет, – Вол’джин нахмурился. – Человек желал знать, где ты. Страшился и надеялся. Он хотел, чтобы ты был жив и дышал, чтобы именно ты спас его. И он пришел в ужас от того, что ты мертв. Почему?

Тиратан ненадолго замолк, ковыряя грязный ноготь. Он не поднял глаз, даже когда начал говорить:

– Ты побывал в моей шкуре в Сердце Змеи, когда меня коснулась энергия Ша Сомнения. Ты видел человека, который отдал мне приказ. Человек, которого ты спас, – это Морелан Ванист, его племянник. Мой отец тоже был его охотником, как и его отец, и мы всегда находились в услужении семьи Ванистов. Болтен Ванист, мой лорд, – тщеславный человек, а его супруга – коварная старая карга. Вот почему он так полезен для Штормграда: если где-то идет кампания, он только рад к ней присоединиться, чтобы убраться от жены. Хотя Болтен и сам известный манипулятор. У него всего три дочери, каждая – замужем за амбициозным человеком, которому обещаны владения тестя, если они ему угодят. И все же, когда он уезжает, регентом становится Морелан.

Вол’джин наблюдал, как на лице человека меняются эмоции. При словах о служении семьи ярко светилась гордость, но ее тут же проглотило отвращение к семейным перипетиям его повелителя. Тиратан явно служил, как мог, но такому лорду, как Болтен Ванист, невозможно полностью угодить или доверять. Прямо как Гаррошу.

– Любого другого Ша Сомнения разорвал бы на клочки. Они бы усомнились, достойны ли жить. Они бы в мгновение ока погубили себя, не в силах принять решение, потому что ша убедил бы их, что любой выбор – неверный. Прямо как мул между двумя равно аппетитными стогами сена, они бы умерли с голоду посреди изобилия просто потому, что не могли бы принять решения. – Человек наконец поднял глаза – усталость опустила его плечи и отпечатала возраст на лице. – Для меня Ша Сомнения стал свечой во тьме жизни. Я сомневался во всех и в тот миг узрел истину всего.

Вол’джин поощряющее кивнул, но хранил молчание.

– У меня есть дочь, четырех лет от роду. В последний раз, когда я был дома, она хотела рассказать мне сказку перед сном. Она рассказала о пастушке, которой нужно было справиться со злым охотником, для чего она обратилась за помощью к доброму волку. Я узнал сказку и мысленно объяснил себе эту смену ролей влиянием некоторых гилнейских беженцев, поселившихся в нашем городе. Но, когда меня коснулся ша, я узрел истину.

Моя жена была этой пастушкой – такой доброй и нежной, такой невинной и любящей. Как ни странно, я встретил ее, когда охотился на стаю волков, выслеживающих ее стадо. Не знаю, что она увидела во мне. Для меня же она была совершенством. Я ухаживал за ней и завоевал ее сердце. Она – величайшая победа в моей жизни.

К сожалению, я убийца. Я убиваю, чтобы прокормить семью. Убиваю, чтобы сберечь страну. Я ничего не созидаю, только уничтожаю. Это снедало ее душу. Это ее устрашало – знание, что если убийство дается мне так легко, значит, я могу убить кого угодно. Моя жизнь и все то, что у меня было, мало-помалу питалось ее жизнелюбием. – Человек покачал головой. – А правда, друзья мои, в том, что она права. В мое отсутствие, пока я исполнял свой долг, она сблизилась с Мореланом. Его жена умерла много лет назад при родах. Его сын дружит с моими детьми. Моя жена за ним присматривала. Я ничего не подозревал или, быть может, ничего не хотел видеть, потому что, если бы видел, понял бы, что он лучший отец для моих детей и лучший муж для моей жены, чем я сам.

Тиратан покусал нижнюю губу.

– Когда я его увидел, то понял, что Морелан решил, услышав о моей смерти, тоже доказать свою храбрость. И он пришел в Пандарию, а дядя воспользовался им, словно фигурой на доске. Его побег докажет все, что нужно доказать. Он станет героем. Он отправится домой и будет с семьей.

– Но это твоя семья, – Вол’джин изучил лицо человека. – Ты их еще любишь?

– Всей душой, – человек провел руками по лицу. – Мысль, что я никогда их больше не увижу, постепенно меня убивает.

– И все же ради них ты готов отказаться от своего счастья?

– Все, что я делал, я делал, чтобы им жилось лучше, – Тиратан поднял взгляд. – И это наверняка к лучшему. Отчасти я стрелял лучше, чем обычно, чтобы Морелан понял, что это я. Убийство – мое дело, Вол’джин, и делаю я его хорошо. Достаточно хорошо, чтобы убить даже свою семью.

– Ты принял очень сложное решение.

– Я сомневаюсь в нем каждый день, но не передумаю, – зеленые глаза Тиратана сузились. – К чему эти расспросы?

– Мне тоже предстоит очень сложное решение. Похожее на твое, но куда большего масштаба. – Тролль тяжело вздохнул. – Что бы я ни выбрал, страны истекут кровью и погибнут многие.

Доказав, что они друзья лучше, чем, как считал Вол’джин, он заслуживает, три товарища смирились с тем, что тролль поделится с ними тайной, когда будет готов.

«Они верят, что я приму правильное решение. И я его приму. И отвечу за последствия. Но отвечу не один».

Команда зандаларов с удовольствием пытала Вол’джина, но в пределах разумного. Четырех пленников прилично кормили – из одного котла, но сперва подавали еду двум пандаренам и человеку. Вол’джину доставались объедки – жалкие, пригоревшие ко дну котелка и остывшие к моменту, когда наставала его очередь. Если его друзья отказывались, не ел никто, так что Вол’джин советовал им не спорить.

Точно так же их выводили в полдень на палубу, глотнуть свежего воздуха, тогда как его сажали на носу до рассвета, чтобы он промок от набегающих волн. Вол’джин терпел невольное купание и ожесточенный ветер без жалоб, втайне радуясь, что время, потраченное на привыкание к стылому монастырю, окупилось сполна.

Помогало и то, что, пока он там стоял, сами зандалары прятались в местах посуше и потеплее.

Вол’джин оказался на палубе, когда корабль прибыл к Острову Грома. Портовые строения казались новее всего остального и отличались признаками зандаларской архитектуры. Слева воины носили на склады порох и другие припасы. Он не знал, пусты приземистые здания или полны, но даже наполовину заполненные, они могли бы хорошо снабжать армию долгое время. Вол’джин подозревал, что раз пленники прибыли с генералом Као, значит припасы разгружают только для того, чтобы перенести на корабли для отправки в Цзоучин.

Как только судно причалило, четырех пленников начали подталкивать по трапу к телеге с быками. Это была не более чем повозка для сена, но на нее накинули парусину, чтобы пленники лежали вместе в душной темноте. В полотне нашлись протертые участки, которые можно было расширить большим пальцем до дыр. Вол’джин и остальные изучали остров, пока повозка ехала по дорогам, вымощенным камнем – по большей части битым, а не целым.

К своей досаде, Вол’джин видел слишком мало, но и это «мало» рассказало ему слишком многое. Учитывая, что тролль находился на палубе, когда они прибыли, снаружи должно было быть утро. Вместо этого казалось, что на улице час ночи, а единственное толковое освещение давали проблески молний. Их свет озарял сырой болотистый пейзаж, где на каждой сухой кочке находился армейский шатер или павильон. По пути Вол’джин сумел разглядеть некоторые штандарты, и обнаружил, что их больше, чем ему бы хотелось.

Возможно, это был нарочитый фарс зандаларов – расставить столько палаток вдоль маршрута телеги, – но Вол’джин в этом сомневался. Зандаларам бы не пришла в голову идея о таком обмане. Они бы никогда не поверили, что враг, забравшийся так далеко, сможет сбежать с дезинформацией, и не допустили, что какой-либо враг может против них устоять. Обман при таких условиях был бы просто недостойной тратой времени.

Глупость, но враги вполне могли быть правы. Хотя та информация, которую Вол’джин знал о присутствии Орды в Пандарии, устарела на месяцы, а сведения Тиратана – и того больше, зандалары и союзные им тролли могли бы загнать остальных в море одной только численностью. Если разумно сыграть – а уж Кхал’ак за этим проследит, – то Орду и Альянс даже можно натравить друг на друга или усилить их нападки друг против друга, тем самым гарантируя успех планов зандаларов.

«И если они преуспеют, это нарушит баланс моего решения».

Телега медленно тащилась к пункту назначения. Им оказалась наспех возведенная клетка с железными полосами на запирающейся двери, которую словно сняли с одного из кораблей. Клетка стояла на небольшом пригорке в болоте, единственным достоинством которого был вонючий ров, отделявший пленников от ближайшего караула.

Однако Вол’джина не посадили с остальными тремя пленниками – прибыла карета и быстро понесла его по дороге, змеящейся через болото. Один солдат сидел на облучке, второй – на запятках. Они быстро добрались до каменного здания рядом с низким и темным комплексом строений к северо-востоку.

Стражники провели Вол’джина внутрь, где он снова встретился со слугами Кхал’ак. Они тщательно привели его в презентабельный вид – в том числе сняли золотые цепи и вернули церемониальный кинжал. Затем – обратно в карету и в здание побольше, с двумя статуями цийлиней, охраняющими входную дверь, где уже поджидала Кхал’ак.

– Хорошо, у тебя достойный вид, – она быстро обняла его. – Као сейчас говорит с Королем Грома. Чтобы спаси тебя и твоих друзей – вновь приношу извинения за монахов, – моему повелителю придется вмешаться.

Кхал’ак повела его через коридоры с таким количеством поворотов, что мозг отказывался их запоминать. Вол’джин не чувствовал влияния магии, но не мог толком описать свои ощущения. Он подозревал, что комплекс хитроумно восстановили, чтобы приветствовать Короля Грома, восставшего из могилы. Схема коридоров наверняка имела значение для императора могу, находила в нем отклик и была знакома правителю. Это облегчит переход в позабывший его мир – в мир, которому теперь дадут повод устрашиться его возвращения.

Два стражника встали навытяжку у портала, когда Кхал’ак вошла в зал. В дальнем конце ожидал Вилнак’дор, облаченный в платье в стиле могу, сшитое явно по его внушительным объемам. Генерал зандаларов дошел до того, что отбелил волосы, а затем завил на манер могу. Вол’джину казалось, что он даже начал отращивать из ногтей когти.

Кхал’ак замерла и поклонилась.

– Мой господин, позвольте представить…

– Я знаю, кто это. Учуял его вонь еще до того, как он вошел, – предводитель зандаларов отмахнулся от ее представлений. – Ответь мне, Вол’джин Бегите-в-Страхе, почему мне не убить тебя на месте?

Черное Копье улыбнулся.

– На вашем месте я бы наверняка так и сделал.

26

Вилнак’дор уставился на него, вытаращив глаза так, будто надел трофейные гномьи очки.

– Убил бы?

– Обязательно. Это бы умилостивило генерала Као, – Вол’джин развел руками. – Ваше платье. Ваш вид. Явно ваша главная цель – радовать могу. Если меня убить, это пойдет на пользу. – Черное Копье позволил на миг повиснуть в воздухе изумлению зандаларов, потом продолжил: – Также это было бы ужасной ошибкой. Она может стоить вам победы.

– Вот как?

– Определенно, – Вол’джин заговорил тихо и хрипло, как сразу после восстановления. – Орда считает меня мертвым. Убитым. Люди знают, что я выжил. Если вы убьете меня и заявите об этом, Черное Копье никогда к вам не присоединится. Мечта вашего короля о единой империи троллей погибнет. Еще вы настроите против себя Орду. Освободите Гарроша от внутренних метаний. Пока я живу, он страшится, что я раскрою истину о том, что случилось. Кхал’ак знает, что слухи расходятся. Я – стрела, которую можно пустить в сердце Гарроша, когда придет время.

– Стрела в его сердце или заноза у меня в боку?

– Заноза для многих, – темный охотник сдержанно улыбнулся. – Используйте меня и мое положение, чтобы гурубаши и амани старались лучше. Используйте меня как обещание для возвышения маленьких племен. Мотивация страхом действенна, но только если ее уравновешивает надежда.

Глаза старого генерала зандаларов сузились.

– Я возвышу для примера Черное Копье. Это твоя цена?

– Она невелика. Вы приведете к себе Черное Копье, в то время как ваш король не смог совершить этого.

Соблазн заставил глаза старого тролля распахнуться.

– Но могу ли я тебе доверять?

Кхал’ак кивнула:

– У него есть мотивация, господин.

Вол’джин печально склонил голову.

– Не только потому, что вы удерживаете трех моих товарищей. Круг моего выбора узок. Вожак Орды приказал меня убить. Там у меня не будет власти. Племя Черного Копья, хотя и верное, слишком маленькое, чтобы выстоять против Орды или ваших солдат. Я знал это еще до того, как увидел могу. Пандарены были сильны в прошлом, но сейчас? Им требуются я и человек, чтобы противостоять вам.

– И все же, чего желаешь ты сам, Вол’джин? – Вилнак’дор развел руками. – Ты желаешь свергнуть меня? Хочешь возвыситься и править зандаларами?

– Если бы я желал столько власти, я бы правил в Оргриммаре на престоле, омытом орочьей кровью. Этот путь, это желание для меня закрыты, – Вол’джин постучал по кинжалу, привязанному к левому плечу. – Вы несете наследие зандаларов. Традиции зандаларов сформировали вас. Они определяют вашу судьбу. Я тоже наследник древней традиции. Я темный охотник. Зандалары еще лежали в колыбели, когда моя традиция уже была стара. Мой выбор предопределен лоа. Лоа желают лучшего для своего народа. Если бы Элорта но Шадра сказала мне, что для троллей лучше ваша смерть, этот маленький кинжал уже пришпилил бы ваш глаз к изнанке черепа.

Вилнак’дор пытался сохранить самообладание, но его выдало то, что после этих слов он скрестил руки на груди.

– Будь это…

– Она слала видения, выражая недовольство, генерал, но не требовала, чтобы я убил вас, – Вол’джин сложил ладони. – Она напоминает мне об ответственности. Моя жизнь, мои желания – в ее распоряжении. Новое правление троллей, возвращение к старым традициям – это ее осчастливит. Служа вам, я послужу ей. Если вы меня примете.

Искренний тон последних слов Вол’джина заставил зандалара задуматься. Он поощрительно улыбнулся, его руки оттянули болтавшиеся концы узловатого пояса из золотого шелка. Его лицо приняло выражение, которое Вилнак’дор явно считал отражающим мудрость и размышления.

«И при этом он стоит, как ребенок, разодетый в тряпки могу, в зале, построенном под размеры могу».

По сравнению с высокими окнами на заднем фоне, толстой резьбой на рамках и высеченными изображениями на стенах, Вилнак’дор казался меньше. Вол’джин не мог понять, почему Растахан послал именно его – если только этот генерал с наименьшей вероятностью оскорбил бы могу. Вол’джину также пришлось предположить, что Вилнак’дор – не единственный высокопоставленный зандалар, участвующий во вторжении.

«Но мне придется иметь дело с ним».

– То, что ты сказал, Черное Копье, требует раздумий, – кивнул старый тролль. – Твое положение темного охотника значительно, а политическая оценка – весома. Я подумаю об этом.

– Как будет угодно, господин, – Вол’джин поклонился на пандаренский манер, затем последовал за Кхал’ак. Они шли по темным коридорам, а их шаги казались не более чем шепотом, который эхом разлетался под мрачными сводами. Они хранили молчание, пока не достигли лестницы и не встали между каменными цийлинями.

Вол’джин повернулся к зандаларке, не скрывая эмоций:

– Ты осознаешь, что нам придется его убить? Ты была права в том, что он боится меня. Темных охотников он боится еще больше.

– Вот почему он будет вынужден тебя устранить, – Кхал’ак нахмурилась. – Не так неуклюже, как пытался Гаррош. Сперва он дождется, когда придет Черное Копье. Затем может расправиться с тобой. Записка, что ты напишешь перед смертью, восхвалит его и назначит его или его марионетку твоим преемником.

– Согласен. Это дает нам время.

– Он даст тебе посидеть в тюрьме несколько дней, потом освободит, чтобы ты был благодарен.

Вол’джин кивнул:

– Дает тебе время на подготовку.

Не успела она ничего ответить, как в двери вошел генерал Као. Он все еще был в плаще, но к нему добавил высокие сапоги, штаны из золотого шелка, рубаху из черного шелка и золотой ремень. Могу остановился – не от удивления, а нарочно.

«Значит, он следовал за нами».

– Мой господин обещал мне, что я могу убивать столько пандаренов, сколько захочу. Это ничтожные существа, и чем больше мы уничтожим, тем лучше. А потом их род будет целиком стерт с лица земли, – генерал обнажил белые зубы. – Включая твоих товарищей, тролль.

– Мудрость твоего господина заслуживает почета, – Вол’джин отвесил поклон – не низкий и долгий, но все-таки.

Могу фыркнул.

– Я тебя знаю, тролль. Ты понимаешь только силу. Смотри и учись бояться силы моего господина.

Генерал Као широко развел руки, но не в жесте обозначения силы. Вместо этого он предстал будто хозяином, устроителем пира, обозначающим удовольствия, поджидающие гостей внутри. Когда в охват его рук попали цийлини, звери шевельнулись. Камень не треснул, как во время воскрешения могу. Эта магия была проще, банальнее. Сила Короля Грома мгновенно преобразила серый камень в живую плоть, а пустоглазых существ – в голодных чудовищ.

Као рассмеялся. Цийлини, как гончие по зову охотника, развернулись на пьедесталах и встали по бокам от него.

– Это построили не твои пандарены. При всем времени, что у них было, они бы ни за что не смогли создать нечто настолько же элегантное. Король Грома создал их самолично, во снах. Теперь, когда он вернулся к нам, то заново создаст империю. В этом мире нет силы, что могла бы его остановить, нет силы, что помешает ему заполучить все, чего он желает.

– Лишь глупец станет ему противостоять, – Вол’джин склонился уважительнее. – А я не глупец.

Как только Као ушел, Кхал’ак глубоко вздохнула.

– Он не тот враг, что я желала бы себе нажить.

– Это моя ошибка.

– Временная промашка, и ее можно уладить, – она подошла к Вол’джину и сняла церемониальный клинок. – Я смогу убедить Вилнак’дора, что ты – ключ к успеху. Он освободит тебя. А до тех пор…

Черное Копье улыбнулся и поднял руки, чтобы его снова заковали в золотые цепи.

– Я тролль. Я могу быть очень терпеливым.

Кхал’ак поцеловала его в щеку, прежде чем передать страже.

– Скоро, темный охотник. Очень скоро.

По приказу зандаларов друзья Вол’джина отошли от дверей клетки, а затем снова приветствовали его, когда стража ушла, и попросили пересказать все. Так тролль и сделал, начиная с предложения Кхал’ак и заканчивая беседой с предводителем зандаларов и демонстрацией силы Као.

Куо ничего не сказал. Чэнь был непривычно молчалив. Человек схватился за прутья клетки над головой.

– Не могу опровергнуть твои доводы.

Вол’джин пристально посмотрел на него.

– Ты принял решение, что останешься мертвым, как бы это ни было больно, потому что так лучше для твоей семьи, да?

– Верно.

– И принял это решение, потому что взглянул на жизнь, как она есть на самом деле, а не как воображал или желал бы ее видеть, да?

Тиратан кивнул:

– Как я уже сказал, я не могу опровергнуть твою логику.

Вол’джин присел и понизил голос:

– Чтобы совершить благо для семьи, нужно отталкиваться от истины, а не от иллюзии. В этом есть и всегда будет беда зандаларов.

Чэнь пододвинулся ближе.

– Я не понимаю.

– Ты должен видеть, друг мой. Ты уже это видел. Ты знаешь племя Черного Копья. Ты был среди нас. Ты узрел наше сердце. Зандалары, гурубаши и амани – они смотрят на нас сверху вниз. Они считают, что мы ничего не добились, пока они растили и теряли империи. Гурубаши мнили, что могут нас извести. Но не смогли. Они не смогли узреть истину: Черное Копье всегда выживает. Мы выживаем, потому что живем в мире, какой он есть, а не в мире, который мы потеряли. Они меряют все по вымышленным меркам. Они не знают, какими на самом деле были империи прошлого. Они ориентируются только на романтические фантазии об этих империях. Их мерки нереалистичны – не только потому, что стоят на лжи, но и потому, что этим меркам нет места в сегодняшнем мире.

Вид Вилнак’дора в одежде могу, крохотного среди архитектуры могу, выкристаллизовал в разуме Вол’джина мысль, что преследовала его во снах и видениях. Если взглянуть на всю историю троллей, ее можно увидеть только как падение с высот. Некогда тролли были едины, но с тех пор их общество оставалось расколотым, а осколки пытались воссоздать воображаемую славу целого. Это было невозможно, мало того, чтобы этого добиться, они вырезали друг друга. Даже сейчас зандалары собирали союз троллей не столько для того, чтобы восстановить прошлое, сколько для того, чтобы подтвердить свое место на пике цивилизации троллей. Каждый осколок в стремлении построить империю и покорить мир делал это ради того, чтобы доказать собственное превосходство.

«Но все, что они подтверждают, – так это то, что сами не верят, что они лучшие».

Отец Вол’джина, Сен’джин, никогда не смотрел на мир так. Он хотел для Черного Копья лучшего. Хотел дом, свободный от страха, где можно удовлетворять свои желания и потребности без усилий. Для одержимых властью, прошлым и мечтами об империи это казалось ничтожным чаянием.

«И все же это чаяние – единственное зерно для империй».

Тиратан говорил об этом в категории страха своей жены перед тем, что смысл его жизни – в убийствах и уничтожении. Вол’джину казалось, что она его недооценивала, но это же точно относилось к зандаларам и могу. Их толкала потребность в мести, но стоит уничтожить всех врагов, и что тогда? Они создадут идиллическое общество – или просто найдут новых врагов?

Тиратан был готов пожертвовать собой ради семьи. Чэнь, не раздумывая, сделал бы это для Ли Ли и Ялии. Куо и Шадо-пан сделали бы это для Пандарии. Отец Вол’джина это сделал – и Вол’джин сделает.

«Но кто моя семья?»

Когда Зул, посланник короля Растахана, попытался объединить всех троллей, Вол’джин отвернулся от него, бросив: «Орда стала мне семьей». Попытка его убийства, организованная Гаррошем, как будто бы внесла нотку фальши в это утверждение, но постепенно тролль понял, что произошедшее не имело ничего общего с целями Орды – зато было созвучно целям самого Гарроша. Стремление орка убить Вол’джина обозначило точку расхождения между тем, что принесет пользу Орде, и личными желаниями ее вождя.

«Орда стала мне семьей. Мой долг – дать моей семье всё».

Отсиживаясь в Пандарии и зализывая раны, Вол’джин позволял Орде страдать. Такое поведение становилось предательством по отношению к его семье и к ответственности, что он за нее нес.

«И как тролля, и как темного охотника».

Он не солгал, когда сказал Вилнак’дору, что его долг, как темного охотника, выбирать то, что лучше для троллей. Участие в кровавых попытках восстановить былое величие многовековой империи таковым не являлось.

И дело не только в том, что многие жизни будут оборваны. Все эти планы никоим образом не включали в себя взаимодействие с окружающим миром. Орда была семьей Вол’джина. Племя Черного Копья было частью Орды. Орда была частью объективной реальности, частью этого мира. Судьба Орды туго переплелась с судьбами троллей. Делать вид, что это не так, было бы по меньшей мере глупо. Вол’джин поднял золотую цепь, протянувшуюся между его запястьями.

– Прошлое важно. Нам можно и нужно учиться у него. Но прошлое не должно нас сковывать. Древние империи, возведенные целыми легионами, исчезли бы под огнем одной-единственной роты гоблинов с пушками. Старые традиции ценны, но лишь как фундамент для будущего, которое мы решим строить. Все это напоминает мне тебя, друг мой, – тролль указал на Тиратана. – Ты хорош в искусстве убийства, но ты можешь научиться и искусству строительства – хотя, должен признать, убийство сейчас больше в цене. И ты, Чэнь, твое желание иметь дом и семью очень могущественно. Множество воинов погибло от руки тех, кто защищал именно это. И ты, Куо, и весь Шадо-пан с вашим вечным поиском баланса. Вы одновременно и вода, которая поддерживает корабль, и якорь, который не дает ему уплыть слишком далеко от гавани.

Тиратан взглянул на тролля.

– Я знаю, как высоко ты ценишь мою способность убивать, но я не буду использовать ее на службе у зандаларов.

– Я надеюсь, друг мой, что ты будешь использовать ее на службе у меня.

Простым движением запястья Вол’джин разорвал мягкое центральное звено золотой цепи.

– Они построили эту тюрьму, чтобы сдерживать зандаларов. Я же – нечто большее. Я – Черное Копье. Я – темный охотник. Пришло время показать им, как сильно они ошиблись.

27

Со стороны друзей тролля будто нахлынула волна облегчения. Тяжесть в груди Вол’джина пропала. Тролль удивил сам себя, когда не отказался от предложения Кхал’ак с ходу. Ему бы хотелось верить, что его колебания вызваны только тем, что друзья оказались во власти зандаларки. Увы, правда заключалась в том, что согласие не спасло бы их от генерала Као. Просто предложение подобного рода нельзя было отмести без размышлений. Принять его стало невозможно, когда он определил, за какую семью хочет сражаться.

Тролль кивнул, понизив голос:

– Теперь первым делом нам нужно…

– Мы все решили, – Тиратан посмотрел ему через голову. – Двенадцать стражников. Восемь разбиты парами по четырем сторонам света. Гурубаши, им этот наряд дан в наказание. Еще четыре зандалара – очень молодых и зеленых – у дороги, где теплее, суше и не кусают жуки.

Вол’джин изогнул бровь.

– Я понимаю по-зандаларски, не забыл? Стражники жалуются и обмениваются жуткими ругательствами.

Чэнь потянулся.

– Дверь выходит на посты новичков. Со стороны замка она крепкая, но не со стороны петель. Нижние болты почти выпали, а от верхних дерево растрескалось.

Вол’джин с ожиданием взглянул на монаха. Брат Куо кивнул.

– Патруль начинает движение на севере через пятнадцать минут, весь обход заканчивается за двадцать. Караул меняется каждые восемь часов. Следующая смена в полночь, если Тиратан подслушал верно.

Вол’джин положил руки на бедра, потом встал и поклонился им.

– Вы сбежите через два часа.

– Их Као хочет меня убить, а мне не нравится открывающийся вид, – человек ответил на поклон. – Мы бы сходили и за тобой, может, убили бы парочку Королей Грома, чтобы время скоротать.

– Короля Грома стерегут могу, сауроки и огромные цийлини. Как и магия. Потребуется армия, чтобы удостоиться его аудиенции.

Чэнь нахмурился.

– Значит, побег?

Вол’джин кивнул:

– Если мы собираемся остановить вторжение.

Брат Куо поднял бровь:

– Разве убийство Короля Грома не скорее приведет к успеху?

– Помните, императоры командуют армиями, но захватывать или удерживать земли им удается хуже, – Вол’джин холодно улыбнулся. – Если мы убьем тех, кто хочет завоевать для него империю, мы навредим ему больше, чем вернув в могилу.

Полночь пришла и ушла, с ожидаемой сменой караула. Новые солдаты устроились довольно быстро, завернувшись в одеяла и проклиная дежурство, из-за которого оказались вдали от костра. Вол’джин слышал такие жалобы в каждом военном лагере. Жалобы на холод, еду или зарвавшихся офицеров составляли девяносто процентов разговоров, лишь бы отогнать скуку или страх. Солдаты легко входили в одну колею, и их мирки смыкались до крошечного пространства, где за пределами разговора не существовало ничего.

Пока Тиратан и Куо следили за стражниками, Чэнь и Вол’джин разобрались с дверью. Пандарен схватился за прутья, толкая, а тролль – за косяк, чтобы изогнуть его. Они быстро проделали всю работу, надеясь свести к минимуму непривычные звуки.

Когда Вол’джин взялся за дерево, то не сдержал пренебрежительного фырканья.

«Это тюрьма не удержит и гнома».

Косяк оказался врыт совсем неглубоко. Учитывая, что любая яма в болоте почти немедленно заполнялась водой, копавшие трудились, пока не наткнулись на твердую грязь, а потом воткнули деревяшку. Тролль расшатал ее, как гнилой зуб, и опора вышла с легкостью. То же самое сделал с другой стороны Чэнь, и они смогли быстро вынуть дверь. Засов бесшумно выскочил из замка, и Вол’джин нашел еще одну причину не жалеть о своем выборе.

«Умереть в этом болоте – лучше, чем командовать болванами».

Чэнь и Куо выскользнули из клетки в болото и добрались до западного караула. Устранили стражников, вызвав не больше шума, чем ожидаешь от стражника, посетившего кусты для удовлетворения естественных нужд. Тиратан и Вол’джин присоединились к ним, каждый захватил кинжал. Еще у троллей нашлись дубинки, которыми завладели пандарены.

За следующие пятнадцать минут они обошли место своего заключения с юга на восток и далее на север, устраняя посты по очереди. Вол’джин предпочел не пользоваться магией, поскольку не чувствовал, что стражники достойны смерти от искусств темного охотника. Чэнь и Куо вернулись на восточный пост прямо перед тем, как два зандалара приготовились обойти периметр. На северном посту Вол’джин натянул форму одного из гурубаши и забрался под одеяло. Остальные тела Тиратан оттащил поглубже в болото и оставил на поживу драконьим черепахам.

В назначенное время два зандаларских воина вышли на северный пост. Один, пониже – хотя все равно был выше Вол’джина, – пнул тролля в бок.

– Вставай, ленивый пес. Где твой напарник?

Вол’джин буркнул что-то и указал на болото. Когда оба зандалара обернулись посмотреть, он вскочил и накинул одеяло на голову ближайшему из них. Руки воина тут же естественным образом поднялись, чтобы убрать помеху, что позволило Вол’джину трижды быстро ударить его кинжалом в живот. Должно быть, на второй или третий раз он задел артерию – кровь хлынула жаркой и липкой струей.

Зандалар рухнул в агонии у ног Вол’джина.

Его товарищ упал сверху. Зандалар даже не знал, что Тиратан рядом, пока человек не схватил его за волосы и не вздернул голову. Кинжал гурубаши был не особенно острым, так что Тиратану пришлось в прямом смысле пилить им горло. К счастью, первый же порез оказался достаточно глубоким, чтобы перерезать трахею, так что крики о помощи стали хриплым шепотом не громче ночного ветра. После этого кровь брызнула из перерезанных артерий. Тролль скончался, и на болото вернулся относительный покой.

Чэнь и Куо, ничуть не пострадавшие, как и человек с троллем, присоединились к товарищам, увлекая последних двух зандаларов в глубины болот. Как только патруль направился к Вол’джину, пандарен разобрался с оставшимися троллями. Одному проломили череп, второй же мирно спал. Тиратан кивнул и быстро оттащил его из поля зрения монаха, а потом на всякий случай перерезал горло. Вместе с остальными телами последние жертвы исчезли в пучинах темных вод.

Несмотря на тошноту от вони, Вол’джин оставался в форме гурубаши. Все сошлись на том, что остальным нет причин маскироваться: даже самый тупой тролль не примет человека или пандарена за одного из своих.

Суть же была в том, что никто и не присматривался. В каком-то смысле Вол’джин мог это понять. Никто из тех, кого зандалары считали врагами, не знал, где находится Остров Грома, и у них не было сил для вторжения, чтобы захватить это место. Если бы напали Альянс или Орда, битва в порту замедлила бы продвижение достаточно, чтобы войска смогли перегруппироваться и контратаковать. А затем заманить нападавших в болота и ударить там, где тролли получали тактическое преимущество хотя бы благодаря знанию местности.

Часовые дремали на постах или обходили периметры быстро, чтобы поскорее вернуться к товарищам. Благодаря этому исполнить план Вол’джина по задержке вторжения становилось слишком легко. Группа добилась бы своего, даже если бы им пришлось убить часовых, но им не пришлось. Они шли через лагеря, как призраки – уместное сравнение в случае Тиратана и Вол’джина.

Тролли разбивали свои лагеря с удручающей однообразностью. Посередине стояли знамена, чтобы обозначить, какой отряд тут расположился, стяги поменьше отмечали палатки со спящими офицерами. Вол’джин прошел по лагерям, убивая сержантов и капитанов – ключевые звания в иерархии командования любой армии. Без капитанов для истолкования приказов и сержантов для того, чтобы обычные солдаты их на самом деле исполняли, даже самая блестящая стратегия обречена на провал.

Вол’джин подошел к работе холодно и профессионально. Быстрый порез во мраке. Тролль испускал дух, затем валился на свою циновку. Вол’джину было плевать – он с радостью вверял их в холодные объятия Бвонсамди. На смерть их обрекла собственная глупость. Вол’джин лишь собирал что до́лжно.

И время от времени он не забывал оставить в грязи чистый и четкий отпечаток ноги.

Однако по мере продвижения к гавани, довольно скоро стало понятно, что достаточного количества офицеров убить они просто не успеют. Куо и Чэнь присматривали за врагами у края болота, по двум сторонам от области, где наносили смертельные удары Вол’джин и человек. Тиратан не уходил слишком далеко от друзей, но Вол’джин углублялся и в дальние лагеря. Продвижение было медленным, но с надвигающимся рассветом время, уходившее на каждый удар, отнимало все больше шансов на успешный побег.

Вол’джин не вел счет жертвам, но окажись убито хотя бы пять процентов офицеров, он был бы приятно удивлен.

«Это поможет, но этого мало».

Тиратан воссоединился с ними – с мощным выгнутым луком зандаларов за спиной и колчаном, полным стрел.

– Сержанта. Ему уже не понадобится. А я больше не чувствую себя голым.

Они двигались быстрее, прямиком к порту, и вскоре вышли из болот к низкому всхолмью со стороны складов. Хотя работники еще носили припасы с корабля на берег и обратно, их поток уменьшился до тоненького ручейка. По стуку плотничьих молотков на множестве кораблей Вол’джин заключил, что переборки сдвигаются, чтобы превращать корабли в транспорт для солдат.

Но не все.

Тролль улыбнулся и повернулся к Тиратану.

– Я думаю, ты будешь рад, что научил меня дзихуи.

Он показал на маленькую, но прочную рыбацкую лодку, вытащенную на берег прямо перед ними.

– Чэнь, как думаешь, эта лодка доставит нас в Пандарию?

– Если только у нее нет течи в дне, – кивнул хмелевар.

– Хорошо. Вы с Тиратаном выводите ее на воду в сотне ярдов от кормы трехмачтового корабля посреди порта. Через полчаса. К рассвету.

– Считай, уже сделано.

Вол’джин взял Тиратана за руку.

– Будь готов стрелять, если придется.

– Конечно.

– Идите.

Монах посмотрел на тролля, когда эти двое исчезли. Вол’джин указал на одинокого стражника, патрулирующего короткий мол, защищающий вход в гавань.

– Он мне нужен живым, Куо, и прямо там, вместе с тобой. Вскоре после рассвета.

Монах поклонился:

– Спасибо, мастер Вол’джин.

– Иди.

Вол’джин подождал, пока пандарен исчезнет, затем сам пробрался вниз по холму, к складу. Теперь он очень пожалел, что не снял форму с одного из убитых зандаларов. Переоденься он, даже будучи на голову ниже большинства из них, смог бы дерзко пройти по доку прямиком к кораблю, на который указал. Тролль добавил бы к походке властной развязности, и все бы убрались с его дороги.

Но раз у Вол’джина не было подходящей маскировки для такого поведения, он выбрал другой вариант. Промокший от болотной грязи по пояс, с уже запекшейся кровью на рукавах, тролль ссутулился и начал подволакивать правую ногу, будто бедро переломано и плохо срослось. Слегка сдвинул кожаную фуражку на один бок, потом наклонил голову к другому плечу.

Он шел вдоль доков, торопливо и целеустремленно – покажется, что не по своей воле, а по заданию. И стражник у трапа на корабль едва на него глянул.

Не то что офицер-зандалар на верхней пушечной палубе.

– Что ты делаешь?

– Мой господин хочет трюмную крысу. Не слишком жирную и не слишком тощую. Белую, если получится. Белая вкуснее всего, знаете ли.

– Трюмную крысу? Кто твой господин?

– Кто знает, что на уме у знахаря? Однажды меня подняли с постели пинками, потому что он хотел трех тихих сверчков, – Вол’джин пригнул голову и ссутулил плечи, будто готовился к порке. – Эти-то невкусные, хоть тихие, хоть шумные. А вот крысы – кто-то любит их сперва свежевать, но не я. Просто берешь палку и суешь, пока не…

– Да-да, очень интересно, конечно, – зандалар выглядел так, будто уже пробовал крыс и не остался доволен. – Проходи давай.

Вол’джин снова пригнул голову.

– Спасибо, начальник. Без труда сыщу и вам толстенькую.

– Нет, просто пошевеливайся.

Черное Копье вошел в глубины корабля. Двумя палубами ниже он выпрямился и направился прямиком к пороховому складу. На часах у дверей сидел один матрос, но мягкие волны его убаюкали. Вол’джин схватил тролля за подбородок и макушку, резко крутнул. Шея матроса переломилась с влажным, но тихим звуком. У покойника Вол’джин нашел ключ от погреба (чем избавил себя от подъема обратно на палубу и убийства дежурного офицера) и отпер люк.

Темный охотник перетащил тело в погреб. Отложил четыре мешка с порохом – в каждом хватало на зарядку пушки, – затем пробил локтем крышку бочки. Опрокинул ее, забрал мешки и снова закрыл люк. Палуба у нижнего края люка возвышалась на полдюйма над полом, засыпанным черной пороховой пылью. Затем Вол’джин насыпал дорожку из пороха вдоль переборки, пряча ее в тенях и продолжив до кормовой каюты. Там он провел дорожку до середины помещения и насыпал большую кучу из двух мешков.

В каюте, по всей видимости служившей корабельным лазаретом, на цепях свисали с потолка две масляные лампы. Вол’джин запалил обе, затем вытянул их фитили вверх и рассыпал под ними порох. Забаррикадировав дверь, изучил свою работу и улыбнулся. Открыл кормовое окошко и улизнул наружу.

Вол’джин повис на руках, чтобы ноги болтались над темными волнами в каких-то десяти футах от поверхности воды. Вытянул носки и отпустил. Он нырнул почти без всплеска прямо вниз, потом оттолкнулся от корпуса судна и проплыл под водой туда, где, как он надеялся, ждал с рыбацкой лодкой Чэнь.

Тролль осмелился всплыть на поверхность на полпути и довольно скоро добрался до лодки. Чэнь и Тиратан втянули его на борт. Он лег на дне лодки и показал назад.

– Видишь два огонька?

Тиратан наложил стрелу на тетиву и улыбнулся:

– Дзихуи. Брандер.

Человек натянул лук и выстрелил.

Стрела исчезла в светлеющей ночи. Хотя Вол’джин доверял Тиратану, но на миг он усомнился. Потом услышал, как что-то разбилось, и предположил, что это стрела прошла через стекло. Тиратан настаивал, что Вол’джин это придумал, ведь стрела влетела в открытое окно.

Из далекой каюты плеснуло жидкое пламя. Свет ярко вспыхнул, повалил густой дым, когда порох полыхнул с приглушенным грохотом. Вол’джин представлял, как поворачивается офицер на вахте, видит поднимающийся дым. Либо он поднимет тревогу, либо спрыгнет с корабля – и точно не задумается о крысолове или собратьях-троллях.

Затем рванул пороховой погреб. Зажглось просыпанное содержимое первой бочки. Пламя вскинулось под досками, вырываясь наружу то тут, то там. Взорвались заряды в мешках, а они зажгли остальные бочки. Взрывы шли каскадом, увеличиваясь в яркости и скорости, пока не слились в один оглушительный рев, пробивший правый борт судна.

Корабль жестко швырнуло к доку, сокрушая. Сваи прошили корпус. Взрывы продолжались, продвигаясь вперед, вышибая люки из орудийных портов. Одна пушка даже вылетела из поврежденного корпуса, пробив док.

И – в воображении Вол’джина – раздавив убегавшего дежурного офицера.

Затем громовый взрыв вознес в воздух столб огня, уничтожая корабль до конца. Мачты стали черными силуэтами, летящими сквозь пламя. Они достигли звезд, затем опрокинулись вниз. Одна проткнула второй корабль, пробив корпус. Другая расщепила причал.

Пушки кружились в воздухе, стволы отделялись от лафетов. Один, бешено кружась, долетел до берега. Он опрокинул двух троллей, отскочил и разрушил фасад склада.

Брызнули деревянные обломки, в основном горящие. Они просыпались на другие корабли и крыши далекостоящих складов. Уголья отражали россыпь звезд на небе. Пламя мерцало, пожары сияли, высвечивая силуэты мечущихся в панике троллей и могу.

От кормы и носа медленно тонущего корабля пошла волна, толкая лодчонку к океану. Чэнь схватился обеими руками за руль и увернулся от пылающих обломков, пока Тиратан и Вол’джин боролись с треугольником парусины на мачте.

Тролль улыбнулся, когда они направились туда, где их поджидал Куо:

– Хороший выстрел.

– Одна стрела – и корабль убит, а порт ранен, – человек покачал головой. – Даже хорошо, что Тиратан Кхорт мертв. В такую басню никто не поверит, кто бы ее ни рассказал.

28

Кхал’ак пожалела бы гурубаши, стоящего на коленях перед Вилнак’дором в луже собственных оправданий, но его объяснения с каждой секундой становились все более жалкими.

«Это – а еще то, что его унизил Черное Копье».

Тролль поднял взгляд на генерала зандаларов, мокрые от слез глаза умоляли о пощаде.

– Они меня разбудили, вылив на меня ведро воды. И этот тролль – он схватил меня за подбородок и передал сообщение для вас. Его лицо было свирепым в свете горящих огней, правда. Он говорил, что он темный охотник и берет на себя ответственность за все это. И что они с человеком и Шадо-паном гарантируют еще больше разрушений, если мы продолжим вторжение. А затем сделал это. – Гурубаши отодвинул прядь каштановых волос, упавших на лоб. На коже был вырезан грубый шрам в виде копья. – Сказал, это для того, чтобы никто не забыл Черное Копье.

Вилнак’дор пнул тролля в живот, затем посмотрел на Кхал’ак.

– Это твоя вина, Кхал’ак. Всё твоя вина. Ты позволила ему тебя одурачить.

Она задрала подбородок.

– Ничего подобного, господин. Вол’джин принадлежал нам, сердцем и душой, пока генерал Као не поставил под сомнение мой авторитет.

Генерал могу, молча стоявший во время всей речи задыхающегося тролля, лениво изучал свой коготь.

– Он был в сговоре с Шадо-паном. Ему нельзя было доверять.

Она подавила рык.

– С ним разделаются.

– Как он разделался с твоими офицерами и твоим кораблем?

«На острове, где твой хозяин может строить здания во снах, он не заметил побега Вол’джина? – Кхал’ак заколебалась, задумавшись, мог ли Король Грома его заметить и просто решить ничего не делать. – Возможно. Глупо. Возможно, достаточно глупо, чтобы быть гениальным».

Она быстро убрала эту мысль в долгий ящик и обратилась к начальнику:

– Нанесенный ущерб незначителен как в количественном значении, так и в эффекте. Войска уже начеку, что отразится на высадке в Пандарии. Потеря корабля прискорбна, но пожар остановлен. Загорись склад, это могло бы отложить вторжение на сезон. А так мы потеряем пару недель на починку причала и очистку порта от обломков.

Вилнак’дор улыбнулся.

– Как видите, генерал Као, мы отплываем через две недели. Ваш господин будет доволен.

Могу покачал головой:

– Вы отплываете через две недели. Я – через одну. Шадо-пан должен быть уничтожен. Я за этим прослежу, вместе со своими телохранителями.

Кхал’ак нахмурилась. Телохранители? Единственными могу, с которыми за это время общался Као, были те двое, что принесли в гробницу жезл и плащ.

– Сколько их у вас?

– Двое, – он поднял голову. – Больше мне не понадобится.

– Вы не знаете, сколько там монахов, генерал.

– Это неважно. Мы победим.

Генерал троллей поднял бровь.

– Не сочтите за дерзость, но в прошлом вы не победили.

– Это не прошлое, генерал Вилнак’дор.

«Нет, это настоящее. Настоящее, в котором мы вытащили вас из могилы, куда вас упрятал возлюбленный господин».

Лицо Вилнак’дора посуровело.

– Я надеялся, друг мой, сам удивить вас добрыми вестями – вестями об уничтожении Шадо-пана.

– Каким способом?

Тролль кивнул на Кхал’ак:

– Я отправлю на расправу с ними свою помощницу. Она возьмет пять сотен элитных зандаларских воинов – больше половины моих собственных войск. Когда ваш господин прибудет в Пандарию, они даруют ему голову каждого из обитателей Шадо-пана – плюс головы Черного Копья и его союзников.

Глаза могу расширились, пока он переводил их с генерала на Кхал’ак и обратно.

– Она? Та, кто дала Черному Копью сбежать и допустила хаос? Зандалары за эти века впали в маразм?

– Вы не задаетесь вопросом, друг мой, почему я вообще доверил ей привезти сюда Вол’джина? Продемонстрируй, будь добра.

Кхал’ак кивнула и пнула гурубаши: «Вставай». Второй пинок и резкий приказ заставил его подняться на нетвердые ноги. Зандаларка отвесила ему затрещину, попав над ухом.

– Беги к дверям. Если успеешь, то выживешь. Живо!

Ощупывая ухо, тролль развернулся и бросился бежать. Кхал’ак подняла правую руку, в которой уже лежал кинжал, прятавшийся в рукаве. Она замахнулась, измеряя расстояние. Тролль набрал скорость, спешка сделала его шаги быстрее. Он даже добрался до двери.

Она взмахнула рукой.

Тролль пошатнулся и схватился за грудь, громко охнув. Рухнул на колени, потом тяжело повалился на бок. Тело сотряслось от спазмов, ладони с пронзительным скрипом елозили по полированному каменному полу. Спина изогнулась, и он вскрикнул последний раз. Глаза почти мгновенно остекленели.

Могу подошел ближе, его шаги тяжело отдавались в полу. Он вперился взглядом в труп, но не наклонился для тщательного изучения. Не было сомнений, что тролль мертв, но из груди его не торчал клинок, а под телом не виднелось растекающейся лужи крови.

Као обернулся, затем кивнул.

– Я все равно пошлю своих телохранителей. Вы разберетесь с Шадо-паном, но есть одно предупреждение.

Кхал’ак покорно улыбнулась:

– Да?

– Моему господину угодно, чтобы их кончина была намного более кровавой.

Как только могу удалился, Кхал’ак поклонилась Вилнак’дору.

– Меня греет ваша уверенность во мне, господин.

– Скорее, это уловка. Као стал тебе врагом, и он отравит мысли Короля Грома, настроив против тебя. Либо ты принесешь их головы, как обещано, либо я принесу твою.

– Понимаю, господин, – Кхал’ак склонила голову. – Почему вы выбрали пять сотен?

– Когда избранных пять сотен, они сочтут это честью. Больше – и они подумают, что это самоубийственное задание или гиблое дело. Это впечатление лишит боевого духа весь отряд. Но серьезно – Черное Копье, человек и какие-то пандарены, засевшие на горе? В монастыре не может проживать больше десятка десятков. Разве тебе понадобится больше?

– Вы совершенно правы, господин. Этого должно быть более чем достаточно, – Кхал’ак улыбнулась. – Я приложу все усилия.

– Разумеется, – генерал показал на мертвого гурубаши. – Хвалю за работу.

– Благодарю, господин. Я пошлю, чтобы его вытащили, – Зандаларка поклонилась, затем направилась в дверь. Переступила через тело, не сбиваясь с шага, как будто это был такой же фантом, как брошенный ею нож.

Смерть гурубаши была представлением для могу. Нож, который она достала и сделала вид, что бросила, скользнул обратно в ножны на запястье, когда Као отвлекся на его полет. Гурубаши умер не из-за невидимого ножа, а из-за ядовитой иголки в перстне, которым она его ударила. После того, как кольцо коснулось тролля, он успел бы лишь сосчитать до десяти перед смертью, а она – до восьми перед броском. Без использования всякой магии показалось, что Кхал’ак убила гурубаши именно с ее помощью, подарив могу причины задуматься – что, если зандалары раскрыли какие-то новые силы, которые проспал его народ?

Этот обман был устроен не только для могу. Кхал’ак казалось, что для уничтожения Шадо-пана понадобится все это и намного больше. В конце концов, Вол’джин предал ее и зандаларов, чтобы перейти на сторону пандаренов. Она предполагала, что ему известно то, что не известно ей, и что это знание ей придется оплатить кровью.

Под руководством Чэня Вол’джин и остальные поставили на мачтах кораблика столько парусов, сколько те могли выдержать. Хоть и не лучший мореход в мире, пандарен держал их по ветру и вел лодку на юг, к Пандарии. Хотя управление кораблем и высматривание погони требовали внимания, время от времени кто-нибудь из них разражался вслух нервным смехом, вспоминая их побег.

Когда над головой засверкало полуденное солнце, Вол’джин находился посередине кораблика с братом Куо. Монах был молчалив, что не выбивалось из общей картины его характера, но Вол’джин задумался, не могли ли события во время побега лишить пандарена дара речи.

– Брат Куо, то, что я сделал с солдатами гурубаши… Зарезать их подобным образом было жестоко, да. Но я не стремился к жестокости.

Монах кивнул:

– Да, мастер Вол’джин, я понимаю, почему вы сделали то, что сделали. Также я понимаю, что баланс – это не вопрос изобилия против бедности. В теории мир уравновешивает войну, но на практике насилие уравновешивается не отсутствием насилия, а равным насилием, двигающимся в противоположном направлении. – Куо развел лапами. – Вы считаете Шадо-пан изолированным, возможно, провинциальным, потому что мы не повидали того, что видали вы. Но я понимаю нюансы насилия. В чем прок от меча, который не режет? Зарезав того тролля, вы отвлекли врага, чтобы он не ударил никого более. Убийство солдат означает, что рука, владеющая мечом, ослабеет.

Вол’джин покачал головой:

– То, что я сделал, не значит, что враг отступится. Он ударит по нам, ударит по Шадо-пану. То, что мы сделали, ужаснет могу и вынудит зандаларов устранить Шадо-пан. А вы видели собравшиеся на острове армии.

– Они внушительны, – пандарен улыбнулся. – Но ваши зандалары увидели в нас яркий свет. Могу почувствовали в нас обжигающий жар. Чего они не поняли, так это то, что мы – огонь. И об этой ошибке они скоро пожалеют.

Чэнь завел рыбацкую лодчонку в маленькую бухту под каменным шпилем пика Безмятежности. Друзья затащили кораблик на берег у высшей точки прилива и там пришвартовали. Они знали, что больше им не воспользуются, но отпустить его на волю волн или пробить дно казалось недостойной платой за оказанную им услугу.

Отряд поднялся по каменистому склону – временами приходилось карабкаться по почти отвесным утесам. Вол’джин представлял, как войска зандаларов захлестывают те же скалы. В воображении они казались колеблющейся черной волной, переваливающей через утес. Он потешил себя фантазией о лавине, опрокидывающей на них кувыркающиеся валуны. Раздавленные тролли истекали кровью в кучах щебня, пока остальных сбрасывало в океан, где они медленно тонули, пока воздух вырывался из их легких.

«Но все произойдет не так».

Лучшим вариантом для зандаларов было вовсе не атаковать монастырь. Им было достаточно окружить гору двумя-тремя кордонами войск. Они могли помешать монахам спуститься на подмогу Пандарии. Если враг задействует отряд наездников на терродактилях, чтобы противостоять облачным змеям, то Шадо-пан останется беспомощным, пока зандалары с могу оккупируют Вечноцветущий дол, Нефритовый лес и Танлунские степи. Как только они соберут под своим началом эти области, то смогут покорить монастырь просто на досуге.

Проблема Вилнак’дора заключалась в том, что эта стратегия не сработает. Могу потребуют уничтожения монахов. Зандалары не уступят эту миссию могу, потому что те уже плохо показали себя в противостоянии пандаренам. Если им удастся перебить всех в Шадо-пане, то могу задумаются о необходимости зандаларов. Если же могу потерпят неудачу, зандаларам придется за ними подчищать и иметь дело с разочарованным Королем Грома.

Более того, войска троллей знают, насколько смертоносны были на острове темный охотник и человек. Учитывая, как пышно слухи расцветают в военных лагерях, Вол’джин не сомневался, что солдаты верили, будто он – темный охотник, воспитанный монахами, или что монахи получили особую технику темных охотников от него. Так или иначе, внезапно у Пандарии появилась новая угроза, которая невидимкой двигалась по вражеским бивакам, и это означало уязвимость любого солдата. Это плохо скажется на моральном духе.

Вол’джин передал свои мысли Тажаню Чжу, когда беглецы добрались до монастыря. Старый монах не слишком удивился их возвращению. Он знал, что друзья живы, ведь они не отвалились от костей горы. Как и образ сестры Цзянь-ли, отдавшей свое сердце людям в их путешествии.

Настоятель Шадо-пана изучал карту региона Кунь-Лай вместе с Вол’джином и Тиратаном.

– Значит, по вашим оценкам зандалары бросят на нас элитные войска? Только это поднимет моральный дух и умилостивит могу?

Вол’джин кивнул:

– Я бы совместил это с продвижением на юг от Цзоучина. Послал один отряд прямиком на юг и один на запад, отрезая вас от Нефритового леса и Танлунских степей. Даже если вас не сможет перебить их элита, у монахов не останется путей к отступлению.

Тиратан постучал пальцем по южному краю карты.

– Если выйти сейчас и отступить в Долину Четырех Ветров, мы избежим их ловушки. Мы оставим в монастыре достаточно людей, чтобы он казался обжитым, а потом при приближении зандаларов они сбегут ночью на облачных змеях.

Старый монах сцепил лапы за спиной и задумчиво кивнул:

– Это мудрый план. Я устрою вашу эвакуацию.

Вол’джин прищурился.

– Вы говорите так, будто сами не пойдете.

– Как и ни один из монахов.

Тролль уставился на него.

– Я навел сюда зандаларов. Я сделал вас мишенью. Я сделал это, думая, что вы уйдете и начнете сопротивление в другом месте.

Пандарен медленно покачал головой:

– Я ценю твою попытку взять на себя ответственность за свой поступок, Вол’джин, но не ты сделал нас целью. Здесь пандарены планировали свержение могу. Мишенью нас сделала история. Быть может, ты добавил нам важности, но они бы все равно пришли за нами. Они обязаны. И по той же самой причине мы не можем уйти. Отсюда, – монах показал на карту лапой, – мы вернули Пандарии свободу. Это единственное место, откуда свободу можно удержать. Если падет пик Безмятежности, мир навсегда покинет нашу родину. Но это наша родина, не ваша. Я не ожидаю, что вы или Чэнь останетесь здесь. Отправляйтесь на юг. У ваших народов есть силы для противостояния вторжению. Предупредите их. Урезоньте.

Вол’джин содрогнулся.

– Сколько вас будет защищать это место?

– С возвращением брата Куо нас тридцать.

– Тридцать один, – Тиратан сунул большие пальцы за ремень. – И готов спорить, что Чэнь не уйдет.

– Тогда я буду тридцать третьим.

Тажань Чжу поклонился им обоим.

– Ваш жест вселяет в нас трепет и делает вам честь, но я вас не удерживаю. Вернитесь к своим. Вам нет причин умирать здесь.

Тролль поднял подбородок.

– Разве вы не вырезали нас в костях горы?

Монах мрачно кивнул.

– Значит, монахи Шадо-пана – наш народ. Они – семья, – Вол’джин улыбнулся. – И у меня нет намерения здесь умирать. Это, друзья мои, доля зандаларов.

29

Вол’джин чувствовал присутствие своего отца и не смел открыть глаза. Темный охотник ушел в свою келью в монастыре и заперся, несмотря на неистовую деятельность остальных по подготовке к будущему нападению. Он твердо верил в то, что сказал Тажаню Чжу – о том, что его место здесь, что монастырь – его новый дом, что связь вырезана в виде его фигурки в костях горы.

Его убеждение было таким сильным, что тролль почувствовал необходимость немедленно посовещаться с лоа. Хотя поступал он правильно – в этом сомнений не было, – Вол’джин мог представить, что за это лоа отвернутся от него. Возможно, они считали деяния зандаларов пагубными, но его преданность пандаренам могла показаться вредной для троллей.

Ощущение появления отца его успокоило – хотя бы тем, что Вол’джин не чувствовал враждебности. Он заставил себя ровно вдыхать и выдыхать, сочетая то, что узнал в монастыре, с древними практиками троллей. И явился пред очи лоа так, как полагается темному охотнику – уверенным и решительным. Но все же, будучи взрослым мужчиной, почитавшим и ценившим своего отца и его мечты, Вол’джин по-юношески радовался тому, что Сен’джин пришел первым.

Вол’джин посмотрел на него, не открывая глаз. Сен’джин стоял рядом, больше согбенный годами, чем нравилось вспоминать Вол’джину, но все еще с огнем во взгляде. На отце был тяжелый плащ из синей шерсти, но капюшон он скинул на плечи. Казалось, Сен’джин улыбается.

Темный охотник не пытался скрыть собственную улыбку, хоть она и продержалась всего мгновения.

Этого ты от меня ожидал?

Противостоять зандаларам здесь, где ты падешь? Обречь себя на битву, в которой нельзя победить? Ради народа, который тебя не понимает и не хочет? – Сен’джин, опустив плечи, покачал головой. – Нет, сын мой.

Вол’джин опустил глаза с ноющим сердцем, вокруг которого словно бы обвилась и натянулась ржавая цепь с шипами. Если у него и была цель в жизни, то это желание завоевать одобрение отца.

«И все же, хоть я его и разочарую, быть по сему».

Голос отца раздался мягко, с намеком на смех, придавленный тяжестью слов:

Это не то, чего я ожидал от тебя, Вол’джин. Но то, что лоа ожидают от темных охотников. Но хоть я этого от тебя не ожидал, я всегда знал, что ты достигнешь этих высот, когда придет время.

Вол’джин поднял взгляд, чувствуя, как от груди отлегло.

Кажется, я не понимаю, отец.

Ты, Вол’джин, мой сын. Я невероятно горжусь тобой и тем, чего ты добился, – дух отца воздел палец вверх. – Но став темным охотником, ты стал больше чем моим сыном. Ты стал отцом для всех троллей. Ты несешь ответственность за всех нас, за то, чем мы станем. Наше будущее – в твоих руках, и я не могу представить никого более достойного доверия, не могу.

Мир вокруг Вол’джина изменился. Не двигаясь, он оказался рядом с отцом. Видел, как звезды взрываются в ночном небе, насыщенном светом. Наблюдал, как из ничего сгущается Азерот. Пришли лоа и наделили троллей самой их сутью, взамен потребовав вечное поклонение и почитание. Войны и бедствия, времена добрые и радостные – все промелькнуло перед его глазами сияющими атласными вспышками на ленте истории.

Что бы он ни видел, каким бы коротким ни было видение, Вол’джин в каждом моменте его мог разглядеть темного охотника – или двоих, или пятерых. Иногда они выдвигались на первый план. Часто стояли подле или позади предводителя племен. Время от времени сходились в совете. Но тролли всегда искали их одобрения и уважали мудрость их решений.

Так было до тех пор, пока зандалары не начали отстраняться. Это было вполне логично, по мере того как тролли становились умудренней и начинали строить города. Они прекратили кочевать, стяжали богатства и познали строительство. Они создавали храмы и святилища, после чего возник класс посредников для подношения даров и толкования посланий лоа. Слишком обширное население городов привело к тому, что тролли удалились от занятий, связывавших их с природой и лоа, а кроме того необходимо было пересмотреть старые заповеди и истолковать их для новых времен и цивилизации. Зандалары нашли себе применение в этом деле, и это значило, что им нужно подчеркнуть важность своей роли, иначе у их касты не будет причин для существования.

Однако для этого требовалось новое понимание темных охотников. Да, пройти подготовку и испытания – великое дело. Благословение, которое восхвалят все. Темные охотники стали героями легендарных масштабов – к ним испытывали уважение, но и страх, ведь они общались с лоа и потому не могли полностью понять потребности смертных.

Вол’джин содрогнулся. Беда врожденного желания одобрения от зандаларов постигла не только другие племена. Кхал’ак тоже стала его жертвой, но в другом смысле. Она искала союза с темным охотником как раз из-за его статуса. То, что они действовали вместе, придавало ей значимости.

«Пока я все не испортил».

Парад истории замедлялся тут и там, в ключевых моментах. Видения становились грандиозней, то́лпы – больше, а произносимые речи – взрывнее и ядовитее. Безумие охватило огромные орды, покрывавшие землю.

И все же в этих сценах Вол’джин не видел темных охотников. А если и заметил кого-то, то они отворачивались.

«Как я, когда меня просили присоединиться к Зулу. Как я, когда порвал с Гаррошем».

Внезапно последняя часть картинки встала на место. Зандалары заявили себя представителями лоа. Возможно, они поверили, что и сами равны древним духам. И уж точно отделяли себя от остальных троллей. Они были лучше. Они были чем-то бо́льшим. А гурубаши с амани в попытках подражать зандаларам и возродить их достижения пострадали от того же тщеславия. Это ощущение собственной важности порождало высокомерие, обрекавшее все их усилия на неудачу.

И в каждом случае темный охотник отворачивался. Тролли толковали это так: осколок прошлого не одобряет будущее. У их точки зрения не существовало другого определения. Но это толкование отщепляло их от истинной природы троллей.

Темный охотник может советовать, может повести, но не в этом его истинное предназначение. Не это является причиной того, почему к нему приходят лоа и полагаются на него. Темный охотник – истинная мера того, что значит быть троллем. Все тролли и все их действия взвешиваются с помощью темного охотника. Важно понимать различие действий на фоне способностей или потенциала. Темные охотники были способнее большинства троллей, но не существует троллей, не способных подражать темным охотникам, совершая свой вклад в сообщество. Это и доказывает, что они тролли.

Вол’джин вообразил себя на простых весах торговца. Кхал’ак и Вилнак’дор встали на противоположную чашу. Весы склонились в пользу Вол’джина, поднимая зандаларов. Он видел, как его противники со своей точки зрения оправдывались, уверовав, что он как тролль ниже них.

Зандалары исчезли, их сменил Чэнь. Затем встали Тажань Чжу и брат Куо. Появился его старый друг Рексар, а затем на весы поднялся даже Тиратан. С каждым из них чаши сдвигались, пока не встали вровень. Гаррош же, когда пришел его черед, взлетел, как гоблинская ракета.

Вол’джин гадал, что на самом деле чувствовал к своим товарищам в монастыре или Орде. Пандарены и люди явно не были равны ему, троллю, пусть их старания во имя Пандарии несомненно сравнятся с его. Их страсть к свободе, их самоотверженность и готовность пожертвовать собой, вне всяких сомнений, совпадали с теми же качествами в нем. Взвешенные на весах, их характер и душа были тролльими вплоть до мелочей.

Рексар, любивший Орду не меньше Вол’джина, тоже воплощал в себе эти добродетели. Вол’джин жалел, что с ними нет его друга мок’натала. Не для того чтобы умереть вместе, а чтобы помочь уничтожить зандаларов. Рексар поддержал бы это веселье, сколь бы печальным ни был исход.

«Как и многие в Орде. Пожалуй, большинство».

Орда, Шадо-пан, даже Тиратан были более верны фундаментальной сущности тролля, чем зандалары. Те, как и их братия, были беспородными дворнягами, тявкающими, чтобы походить на волка, потому что некогда были волками, но теперь изменились, желая быть лучше. Да, шкуры их ярче, действуют они эффективней, живут дольше. Но они позабыли, что все это ничего не значит для волка. Цель волка – быть волком. Как только позабылась эта истина, пришлось создавать новые. Однако, как хитроумно над ними ни работай, они лишь тени одной-единственной истины.

Вол’джин склонил голову набок и посмотрел на отца.

Быть троллем не значит выглядеть, как тролль, или родиться троллем.

Это тоже нельзя списывать со счетов, сын мой. Но дух, делающий нас троллями, делающий нас достойными внимания лоа, предшествует нашему нынешнему обличию, – отец улыбнулся шире. – И, как ты видел, темный охотник отворачивается от путей, что отрезают нас от этого духа. Раз уж нас определяет дух, находить его в других – повод для радости.

Так ты, пожалуй, заявишь, что Орда – больше тролли, чем зандалары, – рассмеялся Вол’джин.

В этом утверждении может скрываться истина. Знаешь ли ты, как мы звали себя прежде, чем назвались троллями?

Я никогда… – Вол’джин нахмурился. – Не знаю, отец. Как?

И я не знаю, сын мой, – призрак тролля кивнул. – Мы, определенно, были кем-то до того, как стали троллями, и так же будем кем-то после. Зандалары всегда старались вылепить по-своему нашу суть, а другие пользовались обстоятельствами, чтобы утвердить эти представления. Однако я не сомневаюсь, что через двадцать тысячелетий прозвучит вопрос: «Знаешь ли ты, как нас звали до того, как мы назвались Ордой?»

Таково твое видение судьбы троллей, отец?

Сен’джин медленно покачал головой:

Мое видение судьбы троллей было простым. Вернуться к тому, чтобы стать народом, следующим за темным охотником. Но это требовало кое-чего особенного. Требовало темного охотника, способного повести за собой. Многие темные охотники готовы отказаться от путешествия, что приведет к краху. Ты, сын мой, тот темный охотник, что может уберечь от краха. Если это значит, что ты приведешь нас туда, где раса значит меньше того, что находится в сердце, где дело значит больше намерения, тогда там мы и будем процветать.

Но поверят ли в это лоа?

Холодный смешок Бвонсамди скользнул по груди Вол’джина, когда тролль развернулся навстречу лоа.

Ты не слушал отца, темный охотник? Лоа были раньше троллей. Твой отец спрашивал, как звались тролли до того, как стали зваться троллями. Я спрошу, как они звались до того и еще раньше. Вы есть река. Одни скажут, это значит, что вы вода. Им бы хотелось, чтобы вы застоялись. Но вы больше, так как река не есть просто вода.

А Орда?

Лоа развел руками:

Река суть река. Широкая и мелкая, узкая, глубокая и быстрая – не имеет значения. Мы – ду´хи. Нас заботит ваш дух. Подчиняйтесь нашему влиянию, будьте верны своему духу и обязанностям – и вас ждет светлое будущее.

Скоро ты получишь свою порцию душ зандаларов.

Смех лоа прозвучал безрадостно.

Тебе никогда не насытить мой аппетит.

Скоро за ними последую и я.

И я приму тебя. Я принимаю всех троллей.

Последняя фраза странным образом утешила Вол’джина. Не потому, что он хотел умереть, но потому, что это значило, что он не отделится от друзей. Когда нависает смерть, кажется, что это немногого стоит, но для темного охотника на тот момент этого было довольно.

30

Чэню было жаль кустарник, за которым они спрятали пирамиду из камней. Каждый из этих камней – в среднем размером с череп тролля, хоть и более круглый, – мог бы разломать куст надвое. Все же, вместе взятые, они станут лавиной, сровняют землю, выкорчуют растение и, если повезет, захватят с собой полдюжины зандаларов, карабкающихся к монастырю.

Чэнь поставил камень на вершину, потом присел и прищурился, глядя на склон. Камни посыплются в узкую расщелину, туда, где тропа становилась крутой. Воинам придется лезть там друг за другом, так что место для засады казалось очевидным. Но, хотя куст скрыл бы камни от самых бдительных глаз, зандалары их не упустят.

«А мы этого и не хотим».

Из кошеля на ремне пандарен вынул пригоршню маленьких деревянных дисков. Он вставил их в зазоры между камнями. Когда куча покатится по холму, диски не рассыплются далеко, но зандалары их потом найдут.

Дальше по тропе, за спиной Чэня, Ялия склонилась над ямой в земле. Ей пришлось тянуться на самую глубину, чтобы твердо установить бамбуковый шест, теперь устремившийся к небу. Чэнь помог вырезать много таких кольев, сперва срубив на бамбуке острый наконечник, а затем сделав края зазубренными.

Он трусцой поднялся вверх по горе, сторонясь тропы. В футе от ямы Ялии на ней натянули веревку. Мысль была в том, что тролли пошлют на крутой уклон разведчика. Он поднимется, наверняка заметив камни, как только с ними поравняется. Затем увидит плохо спрятанную растяжку и решит, что она каким-то образом вызывает падение камней. Он коварно переступит через растяжку и угодит ногой в яму. Разведчик закричит, или друзья сами увидят, как он упадет, и поспешат на помощь.

Чэнь протянул Ялии лапу. Она бросила последний взгляд на тонкую каменную черепицу, уложенную поверх ямы, затем приняла его помощь и поднялась.

Чэню понравилось, что она не сразу выпустила его лапу.

– Выглядит замечательно, Ялия. Ты так припылила ловушку, что кажется, будто так и было. Тиратан бы ею гордился.

Она улыбнулась, но слишком быстро и слишком мимолетно.

– Мы ставим капканы не на глупых животных, верно, Чэнь?

– Нет, зандалары умны. Вот почему мы отправим им и диски. Но не волнуйся, подготовленная тобой ловушка их одурачит.

Она покачала головой.

– Это меня не беспокоит. Они попадутся, причем хорошенько.

– Тогда что?..

– Я спросила, потому что обязана спросить, – Ялия вздохнула – отчасти от усталости, в основном – от чего-то еще. – Я ловлю себя на том, что горжусь своими стараниями, хотя и знаю, что они причинят боль. А когда я это осознала, то оправдала свои чувства тем, что представила зандаларов животными. Они безмозглые машины для убийства. Я превратила их в то, что недостойно жизни, а эта мысль об одном легко распространится на многих. Это же нельзя сказать обо всех них, правда?

– Нет, – Чэнь легонько сжал ее лапу. – Ты молодец, что подумала об этом и напомнила мне. Твоя готовность видеть ценность в жизни, даже в жизнях своих врагов – это знак мудрости. Это одна из причин, почему я люблю тебя.

Ялия застенчиво потупила взгляд, но только на миг.

– То, что ты меня слушаешь и задумываешься над моими словами – одна из причин, почему я люблю тебя, Чэнь. Жаль, что у нас так мало времени. И вместе, да, и у тебя самого. Ты так долго искал дом. Я надеялась, ты найдешь его здесь. То, что ты так скоро его потеряешь, печалит меня.

Он смахнул ее слезу прежде, чем та смочила шелковистый мех.

– Не печалься. Обрести дом, значит стать цельным. Это такое чудесное удовольствие, что со временем оно не станет больше. Я об этом знаю, потому что теперь понимаю, кто я и для чего создан.

– Как?

– Все эти мои напитки и зелья – попытка ухватить место или время. У барда для этого есть песня, у художника – картина. Они играют для ушей или глаз, тогда как я играю для носа и языка, и, возможно, для прикосновения. Я всегда искал идеальный рецепт, надеясь, что он опишет пустоту в моей жизни. Заполнит ее. Но здесь, сейчас я знаю, что я цельный. И хоть я могу уловить место и время, теперь у меня есть радость и счастье – и их в мою жизнь приносишь ты.

Ялия приблизилась к нему, охватив шею лапами.

– Возможно, тогда я эгоистична. Я желаю большего, Чэнь. Я желаю вечности.

– Мы ее получим, Ялия Мудрый Шепот, – Чэнь притянул пандаренку к себе и крепко сжал. – Мы уже вечны. Наши статуэтки оторвутся от костей горы, но прежде чем нас забудут, должна рухнуть сама гора. Барды воспоют нас. Художники отсюда до Оргриммара напишут наши образы. Хмелевары эпохами позже будут заявлять, что нашли мой секретный рецепт напитка, дававшего силы Тридцати Трем. Возможно, так его и назовут: «Тридцать три».

– И мы навсегда будем едины в их воспоминаниях?

– В Пандарии не найдется мальчишки, который не будет искать свою Ялию и не назовет себя везунчиком, когда ее найдет. Девушки будут счастливы, когда приручат своего странствующего Чэня.

Ялия отстранилась, поднимая бровь.

– Ты считаешь, я думаю так?

Чэнь поцеловал ее в кончик носа.

– Нет. Ты поделилась со мной своим покоем. Ты якорь и океан. И любой детеныш, что найдет свою Ялию и эти вещи, станет самым везучим из живых пандаренов.

Она поцеловала его в губы, страстно, отчаянно. У него захватило дух. Он прижал ее к себе, яростно, поглаживая затылок. Он не хотел, чтобы этот миг когда-нибудь кончался, и надеялся, что художники и барды сумеют воздать ему должное.

Когда они наконец отстранились друг от друга, Ялия положила голову ему на плечо.

– Мне бы только хотелось, чтобы этими поисками занимались наши детеныши.

– Знаю, – он погладил ее мех. – Знаю. Меня утешает знание, что искать будут многие другие.

Она безмолвно кивнула и задержалась на его плече еще на миг. Затем они расцепили лапы и начали подъем по тропинке в гору, устанавливая новые ловушки и добавляя новые припевы к песням, что споют о них, и готовя уроки для зандаларов, которые тем давно бы стоило усвоить.

– Могу будут искать вечно – и все равно не найдут всех стрел, что ты спрятал, – Вол’джин сложил руки на груди, когда человек выпрямился. – У тебя найдется по одной на каждого солдата на острове.

– И по две – на каждого офицера, – Тиратан пожал плечами. – И прячу я не только колчаны. Там и ножи, и мечи, и палки, и луки. Снаружи у меня луки тяжелее, идеальные для длинных стрел, чтобы поражать цели на расстоянии. Здесь – компактные луки, и стрелы короче, для ближнего боя.

Вол’джин оглядел храм Белого Тигра.

– Если бой дойдет сюда…

– Ты хочешь сказать – когда… – человек шлепнул по каменному плечу сидящей статуи тигра. – Тебе будет приятно слышать, что его хвост обвивает полдюжины метательных ножей.

– Или что вон там, куда я могу достать, а ты – нет, спрятан меч.

– Помни, ты обещал добраться до того, кто доберется до меня. Я просто хочу убедиться, что у тебя для этого есть все необходимое.

– Есть, – Вол’джин сунул руку за спину и достал новую глефу. – Брат Куо мастерски работает за наковальней. Чэнь рассказал, каким оружием я обычно пользуюсь. Куо создал что-то подходящее для боя с зандаларами.

– Так он и сказал, да – будто бой не то же самое, что убийство?

Вол’джин кивнул:

– Ему спокойнее проводить черту между ними.

Тиратан осмотрел оружие и улыбнулся.

– Он сделал клинки длиннее, а вид – страшнее. Они будут хорошо и резать, и колоть, оба конца. Но центр – рукоятка, похоже, покрепче.

– Да. Там плотный стержень, который дальше уходит в оба клинка, – Вол’джин освободил глефу из ножен и так раскрутил, что она засвистела. – Идеальный баланс. Он говорит, что делал ее мне под руку. Я владею ею лучше, чем утерянной.

– Монах-пандарен кует традиционное оружие троллей, – человек ухмыльнулся. – Мир, который мы знали, изменился.

– Его работа не менее примечательна, чем объединение человека и тролля ради освобождения другого народа.

– Мы мертвецы. Нам правила не писаны.

– Думаю, теперь я ценю, что люди не лезут за словом в карман, – Вол’джин сунул глефу обратно в ножны. – Тролли другого темперамента. Тролли говорят не так быстро. Мы больше задумываемся о словах.

Тиратан взглянул на него.

– Ты же сам не лез за словом в карман, когда сказал Гаррошу, что убьешь его.

– Это было скоропалительно, спору нет. Но даже думая об этом, я бы не хотел изменить ни того, что сказал, ни того, что имел в виду, – тролль развел руками. – Не изменил бы, даже если бы видел будущее. Я не умру без сожалений, но они меня не пожрут.

Человек саркастично улыбнулся.

– Мне жаль, что я не сдержу свое слово увидеть дом еще раз, но теперь это мой дом. С удовольствием останусь в нем призраком навсегда.

Вол’джин огляделся.

– Не то чтобы он был так похож на гробницу. Хотя зандалары нас здесь и не похоронят.

– Да и могу не позволят монастырю стоять. Они обрушат все камни в океан, позволят падальщикам наесться, а потом сотрут наши кости в пыль и дадут ветрам нас развеять, – Тиратан пожал плечами. – Если дунет покрепче, меня еще может донести до родных гор.

– Тогда буду надеяться на попутный ветер, – Вол’джин присел, проведя когтем по стыку камней на полу. – Тиратан Кхорт, я хотел сказать…

– Нет, – человек покачал головой. – Никаких расставаний. Никаких теплых прощаний. Не хочу сравнивать счеты. Не хочу думать, будто сказал все, что хотел. Если это сделать, я сдамся слишком рано. Это желание сказать тебе что-то напоследок, посмеяться, когда ты найдешь один из моих мечей, или увидеть твое лицо, когда одна из моих стрел убьет того, кто собирался перерезать тебе глотку, – это будет моей движущей силой. Мы знаем, что у нас нет будущего. Но у нас может быть еще одна минута, еще один миг – и этого достаточно, чтобы убить еще одного врага. Они украли мое будущее – я украду их. Честная сделка, хоть я и закупаюсь оптом.

– Я понимаю. Я согласен, – Тролль кивнул. – Ты поступил, как остальные? Чэнь написал племяннице…

Человек опустил глаза, посмотрел на пустые ладони.

– Написал семье? Нет. Не впрямую. Я послал короткую записку Ли Ли. Попросил ее подружиться с моими детьми, если их дороги пересекутся. Ей не нужно будет говорить, зачем, или даже рассказывать обо мне. А ты кому-то писал?

– Несколько записок.

– Ни одной для Гарроша?

– Записка моим почерком его напугает, но он запишет мою смерть на свой счет. Я не доставлю ему этого удовольствия.

Тиратан нахмурился.

– Ты исполнил план, чтобы отомстить за себя?

– Я никому не говорил, что он сделал. Он все равно заявит, что записки подделаны или написаны по принуждению зандаларов, – Вол’джин покачал головой. – Я просто сказал своим, что горжусь их преданностью Орде и мечте, которую символизирует Орда. Со временем они поймут, что я имею в виду.

– Не так приятно, как самолично убить Гарроша, но ты ляжешь в могилу с миром, – Тиратан улыбнулся. – Хотя мне нравится представлять, как ты его застрелишь. Всегда воображал, что стрелу эту вырежу я.

– Она бы полетела верно, в этом я не сомневаюсь.

– Если выживешь, извлеки несколько моих стрел из мертвых зандаларов. Они ужалят по меньшей мере дважды, – человек хлопнул в ладоши. – Если бы мы прощались, я бы пожал тебе руку и сказал, что нам пора за работу.

– Но никаких расставаний, так что просто вернемся к ней, – темный охотник улыбнулся и в последний раз огляделся. – Мы будем призраками для могу, потом для развороченных камней, а потом для рыбы. И рыба станет ядовитой, и убьет тех, до кого мы не добрались сами. Не лучший план, но с ним вечность становится интересней.

31

Вопль амани заставил Кхал’ак напрячь все мышцы. Она прислушалась, ожидая повторения, того, что он резко оборвется, или осыпи камней с новыми криками. Амани и вправду закричал, но крик превратился в жалкий плач. Либо он ранен не так сильно, как подумал с испугу, либо потерял сознание от боли.

Кхал’ак не намеревалась бросать амани или гурубаши в бой. Она взяла и тех и других достаточно, ведь не могли же зандалары сами готовить, убираться или таскать тяжести. К сожалению, ее войска склонялись к стоицизму, если речь шла о ловушках на троллей. Они бы не закричали и не запаниковали, а значит, не известили бы товарищей об опасности.

А опасности здесь было в достатке, и она знала, что в основном это дело рук темного охотника. Ямы с кольями и обрывы, осыпи и дождь дротиков из маленьких осадных машин – все это было размещено на территории с максимальным преимуществом для атакуемых. Тропа вынудила войска замедлиться и сбиться в кучки. Зандалары научились быть в таких местах начеку, минимизируя ущерб войскам.

По крайней мере, физический.

Поскольку тролли быстро вылечивались от того, что их не убивало, от физического ущерба можно было оправиться. Но, хотя зандалары считали перевязки знаками отваги и презирали жалкие усилия пандаренов, направленные против них, Кхал’ак уже видела психологическое воздействие. Двигались они осторожней – что для армии не так уж плохо, но ее солдаты колебались и тогда, когда ей требовались отвага и решительность.

В местах, где предстоял логичный, но трудный подъем, дабы обойти узкий проход, ее войска мастерски влезали по отвесным скалам. На вершине они находили следы, рядом с которыми были установлены осадные механизмы, и цепочки отпечатков, ведущих в лабиринт пещер. Пещеры тоже могли полниться ловушками, были слишком тесными для крупных зандаларов и неизменно оказывались перекрыты через пятьдесят-сто футов трудной дороги.

Как ни досадно, уже через часы скалолазы, поцарапавшие пальцы, или те, у кого набилась грязь под ногти, вдруг почувствовали покалывание в конечностях. Руки начали распухать. Оказалось, что выступы на скале вымазали токсинами, которые никого бы не убили, но обезвреживали, вызывая отвратительные галлюцинации. К тому же впоследствии воины мялись и волновались при виде даже просто мокрых пятен или маслянистого блеска на камне. Сосредотачивались на себе, чтобы понять, не отравились ли, а значит, отвлекались от истинной задачи.

«Вол’джин атакует их разум, тем самым практически их убивая».

А темный охотник еще и насмехался над ними. Кхал’ак покрутила в пальцах деревянный жетон. На одной стороне был выжжен символ троллей, означающий 33. На другой – символ могу с тем же значением. Они находили такие разбросанными на дне ям или там, где их не могли бы пропустить разведчики. Ходили слухи, что один даже нашли у Кхал’ак в палатке, намекая, что темный охотник мог убить вражеского командира с той же легкостью, что и ее солдат на Острове Грома. Число, решили некоторые, означает тысячелетия, прошедшие с падения Короля Грома (для чего требовалось немного помудрить с нумерологией), или что Вол’джин – тридцать третий темный охотник какой-то конкретной традиции. Никто не мог точно сказать, какой, и зандаларке пришлось убить амани, чтобы наглядно показать опасность распускания сплетен. Но стоило идее пустить корни, как ее уже было не остановить.

Больше всего Кхал’ак нравилась теория, что каждый защитник Шадо-пана перед смертью поклялся убить тридцать три врага, что означало, что ей предстоит столкнуться меньше чем с двадцатью бойцами. Хотя такие клятвы имели тактическое значение лишь в песнях менестрелей, они ее настораживали.

«Выбрал меня одной из своих тридцати трех, Вол’джин?»

Кхал’ак прислушалась к ветру в поисках ответа. Ничего не услышала. Зато подбежал капитан Нир’зан и, отсалютовав, доложил:

– Повар амани отошел от зачищенной области, чтобы облегчиться. Нашел пригодное место. Земля ушла у него из-под ног. Он упал на колени, и колья проткнули ему бедра, живот и руку. Выживет.

– Его уже освободили?

– Нет.

– Можно устроить так, чтобы, когда мы выступим утром, все промаршировали мимо него?

Воин кивнул:

– Как пожелаете, моя госпожа.

– Хорошо. Если повару хватит крепости, чтобы выжить после того, как пройдут все, освободите его.

– Да, госпожа.

Капитан не сдвинулся с места, так что она подняла бровь:

– И?

– Бегун принес сигналы, переданные флотом. Корабли возвращаются на берега Цзоучина. С севера идет сильный шторм: ветер, лед, снег. Это задержит и отправление с Острова Грома.

– Хорошо. Даст нам больше времени, чтобы сплотить Пандарию после уничтожения монастыря, – Кхал’ак бросила взгляд выше на гору, на пункт их назначения, затем вниз, на лагерь. Палатки расставлялись чаще всего на склоне, примыкая одной стеной к камню, чтобы защитить от осыпей и нападений. Костров не разжигали, просто чтобы не позволить врагу подсчитать их численность.

Зандаларка постучала пальцем по губам, мгновение размышляя, потом кивнула:

– Нужно наступать, и быстро. Мы не можем переживать бурю на открытой местности, и сейчас ближе к монастырю, чем к укрытию у подножия. До вершины полтора дня пути, да?

– С нынешней скоростью – да. Прибудем вместе с бурей.

– Вышлите вперед два наших лучших отряда, но пусть обменяются одеждой с гурубаши. Я хочу, чтобы они шли в авангарде и прикрывали нас по флангам. К полуночи они должны расчистить все пещеры впереди. Если буря налетит быстро, нам потребуется укрытие. Затем, когда выдвинутся остальные, они должны раскопать туннели монахов и начать пробираться наверх. Бросьте раненых, подберем их позже. Ловушки нас замедляют, а идти нужно быстро. И сегодня мы разожжем костры, не как раньше. Большие, по два на каждую палатку.

Капитан прищурился.

– Госпожа, на это уйдет почти весь наш хворост.

– Почти? Сожгите весь, – Кхал’ак указала на монастырь. – Если наши солдаты хотят еще раз согреться, то пусть греются на руинах Шадо-пана!

Вол’джин не мог не улыбнуться, когда день уступил сумеркам и длинные тени указали на восток. На зандаларов. Ловушки и атаки его группы убили не столько бойцов из сил Кхал’ак, как хотелось бы, но сподвигли ее на отчаянные меры. Она послала вперед два отряда, проредила войска и пробивалась через большинство атак грубой силой. Когда враги доберутся до монастыря, они будут злыми, разочарованными и усталыми – три состояния, которые не любит в своих бойцах ни один генерал.

Учитывая, что зандалары встали на ночь именно там, где и рассчитывали защитники – не считая батальонов по флангам, которые нашли места поменьше и повыше, – Тажань Чжу согласился созвать Тридцать Три. Вообще-то их было тридцать один: брат Куо и Тиратан согласились выйти в дозор раньше, пока старший монах призывал подопечных в Храм Белого Тигра.

Монахи выстроились перед настоятелем в две шеренги по десять бойцов, а в последней было восемь. Чэнь и Вол’джин заняли два задних угла прямоугольника. По бокам располагались столы со снедью и выпивкой, состряпанными Чэнем на скорую руку – хотя он настаивал, что это его лучшие произведения. Вол’джин в нем не сомневался. Он редко видел, чтобы его друг так концентрировался на работе, и заявления его сопровождались искренностью без преувеличения.

Старый монах развел лапы.

– Вы слишком молоды, чтобы помнить, как мы свергли могу. Несмотря на слухи и шутки о моем возрасте, для этого слишком молод и я. И все же я приобщился к истории и мемуарам, сказаниям, передававшимся из уст в уста со времен основания монастыря. Сказаниям из времен, когда противостояние могу было делом не высокой чести, а первой необходимости.

Сейчас вы продолжаете эту великую традицию. Как и все наши братья и сестры. Многие желали быть здесь, но наша цель требует, чтобы они находились в других местах. Вам в радость будет узнать, что сестра Цзянь-ли еще не отвалилась от костей. И все же многие из нас выступят против наших древних хозяев.

Вол’джин кивал, молча и с удовлетворением. Он был уверен, что Цзянь-ли сможет раскрыть достаточно сведений Альянсу, чтобы он перешел к действию. Шпионы Орды передадут эту информацию своим начальникам. Хоть тролль и страшился того, как поступит с вестями Гаррош, тут склонность вождя к войне не казалась большим затруднением. Хоть Тридцать Три умрут здесь, вторгшиеся зандалары скоро последуют за ними в могилу.

Тажань Чжу сложил ладони.

– Хотя я не присутствовал при падении могу, меня заверили, что история об их последнем императоре – правда. Говорят, он поднялся со слугой-пандареном на пик Безмятежности, высоко над нами. Там он встал, вытянув руки, и поворачивался кругом. Император осмотрел Пандарию и остался доволен увиденным. Он сказал своему слуге: «Я бы хотел сделать нечто такое, отчего каждый в Пандарии улыбнется». А слуга ответил: «Значит, спрыгнете вниз?»

Монахи рассмеялись, и помещение наполнило счастливое эхо. Вол’джин надеялся, что вспомнит этот смех, когда здесь воцарятся крики раненых и умирающих. Незачем было гадать, выживет ли хоть кто-нибудь из них. Никто не выживет, но он решил, что, если умрет последним, посмеется и напомнит залу об этом моменте.

– История умалчивает, что сталось с тем слугой, но сказано, что император, уязвленный и рассерженный, известил всех, что эта часть горы осквернена. Сюда не ступала нога ни одного из могу, что позволило нам собираться, строить планы и готовиться к свержению господ. Мы были невидимы, потому что здесь нас не подумали искать.

Перед тем как продолжить, Тажань Чжу торжественно поклонился Чэню и Вол’джину.

– Месяцы назад я, как и могу, не думал искать тех, кто нам нужен. Мастер Буйный Портер принес мне сперва человека, а потом – темного охотника. Хотя я позволил им остаться, ему я сказал, чтобы он не приносил других раненых. Об этом решении я сожалею. Я говорил с мастером Буйным Портером в этом самом зале, обсуждая якоря и океан, Хоцзинь и Тушуй. Я спросил его, что важнее, и он ответил, что важнее команда. Я долго и усердно размышлял над этим, и теперь, предо мной, стоите вы – команда. – Настоятель сложил лапы за спиной. – Вы все пришли сюда по разным причинам. Вы все учились, как один. И все же едиными вас делает наша общая беда, это благородное дело.

Тажань Чжу поднял один из деревянных жетонов.

– Мастер Буйный Портер приготовил нам напиток. Он назвал его в нашу честь «Тридцать Три». И, как Тридцать Три, мы будем известны вовек. Нас будут помнить и вспоминать с гордостью, но знайте, что никогда я не гордился больше, чем когда стал одним из вас.

Он низко поклонился, не выпрямляясь долго, как того требовало максимальное уважение. Монахи, а также Вол’джин и Чэнь, ответили на поклон. В горле Вол’джина встал ком. Отчасти он удивлялся, что кланяется существу, которое считал раньше ниже себя, а теперь сердце тролля радовалось тому, что они выступают вместе.

Их было тридцать три – таких, какой он всегда представлял себе Орду. Их сила заключалась в различиях, объединенных общим стремлением. Их дух – тот дух, что Бвонсамди назвал бы духом тролля – сплавил этих существ в общем деле. Да, Вол’джин все еще считал себя троллем, но теперь это было не все его существо целиком, а лишь важная часть.

Монахи выпрямились, а затем собрание рассыпалось и приступило к пиршеству. Еда и питье накануне битвы пришлись очень кстати, а хмеля в напитке Чэня было в самый раз, чтобы избежать неприятных ситуаций. Монахи принесли много снеди, и мысль съесть столько, чтобы враг нашел кладовую пустой, стала для всех источником мрачного веселья.

Чэнь в сопровождении Ялии принес Вол’джину пенящуюся кружку своего пива.

– Я поистине приберег лучшее напоследок.

Вол’джин поднял кружку, потом выпил. Ароматы ягод и пряностей защекотали нос. Напиток казался теплым, хоть на самом деле был холодным, – а еще насыщенным и забористым, как крепкий сидр. На языке плясали странные нотки послевкусия – одни мягкие и сладкие, другие кислые и пронзительные. Тролль бы с трудом назвал и половину из них, но вместе они сходились так славно, что ему вообще не хотелось анализировать состав.

Вол’джин вытер рот рукавом.

– Это напоминает мне первую ночь, проведенную на островах Эха после того, как мы их отвоевали. Теплый вечер, мягкий бриз, соль океана. Я не страшился, потому что там было мое место. Спасибо тебе, Чэнь.

– Я задолжал тебе благодарность, Вол’джин.

– За что?

– За то, что рассказал, что мое лучшее творение добилось всего того, что я хотел.

– Значит, ты величайший из нас, ибо отдал нам свое сердце. Это место – наш дом. Без страха, – Вол’джин кивнул и снова выпил. – По крайней мере, пока не прибудут зандалары и не притащат свой страх – и тогда мы обрушим на них еще больше.

32

Вол’джину пришло в голову, что этот момент, эта бесконечно короткая пауза перед началом насилия будет самым последним, что он вспомнит перед смертью. Его сердце возрадовалось этой мысли.

Зандалары подошли к Роще Опадающих Лепестков, когда темные тучи уже подводили день к раннему завершению. Упали пеплом первые снежинки, медленно плывущие на капризных ветерках. Деревья, окутанные розовыми лепестками, спрятали врага – но не к его выгоде.

Справа, в десятке ярдов, застонал натянутый лук Тиратана. Человек выстрелил, и время замедлилось для Вол’джина настолько, чтобы он видел, как стрела изогнулась за долю секунды до того, как сорваться с тетивы. Красное древко, синее оперение и полосы металла с зазубренным наконечником, сделанным, чтобы пробивать кольчугу, – стрела исчезла за завесой листьев. Лишь два лепестка упали вместе со снежинками, отметив ее полет.

Вдали, в сумерках, кто-то влажно закашлялся. На землю упало тело. А затем раздались боевые кличи и проклятья, древние и злые, и зандалары бросились на приступ общей волной.

Некоторые падали, пробегая через заросли. Ноги вновь проваливались в замаскированные ямы. Даже если там не было торчащих кольев, чтобы ранить, или торчащих вниз шипов, чтобы ловить, скорость и натиск бега были столь велики, что тролли ломали ноги и выворачивали колени. Зандалары не задерживались ради павших, а перепрыгивали через их тела.

Из-за серьезности ситуации Тажань Чжу просил монахов довести свои навыки до предела. Он отобрал полдюжины лучших стрелков и, при участии Вол’джина, разработал стратегию, которая позволит одной стреле убивать по нескольку врагов сразу. По мрачному кивку Вол’джина, пока нападающие сочились через деревья, монахи выпустили стрелы.

Подготовка к атаке троллей в роще включала не просто рытье ям. Ветки вытесали и заострили до состояния шипов. К некоторым привязали серпы. На нескольких развернулись вдоль всей длины сети из цепей с шипами. Все они, запрятанные в розовых кронах, были подняты и завязаны церемониальными узлами.

Монахи пускали стрелы с V-образными наконечниками. Внутренние кромки были заточены, быстро разрубая тросы и позволяя веткам вернуться в прежнее положение.

Цепи охватили одного зандалара металлическими любовными объятиями. Он разорвал себя на части, пытаясь освободиться. Серпы сносили головы или глубоко вонзались в тела, отрывая жертв от земли. Один рассек троллю лицо, ослепив, подрезав ухо и оставив сидеть под деревом в попытках собрать себя окровавленными пальцами.

С северной стороны, перед Закрытыми покоями, лязгнули маленькие осадные машины. Десятки дюжин глиняных горшочков взметнулись в небо. Они разбились у подступа к узкому веревочному мосту, ведущему на островок в сердце монастыря. От некоторых несло токсинами, размазанными на камнях. Другие были наполнены маслом, чтобы скользили ноги. Третьи лопались, расплескивая жидкость, что мешалась с остатками из других кувшинов, и пуская слезоточивые пары белого, фиолетового и зеленого цветов.

Вол’джин надеялся, что запах замедлит троллей. К сожалению, его развеял поднявшийся ветер, который сменила стена снежинок. И все же она по-прежнему позволяла Вол’джину видеть зандаларов, мчащихся через заросли. Мост вел на островок, и тролль ждал в маленьком павильоне в самом его сердце, но ров под мостом не замедлит зандаларов.

– Тиратан, уходи. Они не замедлятся, если я их не остановлю, – тролль выхватил глефу из ножен. – Отступайте, как мы планировали. И – благодарю.

Монахи и человек отошли с острова по другому мосту туда, где ждали осадные машины. Они завернули к Додзё Снежного Вихря на юге, где встретились с братом Куо и его отрядом.

Зандалары напротив Вол’джина достигли края рва. Они заколебались, то ли желая передохнуть перед штурмом, то ли в удивлении перед тем, что Черное Копье ждет их на острове один. Тролль убеждал себя, что дело во втором, ведь зандалары никогда не колебались.

Он поднял глефу обеими руками над головой и прокричал в нарастающий ветер:

– Я Вол’джин из Черных Копий, сын Сен’джина из Черных Копий! Я темный охотник! Любой, кто верит, что его кровь, отвага и умения лучше моих – я вызываю тебя на бой! Если у тебя есть честь или ты считаешь себя храбрецом – прими мой вызов!

Тролли переглянулись, удивленные и пораженные. Суета в рядах вытолкнула одного из них в ров. Он приземлился грузной кучей, весь в снегу, и поднял взгляд на Вол’джина. Принялся царапать стенку рва, но его соратники только рассмеялись. Это казалось довольно странным поведением для зандаларов, но у Вол’джина не было времени думать, что это знаменует.

«Глупцы мне не верят».

Вол’джин посмотрел на тролля в яме. Его накрыл снег, но заклинание, которое выпустил Вол’джин, объяло его льдом. Тролль упал, весь дрожа, слабо цепляясь за стены, все еще пытаясь сбежать.

На дальний конец моста пробился могу с копьем.

– Я Ден-Тай, сын Ден-Чона. Моя семья служила бессмертному императору еще до появления Черного Копья. Я знаю, что моя кровь делает меня лучше. Я не страшусь тебя. От моих умений ты будешь истекать кровью из тысяч порезов.

Вол’джин кивнул, отступив и приглашая могу вперед. Веревки моста натянулись, когда Ден-Тай начал приближаться. Доски заскрипели. Вол’джин жалел, что стрелы-тросорезы не обрубят веревки, но короткое падение только обозлило бы могу и обесчестило Вол’джина.

Будь падение смертельным, Вол’джин пережил бы бесчестье. Насчет копья он не был так уверен – у него было довольно короткое древко и длинное лезвие, загибающееся на кончике и заточенное по всей длине. Один-единственный удар походя таким оружием мог легко обезглавить вола.

«К счастью, я не вол».

Могу – на фут выше Вол’джина, вполовину шире и облаченный в латы поверх кольчуги, – не замедлился, выходя на островок. Он шел прямиком на Вол’джина с удивительной скоростью. Доспехи, хоть и очевидно тяжелые, вовсе его не стесняли.

Ден-Тай ударил. Вол’джин увернулся влево. Лезвие копья высекло искры из каменной колонны островного павильона. Вол’джин хлестнул глефой наотмашь. Лезвие пробило кольчугу, соединявшую перчатку могу с наручем на правом запястье. Брызнула черная кровь.

Какую бы радость тролль ни испытал от того, что пролил первую кровь, она пропала, когда могу ударил копьем в ответ. Тупой конец, на котором был закреплен стальной шар, врезался в ребра Вол’джина. Удар оторвал его от земли. Он отскочил и приземлился на корточки, готовясь парировать режущий удар могу, который быстро повернулся.

И исчез, когда взбитый ветром снег взметнул между ними завесу.

Вол’джин распластался на земле и хлестнул оружием. Клинок могу разрезал воздух в каких-то дюймах у него над головой. Глефа что-то задела – скорее всего, лодыжку, – но не сильно, соскользнув с брони.

Вол’джин сунул под себя правую руку и перекатился направо. Он держался низко, опасаясь следующего взмаха копья. Вместо этого, как он и надеялся, могу, проступавший крупным силуэтом за снегом, ткнул туда, где только что лежал темный охотник. Наконечник скрежетнул по камню, погрузившись в него на пять дюймов.

Заметив возможность, Вол’джин вскочил и развернулся, одновременно резанув глефой снизу вверх и слева направо. Изогнутое лезвие вонзилось могу в левую подмышку. Кольчуга со звоном лопнула. Хлестнула кровь, но ни кольца металла, ни капли не полились рекой, говорившей об истинном ущербе.

Взмах Вол’джина заставил его описать полукруг, лицом к роще и троллям, стоявшим на краю рва. Там появился бешено жестикулирующий офицер зандаларов. Хотя Вол’джин видел его только урывками через снегопад, и ветер уносил приказы прочь, не было сомнений, что он гнал солдат в атаку.

Волна бойцов спустилась в ров.

Вол’джин выкрикнул бы предупреждение, но могу развернулся. Он так и не высвободил копье из камня. Вместо этого воин выгнул древко, сломал и размахнулся им. Удар пришелся Вол’джину по животу, отбросив на колонны павильона. От удара головой перед глазами вспыхнули звезды. Оглушенный темный охотник повалился на колени.

Ден-Тай встал над ним, перевернув древко и занеся над головой стальной набалдашник для удара, что размозжит череп.

– Не понимаю, почему они тебя страшатся? – улыбнулся могу.

Вол’джин ухмыльнулся в ответ:

– Потому что знают: темный охотник всегда смертоносен.

Ден-Тай уставился на него, не понимая. Снег вихрился вокруг острова, пряча бойцов не хуже, чем туманы Пандарии прятали континент. Несмотря на это, метель пронзила зачерненная стрела. Если Тиратан намеревался убить могу, он промахнулся. И все же стрела призраком мелькнула перед глазами Ден-Тая, вызвав секундное замешательство.

«Все, что мне нужно».

Древко опустилось.

Помеха выиграла Вол’джину время, чтобы сдвинуться направо. Стальной набалдашник промахнулся мимо головы, но задел левое плечо. Вол’джин скорее услышал, как треснули его кости, чем почувствовал это. Левая рука онемела. В другой раз это бы его озаботило, но сейчас тролль чувствовал себя отрешенным от боли и не переживал за будущее.

На деле единственная связь, что он ощущал, была с монастырем, монахами и полученной подготовкой. Больше ничего не имело значения. Больше ничего не могло иметь значения.

«Зандалары недостойны этого места и глупы, раз считают, что могут меня уничтожить».

Развернувшись на коленях, он подрубил глефой левую ногу могу, ударив по тыльной стороне колена. Брызнула черная жидкость. Колено подогнулось.

Ден-Тай споткнулся и упал. Тяжело приземлился на раненое колено. В возгласе его прозвучала боль. Могу выставил перед собой левую руку и выпрямил правую ногу для равновесия. Развернулся, пытаясь зацепить Вол’джина древком.

Увы, этот трюк не сработал бы с Вол’джином еще тогда, когда ему в детстве доверили присматривать за стадом маленьких ящеров. Темный охотник отклонился, когда стальной набалдашник просвистел мимо его подбородка, а затем метнулся вперед. Беспощадный удар ногой вышиб правое колено могу, следующий сломал лодыжку.

Ответный удар Ден-Тая разбил древко о бедро Вол’джина. Тролль этого ожидал и приготовился. Мимо пронеслась правая рука могу, и взмах глефой отделил ее от тела у самого запястья. Кисть и обломки копья улетели в метель.

Могу уставился на струящуюся кровь, толчками бьющую из культи, и поднимающийся над ней пар. А затем Вол’джин взмахнул глефой, начисто перерезав шею противника.

Один из лоа – ибо это могло быть делом лишь лоа – на мгновение остановил метель. Ветер утих. Воздух прояснился. И оставался безгласным и чистым, когда голова могу медленно соскользнула вперед, накренилась и отскочила от нагрудника. Она прокатилась и замерла на боку в сугробе, а незрячие глаза уставились на безголовое тело с пристальностью изгнанного любовника, вперившегося в неверного супруга.

Битва вокруг затихла лишь на эту пригоршню мгновений. Тролли и монахи уставились на остров. Могу упал на колени перед темным охотником. Голова могу как будто кивнула. Затем тело повалилось в полном официальном поклоне.

Капитан троллей указал мечом на Вол’джина.

– Он один и ранен. Убить его. Убить их всех!

Покой раскололся вместе с тишиной, и зандаларские войска пошли в атаку.

33

Когда Вол’джин столкнулся с троллями, идущими по мосту и лезущими изо рва, темный охотник осознал то, что подсознательно понял ранее: он сражался не с зандаларами. По крайней мере, не только. Высокие явно были ими. Их выдавал рост – и тот факт, что не один из них отрастил стрелу с красным древком из глаза или горла. Остальные, хотя и в зандаларских доспехах, явно были гурубаши или амани.

Вол’джин понял тактику – гнать вперед более слабых бойцов, чтобы захлестнуть защитников. Кхал’ак назвала бы себя за нее гением. Вол’джин чувствовал потребность переубедить ее в этом. Раз он не замечал командующую в волне воинов, вливающихся в монастырь, пришлось удовольствоваться уничтожением ее войск.

А происходящее было именно уничтожением, поскольку сражением это назвать язык не поворачивался. Один только напор гарантировал, что силы Кхал’ак опрокинут Вол’джина, просто захлестнут тупым воинским мясом. Вдобавок к наступающим отрядам из рощи появились знахари и жрецы. Между их руками шипела черная энергия. К монахам, защищавшим Закрытые покои, искря полетели заклинания. Некоторые пали, но несколько Зовущих бурю Шадо-пана ответили. Их заклинания взорвались среди троллей, одних поджигая, другим вскрывая грудину.

Когда левое плечо восстановило минимальную подвижность, Вол’джин врезался в троллей. Он представлял себя острым и злопамятным лезвием ветра, что взметал над полем боя ослепительные снежные одеяла. Как холодный ветер может пробраться сквозь одежду, чтобы остудить плоть, так кромсала и его глефа. Он погружал клинок в пах, вскрывая тазобедренные артерии. Он ласкал шеи, спрыскивая падающий снег горячей кровью. Кончик клинка пробивал тыльные стороны коленей, резал пяточные сухожилия, выкалывал глаза.

Он оставлял горло врагов невредимым, чтобы они озвучивали свои страх и боль.

Кто-то выступал против него смело, но большинство шли медленно и нерешительно. Они выискивали бреши и слабости. Он себя не жалел. Вол’джин давно считал себя мертвым, так что их наносимые ими мелкие порезы и удары ничего не значили. Если удар не убивал сразу, его можно было считать промахом.

В глубине души Вол’джин знал, что не всегда будет побеждать, но рык на его губах, блеск в глазах и готовность, с которой он нападал, говорили об ином. Враги видели в нем тролля, который, хоть и в изодранных доспехах и омытый кровью, все наступал и наступал. Если они сомневались, что могут его убить или остановить, то леденели от страха до мозга костей.

И до него же прорубал их кости Вол’джин.

Он отвернулся прочь от одного врага, что, обезумев, собирал путающиеся кишки в разорванный живот, и обнаружил, что полностью окружен. Битва развернула его, поэтому темный охотник смотрел в ту же сторону, что и нападавшие. Поле боя справа озарял обмен заклинаниями. Сквозь пелену снега слева летели стрелы. Почти невидимые, тролли перевалили через противоположный край рва, столкнувшись с монахами, защищавшими Закрытые покои. В том направлении находилось святилище, и Вол’джин понял, что ему туда не добраться.

И тут на острове со вспышкой света и языков пламени взорвался Чэнь. Когда к нему повернулся один из настоящих зандаларов, Чэнь снова выдохнул огонь. Лицо тролля потекло, как воск, волосы стали факелом, а плоть сладко заскворчала.

Позади хмелевара по мосту на остров бежали Ялия, Куо и три других монаха Шадо-пана. Выжженный Чэнем просвет расширили посохами и мечами. Посох Ялии двигался так быстро, что стал бы невидимым, даже не падай вокруг нее снег. Ее удары мяли доспехи и проламывали кости под ними. Каждый удар вызывал лязг и проклятья, каждый удар кулака отправлял в полет зубы из раздробленных челюстей.

Чэнь протянул лапу:

– Быстрее!

Вол’джин заколебался в удивлении. Круг зандаларов сомкнулся бы снова, но монахи не остановились. Они окружили его, образовав вокруг непреодолимый кордон. Мелькали лапы и ноги. Звенели мечи. Монахи были великолепны в обороне, отводя тычки и блокируя замахи. Хоть их скорость оставляла врага открытым, они не пользовались преимуществом. Пандарены как будто не считали, что их миссия по спасению Вол’джина должна была стоить жизни как можно большему количеству врагов.

Тролль взялся за предложенную лапу Чэня и побежал по мостику. У него не было никакого желания оставлять бой, но остров не подходил для сражения. Останься он, и все товарищи бы остались с ним. Остались и погибли. На деле же монахи организованно отступили и без потерь добрались до площадки перед Закрытыми покоями.

Вол’джин все еще думал вернуться и защищать мост, когда громко ударил тревожный колокол Додзё Снежного Вихря. Он быстро пробил еще полдюжины раз, а потом резко умолк. Вол’джин оглянулся – и из Додзё вылились тролли: очевидно, зандалары, несмотря на их лохмотья.

И там же, с ними, стояли могу и Кхал’ак.

У главного входа в Закрытые покои появился Тажань Чжу.

– Отступаем!

В приказе не было паники, но и не предполагался отказ. Монахи сдвинулись немедленно, Чэнь и Вол’джин шли последними.

Зандалары, уверенные в своей победе, отпустили их с легкостью.

Вол’джин остановился в дверях, глядя на Додзё Снежного Вихря. Снег лишил его зрения – последним, что видел тролль, стали зандалары, сбрасывающие мертвых монахов в ров. Он поискал взглядом Тиратана, но кровь застилала глаза.

Два монаха закрыли кованые бронзовые двери и опустили тяжелый брус. Вол’джин припал на колено, чтобы перевести дыхание. Потом стер кровь с лица и вновь поднял взгляд.

Тридцать Три стали Четырнадцатью. На всех, кроме Тажаня Чжу, остались следы битвы. Кровь запятнала множество ряс. Другие прожгла магия. По крайней мере у двух выживших были сломаны кости, и Вол’джин подозревал, что остальные прятали ранения. Ялия поглаживала сломанные ребра. Кровь, капающая с правой лапы Чэня, бежала слишком текуче, чтобы быть чужой.

Тролль глянул на настоятеля Шадо-пана.

– Как они пробрались в Додзё Снежного Вихря?

– Похоже, прошли через туннели, – Тажань Чжу будто бы рассеянно изучал коготь. – Остальные пытались подняться из-под земли здесь, но были побеждены, – он бросил взгляд на полуоткрытый альков за статуей тигра, и Вол’джин спросил себя, что за кровавая баня прячется там.

Темный охотник поморщился, выпрямившись и размяв левое плечо.

– Кхал’ак послала в эти фланговые отряды элитные войска, заставив остальных встать на острие атаки. Мы хорошо потрудились. Мы многих убили.

– Но недостаточно, – кивнул старый монах. Взвыл ветер, и он улыбнулся. – Возможно, зима убьет их за нас.

Вол’джин покачал головой:

– Сомневаюсь, что они прождут достаточно.

Закрытые покои возвели в виде буквы «Т». Главная дверь выходила на круглую низину. От нее отходили три крыла – напротив входа и под прямыми углами. Слева, в длинном крыле, находились еще одни двойные двери. Тяжелый кулак ударил в них, требуя открыть.

Чэнь рассмеялся:

– Нам вряд ли стоит отвечать.

– Согласен, – Вол’джин перевел взгляд с одной двери на другую. – Подозреваю, Кхал’ак сконцентрирует атаки там, на дальней стороне, чтобы привлечь наше внимание. Затем она ударит в эту дверь, быстро и мощно. Чэнь, если ты хотел приготовить ей теплый прием…

Пандарен кивнул:

– С удовольствием.

– Брат Куо, дальняя дверь – на тебе, – Вол’джин подошел туда, где Тиратан спрятал колчан и компактный лук всадника. Он натянул его и проверил тетиву. – Сам я встану здесь, посередине, – посмотрю, что у меня получится.

Тажань Чжу кивнул, затем поднялся по лестнице и уселся в центре крыла напротив двери, которую предстояло оборонять Чэню. Он собрался, безмятежный и чистый – противоположность остальным тринадцати. Вол’джин сначала будто запротестовал в душе против подобного спокойствия, но потом отсутствие тревог в Тажане Чжу подняли дух тролля.

«Если не волнуется он, отчего волноваться мне?»

Зандалары начали натиск на дверь западного крыла. Заклинания заколотили в нее с неугомонной монотонностью кузнеца, работающего над подковой. Металл на деревянном брусе скоро тускло засветился красным. Дерево задымилось. Монахи нащупали оружие. Чэнь и Ялия обнялись.

Затем раздался тяжелый взрыв. Расплавленный металл брызнул в зал. Одна из дверей обрушилась, вторую вывернуло нараспашку. От дубового бруса остались дым и тлеющие угли, раскинувшие красный ковер для нападающих.

Вол’джин натянул лук и выстрелил как можно быстрее. Тиратан был прав: короткий лук ускорял стрелы с достаточной силой, чтобы пробивать броню на таком небольшом расстоянии. Масса зандаларов была такой густой, что он не мог промахнуться. Трудность заключалась в том, что из-за их скорости можно было как убить, так и ранить, а из-за тесноты отряда падали враги не сразу.

Монахи дрались отважно. В теплом свете ламп сверкали золотом и серебром клинки, упиваясь кровью троллей. Тот же ошеломительный натиск, что не давал промахнуться темному охотнику, заодно сковывал движения монахов. На более открытом поле боя они бы прорубались через зандаларов. Резня демонстрировала, что снаружи тролли гибли пачками не потому, что были гурубаши или амани, а потому, что осмелились напасть на Шадо-пан.

Копья и мечи голодно искали жертв, и монахи падали один за другим. Брат Куо стал одним из последних. Он развернулся с рассеченным напополам лицом. Остальные просто скрылись в море тролльской плоти, умирая со спокойной душой – возможно, от знания, что забрали с собой множество врагов.

Второй взрыв распахнул главные двери. Чэнь дохнул огнем, пламя объяло зандаларов. Внутрь влилось еще больше элитных воинов, они занялись Чэнем и Ялией. Капитан, возглавивший атаку снаружи, метнулся вперед. Позади, с другим могу, стояла Кхал’ак. Она оглядывалась так, будто бой окончен, а ей оставалось только пересчитать трупы.

Вол’джин отбросил лук, опрокинул тролля в обжигающей вспышке темной магии, затем взял в руки свою глефу. Он перехватил офицера зандаларов, отклонив удар, предназначенный для Ялии, затем кивнул и поманил зандалара к себе.

– Ты же меня не боишься?

Зандалар ощерился и пошел на него.

Если могу полагался на силу, тролль брал скоростью и умением. Его сабля просвистела мимо опущенной головы Вол’джина. Темный охотник полоснул врага по торсу, но зандалар отскочил. Не успел Вол’джин двинуться за ним, как тот налетел опять, коварно ударив поперек тела Черного Копья.

Вол’джин отклонял удары, уводя их наверх или в сторону. Сталь звенела о глефу, металл шипел, встречаясь с металлом. Клинки казались живыми, били со скоростью гадюк, исчезая быстро, как призраки. Притворные выпады и уклонения, скачки и уколы – тролли кружили друг с другом в танце, в смертельно текучих движениях. Темп их битвы все ускорялся, во все стороны летели искры.

Вол’джин сделал выпад, и зандалар отпрыгнул, но едва-едва, с преимуществом в дюйм. Он все плясал. Радость согнала недоверие с его лица. Его живот уже должен был быть вскрыт, кишки – вываливаться. Но каким-то чудом он избегал удара.

Тогда Вол’джин надавил левой рукой и потянул назад правой. Движение развернуло изогнутое лезвие глефы, которое врезалось в спину зандалара. Вол’джин поднял руки вверх. Лезвие аккуратно прошло мимо почки, перехватив артерию, которая ее питала, как и ту, что слала кровь в ноги зандалара. Темный охотник высвободил лезвие в алом всплеске. Враг упал вялым узлом конечностей, плеща кровью на пол.

– Вол’джин, берегись!

Чьи-то руки оттолкнули тролля в сторону. Вол’джин споткнулся о ноги мертвого противника, больно приземлившись и перекатившись. Он поднялся тогда, когда копье могу, которое угодило бы ему в спину, попало в живот истерзанному Тиратану Кхорту. Попало с такой силой, что отнесло его спиной к стене. Там наконечник копья и застрял, и человек, пригвожденный к камню, уставился на копье, закопавшееся ему во внутренности.

Могу ринулся вперед, подняв руки и направляясь к Вол’джину. На копье он даже не глянул. Ярость в его глазах и подергивающиеся пальцы выдавали намерение разорвать Вол’джина, оторвать ему конечности одну за другой.

Так бы оно и случилось, если бы Тажань Чжу не взмыл в воздух, нанося удар ногой. Настоятель Шадо-пана попал могу в левый бок и промял доспехи. Он ударил с такой силой, что могу отшатнулся вправо и врезался в зандаларов, окружавших Ялию и Чэня. Тяжело приземлившись на одного из них, он быстро вскочил на ноги. Тот факт, что при этом могу раздавил троллю череп, был как будто недостоин его внимания.

Вол’джин подхватил глефу, вернув себе равновесие, затем поднялся и увидел, как могу бросается на пандарена. Тяжелые удары осыпали землю в том месте, где всего мгновение назад стоял Тажань Чжу. Они раскололи камень и сотрясли землю. Замелькали кулаки. Ноги поднимались, подсекали и били. Могу, явно опытный в рукопашном бою, да еще и крупнее врага, так и не мог коснуться пандарена.

Тажань Чжу пригибался, или плясал, или перекатывался и переворачивался. Он перепрыгивал через широкие замахи ногами, затем ускользал от комбинаций. Могу сменял стойки – Вол’джин узнал несколько по тренировкам, – и все же пандарен не принял противоположную стойку. Он просто оставался неуловимым, словно призрак. Чем тяжелее давил могу, тем легче он убегал, пока враг наконец не остановился, чтобы собраться с мыслями.

И тогда Тажань Чжу напал: почти игриво скакнул вперед, затем провел удар ногой справа. Он попал могу по середине бедра и с хрустом переломил кость. Не успел пандарен приземлиться, как нанес новый удар, на сей раз левой ногой. С громовым треском смялось и другое бедро.

Пока могу падал наземь, Тажань Чжу встретил его кулаком. Удар лапой, словно копье, пронзил нагрудник могу с оглушительным хлопаньем. Лапа скрылась в груди могу по локоть. Твердые пальцы промяли наспинную пластину изнутри.

Старый монах высвободил лапу и отодвинулся, пока могу падал лицом на пол. Тажань Чжу миг смотрел на него, затем взглянул на завороженных зандаларов. Поправил окровавленный рукав.

– Уходите, не то мы будем вынуждены уничтожить остатки вашего войска.

34

Правая рука Кхал’ак взмахнула раньше, чем Вол’джин успел выкрикнуть предупреждение. Тонкий нож крутанулся в воздухе в направлении старого монаха. Пока тот летел к цели, зандаларка подхватила с земли меч и бросилась на Тажаня Чжу.

Правая лапа пандарена сделала круговой жест, от себя наружу. Он отмахнулся от кинжала тыльной стороной лапы и перенаправил клинок. В мгновение ока тот уже дрожал в зандаларе, погрузившись в горло раньше, чем жертва или его товарищи поняли, что их вожак бросила нож, или даже раньше, чем кто-то успел осмыслить предупреждение монаха. Оглушенные разворачивающимися событиями, они оставались будто приросшими к месту.

А между Кхал’ак и монахом возник Вол’джин.

– Я знаю тебя слишком хорошо, чтобы предлагать пощаду.

Ее глаза полыхнули.

– Ты предаешь своих повелителей.

– У темных охотников нет повелителей.

Кхал’ак напала – мастерски, как тролль, которого он только что убил, а возможно, и быстрее. Клинок блистал в змеиных изгибах и ударах. Вол’джин блокировал мало ударов, в основном парировал или отводил в сторону. Она не открывалась для атаки, но это бы не имело значения. Его мышцы уже горели от усталости. Вол’джин сомневался, что успел бы проникнуть сквозь ее оборону. А Кхал’ак как будто чего-то ждала, имея преимущество – она уже видела его в бою.

«Что она увидела?»

Словно прочитав его мысли, Кхал’ак надавила. Она резала сверху и снизу, обходила справа, с его сильной стороны. Должно быть, она заметила, что противник бережет левое плечо, но от этого удара он уже оправился. Если дело не в этом, что же она желала использовать?

Тогда Вол’джин понял, что неважно, что она видела, ведь он знал, чего она не видела. Когда Кхал’ак рубанула в направлении живота, он переместил оружие в левую ладонь. Тролль не отбил удар глефой, просто замедлил его и шагнул вперед. Меч все же задел его бедро – прямо там, куда Ден-Тай ударил древком копья. Он почувствовал боль, но та была где-то невероятно далеко.

Левая рука опустилась, прижав запястье Кхал’ак к его боку. Зандаларка подняла взгляд – ярость в глазах грозила полыхнуть и обжечь его. Вол’джин ответил презрением – не потому, что она была врагом, но потому, что она была скверной, грозившей уничтожить Пандарию и всех троллей. Он выдержал ее взгляд так долго, чтобы она точно поняла, а затем убил.

Быстро.

Безжалостно.

Каждый раз, когда она видела его в бою, он пользовался глефой и сражался в традиционной технике. Единственное, чего она не видела и о чем не знала, – подготовка, что он получил в Шадо-пане.

«Ее подобало убить голыми руками».

Копьеподобный удар сокрушил ее гортань и трахею. Пальцы вонзились глубже. Хрустнули позвонки, став под кончиками пальцев из твердых мягкими, как каша. Осколки кости вошли в спинной мозг.

Кхал’ак пошатнулась от силы одного удара. Ноги ее уже не работали. Она рухнула рядом с мертвым могу. Ядовито уставилась на него, но лицо ее синело, пока она пыталась сделать свой последний вдох.

Не получилось.

Войска зандаларов стояли на месте, на их лицах было ясно написано изумление. Кхал’ак мертва. Их капитан мертв. Два могу мертвы, и слишком многие их товарищи мертвы, или стонут, или умирают снаружи и внутри. Гурубаши и амани уже начали отходить. Задние отряды поредели.

Вол’джин перекинул глефу из руки в руку.

– Бвонсамди – он ждет вашего появления.

От его слов по многим зандаларам пробежали мурашки. Они присоединились к более слабым соратникам и бросились прочь, в метель. Немногие оставшиеся хлынули вперед. Тажань Чжу разогнал их, как мух. Кости трещали, в телах отдавались удары, тролли корчились на полу.

Тажань Чжу вернулся назад и мягко повел ладонью.

– Присмотрите за ними. Подальше отсюда. Можете идти.

Словно его дозволение было приказом, последние зандалары исчезли из виду. Немногие уносили раненых, оставляя дальнее крыло зала омытым кровью и заваленным трупами. Чэнь и Ялия, хромая, вышли вперед, наблюдая за отступлением, а Тажань Чжу и Вол’джин приблизились к Тиратану.

Яркая кровь окрасила губы человека. Он слабо улыбнулся.

– Приперло меня к стенке…

Вол’джин посмотрел на копье. Наконечник явно пронзил хребет и разорвал кишки. Хуже того, у него оказалась широкая крестообразная гарда. Они не могли снять человека с копья, а оно слишком глубоко вошло в стену, чтобы его вырвать.

– Подожди. Я знаю заклинание…

Человек покачал головой и зашипел, когда старый монах ощупал выходную рану.

– Нет. Мне конец. Мы молодцы. Я умру счастливым.

Тролль сглотнул комок в горле.

– Глупые люди. Нельзя умирать счастливыми.

– Если говоришь, что я ошибаюсь, это гарантия того, что я прав, – Тиратан вздохнул. – Отпусти меня. Все хорошо.

Человек напрягся, и копье закачалось. Позади него что-то хрустнуло. Тиратан рухнул лицом вниз, и Тажань Чжу поймал его. Вол’джин помог монаху опустить тело на пол. Тиратан закрыл глаза, так что Вол’джин не знал, слышат ли его, но все равно заговорил:

– Я не дам тебе умереть. Я не добрался до того, кто тебя убил, а еще ты мне должен стрелу для Гарроша.

Вол’джин сложил руки на ране, прижав ладони к наконечнику копья. Кивнул Тажаню Чжу. Пандарен, аккуратно расшатав древко, извлек наконечник. Добрых четыре дюйма стали осталось в стене. Окровавленный край выглядел так, будто его шатали настолько сильно, что он оторвался от изношенности металла. Каким образом монах сломал лезвие, Вол’джин не имел представления, как и времени на размышления об этом.

Его руки сомкнулись над раной, кровь человека просочилась между пальцев. Вол’джин произнес заклинание. Золотая энергия собралась в ладонях и запульсировала, проникая сквозь Тиратана. Магия ударила в пол и отскочила. Задела, в свою очередь, Ялию и Чэня. Даже отлетела к массе тел и попала на монаха, заваленного мертвыми врагами.

Вол’джин подождал, пока Тиратан шевельнется, но не готов был предоставлять все одной магии. Он закрыл глаза и поискал. Не пришлось трудиться или заходить далеко, поскольку присутствие Бвонсамди окутало весь монастырь.

Этот не для тебя.

Ты так смел, темный охотник, что говоришь лоа, что он может, а чего не может?

В ухе Вол’джина раздался голос Сен’джина:

Возможно, он имеет в виду, что человек пока еще не твой.

Да. Есть клятвы. Есть обязательства.

Бог мертвых рассмеялся:

Если бы мне этого было довольно, мое царство оставалось бы пустым, и никто никогда не умирал.

Клятва темного охотника, – Вол’джин поднял подбородок. – Возможно, этого достаточно, чтобы на тебя повлиять.

Призрачный лоа пожал плечами:

Ты дал мне богатый урожай.

Как и он.

Правда. И еще больше умрут от холода. Если кто-то выживет, чтобы сообщить о случившемся, их сочтут безумцами и казнят за трусость, – Бвонсамди улыбнулся. – Шелковая Танцовщица возрадуется в паутине, что ты сплел для нее. Посему – да, забирай своего человека. Пока.

Благодарю, Бвонсамди.

Но не навсегда, Вол’джин, – лоа растворился, как исчез и его шепот. – Ничто не вечно…

Тело Тиратана содрогнулось, мышцы сократились. Затем он расслабился, а дыхание стало ровнее.

Вол’джин сел на пятки и вытер кровь о бедра.

– Я исцелил, что смог.

Тажань Чжу улыбнулся.

– Думаю, у нас есть возможности вернуть его к полному здравию.

Вол’джин поднялся. Пол усеивали тела, но никто не двигался, – ничто, кроме игривой поземки и медленно просачивающейся вниз крови. Она густела, стоило холоду коснуться ее, замерзая в вещество, которое можно было бы принять за красный свечной воск. Такой обыденный, отрицающий реальность.

Но мертвые не имели значения. Пока Чэнь с Ялией освобождали еще одного выжившего монаха из-под груды тел, Вол’джин присел и подхватил человека на руки.

– Ведите, настоятель Тажань Чжу. Пора начинать исцеление.

Чэнь вставил последнюю палочку фимиама в наполненный песком бронзовый горшок и поклонился полкам со статуэтками.

Ялия закончила поправлять последнюю из резных фигурок, затем присоединилась к нему и тоже поклонилась. Пока они оставались в поклоне, белый дым, благоухающий соснами и морем, плыл над каменными изображениями, найденными в недрах горы.

Они выпрямились, и каким-то образом его левая лапа нашла ее правую.

– В последние дни ты был моей силой, Чэнь Буйный Портер, – Ялия застенчиво потупила взор. – Столько мрачной работы нужно было переделать. Я бы не вынесла ее в одиночку.

Он поднял ее лицо к своему свободной лапой.

– Я и не мог бы уйти, Ялия.

– Нет, конечно нет. Павшие были и твоими товарищами.

Он покачал головой:

– Ты знаешь, что я не об этом.

– Я знаю, что тебе не терпится увидеть племянницу.

– И твою семью, – Чэнь кивнул на каменные фигурки. – Вторжение зандаларов не ограничится этим. Император могу еще жив, и войска зандаларов все еще на марше.

Она кивнула.

– Эгоистично ли желать, чтобы все кончилось уже сейчас?

– Думаю, желать мира никогда не эгоистично, – улыбнулся Чэнь. – По крайней мере, надеюсь на это. Я тоже его хочу. Хочу, потому что это значит, что страх не правит моим домом и мне не нужно покидать тебя.

Ялия Мудрый Шепот наклонилась и поцеловала его.

– Я хочу того же, – приблизившись, она обвила его лапами и яростно прижала к себе. – Я бы пошла с тобой…

– Ты нужна здесь, – Чэнь крепко ее обнял, не желая отпускать. – И ты знаешь, что я вернусь. Нисколько не сомневайся.

Ялия отстранилась, улыбаясь вопреки слезам, что начали поблескивать в глазах.

– Я не сомневаюсь и не страшусь.

– Хорошо, – Чэнь погладил ее по щеке, затем поцеловал в губы и лоб. Она казалась идеальной в кольце его лап. Он глубоко вдохнул ее запах, упиваясь теплом. – И знай: у нас еще много-много лет до того, как мы отвалимся от костей горы. Я задумал провести как можно больше этого времени вместе. С тобой я, раз и навсегда, дома.

Вол’джин нашел Тиратана на краю кровати, все еще в бинтах. Человек сумел надеть тапочки, что тролль посчитал добрым знаком – два дня назад такая же попытка закончилась провалом.

– Гора тебя дождется.

Человек рассмеялся.

– Пусть ждет. Я оставил свой лучший кинжал в зандаларе – там, внизу, в туннелях. Надеюсь его вернуть.

– Желаю тебе найти еще два десятка.

Тиратан кивнул.

– И я желаю того же. Когда я туда спустился, то уже не ждал вновь увидеть дневной свет.

Элитные войска Кхал’ак прорвались в туннели под монастырем и победили монахов в Додзё Снежного Вихря. Их первая волна обошла Тиратана. Он вошел в туннели, и Вол’джин позже увидел дело его рук. Человек гнался за зандаларами, намеревавшимися войти в Закрытые покои, и остановил многих. Стрелы в темноте были бесполезны, так что человек убивал мечом, кинжалом и камнями размером со свою голову. Тролль не сомневался, что некоторых его жертв еще предстоит найти, потому что они уползли умирать в стороне.

– Я очень рад, что ты выбрался оттуда живым. Ты спас мою жизнь.

– А ты – мою, – Тиратан опустил взгляд, призрак улыбки скривил его губы. – Когда я просил меня отпустить…

– Это говорила боль.

– Да, но не физическая, – человек взглянул на свои руки, мирно лежавшие у бедер с открытыми ладонями. – Кажется, мне нравилась мысль о смерти, потому что это значило, что я могу сбежать от боли – от боли моего семейного положения. Однако то, что ты сказал о семье, когда решил пойти против зандаларов, засело у меня в мыслях. Наше решение остаться и сражаться родилось из отваги, чести и ощущения семьи.

– «И немалой глупости», сказали бы многие.

– И они были бы правы, но не по тем причинам, – Тиратан вздохнул. – Моя готовность умереть была вовсе не смелой. И кем бы я ни был, я не хочу жить без смелости или чести.

Вол’джин кивнул:

– Согласен. Слишком много осталось важных дел, для которых нужны оба этих качества – и не только они. В том числе наметанный глаз стрелка.

– Знаю. И я еще сделаю оперение стрелы для Гарроша.

– Но до того тебе предстоит сделать и другое.

– Ты слишком много обо мне узнал, когда побывал в моем разуме.

Вол’джин покачал головой, затем положил обе руки на плечи человека.

– Больше я узнавал в твоем обществе.

Тиратан улыбнулся.

– Пока что я побуду здесь – восстановлюсь, помогу. Затем исполню клятву и вновь увижу долы своей родины. Хотя исчезновение было лучшим выходом для меня самого, я лгу себе, если думаю, что это лучший выход и для моей семьи. Детям нужно меня знать. Жене нужно знать, что я понимаю ее и принимаю ее решение. Быть может, мне и не исправить положение, но позволять лжи утверждать, что все так, как должно быть, неправильно. Ни для них. Ни для меня. Это не та дверь, в которую я хочу войти.

– Я понимаю. Ты смелее многих, раз принимаешь это решение, – Вол’джин отступил, сложив руки на груди. – И я верю, что ты окажешься рядом со стрелой, когда я буду готов пустить ее в дело.

– Как я верю, что ты доберешься до того, кто доберется до меня, – человек нетвердо встал на ноги. – И я надеюсь, от этого обязательства ты избавишься через многие годы.

Вол’джин стоял на острове, где сразил могу, и смотрел на Рощу Опадающих Лепестков. Снег покрывал все вокруг. Он не знал, чем были кочки внизу – камнями или замерзшими трупами. Впрочем, это и неважно. Белые снежинки, иногда вспархивающие на кружащем ветру, стирали все в своей невинности.

Вол’джин добровольно позволил им соблазнить его и заставить поверить, что хотя бы сейчас в мире царит покой.

Рядом появился Тажань Чжу.

– Покой – естественное состояние. Наслаждайся им здесь, сколько того пожелаешь.

– Вы очень добры, настоятель Тажань Чжу.

Пандарен улыбнулся.

– Но ты не будешь им наслаждаться столько, сколько он того стоит.

– Это было бы эгоистично, – Вол’джин повернулся к нему. – Покой, что вы мне предлагаете, желанен, но это ловушка не хуже черепа или шлема.

Тажань Чжу поднял голову:

– Ты действительно понимаешь?

– Да. Притча не о черепах и шлемах. Она об ограничениях, что принимаешь, когда определяешь себя. Краб, который видит себя крабом, определяется не укрытием, что ищет, а самой потребностью в поиске укрытия. Я – не краб. Мое будущее зависит не от того, что может сослужить мне панцирем. У меня много вариантов.

– И еще больше обязательств.

– Воистину, – тролль сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. – Гаррош предал Орду раз и продолжает предавать снова и снова. Это в его природе. Он позволил эгоистичным страстям и страхам определить себя. Он никогда не изменится и прибегнет еще ко многим ужасным способам, чтобы укрепить свою позицию. При этом он прольет реки крови, пока его не унесет вызванное им же половодье. У вас, настоятель Тажань Чжу, здесь на попечении семья. Как и у Чэня. Тиратан тоже вернется к своей семье, – Вол’джин прищурился. – Орда – моя семья. Как Тиратан не может позволить семье считать его погибшим, так и я не могу поступить так с Ордой. Они тоже заслуживают мира, и если я приму его здесь, то лишу его Орду.

– Этого темный охотник допустить не может?

– «Может» или «не может» – не имеет значения. Темный охотник или тролль – не имеет значения, – Вол’джин медленно кивнул. – Это сделает не Вол’джин Черное Копье. Я – не он. Пришло время напомнить об этом моим врагам и заставить их заплатить за совершенное зло.

Благодарности

Автор хотел бы поблагодарить следующих людей за их вклад в книгу. Без них я бы никогда не справился. Спасибо, Пол Арена – за предложение написать роман о World of Warcraft. Скотт Гета из Cryptozoic – за знакомства. Джерри Чу из Blizzard – за просьбу к Скотту познакомить меня с нужными людьми. Микки Нильсон, Дэйв Козак, Кэмерон Дейтон, Джошуа Хорст, Джастин Паркер и Кейт Гэри из Blizzard – за то, что так усердно работали, пока я наполнял контуры сюжета жизнью. Эд Шлезингер, мой редактор с терпением святого. Говард Морхейм, мой агент, – за то, что сделка удалась. И мои друзья Кэт Клейборн, Пол Гарабедян и Джейми Купперман, которые сообща трудились, чтобы я не сошел с ума в процессе написания. (А он был не таким уж и трудным. В конце концов, если мне нужно было передохнуть, я мог отправиться в Азерот и считать это изучением матчасти.)

Примечания

История, которую вы только что прочли, частично основана на персонажах, сюжетах и декорациях компьютерного суперхита World of Warcraft от компании Blizzard Entertainment – многопользовательской ролевой игры, действие которой происходит в удостоенной многих наград вселенной Warcraft. В этой игре игроки сами создают себе героев, а после переживают множество захватывающих приключений, исследуя ее огромный мир вместе с тысячами других игроков. Обширные возможности этой игры позволяют игрокам общаться с множеством могучих, непредсказуемых персонажей, описанных на страницах этого романа, и даже биться за либо против них.

C момента запуска в ноябре 2004 года, World of Warcraft сделалась самой популярной из многопользовательских ролевых игр в мире. Последнее дополнение, Mists of Pandaria, переносит игроков на прежде не виданный континент, полный новых квестов и приключений. Больше информации о Mists of Pandaria, выходящем контенте и предыдущих дополнениях можно найти на сайте WorldofWarcraft.com.

А что бы еще почитать?[2]

Если вы хотите прочесть еще что-нибудь о персонажах, событиях и местах, описанных в этом романе, знайте: в каждой из перечисленных ниже книг можно найти новую частицу истории Азерота.

Вол’джин вел племя Черного Копья с несравненной отвагой через войну и тяготы. Подробности о жизни тролля-вождя до того, как он и его народ присоединились к Орде, можно найти в рассказе Брайана Киндрегана The Judgment[3], доступном на сайте www.worldofwarcraft.com. Более свежие приключения Вол’джина, включая его напряженные отношения с Гаррошем Адским Криком, описаны в романе Кристи Голден «World of Warcraft: Джайна Праудмур. Приливы войны».

Достославный хмелевар Чэнь Буйный Портер обошел весь Азерот, исследовал забытые подземелья и другие опасные места (часто в поисках идеальных ингредиентов для варки). Окно в его увлекательную жизнь предлагается в графическом романе Микки Нильсона и Шона «Чикса» Гэллоуэя World of Warcraft: Pearl of Pandaria. Его путешествие на таинственный континент Пандария задокументировано в сетевой четырехчастной новелле Сары Пайн Quest for Pandaria, доступной на сайте www.worldofwarcraft.com.

Многие тысячелетия орден Шадо-пан стоял на страже чудесных земель Пандарии. Вы можете узнать больше об этой таинственной организации и ее строго охраняющихся секретах в рассказе Кэмерона Дейтона Trial of the Red Blossoms, доступном на сайте www.worldofwarcraft.com.

Более глубокий взгляд на вождя Гарроша Адского Крика и его прошлые похождения можно найти в выпусках № 15–20 ежемесячного комикса «World of Warcraft» Уолтера и Луизы Саймонсон, Джона Бурана, Майка Баудена, Фила Моя, Уолдена Вонга и Попа Мана. В романах «World of Warcraft: Джайна Праудмур. Приливы войны» и «World of Warcraft: Раскол. Прелюдия Катаклизма» Кристи Голден. В World of Warcraft: Beyond the Dark Portal Аарона Розенберга и Кристи Голден, в «World of Warcraft: Волчье сердце» Ричарда А. Кнаака, а также в рассказах Heart of War Сары Пайн, As Our Fathers Before Us Стивена Никса и Edge of Night Дэйва Козака, доступных на сайте www.worldofwarcraft.com.

Талантливая племянница Чэня Буйного Портера, Ли Ли, всегда мечтала последовать по стопам дяди и скитаться по многоликим землям Азерота. Больше информации об этой интересной пандаренке представлено в графическом романе Микки Нильсона и Шона «Чикса» Гэллоуэя World of Warcraft: Pearl of Pandaria, а также в сетевой четырехчастной новелле Quest for Pandaria и одиннадцатичастной дневниковой серии Li Li’s Travel Journal Сары Пайн, доступных на сайте www.worldofwarcraft.com.

И это еще далеко не все. Потому что…

БОЙ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!

«Тени Орды» дают леденящий душу взгляд на безжалостные меры, которые вождь Гаррош Адский Крик применяет, чтобы критики его правления замолкли навсегда. И все же свирепая тактика орка только распалила огонь несогласия в его же гордой фракции, подтолкнув многих ее членов к грани открытого бунта.

Mists of Pandaria, четвертое дополнение к World of Warcraft, повествует о жестоком покушении Адского Крика на Вол’джина и о растущих волнениях, грозящих расколоть Орду. Вы сами можете поучаствовать в этих исторических событиях, странствуя по Пандарии – прежде невиданному континенту, полному союзников, врагов и захватывающих заданий. Mists of Pandaria также позволяют играть за благородного пандарена (самая новая на данный момент игровая раса WoW) и вступить в Орду или в Альянс – в зависимости от того, какая из фракций отвечает вашим идеалам. Вне зависимости от выбранной стороны, ваши приключения повлияют на судьбу как Орды, так и самого Азерота.

Хотите открыть для себя безостановочно расширяющийся мир игры, увлекший миллионы людей со всего земного шара? Загляните на worldofwarcraft.com, скачайте бесплатную пробную версию. Проживите эту историю.

Об авторе

Майкл Остин Стэкпол – известный писатель, обладатель множества литературных премий, дизайнер компьютерных и настольных игр, сценарист и автор графических романов. Из-под его пера вышло более сорока пяти романов, самые известные из которых – бестселлеры по версии New York Times по миру «Звездных войн»: «Я – Джедай» и «Разбойный эскадрон». Существует астероид, названный именем Стэкпола, а с недавнего времени он, начав работать над романом про Вол’джина, проводит много свободного времени, прокачивая уровни персонажей в World of Warcraft.

Примечания

1

Танины – группа соединений растительного происхождения, содержащихся в растениях, семенах, коре, древесине, листьях и кожуре плодов. Они обдадают дубильным эффектом и создают ощущение горечи, терпкости и вязкости на языке. Здесь и далее – примеч. ред.

2

Библиография World of Warcraft, изложенная ниже, включает в себя издания, выпущенные по 2013 г. – Здесь и далее примеч. ред.

3

Названия книг, пока не опубликованных на русском языке, приводятся в оригинальном написании.

Content

Майкл О. Стэкпол
World of Warcraft: Вол’джин. Тени Орды

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Благодарности

Примечания

Об авторе

Примечания